Александр Бушков
Паруса и пушки. Вторая книга новой трилогии «Остров кошмаров»

© Бушков А.А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается памяти леди Джен Грей – и всем англичанам, погибшим с оружием в руках за справедливость и вольность.

Из любого свинства можно выкроить кусочек ветчины.

Старая немецкая пословица

Трещат пожарища

После смерти Генриха Восьмого Англию лихорадило, смело можно так выразиться, сверху донизу…

Английский историк и писатель Чарльз Поулсен много лет изучал длинную череду мятежей, бунтов, восстаний – на основе документальных источников, со времен Средневековья по времени, предшествовавшего Первой мировой войне. По его подсчетам, в последние годы жизни Генриха около десяти процентов всего населения Англии (практически одни крестьяне), в одночасье лишившись и земли, и прочего имущества, мыкались по стране бездомными бродягами, не имевшими никаких средств к существованию. Попрошайничеством такой массе народа было безусловно не прокормиться. От безысходности приходилось воровать – чтобы спасти семьи от голодной смерти.

Вот именно, семьи. Мы как-то то ли забываем, то ли не берем в расчет, что вместе с лишившимся земли крестьянином изгоняли в полную неизвестность все его семейство – а семьи в Средневековье, в деревне особенно, были немаленькие. Вот и брели по дорогам мужчины и женщины, дети (порой малолетние, да и наверняка грудничков с собой несли), старики и старухи. Это, пожалуй, и было самое страшное для еще недавно благополучного, справного хозяина – не просто самому брести с пустым брюхом, но еще и видеть, как страдают от голода жена и дети, пожилые отец с матерью и другие родственники. Поневоле начнешь воровать, а то и грабить – а наказания за воровство и грабеж были зверские…

Наверняка очень и очень многие согласились бы работать на мануфактурах за сущие гроши – хоть какая-то гарантия жизни. Вот только мануфактур было еще слишком мало, чтобы занять работой более-менее значительную часть бродяг…

Королевская юстиция такие тонкости в расчет не принимала. И действовала прямо-таки людоедски. Кто-то из законников ввел в обращение термин «здоровые попрошайки» – это о трудоспособных безработных, оказавшихся таковыми не по своей воле. В большом ходу было «правило трех дней»: если бывало точно установлено, что «здоровый попрошайка» не работал нигде дольше трех дней, его ждали разнообразные наказания, на которые британская Фемида была всегда крайне изобретательна. Тот, кого жестоко выпороли, мог считать, что ему крупно повезло. Я говорю совершенно серьезно. Кроме порки, клеймили раскаленным железом, отрезали уши (а иногда и отрубали руку). Но чаще без затей вешали. В первой книге я уже приводил число таких висельников – около семидесяти двух тысяч… О том, что происходило с семействами казненных, сведений практически нет: никто из тогдашних хронистов такими мелочами не интересовался. Но нет сомнений, что на обочинах дорог во множестве лежали трупы стариков, женщин и детей. Иначе как геноцидом это не назвать…

Ситуация усугублялась тем, что финансовая система Англии пребывала в совершеннейшем расстройстве. Королевская казна была пуста. Все деньги, вырученные за распроданные монастырские и церковные земли и имущество, Генрих бездарно потратил на войны с Францией и Шотландией, совершенно бесполезные для государства. То, что англичане взяли шотландскую столицу Эдинбург и сожгли ее дотла, принесло лишь моральное удовлетворение – а это штука сомнительная и денег в казне не прибавившая.

Задолго до смерти Генрих начал портить монету – чем дальше, больше. К золоту и серебру на монетном дворе подмешивали медь и бронзу – иногда доля неблагородных металлов достигала тридцати процентов. По всей Европе «простые» фальшивомонетчики, этакие предприниматели без образования юридического лица, за такие фокусы подвергались самым зверским наказаниям. В одних странах (в том числе и в России) им заливали в глотку расплавленный металл. В других (особенно это было в ходу в германских государствах) фальшивомонетчиков заживо варили в кипящем масле, причем, подвесив под мышки, опускали в котел довольно медленно – по щиколотки, по лодыжки, по коленки. У меня холодок пробегает по спине, когда я представляю, как они орали – нет сведений, что им затыкали рты.

А вот коронованным особам, как легко догадаться, такие забавы всегда и везде сходили с рук. Портить монету придумал отнюдь не Генрих – этим грешили многие европейские короли. Вот только Англии, понятное дело, от этого было не легче. Естественно, инфляция (такого слова тогда еще не знали, но это была именно она). Естественно, цены лезут вверх, как бешеная обезьяна по пальме. Дошло до того, что по всей Англии сплошь и рядом люди просто отказывались заключать сделки и принимать платежи в «порченых» монетах, предпочитая сохранившиеся в обращении деньги «старого образца», не испохабленные примесями меди и бронзы.

Ну, а наверху… Наверху творилось, говоря вульгарно, черт знает что – не то чума, не то веселье на корабле…

Но давайте по порядку.

При всех своих недостатках Жирный Гарри был все же человеком предусмотрительным. Прекрасно зная, что болен он смертельно, Генрих заранее постарался позаботиться о будущем – в первую очередь своего десятилетнего сына Эдуарда. Сначала он провел через парламент акт, которым установил четкий порядок престолонаследования. После его смерти королем должен был стать Эдуард. А далее по списку – старшая дочь Мария и уж за ней – младшая Екатерина. А чтобы сыну жилось спокойнее, устроил, говоря современным языком, зачистку политического пространства. Не требовалось особого ума, чтобы понять: юный король непременно окажется под влиянием одной из сильных придворных группировок. Таковых имелось две, жестоко меж собой враждовавших. Одна – протестантская (Эдуарда воспитали в протестантизме). Возглавлял ее человек незаурядный, как мы убедимся позже – граф Хертфорд, лорд Сеймур, родной брат покойной королевы Джейн Сеймур, то есть, как легко догадаться, дядя будущего короля. Другая – католическая, крайне неодобрительно относившаяся к Реформации и втайне (а иногда и не особенно втайне) мечтавшая о возвращении к прежним порядкам. Они были опасны в первую очередь тем, что располагали, как говорится, «знаменем» – принцесса Мария, дочь испанки Екатерины Арагонской, была истовой католичкой. Так что будущее могло таить для Эдуарда нехорошие сюрпризы – к тому времени в истории Англии уже не раз случалось, что престол оказывался не у того, кто числился наследником в официальных бумагах, а у того, кто смог собрать больше войск… А сторонников «старой веры», то есть католицизма, в Англии было еще немало, в том числе среди людей знатных, богатых и влиятельных… Протестантизм, то есть англиканство, укоренился еще недостаточно крепко.

Генрих решил проблему в своем излюбленном стиле – попросту обвинил в государственной измене и казнил вождей католической партии и ее наиболее влиятельных деятелей. Теперь политическое пространство состояло лишь из протестантской партии графа Хертфорда. Из ее членов Генрих и создал опекунский совет, обязанный заботиться об интересах Эдуарда. Структура у него была интересная: шестнадцать человек «основной команды» и еще двенадцать – в качестве этакого вспомогательного состава, скамейки запасных, если пользоваться хоккейными терминами. В общем, как к Генриху ни относись (а относиться к нему следует плохо по примеру многих английских историков), в данном случае он себя проявил крайне предусмотрительным человеком – сделал все, что мог, в интересах сына, предусмотрев все возможные осложнения – кроме одного-единственного, не зависевшего ни от короля, ни вообще от смертных…

Сразу после смерти Генриха объявилась интересная интрига. Его завещание не содержало никаких неясностей или темных мест, кроме последнего пункта, гласившего: «Душеприказчикам короля надлежит исполнить вместо него все обещания, когда-либо им данные». Что это за обещания, члены опекунского совета понятия не имели, ни о чем подобном они прежде не слышали.

Все принялись старательно скрести в затылках, гадая, о чем же идет речь. Длилось это недолго: встал главный душеприказчик граф Хертфорд и с милой улыбкой моментально внес ясность. Оказывается, загадочный пункт означал, что королю благоугодно было присвоить ему, Хертфорду, титул герцога Сомерсета, а его брату Томасу – титул барона. И пожаловать обоих немаленькими поземельными владениями согласно странной формуле для таких случаев, «чтобы они могли достойно поддерживать свое новое звание».

Члены совета испытали натуральный шок. Никаких доказательств, кроме слов самого графа, не имелось – а Хертфорд отнюдь не был образцом благородства и чести, о чем знала каждая собака. Скорее уж наоборот. Беспринципный, амбициозный, жадный до почестей и богатства субъект.

Верить ему на слово как-то не тянуло. Члены совета, малость оправившись от шока, готовы были наговорить этому, с позволения сказать, герцогу немало теплых слов и, опять-таки пользуясь современными терминами, выразить вотум недоверия: ведь не имелось никаких доказательств, кроме слов самого Хертфорда и завещания, написанного неизвестно кем, но уж безусловно не собственноручно королем. Запахло хорошей дракой…

Хертфорд – ах, пардон, Сомерсет! – поставил им детский мат в два хода. При всех своих недостатках он был человеком умным и хитрым. Прежде чем разгорелись прения, он поторопился добавить: милостями ему и брату «королевские обещания» отнюдь не ограничиваются, а касаются практически всех здесь присутствующих. Кто-то из них получает титул, кто-то – земли из монастырского конфиската, кто-то – другие сладкие пряники. Такова уж была королевская воля, милорды.

Все кулаки моментально разжались, клыки спрятались. Самопровозглашенный Сомерсет повязал всех присутствующих не особенно и хитрым приемом: вздумай они во всеуслышание обвинить его в подделке последнего пункта завещания, автоматически лишились бы и сами титулов, должностей и земель, обладателями которых, по Сомерсету, только что стали. Так что шума поднимать не стоило. В конце концов, королю Генриху было уже все равно…

Вскоре произошло событие, так и не получившее однозначного объяснения. Опекунский совет единогласно, добровольно и с песней объявил о самороспуске, предварительно объявив Сомерсета лордом-протектором Англии, то есть правителем, а фактически некоронованным королем при десятилетнем коронованном.

Объяснений тут может быть только два. Возможно, благородным лордам, получившим много сладких пряников, попросту не хотелось заниматься скучными и сложными делами государственного управления, и они предпочли устраниться, свалив все на кого-то энергичного, в данном случае на Сомерсета. Примеры в истории известны. Не исключено также, что все это мягко и ненавязчиво организовал сам новоявленный герцог, стремившийся к единоличной власти без всякого намека на оппозицию.

Как бы там ни было, Сомерсет стал правителем Англии. Занятно, но первая крайне серьезная проблема, с которой ему пришлось столкнуться, заключалась в его родном брате, бароне Томасе Сеймуре.

Человек, безусловно, был незаурядный и интересный, с сильной авантюрной жилкой. По отзывам современников, красавец-мужчина, как выразился о другом персонаже герой одного русского романа, «известный шарлатан насчет дамских сердцов». Имел большой успех среди ветреных придворных красоток, мало того, ухитрился обаять юную четырнадцатилетнюю принцессу Елизавету. Кто-то из современников с исконно английской деликатностью выразился об этом так: «Принцесса уделяла ему чуть больше внимания, чем было принято у принцесс в ту пору».

Женился Томас не абы на ком: на вдовствующей королеве Екатерине Парр. Мотивы такого поступка как-то особенно историками не обсуждались, но, по моему личному мнению, они лежат на поверхности: родись у Томаса дети, они благодаря матери имели бы права на английский престол. Неплохо быть отцом потенциального короля или королевы, согласитесь.

Однако Томас, как явствует из всего дальнейшего, строил более сложные комбинации и все яйца в одну корзину не складывал. Елизавета жила как раз в его замке – и однажды Екатерина чисто случайно застала в укромном уголке муженька и юную принцессу, обнимавшихся самым нежным образом. Растерявшийся Томас понес форменную чушь: мол, принцесса что-то набедокурила, и он решил ее наказать, как следует отшлепав.

Разумеется, Екатерина ни капельки не поверила: то, что она только что видела своими глазами, ничуть не напоминало наказание шлепками, вовсе даже наоборот. Мужу она закатила шумный скандал (надо полагать, пара ласковых слов досталась и юной принцессе) – и от греха подальше отправила Елизавету в отдаленное поместье.

И вскоре умерла при родах от бича того времени – родильной горячки, возникавшей оттого, что принимавшие роды врачи заносили инфекцию немытыми руками. Даже в последующие, вроде бы уже гораздо более прогрессивные столетия считалось обычным делом, когда врач являлся принимать роды, не то что не вымыв руки, а порой прямо из морга, где только что производил вскрытие. Так что процент смертности среди рожениц был огромный. С этим злом удалось справиться только во второй половине девятнадцатого (!) столетия…

Теперь Томас был свободен как ветер. И стал откровенно говорить в кругу друзей и близких знакомых, что всерьез намерен жениться на Елизавете, которая, в общем, не против. Игра приобретала еще больший интерес: окажись Елизавета на престоле (как оно в конце концов и случилось), Томас был бы мужем королевы – а если использовать кое-какие хитросплетения тогдашних английских законов, мог и сам быть коронован.

Перспективы открывались самые заманчивые. Конечно, Елизавета была наследницей «третьей очереди» – но уже было известно, что юный король Эдуард болен туберкулезом (который тогда не умели лечить совершенно, как и многие столетия спустя), а следующая в очереди наследница, принцесса Мария, тоже крепким здоровьем не отличается. Юная Елизавета, напротив, была здоровенькой и крепенькой, как наливное яблочко (что она доказала всей своей жизнью, просидев на престоле сорок пять лет). Среди знати стали понемногу распространяться слухи, что Елизавета, как бы это поделикатнее выразиться, уже уступила обожателю (в те времена для четырнадцатилетней девушки такое поведение, в общем, было делом обычным. Случалось, замуж и двенадцатилетних выдавали). Кто-то верил, кто-то нет, но многие Томасу завидовали: а вдруг и в самом деле – будущий король или по крайней мере муж королевы?

Человек предполагает, а бог располагает… В одно прекрасное утро по Лондону разнеслась сенсационная новость: барон Томас Сеймур, родной дядя короля и лорд-адмирал (командующий военным флотом королевства), арестован, заключен в Тауэр и обвинен в государственной измене… По приказу своего родного брата, лорда-протектора Англии герцога Сомерсета (отношения меж братьями всегда были крайне далеки от братских).

Как частенько случалось не только в Англии и не только в те времена, разные источники дают разные объяснения причинам ареста Томаса. Одни (авторы которых, надо полагать, настроены наиболее романтично) полагают, что причина – в душевном благородстве Томаса, публично выступившего против некоторых неприглядных поступков брата-протектора. Согласно этой версии, однажды Сомерсет решил построить себе новый роскошный дворец – и приказал снести стоявшую на месте будущей стройки церковь, а ее кирпичи и камни использовать при строительстве. И вдобавок при этом осквернили могилы – строили прямо поверх кладбища (они тогда располагались в церковных дворах). Томас открыто высказывался с осуждением такого кощунства – за что и поплатился головой.

Основания для такой версии вообще-то были – Сомерсет, расчищая место под строительство, снес не одну, а две церкви – и взорвал несколько колоколен.

Вот только другие источники, вполне достоверные, рисуют другие причины, не имеющие ничего общего с душевным благородством лорда Сеймура (какового за ним, в общем, как-то и не отметили современники). Картина предстает гораздо более неприглядная. По своей должности лорда-адмирала Сеймур обязан был самым энергичным образом искоренять расплодившихся в Ла-Манше английских пиратов. Однако вместо этого он их вульгарно крышевал за хороший процент от добычи.

Выяснилось еще, что Томас, вступив в сговор с управителем монетного двора, принялся воровать оттуда деньги. Именно воровать, без всякой изобретательности и фантазии: являлся на монетный двор, набивал немаленький мешочек свежеотчеканенными денежками и уносил под плащом. Какая-то система контроля и обыска на выходе в подобных серьезных учреждениях существовала уже тогда, но кто осмелился бы шмонать столь важную персону, дядю короля?

И в завершение всего – этакая вишенка на торте – Томаса Сеймура обвинили в том, что он составил заговор против брата, намереваясь убить его и занять его место при короле.

Вот это – самое темное место в истории гибели Сеймура. В отличие от других обвинений конкретных доказательств по «делу о заговоре» нет. Возможно, были такие материалы, но до нас они не дошли. Но это, в конце концов, совершенно не важно, планировал Томас такой заговор или все сочинили люди Сомерсета. В любом случае он был обречен – его брачные планы касаемо принцессы Елизаветы, о которых уже судачили на каждом углу, представляли для Сомерсета нешуточную опасность и серьезнейшую угрозу. Слишком уж высоко взлетел бы нелюбимый братишка. Окажись на престоле Елизавета, Сомерсет мгновенно становился бы никем и ничем. Жизнь и земли он, очень может быть и сохранил бы, но влияния при дворе имел бы не больше, чем третий помощник младшего швейцара. А для определенной категории людей (к которым принадлежал и Сомерсет) власть слаще любых титулов и поместий…

Так был ли заговор? Теоретически можно допустить, что был, Честолюбивый Томас Сеймур, безусловный карьерист, вполне мог рассуждать следующим образом: почему братец Сомерсет прыгнул аж в герцоги, а мне, как кость собаке, кинули всего-навсего барона, самый низший дворянский титул? Почему я, точно такой же родной дядя короля, как и братец Сомерсет, не имею ни малейшего влияния ни на короля, ни на государственные дела? Деньги с монетного двора (и процент от пиратов) как раз и могли предназначаться для вербовки приверженцев – приличный, серьезный заговор требует больших денег, на медные гроши ничего путного не организуешь.

В общем, Томаса Сеймура судил Тайный Совет – высший административный орган управления страной, созданный после самороспуска совета опекунского. Сомерсет там играл примерно такую же роль, как Карабас-Барабас в своем кукольном театре. Так что Совет быстренько приговорил Томаса к смерти. По должности Сомерсет мог приговор отменить, но делать этого не стал. Юный король тоже пальцем о палец не ударил в защиту родного дяди – и Томасу отрубили умную голову в Тауэре. Говорили, Елизавета плакала, а те самые ветреные придворные дамы хором сокрушались, что двор лишился одного из самых галантных кавалеров – но политических боссов во все времена подобная лирика не интересовала…

С какого-то времени герцог Сомерсет откровенно пошел вразнос, не видя рядом серьезных соперников и не сомневаясь в своем влиянии на племянника-короля (как впоследствии оказалось, и то и другое было крупной ошибкой регента). Мало показалось двух высших в государстве постов, лорда-протектора и регента королевства (это тоже был официальный пост, и престижнейший). Он добился у короля патента (наверняка им самим и написанного), по которому получал право увольнять любого члена Тайного Совета, хоть всех сразу – и назначать новых. Да вдобавок получил право собирать Совет только тогда, когда сам посчитает нужным.

Члены Тайного Совета не оставили мемуаров о своем отношении к подобным политическим новшествам, но не приходится сомневаться, что они, каждый по отдельности и все вместе, Сомерсета тихо возненавидели. Мало приятного заседать в высшем органе королевской администрации и решать важнейшие государственные дела, зная, что Сомерсет, встав не с той ноги, может тебя вышвырнуть за дверь, как нашкодившего котенка, – и вообще созывает Совет, когда его левая пятка пожелает. Одним махом Сомерсет заработал немало потаенных врагов, что самое для него опасное, принадлежавших к высшей знати – о чем, полное впечатление, нисколечко не задумывался.

Он был занят совершенно другим – придумывал для себя новые почести, должным образом показывавшие его особое положение. И придумал-таки: теперь, куда бы он ни шел, два герольда торжественно несли пред ним две здоровенные золотые булавы – очевидно, символизировавшие два его высоких поста (товарищ Брежнев, думается, оценил бы это должным образом).

Куда конь с копытом, туда и рак с клешней… Глядя на начальство, принялись чудить и подчиненные. Томас Райстли, граф Саутгемптон, лорд-канцлер королевства, по должности являлся хранителем Большой Королевской Печати, которой, опять-таки по должности, обязан был заверять важнейшие официальные документы особой категории. Однако к своим обязанностям он подходил творчески. Те документы, которые он считал полезными и правильными (либо сам участвовал в их разработке), он припечатывал моментально, едва получив. Те, что он не одобрял, считал неправильными (или его не соизволили позвать, когда их составляли), граф, не мудрствуя, попросту забрасывал подальше в пыльные уголки, не подумав приложить к ним печать. Очаровательно, не правда ли?

Так он развлекался довольно долго, пока не лопнуло терпение у Сомерсета и Тайного Совета. Графа уволили, отобрав печать, конфисковали все движимое и недвижимое, как водится, законопатили в Тауэр и отдали под суд. Правда, обвинили всего-навсего в нарушении определенных правил делопроизводства (подробности приводить не буду, они длинные и скучные). Благородные все же люди – а ведь могли в два счета и государственную измену пришить, что им стоило…

В конце концов граф, можно сказать, отделался легким испугом – его выпустили на свободу и даже вернули большую часть конфискованных поместий (на госслужбу, правда, назад не взяли). Скорее всего, столь снисходительное отношение объясняется тем, что развлечения графа не имели ни малейшего отношения к заговорам или политическим интригам – а это, безусловно, в глазах многих было смягчающим обстоятельством…

Пришла пора коснуться самого главного вопроса: а каким правителем оказался герцог Сомерсет?

Бездарнейшим и никчемным. Как выразились Стругацкие об одном из своих героев, «что бы он ни задумал, все проваливалось». Примерно так обстояло и с Сомерсетом – абсолютно все его задумки либо с треском проваливались, либо прибавляли ему врагов, и в немалом количестве…

Совершеннейшим крахом закончилось первое и единственное выступление Сомерсета на международной арене. В те времена Шотландия и Франция уже довольно долго состояли в довольно тесном союзе (Шотландия тогда еще оставалась католической). Французы пользовались в Шотландии большим влиянием и порой даже держали там свои войска.

Получалось, что Англия оказывалась под двойной угрозой – и с севера, и с юга, причем к «просто» вражде примешивалась еще и религиозная рознь – католики англиканскую церковь не признавали и считали еретической.

Чтобы ослабить, а то и вовсе снять угрозу, Сомерсет придумал, в общем, неглупый ход: женить короля Эдуарда на шотландской королеве Марии Стюарт. Марии, правда, было всего пять дет, но в те времена считалось вполне законным, когда коронованные особы или знатные вельможи официальным образом обручали, а то и венчали детей в самом нежном возрасте. Подобный брак, несомненно, ослабил бы французское влияние в Шотландии.

Идея была толковая, вот только претворять ее в жизнь Сомерсет взялся довольно оригинальным способом. Который, правда, не он придумал – почти пятьсот лет назад подобный метод пустил в ход киевский князь Владимир Креститель, когда византийский император отказался выдать за него дочь. Осадив и взяв в Крыму византийский город Корсунь, Владимир отправил императору вполне вежливое, без единого матерного слова, послание, представлявшее, впрочем, чистейшей воды ультиматум: либо вы, ваше византийское величество, отдаете за меня дочку, либо – Корсунь наша. Корсунь была большим и богатым городом, лишаться которого по-любому жалко, и император (наверняка изрядно выматерившись) дочь за Владимира все же выдал.

Нечто подобное, бог ведает с какого перепугу, устроил и Сомерсет. Вместо того чтобы, как заведено у приличных людей, послать посольство из облеченных должными полномочиями сватов Сомерсет вторгся в Шотландию во главе хорошо вооруженной армии, состоявшей главным образом из иностранных наемников, – и двинулся к шотландской столице, сжигая и уничтожая все на своем пути. Он, изволите ли видеть, полагал, что такая демонстрация силы шотландцев испугает и заставит быть более сговорчивыми в вопросе о сватовстве. Неподалеку от Эдинбурга он разбил выступившее навстречу шотландское войско и отправил к шотландскому регенту Аррану переговорщиков. Те объяснили: герцог Сомерсет – не какой-нибудь пошлый агрессор, это он так пришел сватать Марию за Эдуарда.

Как и следовало ожидать, шотландцам такой способ сватовства пришелся категорически не по вкусу, и они послали Сомерсета на несколько честных шотландских букв. Обозлившийся Сомерсет взял Эдинбург штурмом и выжег. Что, конечно, принесло ему некоторое моральное удовлетворение, а вот внешнеполитические последствия оказались для Англии крайне неблагоприятными. Узнав о похождениях в Шотландии этакого свата, французы срочно перебросили туда войска и сами начали вести переговоры о браке Марии Стюарт с наследником французского престола Франциском (впоследствии он состоялся, но счастья Марии не принес). И развязали против Англии войну, крайне неудачную для туманного острова.

Вернувшись из Шотландии, Сомерсет – очевидно для разнообразия – решил заняться парламентской деятельностью. И созвал очередное заседание парламента. Принятые с его подачи решения только озлобили очень многих. Парламент отменил наказание плеткой-«шестихвосткой» – но оставил в силе закон, по которому живьем сжигали католиков, выступавших против англиканской церкви – неважно, действием или словом. Мало того, законы против «здоровых» попрошаек» лишь ужесточили – теперь «любого, кто живет праздно и шатается без дела больше трех дней кряду» ждали еще большие невзгоды. Закон предписывал не только клеймить раскаленным железом, отрезать уши и отрубать руку, но и, заковав в кандалы, отдавать в рабство. Легко представить, какую реакцию этот закон вызвал у простого народа, против которого, и только против него, был направлен – к тому же все прекрасно знали, кто этот закон протолкнул.

Полное впечатление, что у Сомерсета был какой-то фантастический талант собственными руками создавать себе врагов и недоброжелателей. После неудачной войны (вызванной в первую очередь именно «подвигами» Сомерсета в Шотландии) королевская казна была пуста. И Сомерсет пошел по пути Генриха Восьмого – стал портить монету, благо «рецепты» прекрасно сохранились со времен Генриха, да и монетных дел мастера работали те же самые, так что изощрять ум правителю не пришлось ни в малейшей степени.

Вот тут уже против Сомерсета затаило злобу не только простонародье, а люди гораздо более серьезные, влиятельные и опасные – купцы (особенно крупные), финансисты (особенно крупные) и множество знатных вельмож, владевших огромными поместьями и частными армиями. Никому из них не улыбалось получать доходы «порченой монетой», где меди и бронзы было больше, чем золота и серебра. Опаснее даже вельмож, по-моему, были финансисты: мировая история дает массу примеров того, как скверно кончали серьезно ущемившие интересы банкиров лидеры государств, и совершенно неважно, как они звались – лорд-протектор или король, премьер-министр или президент. Сомерсету следовало бы помнить о печальном конце поссорившегося с влиятельными банкирами Эдуарда Второго – но он, полное впечатление, изучением отечественной истории себя не утруждал…

Потом он стал претворять в жизнь еще одну ухватку Генриха Восьмого – принялся грабить церковь. Генрих Восьмой в свое время «раскулачил» ее основательно – земель и имущества лишились и были закрыты, по английским же подсчетам, 3219 больших, средних и малых монастырей и аббатств, а количество ограбленных церквей, по-моему, вообще учету не поддается.

Однако Генрих Восьмой вовсе не был пуританином-аскетом и не собирался превращать англиканские церкви в подобие пуританских, устроенных чистенько, но бедненько: четыре голые стены, скамейки для прихожан, скромная кафедра для проповедника – и все. Ему просто-напросто требовалась своя, можно сказать, личная церковь, которой он командовал бы как хотел, – и церковь эта ради престижа короля должна была сохранять некоторую роскошь и пышность. Поэтому Генрих выгреб не все. Части епископств и церквей, ставших теперь англиканскими, были оставлены и земли, и драгоценная утварь.

Вот за эти остатки прежней роскоши и взялся Сомерсет, конфискуя большую часть земель и выгребая из церквей изделия из золота и серебра. Которые велел переплавлять в монету – естественно, порченую.

Теперь против Сомерсета была настроена и церковь – что его нисколечко не волновало.

А между тем его смерть уже прохаживалась поблизости на мягких лапках, дружелюбно улыбаясь регенту…

В сталинские времена «железный нарком» Лазарь Каганович, ведавший железными дорогами, высказал толковую мысль: «У всякой аварии есть фамилия, имя и отчество». Точно так же не так уж редко случается, что и смерть какого-то конкретного человека имеет имя и фамилию, потому что предстает не в классическом виде костлявой старухи с косой, а в людском облике…

Точно так обстояло и с Сомерсетом. Его смерть имела вполне себе человеческий вид и звалась Джон Дадли, граф Уорвик – с некоторых пор жаждавшего столкнуть Сомерсета и занять его место при короле и в королевстве.

Самое интересное, что Сомерсет и Уорвик когда-то, с детских лет и еще долгие годы спустя, были искренними, закадычными друзьями. Придворную карьеру оба начинали королевскими пажами. И потом очень долго вели себя как настоящие друзья: тот, кому удавалось подняться повыше старого приятеля, тянул его за собой, и наоборот. Однако власть, как давно известно, портит людей и обрывает всякие человеческие отношения. «Заматерев», бывшие друзья стали соперниками в потаенной борьбе за влияние на короля…

Однако одной ненависти и твердого намерения свалить противника мало. Нужен еще какой-то удобный случай, повод – а его-то Уорвику как раз и не подворачивалось. А когда подвернулся наконец, сам Уорвик был, собственно, и ни при чем.

Если смотреть в корень и рыть глубоко, погубителем Сомерсета оказался зажиточный кожевник из графства Норфолк Роберт Кет. Сомерсет о нем никогда не слышал до определенного момента, в жизни не видел. Точно так же и Кет так никогда и не узнал, что послужил для Уорвика тем самым удобным случаем сожрать соперника…

Англичане бунтовать любят и умеют – по самым разным поводам. Главной причиной восстания Уота Тайлера стало резкое повышение налогов. Во времена Генриха Восьмого все обстояло гораздо серьезнее – тут и открытое надругательство над церковью и огораживания, поставившие десятки тысяч людей перед реальной угрозой голодной смерти и петли. Глупо было думать, что англичане примут все это безропотно.

Они и не приняли. Во все время царствования Генриха в стране то тут, то там вспыхивали бунты. Самым крупным мятежом стало «Благодатное паломничество», названное так потому, что мятежники выступали и против огораживаний, и против погрома церкви. Как случалось не раз, в восстании участвовали не только крестьяне, но и ремесленники, горожане, мелкие помещики-сквайры, рыцари и дворяне, в числе бунтовщиков упоминается даже некий лорд Дарси. А письменные требования «паломников» королю передал довольно влиятельный дворянин граф Шрусбери (на сей раз в восстании участвовали и монахи из разгромленных монастырей, хотя сан им вообще-то запрещает брать в руки оружие).

Восстание приняло широкий размах, и подавили его с большим трудом. После чего, понятно, последовала расправа. Руководителям, в том числе лорду Дарси, отрубили головы, монахов вешали на монастырских колокольнях, и достоверно известно, что по крайней мере одну женщину сожгли на костре.

После этого на какое-то время настала тишина. В графстве Норфолк некий Джон Уолкер где-то в людном месте стал объяснять окружающим: народ не поднимается против гнета богачей исключительно оттого, что нет толкового вождя. За этакие крамольные речи Уолкера повесили, но он оказался пророком: через девять лет толковый вожак нашелся, и как раз в Норфолке.

Им стал тот самый Роберт Кет, человек интересный. Сначала он сам отхватил себе кусок общинной земли, огородив его для выпаса овец. Односельчане стали его за это стыдить. Тогда Кет по какому-то неизъяснимому выверту души (русскому человеку особенно понятному) схватил топор и собственноручно сокрушил свои же изгороди, а потом призвал народ к бунту против «надменных лордов».

Известно о нем очень мало, но, судя по всему, это был человек волевой, толковый организатор и хороший оратор – и ревностный прихожанин местной церкви. Уже недели через две у него было двадцать тысяч человек, вставших лагерем возле Нориджа – столицы графства Норфолк и одного из трех крупнейших городов Англии. Место, где они расположились, называлось Маусхолд – потому в литературе и принято называть восстание Кета «Маусхолдским сообществом». Очень похоже, среди повстанцев были люди, имевшие военный опыт: лагерь они оборудовали по всем правилам военной фортификации, выкопав ров, возведя брустверы, срубив вокруг все деревья, за которыми могли бы укрыться осаждающие, вздумай они появиться. Даже раздобыли где-то несколько пушек – сохранились свидетельства, что меж лагерем и гарнизоном Нориджа происходила артиллерийская дуэль.

Любопытно, что убийствами «огораживателей» и прочих «надменных лордов» мятежники не занимались – зато всю ярость обрушили на безвинных овец, считая их главными виновниками своих бедствий. Только в одном графстве Норфолк (а мятеж затронул и два соседних) овец перерезали двадцать тысяч. По всему графству долго приятно пахло жареной бараниной.

В конце концов штурмом взяли Норидж. Только тогда в Лондоне стали понимать, что это не очередная местная заварушка, а нечто более серьезное. Однако солдат под рукой не было – как раз шла очередная война с Шотландией. Срочно собрали воинство тысячи в полторы изо всех, кто оказался под рукой, – дворян и рыцарей, их оруженосцев и слуг, итальянских наемников и просто готовых повоевать за плату городских шаромыг. Во главе неизвестно с какого перепугу поставили благородного лорда Уильяма Парри. Военного опыта у него не было ни малейшего, а единственное его достоинство заключалось в том, что он был родным братом покойной королевны Екатерины Парр.

Поначалу ему везло. Дело в том, что Кет, взяв город, большую часть своих людей отвел обратно в лагерь, а в городе оставил лишь немногочисленные заставы. Люди Парра их легко смяли и захватили Норидж. Однако мятежники его отбили, и Парр с позором отступил.

Прежней ошибки Кет не повторил – почти все свое войско оставил в городе. Однако допустил другие ошибки – не попытался, подобно Тайлеру, поднять общенациональное восстание, даже не наладил контакта с другими мятежниками, действовавшими на западе не так уж далеко от него – там десятитысячный отряд повстанцев осаждал крупный город Эксетер. Но главной его ошибкой была совсем другая: как и Тайлер с «атаманами», как и вожаки Благодатного паломничества, Кет и его люди были в плену той самой формулы, что не раз проявляла себя не только в Англии: «Царь хороший, а бояре плохие». Искренне полагали, что огораживание – не санкционированная с самого верха целеустремленная кампания, а произвол отдельных лихоимцев и злодеев. Король, который, конечно же, ничего не знает о «перегибах на местах», наведет порядок и не позволит далее притеснять свой добрый народ, искренне преданный его величеству.

В Лондон отправили так называемый «Билль 29 требований и просьб». Первым пунктом, конечно, стояла слезная просьба приструнить захватчиков общинных земель. Но были и другие довольно интересные пункты: например, разрешить на местах выборы чиновников, которые следили бы, чтобы соблюдался закон о запрете огораживаний. И просьба назначить в каждый приход специального служителя, обучавшего бы грамоте детей простолюдинов, – идея, опередившая свое время лет на триста. Кто ее придумал, сам Кет или кто-то другой, так и осталось неизвестным.

Король ответил через Сомерсета довольно вежливо: мятежникам следует разоружиться и мирно разойтись по домам. Ну, а через пару месяцев соберется парламент, рассмотрит «Билль» и накажет всех, кого следует наказать.

Но вот на это мятежники уже не купились. Наверняка помнили судьбу повстанцев Тайлера, «мирно разошедшихся» по домам и поплатившихся за это большой кровью, – и от королевского предложения отказались, вежливо, но решительно, повторив свои требования.

Вот тут-то и взошла звезда удачи графа Уорвика – именно ему король поручил разгромить восставших и взять Норидж. У Уорвика как раз был солидный военный опыт. Он довольно быстро собрал войско – двенадцать тысяч пехотинцев и полторы тысячи тяжелых конников – закованных в броню немецких наемников.

После двухдневных кровопролитных боев Уорвик разбил пушками ворота Нориджа и занял город, вынудив повстанцев отступить в лагерь на Маусхолдской пустоши. Там вожаки мятежа после долгого военного совета приняли решение: выйти из лагеря и дать Уорвику бой на открытом пространстве. Хотя все прекрасно знали уже, что у Уорвика сильная артиллерия, а их собственные пушки можно по пальцам пересчитать – и, кроме того, у карателей сильная конница при ее полном отсутствии у повстанцев. Самое вероятное объяснение: и Кет, и его ближайшие соратники понимали, что Уорвик даже не станет штурмовать хорошо укрепленный лагерь, попросту возьмет его в осаду, и исход будет один: в конце концов голод заставит осажденных сдаться…

Сражение произошло в долине Дассиндейл – со временем название местности изменилось, и английские историки до сих пор не определили, где эта долина сейчас находится. Собственно говоря, это было не сражение, а бойня. Пушки Уорвика сразу же проделали обширные бреши в рядах повстанцев, и в них ворвалась почти неуязвимая для немудреного оружия мятежников тяжелая конница. Пленных не брали, вырубали всех подряд – даже на общем фоне того свирепого времени немецкие ландскнехты печально прославились особенной жестокостью. Тех, кто попался живым, тут же вешали на ближайших деревьях или рубили.

Нужно отметить, что Уорвик проявил определенное душевное благородство. Немногие уцелевшие в резне повстанцы, окружив себя баррикадами из связанных повозок – непреодолимое препятствие для конницы, – приготовились драться до конца по принципу: погибать, так с музыкой. Видя, что битва им уже выиграна и не желая напрасно терять людей, Уорвик отправил парламентера, передавшего обещание графа отпустить на все четыре стороны тех, кто сдастся.

Парламентера послали в пешее эротическое путешествие – в этом отношении английский язык достаточно богат. Тогда к осажденным отправился сам Уорвик – что, между прочим, требовало немало личного мужества, кто-то мог и пустить стрелу. И уже от своего имени дал честное слово, что все так и будет.

Мятежники сдались – и в самом деле были отпущены на все четыре стороны. Но вот остальным пришлось гораздо хуже – рубили и вешали беспощадно…

В Лондон Уорвик вернулся форменным триумфатором. Его встретило такое всеобщее ликование знати и нетитулованной дворянским званием элиты, какого он наверняка и сам не ожидал, официально это, конечно, не провозглашалось, но графа считали форменным Спасителем Отечества.

Причины столь восторженного приема понять трудновато. Мятеж Кета значительно уступал по размаху восстанию Уота Тайлера и, по сути, свелся к кратковременному захвату Нориджа. К тому же – интересная подробность! – в отличие от всех прошлых мятежей восставшие, достоверно известно, никого из «притеснителей народа» и «надменных лордов» не убивали. Вообще. Не зафиксировано ни одного случая, наоборот, известен строжайший приказ Кета «Не убивать!», и выполнялся он исправно.

Весьма вероятно, английскую знать встревожил – а может, даже и напугал – «Билль 29 требований». Очень уж неприемлемы были для благородных лордов некоторые его пункты. Что же это такое, милорды? Выборные чиновники, которые следят за соблюдением законов против огораживания, в каждом приходе учитель обучает грамоте детей серого мужичья… Если так пойдет дальше, чего еще потребует это быдло? Своих депутатов в парламенте?

Словом, точные мотивы столь триумфальной встречи неизвестны. Но чествовали Уорвика искренне, повсеместно и горячо. Король пожаловал ему титул герцога Нортумберленда. Одним словом, пользуясь современной терминологией, рейтинг новоиспеченного герцога взлетел куда-то в заоблачные выси – а рейтинг Сомерсета, наоборот, давно уже пребывал где-то пониже плинтуса.

И Уорвик – точнее, уже Нортумберленд – понял, что его время настало. Пришел удобнейший момент свалить соперника…

Нортумберленд повел переговоры с ненавидевшими Сомерсета членами Тайного Совета. От подобных закулисных политических игрищ во все времена не оставалось никаких документов, но кое-какие предположения все же строить можно. Вероятнее всего, была заключена сделка: герцог обязуется никогда не покушаться на права и привилегии членов Тайного Совета, а Совет его поддерживает во всех начинаниях. Что-то вроде этого безусловно имело место.

Сомерсета очень быстро арестовали – по распоряжению Тайного Совета лишили постов регента и лорда-протектора. Совет же и взялся Сомерсета судить, на что по английским законам имел право.

Опять-таки говоря современным языком, низложенного регента и лорда-протектора обвиняли в злостном злоупотреблении служебным положением – добавив сюда и казнокрадство. Грустный юмор ситуации в том, что в отличие от некоторых других судилищ, имевших место не только в Англии, на сей раз абсолютно ничего не пришлось придумывать или сочинять. Сомерсет и в самом деле наворотил все то, в чем его обвиняли, доказательства были самыми что ни на есть убедительными. Сомерсет, на коленях стоя перед Тайным Советом, признавал все обвинения против него и униженно молил о прощении.

Учитывая устоявшиеся нравы политической жизни той эпохи, будущее Сомерсета предсказать, казалось, будет легче легкого: смертный приговор, плаха в Тауэре…

Однако судьба совершила неожиданный поворот. Никакого приговора вынесено не было, документы суда положили под сукно, Сомерсета после четырехмесячной отсидки освободили вчистую. Мало того – вернули членство в Тайном Совете. Многих это буквально ошеломило, но так уж все обстояло…

Такой финал был бы просто немыслим без воздействия Нортумберленда – который, несомненно, за всем этим и стоял. Нортумберленд был в большой милости у короля, мог бы раздавить Сомерсета, которого никто не рвался защищать, как муху, но поступил так, как поступил. Да вдобавок женил своего сына на дочери Сомерсета Анне.

В чем причины такого великодушия? И даже брака детей? Нельзя исключать, что в душе прожженного политикана Нортумберленда еще теплилось что-то человеческое и он помнил о многолетней былой дружбе.

Вот тут Сомерсету, по сути, отделавшемуся легким испугом, сидеть бы тихо, как мышка, вести жизнь самую благонамеренную. Да радоваться втихомолку, что все обошлось. Но не тот был персонаж… Вскоре поступили самые достоверные сведения, что Сомерсет намерен женить юного короля на другой своей дочери, Джейн, и даже предпринимает к этому некоторые шаги.

Вот тут уж поднялся всеобщий скрежет зубовный, такой, что его, очень может быть, услышали и в Шотландии. Все прекрасно понимали расклад, особого ума для этого не требовалось. Король был крайне хрупок здоровьем. По английским законам женщины могли становиться королевами, а вдовы королей быть не вдовствующими королевами, обязанными смиренно отойти в сторонку, а правящими. В случае смерти короля правящей королевой становилась бы Джейн Сомерсет – ну, а кто реально получал бы королевскую власть, все и так прекрасно понимали – не бином Ньютона…

И никаких гарантий, что Сомерсет, став некоронованным королем, не захочет отомстить всем, кто принес ему столько неприятностей…

Сомерсета, его жену и нескольких влиятельных друзей очень быстро арестовали. На сей раз, очевидно, для разнообразия, герцога судила Палата лордов. Государственной измены вопреки обычной практике и на сей раз не шили. Обвинения были чисто уголовного характера – оказалось, злодей Сомерсет готовил убийство Нортумберленда (а, как утверждают некоторые источники, еще и племянника-короля).

Вот здесь я решительно не берусь судить, ложными были обвинений или истинными. Правда, есть сильные сомнения, что Сомерсет собирался убить короля – совершенно непонятно, какую выгоду он в этом случае мог получить. А вот насчет Нортумберленда – тут еще бабушка надвое сказала. Нортумберленд отнял у Сомерсета слишком много, так что все возможно…

Как бы там ни было, Сомерсет был приговорен к смертной казни по чисто уголовным обвинениям. У меня отчего-то сложилось стойкое убеждение, что и на этот раз Нортумберленд из великодушия оказал бывшему другу последнюю услугу.

«В чем тут услуга?» – может спросить кто-то. Господа, это же на поверхности! Легкая смерть. Очень уж разные наказания, точнее, разные формы смертной казни были за государственную измену и уголовное преступление.

Давайте примерим ситуацию на себя. Не будем суеверными – речь идет о чистой виртуальности, голов у нас уже не рубят давненько, да и смертной казни давно нет.

Предположим, нам уготованы два вида смертной казни, и мы имеем возможность выбирать. Первый вариант – нас вздергивают на виселицу, придушивают не до смерти, снимают, заживо потрошат, сжигают внутренности перед глазами, четвертуют и только потом отрубают голову. Второй вариант – кладете голову на плаху, один взмах топора, и все для вас кончается (ну, в том случае, если вы атеист). Найдется кто-нибудь, кто выберет первый вариант? Крепко сомневаюсь.

Так что Сомерсет, по крайней мере, умер легко, избежав полагавшихся по закону за государственную измену мучительств. Похоже, король не питал к обоим своим дядюшкам ни малейшей симпатии – как и в случае с Сеймуром, он не сделал ни малейшей попытки вмешаться. Более того, сохранились достоверные свидетельства: в день и час казни Сомерсета король развлекался музыкой и танцами. Очень похоже, он ничуть не горевал, что остался вовсе без дядюшек.

А со здоровьем у него становилось все хуже и хуже, это прекрасно понимали не только врачи, но все, кто с его величеством общался. Следовало ждать самого худшего…

Иоанна Первая, королева Англии

Вы никогда не слышали о такой английской королеве? Я тоже. Точнее говоря, я о ней знал добрых лет пятьдесят, с тех пор как прочитал бессмертный роман Марка Твена «Принц и нищий». Вот только там она выступала под другим именем, данным при крещении, и под своей собственной фамилией. О том, что она еще и Иоанна Первая, я узнал буквально пару месяцев назад, закопавшись в английскую историю.

Но давайте по порядку…

На первый взгляд, смерть юного короля Эдуарда не влекла за собой никаких династических сложностей, и вопроса о наследнике не возникало. Точнее, о наследнице. Как мы помним, предусмотрительный Генрих Восьмой задолго до смерти составил и заверил в парламенте «Акт о престолонаследии». Простой, как таблица умножения и не допускавший ни малейших двойных толкований. В случае смерти Эдуарда престол занимает принцесса Мария. В случае ее смерти, если она не оставит наследников, – принцесса Елизавета. Просто, как дважды два.

Однако случалось не раз (и не только в истории Англии), что завещания королей касательно наследников, самые что ни на есть законные, написанные простым и ясным языком, оставались пустыми бумажками. Потому что находились крайне влиятельные люди, которых такие завещания не устраивали.

В данном случае «Акт о престолонаследии» категорически не устраивал всемогущего Нортумберленда. О причинах подробнее – чуточку позже, а пока о главном. Нортумберленд уговорил молодого короля издать свой собственный закон о престолонаследии (который сам же и написал) – так называемый «Закон о наследии». По нему и Мария, и Елизавета лишались всяких прав на престол – потому что в свое время были объявлены Генрихом Восьмым незаконными дочерьми. Королевой, по замыслу Нортумберленда, предстояло стать леди Джен Грей.

Нам просто необходимо познакомиться с ней поближе. Шестнадцать лет. Старшая дочь лорда Генри Грея. По линии отца – правнучка Генриха Седьмого (через его младшую дочь Марию). По линии матери – прапраправнучка Элизабет Вудвилл, супруги короля Эдуарда Четвертого. В силу этой генеалогии – двоюродная племянница самогó Эдуарда, по английским законам о престолонаследии стоявшая третьей претенденткой на престол после Марии и Елизаветы, совершенно законной.

Король этот закон подписал – по неизвестным Большой Истории причинам двенадцать раз.

Красавица (портреты сохранились). Умница. Добрая и мягкая по характеру. А главное – девушка образованнейшая даже по современным меркам. Владела французским, итальянским и арабским, свободно говорила и читала по-латыни и по-древнегречески (вообще любила читать Платона и Демосфена в подлиннике). Да вдобавок читала еще и на древнехалдейском. Читатель, вы знаете хотя бы одно слово на древнехалдейском? Я – тоже нет. А эта шестнадцатилетняя девочка на этом языке свободно читала…

Убежденная протестантка. Воспитана в крайней строгости. К роскоши была совершенно равнодушна и при дворе в отличие от прочих дам появлялась в крайне скромных платьях.

И в довершение всего – молодая жена, только что вышедшая замуж за младшего сына Нортумберленда Гилфорда Дадли. В связи с этим обстоятельством читателю, думаю, нет нужды объяснять мотивы Нортумберленда, подавшего королю на подпись именно такой закон?

Иногда попадаются утверждения, будто Нортумберленд «вынудил» короля это сделать. Ничего подобного. Закон полностью отвечал мыслям и чаяниям самого Эдуарда. Воспитанный в протестантизме, он терпеть не мог старшую сводную сестру Марию, истовую католичку. А к Елизавете, хотя та, как и он, была протестанткой, он был, в общем, совершенно равнодушен – слишком мало они общались, чтобы сблизиться.

А вот с леди Джен король общался часто, долго и охотно. И относился к ней с искренней симпатией (одно время их даже собирались поженить, но что-то не сложилось). Так что желание Нортумберленда видеть леди Джен преемницей Эдуарда полностью отвечало желаниям самого Эдуарда, и наверняка Нортумберленду не пришлось долго его уговаривать.

И сразу же возникло препятствие – правда, не из непреодолимых. Королевские юристы, которым следовало этот закон заверить, выступили против практически единогласно. Со всем должным почтением, но решительно стояли на своем: утверждать этот документ они не будут, потому что он противоречит английским законам. Во-первых, подобный закон должен быть сначала, до того как они поставят свои подписи, утвержден парламентом. Во-вторых, что гораздо важнее, существует «Акт о престолонаследии» Генриха Восьмого, как раз по всем правилам утвержденный парламентом, где все расписано четко: Эдуард – Мария – Елизавета. О леди Джен Грей, пусть и обладающей правами на престол, там нет ни словечка. Да, действительно, в разное время Генрих объявлял «незаконными дочерьми» и Марию, и Елизавету (в силу тех или иных политических соображений). Но потом он эти решения отменил – чему наглядным свидетельством тот же «Акт о престолонаследии». Так что рубите нам головы, ваше величество, но эту бумажку мы не заверим.

– И отрублю! – взревел присутствующий здесь же Нортумберленд.

После чего, картинно разорвав до пупа свою роскошную рубаху (так и было!), он медведем насел на юристов, обещая им много нехорошего, как то: собственноручно оторвать руки, вырвать ноги, проломить головы, вообще стереть в лагерную пыль. И в завершение зловеще добавил что-то вроде:

– Парни, вы меня знаете…

Пользуясь цистой Стругацких, «Они его знали. Они его очень хорошо знали». И нисколечко не сомневались, что свои угрозы он тут же претворит в жизнь. Законники – тоже люди, и жить им хотелось, как любому. Поэтому закон был ими утвержден очень быстро. После чего Нортумберленд развил бешеную деятельность. Так и останется неизвестным, какие аргументы он пустил в ход, но парламент был выведен из игры, и в один (!) день новый закон скрепили своими подписями все члены Тайного Совета, а также более сотни епископов и представителей высшей аристократии. Теперь злополучного «Акта о престолонаследии» словно бы и не существовало, приличия ради о нем более не напоминали. Каких нервов это стоило Нортумберленду, можно только догадываться, но человек для себя, любимого, старался, а в такой ситуации о нервах не думают. Признаюсь откровенно: Нортумберленда я терпеть не могу (как главного виновника гибели леди Джен, моей, что там, симпатии), но не могу не испытывать чего-то вроде восхищения: провернуть такое в один день смог бы далеко не каждый. Сволочь, конечно, но умнейшая и с железным характером…

Последующие события показали, что Нортумберленд не зря жег нервы и тратил силы – король Эдуард скончался буквально через две недели после того, как закон был утвержден. По приказу Нортумберленда его смерть три дня держали в секрете. Сам Нортумберленд, приказав привести в полную боевую готовность лондонский гарнизон, помчался к леди Джен, прихватив с собой Уильяма Парра и еще трех графов – очевидно, для того чтобы те изображали «глас народа».

Нортумберленд с ходу объявил невестке, что она отныне – королева Англии. При этом известии леди Джен упала в обморок. Очнувшись, она на коленях, со слезами стала умолять избавить ее от этакой чести, потому что не в состоянии будет справиться со столь серьезным делом, как управление королевством. И вообще, ей ничего не нужно от жизни, кроме книг древнегреческих философов – ну, и забот о молодом муже, с которым она обвенчалась всего месяц назад. А престол ей абсолютно ни к чему, она себя на нем и не представляет.

Умная была девушка… Однако благородные господа, в свою очередь попадав на колени и пустив слезу, после долгих уговоров все же заставили ее согласиться. Сохранилось письмо леди Джен Марии Тюдор, где она подробно описывает этот визит – но, к превеликому сожалению, разыскать его мне не удалось. Не знаю, было ли оно переведено на русский и опубликовано в каком-нибудь малотиражном ученом труде, а ехать в Англию у меня не было ни малейшего желания – тамошние циркачи давно прослышали о кое-каких деталях моей биографии и кое-каких наградах. Чего доброго, сделали бы из меня второго Баширова-Петрова…

Собрав небольшую, но пышную свиту, Нортумберленд привез леди Джен в Лондон и поместил в Тауэре. Тауэр был не только тюрьмой для вельмож и местом казней, выполнял еще множество функций: и военной крепости, и главного казнохранилища королевства. А еще по давней традиции именно в Тауэре все английские монархи дожидались коронации.

Дальнейшие события разворачивались стремительно, словно в голливудском боевике – и продолжались всего девять дней.

Собрав большую толпу лондонцев, Нортумберленд закатил длинную речь. Объявил, что король Эдуард умер и зачитал «Закон о престоле», по которому Мария и Елизавета перестали числиться наследницами престола как «незаконнорожденные сводные сестры по боковой линии почившего ныне короля Эдуарда». И уже от себя подпустил, так сказать, идеологии: заявил, что обе принцессы к тому же могли бы вступить в брак с иностранными принцами (тут он угадал на пятьдесят процентов), а это поставит под угрозу независимость Англии. Поэтому королевой Англии провозглашается леди Джен Грей, ныне Иоанна Первая, во-первых, добрая протестантка (этим герцог явно надеялся завоевать симпатии протестантов), во-вторых, жена чистокровного англичанина Гилфорда Дадли. Вдобавок ко всему Мария – вот ужас! – католичка.

Лондонцы слушали герцога угрюмо и хмуро. Словно в знаменитой трагедии Пушкина, «народ безмолвствовал». Причины тут были самые разные: кто-то прекрасно помнил об «Акте о престолонаследии», признававшем Марию и Елизавету самыми что ни на есть законными королевскими дочерьми, кто-то просто терпеть не мог Нортумберленда. Нашелся даже один смельчак «из простых», который во весь голос закричал что-то вроде: «Да здравствует законная королева Мария Первая!» Обычно Большая История сплошь и рядом пренебрегает именами людей «простого звания», но на этот раз имя парня сохранилось: Гэбриэл Пот, слуга виноторговца.

Разъяренный Нортумберленд приказал его схватить и выставить к позорному столбу. Здесь снова разнобой в источниках (который мне уже чертовски надоел, но что тут поделаешь)… Один утверждает, что бедолагу Пота просто посадили в колодки, другой – что его прибили к позорному столбу гвоздями. Но оба сходятся на том, что после нескольких часов стояния у столба Поту отрезали уши…

Нортумберленд совершил полнейшее беззаконие – он не имел ни права, ни власти поступать так с горожанином. Это крестьян можно было мордовать безнаказанно, нарушая все писаные законы, – а горожане цепко держались за свои привилегии. Лет двести назад в другом городе случился крупный мятеж как раз из-за того, что обитавший неподалеку лорд ни с того ни с сего убил горожанина.

На сей раз мятежа не произошло – но смело можно сказать, что Лондон Нортумберленд потерял. В подобных случаях (пусть даже обида была нанесена человеку небогатому и незначительному) горожане сплачивались почище сицилийской мафии. Нортумберленд потерял Лондон – но, очень похоже, так этого и не понял.

Если бы только горожане… Знати крайне не понравилось появление «королевы Иоанны Первой». Уж они-то лучше всех понимали, кто в реальности будет королем Англии, пусть даже некоронованным (впрочем: это отлично поняли и простые горожане). В подобных случаях господа магнаты (в какой бы стране ни происходило дело) рассуждают одинаково: с какой стати королем, пусть некоронованным, будет всего-навсего один из нас? Чем он лучше? Чем мы хуже? В коридорах дворцов знати говорили открыто:

– Династия Дадли не должна сменить династию Тюдоров…

А буквально на следующий день не так уж далеко от Лондона, в Восточной Англии, стала формироваться оппозиция – крайне серьезная и сильная…

Согласно циничной логике, свойственной подобным предприятиям, Нортумберленду следовало захватить Марию и Елизавету. Ну, а оказавшись за решеткой, они согласно нравам того жестокого века быстренько отравились бы несвежими устрицами или просто умерли от разбитого сердца, потрясенные до глубины души столь резкой переменой в жизни и судьбе. Подобное не раз прокатывало и в Англии, и в других странах.

Никаких сомнений: будь у Нортумберленда такая возможность, он бы именно так и поступил. Однако возможности-то и не было: видит око, да зуб неймет… Ни Марии, ни Елизаветы в Лондоне не было, они пребывали в своих поместьях не так уж и близко от столицы.

Мария, правда, сама полезла к волку в пасть: ничего не зная о смерти Эдуарда, поехала проведать больного сводного брата. Никакой любви и даже приязни между ними не было из-за различия в вере, но Мария считала, что навестить больного – христианский долг.

Где-то на полдороге ее перехватил посланец графа Арундела, влиятельного члена Тайного Совета, начавшего свою собственную игру. Посланец рассказал все последние новости – и о смерти короля, и о появлении королевы Иоанны Первой, она же леди Джен Грей, уже ожидающей в Тауэре коронации. И передал категорический совет графа: ни за что не появляться в Лондоне.

Мария и сама прекрасно понимала, чем ей грозит приезд в Лондон. И велела повернуть лошадей назад. Это была не юная девица, а женщина тридцати семи лет, умная, энергичная, решительная. В схватку она вступила немедленно – заперлась в хорошо укрепленном замке в своем поместье Кеннингхолл и разослала во все стороны гонцов с письмами.

Очень быстро в Кеннингхолл стали съезжаться и адресаты писем, и просто ненавистники Нортумберленда – знатные титулованные господа (сотнями!), рыцари, дворяне. Каждый, кто имел к тому возможность, прибывал с вооруженным отрядом. Буквально через несколько дней у Марии было в распоряжении солидное по тем временам войско – тридцать тысяч пехоты и конницы с приличным числом пушек. С ним Мария, не теряя времени, и двинулась на Лондон.

Нортумберленд об этом быстро узнал. Но положение у него было не из лучших – у него-то как раз войск не имелось. «Лондонские гарнизоны», о которых я упоминал, в реальности состояли лишь из гарнизонов Тауэра и королевского замка Виндзор, и снимать их оттуда было никак нельзя.

Все же Нортумберленд (явно изрядно опустошив свою мошну) кое-как наскреб десять тысяч человек – англичан и случившихся в Лондоне иностранных наемников, итальянцев и немцев. И выступил навстречу Марии – при всех темных сторонах натуры герцога в смелости ему никак нельзя было отказать.

Еще до того, как противоборствующие стороны сошлись, в воинстве Нортумберленда начался великий драп. Скорее всего, там прознали, что идут навстречу втрое превосходящему численностью противнику, да еще вооруженному пушками, которых у Нортумберленда не было. Зажгли англичане – частью перешли к Марии, частью просто разбежались кто куда. Видя такое дело, разбежались и наемники. Нортумберленд остался один-одинешенек в чистом поле. Ну, может быть, с ним и была парочка слуг и оруженосцев, не знаю точно, но что это меняло? Какое-то время Нортумберленд ждал обещанных Тайным Советом подкреплений – но они так и не появились.

Прискакав обратно в Лондон, Нортумберленд заполучил целую охапку пренеприятнейших новостей…

Тайный Совет, который он полагал своей опорой, недвусмысленно дал понять, что таковой быть не собирается – тут потрудились Арундел, два знатных графа, Шрусбери и Бедфорд и еще пара-тройка влиятельных членов Совета. Абсолютно никаких рычагов воздействия на Совет у Нортумберленда не имелось…

Городские власти в лице лорд-мэра и олдерменов (высших чиновников городской администрации) уже приняли сторону Марии. Правда, не по какому-то побуждению души – к ним явился вездесущий граф Арундел и произнес короткую, вежливую, без единого матерного слова или угроз, убеждая, что от воцарения Марии всем станет только лучше. Одна мелкая деталь: во все время его речи сопровождавший графа лорд Пемброк расхаживал тут же, задумчиво поигрывая обнаженным мечом. Лорд-мэр и его олдермены, люди практичные и с большим житейским опытом, поняли все совершенно правильно и согласились, что законная королева – это Мария, а та соплюшка, что сидит в Тауэре, – вообще непонятно кто.

(Нужно уточнить: столь кипучая деятельность Арундела в пользу Марии была вызвана чисто личными причинами: он был давним ненавистником и врагом семейства Греев и обрадовался случаю устроить им крупную пакость.)

А на Нортумберленда все сыпались свежие лондонские новости, одна другой хуже…

Практически все сторонники Нортумберленда из знати уехали к Марии – изъявить почтение и присягнуть на верность. Даже родной отец Иоанны Первой, лорд Генри Грей, публично заявил: «Королева – ненастоящая». И ускакал в Кеннингхолл – чтобы не отрываться от коллектива.

И наконец, сама юная королева объявила окружающим, что править королевством ей совершенно не по плечу, что она согласилась на все это исключительно по настоянию родителей и герцога с компанией. И потихоньку уехала из Лондона домой, к любимым книгам древнегреческих философов…

Как говорится, абзац котенку… Нортумберленд остался в совершеннейшем одиночестве. Все провалилось. Все рухнуло. Все честолюбивые планы рассыпались прахом… Не было не только ни единого сторонника, но даже любимой кошки, способной утешения ради потереться о ноги хозяина.

И вот тут этот жестокий, властный и умный человек, способный военачальник и мастер искусной интриги, полное впечатление, сломался, как сухое печенье. Он выбежал на главную площадь Кембриджа и, высоко подбрасывая свою богато расшитую жемчугом шапку, принялся во весь голос провозглашать здравицы единственной законной королеве – Марии.

Толку из этого не вышло никакого: собрались зеваки, послушали, поглазели и разошлись – скудное было зрелище, неинтересное. А Нортумберленда там же, на площади, повязала городская стража – не дожидаясь прибытия Марии, лорд-мэр Лондона спешил выслужиться…

Вскоре он собрал у собора Святого Павла немалую толпу горожан и провозгласил, что отныне Англией правит законная королева Мария Первая. После чего устроил майдан в поддержку королевы. Заключался он в том, что народу выкатили немалое количество бочек вина, и началась веселая гулянка с плясками вокруг пылающих костров. Радовались, в общем, не появлению законной королевы, а больше падению ненавистного всем Нортумберленда. Но, в конце концов, какая разница, за что пить, если вино выкатывают бочками и за казенный счет?

Через несколько дней Мария торжественно въехала в столицу – в сопровождении принцессы Елизаветы, восьмисот знатных дворян и нескольких тысяч воинов и просто вооруженных сторонников Марии. Прежде всего она направилась в Тауэр и освободила нескольких знатных дворян-католиков, посаженных за отказ перейти в англиканство. И – первым – епископа Винчестерского Гардинера, которого назначила канцлером.

Интересная подробность: вслед за ними Мария освободила и престарелого герцога Норфолка, сидевшего по какому-то другому делу. Католиком он не был ни при какой погоде – высокой пробы протестант. Мало того – главный притеснитель Марии в прежние времена, когда ей по капризу отца пришлось пережить немало невзгод: ее всячески унижали, разлучили с матерью, заставили стать фрейлиной сводной сестры Елизаветы. Всем этим заправлял как раз Норфолк. Это доказывает, что Мария была совершенно лишена мстительности. Скорее всего, она, искренне верующая женщина, считала месть чувством недостойным христианина и помнила поучение Христа: «Возлюбите врагов своих» (которое, впрочем, не всегда потом соблюдала – потому что была не только женщиной, но и королевой и порой вынуждена была поступать именно как королева).

Итак, впервые на троне Англии оказалась женщина. Как всегда бывает в таких случаях во все времена, начались посадки. За решетку в первую очередь отправили леди Джен Грей, ее мужа Гилфорда Дадли и (очевидно, для комплекта) отца Джен лорда Грея. За ними последовали сын Нортумберленда и пятеро лордов, пользовавшихся репутацией сторонников герцога.

Очень скоро начались и судебные процессы. Первым подсудимым оказался Нортумберленд (что было, в общем, логично, потому что он всю эту кашу и заварил). Председательствовал в суде епископ-канцлер Гардинер, а представителем королевы стал, обратите внимание, тот самый герцог Норфолк, былой гонитель Марии. Положительно, Мария была ничуть не злопамятна.

Поначалу Нортумберленд защищался энергично и умело. Он категорически отказался признать себя виновным в государственной измене. Твердил, что он не изменник и не заговорщик – он просто-напросто в качестве своего рода душеприказчика скрупулезно выполнял все написанное в «Законе о престоле», скрепленном Большой государственной печатью и подписанному, как видите, господа, всеми членами Тайного Совета, а вдобавок более чем сотней епископов и вельмож. Сделать королевой Англии леди Джен Грей – не его злонамеренная выдумка, а предсмертная воля короля Эдуарда. Какой же он в таком случае государственный изменник?

C юридической точки зрения он был совершенно прав – действительно, налицо была недвусмысленно выраженная королевская воля, так что никаких заговоров герцог, собственно, не плел. Поворчав, судьи все же обвинение в государственной измене сняли. Однако выпускать Нортумберленда живым они не собирались. И пошли со своих козырей, заявив: «Закон о престоле», конечно, подлинный, в этом никто не сомневается, но «Акт о престолонаследии» «главнее», потому что утвержден парламентом – а «Закон» не утвержден. И Нортумберленду с его опытом государственного деятеля следовало это знать и выполнять тот закон, который законнее. И, чуть поразмыслив, приговорили Нортумберленда к смертной казни как «предателя» – была в английской юриспруденции и такая формулировка, под которую очень многое можно было подвести… Удобная такая формулировка. Можно сказать, универсальная.

Вот тут Нортумберленд окончательно расклеился. Упал на колени перед епископом Гардинером и стал слезно молить: пусть у него отберут все на свете, пусть заставят жить хоть в мышиной норе – но пусть оставят жизнь. Гардинер холодно ответил, что он тут в одиночку ничего не решает и, коли уж суд коллективно и единогласно вынес приговор, так тому и быть.

(Я не могу отделаться от впечатления, что в глубине души Нортумберленд не верил ни в бога, ни в черта – так боятся смерти только атеисты. Если он был все же верующим – цеплялся так за жизнь оттого, что всерьез подозревал, куда попадет после смерти за все свои художества. Мне очень хочется верить, что именно туда он, сволочь, и попал…)

Приговор уступал зверством процедуре казни за государственную измену, но все же не отличался голубиной кротостью. Нортумберленда следовало повесить (до смерти), вырвать у мертвого сердце и бросить «предателю» в лицо, а труп четвертовать. Мария приговор не утвердила, предписав простое отсечение головы.

Казнили Нортумберленда публично, при большом стечении народа, на Тауэр-Хилл, Тауэрском холме за пределами Тауэра, обычном месте казней того времени. Уже взойдя на эшафот, Нортумберленд выкинул неожиданный финт, закричал в толпу: он ни в чем не виноват, поскольку стал жертвой неких не названных герцогом по именам «подстрекателей». А что до религии – он, Нортумберленд, всю жизнь был тайным католиком, в чем боялся признаться вслух при прежнем зверском протестантском режиме. Но теперь, перед лицом смерти, он открывает свою истинную веру и призывает всех присутствующих перейти в католичество.

Совершенно непонятно (не только мне, но всем, кто до меня об этом писал), чего Нортумберленд рассчитывал этой выходкой добиться. Разве что высказываются предположения, что он надеялся таким путем получить помилование. Если так, просчитался. Никто и не озаботился сообщить королеве о заявлении Нортумберленда – его просто попросили без особой вежливости заткнуться и не задерживать палача…

В общем, Нортумберленд был не более чем плагиатором – идею насчет юной королевы-марионетки он не сам придумал, а позаимствовал у бывшего друга Сомерсета. И кончил как Сомерсет. И черт с ним. За Сомерсетом при всех темных сторонках его натуры и многочисленных грехах все же числится одно доброе дело: по каким-то своим причинам он искренне стал выступать против огораживаний. И даже пробил в парламенте закон, который предписывал: все возведенные к настоящему времени изгороди снести, отнятую землю возвратить общинам – с крупным штрафом для нарушителей, чувствительным даже для богатых лордов.

Вот только этот закон так и остался на бумаге, потому что затрагивал интересы слишком многих богатых и влиятельных людей. Никто и не подумал его выполнять, никто не был оштрафован даже на медный грош. А настоять на выполнении закона не мог даже, казалось бы, всесильный лорд-протектор, регент и дядя короля Сомерсет – против него выступила бы вся землевладельческая элита Англии, а такую схватку и Сомерсет бы не выиграл. Но он, по крайней мере, хотя бы попытался сделать что-то хорошее – а Нортумберленд в подобном никогда не был замечен. И это все о нем. Я с превеликим облегчением расстаюсь с этим прохвостом, запутавшимся в собственных интригах так, что они, собственно, его и задушили – а палач («в белом мясницком фартуке», как вспоминали современники) был только орудием…

Следом под судом оказались леди Джен Грей, ее муж Гилфорд Дадли и два его брата, Генри и Амброуз. Всех четверых с ходу обвинили в государственной измене. Что было форменным юридическим беззаконием. Строго говоря, их вообще не следовало судить – за что? Если леди Джен и играла какую-то роль в событиях, то насквозь пассивную, а ee муж не совершил вообще ничего, и уж совершенно непонятно, при чем тут Генри и Амброуз. С ними просто-напросто хотели разделаться. Как язвительно напишет потом Чарльз Диккенс, «леди Джен Грей обвинили в измене за посягательство на корону (которого, собственно, с ее стороны и не было. – А.Б.), мужа ее – за то, что он был ее мужем». Ну, а Генри и Амброуз, надо полагать, угодили под суд как «члены семьи врага народа».

Леди Джен – или ее муж – могли бы повторить те аргументы, с помощью которых добился снятия обвинения в государственной измене Нортумберленд. Но откуда такая хитрость и знание юридического крючкотворства у «книжной девочки» шестнадцати лет и Гилфорда Дадли – юнца немногим ее старше? Впервые в жизни столкнувшись с бездушной и жестокой судейской машиной, молодые люди явно оробели и совершенно растерялись – все четверо, не приведя никаких аргументов в свою защиту, послушно признали себя виновными в государственной измене…

Всем четверым вынесли смертный приговор – но королева Мария его не утвердила, отложив исполнение на неопределенное время…

Больше всех повезло лорду Генри Грею, отделавшемуся легким испугом. У него с давних пор была стойкая репутация, как выразились бы политкорректные американцы, «человека альтернативного интеллекта». А проще говоря, круглого дурака. Таким он и был – дурак по жизни. В событиях «девяти дней» он не принимал ни малейшего участия – кто бы доверил этому дураку что-то мало-мальски серьезное? Однако, если бы хотели расправиться и с ним, судей это обстоятельство не остановило бы – в конце концов, Генри и Амброуз Дадли тоже не принимали в событиях ни малейшего участия – но пошли под «вышку» как «государственные изменники». Вероятнее всего, лорда спасла его репутация – все понимали, что этот дурак совершенно не опасен ни с какой стороны. Так что судьи, поворчав, записали в протокол, что Грей был «неосмысленным орудием» Нортумберленда (как оно, в общем, и обстояло в реале) и велели убираться к чертовой матери или куда там ему удобнее. Обрадованный лорд упрашивать себя не заставил и припустил из суда так, что только пятки сверкали.

За время суда над леди Джен Грей и ее мужем произошло примечательное событие: отношение лондонцев к леди Джен резко изменилось на прямо противоположное. Прежде ее ненавидели, но, можно так сказать, заочно. Потому что никто из лондонцев в глаза ее не видел – раньше она в Лондоне появлялась очень редко, в Тауэре все эти девять дней просидела, не покидая крепости, и на публике должна была появиться лишь в день коронации. Теперь, когда ее несколько раз водили из Тауэра в суд и обратно пешком, сбегавшиеся на нее поглазеть толпы лондонцев очень быстро поняли, что это, собственно говоря, девчонка, да вдобавок красивая, самого скромного и кроткого облика. Горожане, люди неглупые, сообразили, что никакая это не «злобная узурпаторша», не «коварная интриганка» и даже не сообщница козла Нортумберленда, а кукла в его руках. И стали относиться к ней с нешуточной симпатией, а потом еще и искренне жалеть – когда стало известно, что ее приговорили к смерти. Простой народ – он, знаете ли, отнюдь не дурак…

Леди Джен и ее муж провели за решеткой почти три месяца. Поэтому по Лондону все шире стали распространяться слухи, что королева в конце концов их помилует. Вполне возможно, так и случилось бы – Мария леди Джен недолюбливала за ее стойкий протестантизм, но не была ни злобной, ни жестокой, ни мстительной – полная противоположность отцу. Выпустила же она на свободу Норфолка, не просто протестанта, но человека, причинившего ей в юности немало горя. Хотя преспокойно могла оставить его гнить за решеткой – особой популярностью в столице он не пользовался, и отношение к нему было, в общем, равнодушное.

Вполне возможно, могла бы и помиловать – будь в королевстве все тихо и спокойно. Но спокойствия-то как раз и не было…

Через эти три неполных месяца сразу в четырех графствах вспыхнули мятежи. В отличие от всех прежних, носившие чисто религиозный и где-то патриотический характер: широко распространились слухи, что Мария намерена выйти замуж за испанского принца дона Филиппа (что было чистейшей правдой), что вскоре в Англии высадится испанское войско, поскольку королева-католичка собирается продать страну с потрохами католической же Испании (вот это уже была чистейшей воды брехня).

В трех графствах королевским войскам удалось мятежи подавить довольно быстро – но в Кенте, с давних пор славном бунтарскими традициями, они не справились. Там восстание возглавил отнюдь не пролетарий от сохи, а дворянин старинного рода Томас Уайетт-младший. Да и крестьян в его войске было меньше всего – в основном сквайры, рыцари и дворяне. Дело, впрочем, темное. Не исключено, что за Уайеттом стоял кто-то повыше – позже, на допросе, он обмолвился, что был «третьим или четвертым человеком в заговоре». Поскольку он должен был прекрасно понимать, что такие показания нисколечко не облегчат его участь, это может оказаться и правдой. Однако истины мы уже никогда не узнаем…

Силы Уайетта были не столь уж и велики – по разным оценкам, он вел к Лондону от двух до четырех тысяч человек. Чтобы набрать новых воинов, он рассылал по окрестным графствам своих посланцев. Но если военную кампанию против него люди королевы проиграли, то «информационную войну» выиграли с разгромным счетом. Повсюду вслед за посланцами Уайетта появлялись посланцы королевы – и вели себя очень умно. Они не стращали народ всеми мыслимыми и немыслимыми карами (что могло людей только озлобить), а задавали резонный, в общем, вопрос: если и в самом деле вот-вот высадится множество злобных испанцев, то почему сэр Уайетт ведет свое войско не к морскому побережью, чтобы отразить нападение врага, а на Лондон?

Это возымело действие и заставило людей призадуматься: а в самом деле, почему? Так что к Уайетту мало кто примкнул – но он все же решился штурмовать Лондон с теми силами, что у него имелись.

У королевы не было и этого – лишь значительно уступавший в численности мятежникам отряд гвардейцев. Остальные войска были разбросаны по мятежным графствам. К тому же при появлении Уайетта к нему примкнула часть лондонской бедноты с городской околицы и даже некоторое число солдат Марии. К тому же среди советников Марии царил сущий разброд – они, разбившись на «фракции», яростно спорили, выясняя, кто же именно виноват в том, что своими действиями вызвал мятеж. Некоторые вели себя странно пассивно – так что один из современников, оставивший воспоминания, полагал, что некоторые советники связаны с мятежниками. Так и написал – «Королева призналась мне: «Оказалось так, что в Совете мне просто некому доверять».

Не встретив никакого сопротивления, Уайетт занял один из городских пригородов, Саутуорк. Теперь от центра Лондона его отделяла только река Темза. Меж двумя берегами завязалась перестрелка. Технический прогресс уже давно шагнул вперед – теперь, кроме свиста стрел, гремели и ружейные выстрелы. Тогдашние ружья, аркебузы, были этакими тяжеленными и громоздкими дурами, и при нажатии на спуск порох поджигал горящим фитиль. Попасть из них в цель было делом нелегким, но уж если попадешь… Свинцовая пуля аркебузы весила не менее 50 граммов, и тот, кому она все же попадала в грудь или в голову, быстренько отправлялся на тот свет.

Мария вновь показала, что жестокость ей не свойственна. К ней явился комендант Тауэра и доложил, что готов обстрелять захваченный мятежниками пригород из пушек крепости. Королева категорически запретила, сказав, что, кроме мятежников, непременно пострадают мирные горожане, которых там немало. Генрих Восьмой на ее месте наверняка снес бы пушками Тауэра полгорода…

Королевский Совет впал в состояние откровенной паники. Со всех сторон королеве предлагали немедленно бежать. Одни говорили, что на реке уже приготовлена лодка и Марии следует укрыться в Тауэре – одной из самых неприступных европейских крепостей того времени, где можно было держаться долго. Другие советовали уплыть во Францию. Было и вовсе уж экзотическое предложение: переодеться простолюдинкой и отсидеться в какой-нибудь деревне, пока мятеж не подавят. Когда мятежники подошли довольно близко к королевскому дворцу, советы бежать зазвучали еще громче.

Мария проявила нешуточную силу воли, заявив, что бежать и прятаться для законной королевы унизительно. Между тем во дворце началась уже откровенная паника. Один из гвардейских офицеров написал потом в своем дневнике, что во дворце происходили «такая беготня, плач дам и фрейлин, хлопанье дверьми, также такие визг и шум, что это было очень удивительно наблюдать». Нужно добавить, что дело не ограничилось массовой женской истерикой – иные придворные мужского пола держались не лучше, разве что не рыдали, однако бестолково метались по коридорам и галереям, прибавляя паники. Другие, правда, вооружались всем, что оказалось под рукой, и готовились драться.

К этому времени известия о мятеже уже достигли Европы – в чертовски преувеличенном виде (трудами иностранных послов). Они писали, что «Вся Англия в смятении», что королева вот-вот будет свергнута. Французский король получил от своего посла сообщение, что мятежников многие тысячи, что их поддерживает большинство населения, что чуть ли не вся королевская армия разбежалась, а мятежники «захватили во многих частях страны крупные крепости». После чего король неведомо с какого перепугу написал Папе Римскому, правителям Венеции и нескольких других итальянских городов-государств, что все не так плохо, потому что против мятежников сражается испанская регулярная армия. Ажиотаж поднялся такой, что английскому послу в Венеции пришлось долго уверять, что в Англии нет ни одного испанского солдата.

Пикантная деталь: к мятежникам примкнул Генри Грей, в очередной раз продемонстрировав свою дурость. Совершенно непонятно, какие выгоды он от этого рассчитывал приобрести. Но уж безусловно, поступил так не в надежде спасти детей – не сохранилось ни малейших свидетельств, что Грея вообще волновала их судьба. Дурак – он и есть дурак…

Мария заявила охранявшим дворец вооруженным дворянам и гвардейцам, что «останется здесь, чтобы принять свою судьбу». И вместо бегства направилась в Гилдхолл, лондонскую ратушу, где собрались лорд-мэр, олдермены и множество самых видных, богатых и влиятельных горожан, а также главы всех лондонских гильдий. Сначала она заявила, что сэр Уайетт вовсе не выступает против ее замужества с испанским принцем, а попросту хочет захватить власть. Потом без малейшего волнения в голосе твердо и уверенно произнесла речь.

История сохранила ее целиком. Я приведу обширные отрывки – они, сдается мне, дают хорошее представление о характере и натуре королевы Марии.

«Теперь, дорогие подданные, посмотрите на меня. Перед вами я, ваша королева, обвенчанная при коронации с королевством, и вы обещали мне свою верность и послушание. А то, что я есть полноправная и истинная наследница короны в этом государстве под названием Англия, я призываю в свидетели весь христианский мир. Вы все хорошо знаете, что мой отец обладал теми же самыми королевскими полномочиями, которые теперь по праву наследования перешли ко мне… Что же касается моего замужества, то я заверяю вас, своих подданных, что не собиралась и не собираюсь взять себе мужа из похотливых устремлений или эгоизма, а лишь чтобы иметь возможность взрастить в своем теле плод, который, явившись на свет, станет после меня вашим правителем. Если бы я хотя бы на миг подумала, что мое замужество может принести вред кому-нибудь из подданных, я бы предпочла до конца жизни остаться девственницей».

Все это – без подготовки и без бумажки.

«Я не знаю точно, каково это – матери любить свое дитя, – поскольку до сих пор не испытала радости материнства, но все равно заверяю вас: я, ваша госпожа, не менее искренне и нежно расположена к своим подданным, чем мать к своим детям».

Один из хронистов писал (быть может, мало преувеличивая): «Эти ласковые слова сильно утешили людей. Многие из них плакали». В заключение королева сказала: «А теперь, мои добрые подданные, воспряньте духом и покажите, что вы настоящие мужчины. Встаньте грудью против мятежников, наших и ваших врагов, и не страшитесь их, потому как, заверяю вас, я не страшусь их нисколько!»

И покинула зал под крики «Да здравствует королева!». Автор уже цитировавшихся выше мемуаров, один из королевских министров Саймон Ренар, гораздо более склонный ворчать, порицать и осуждать все и всех, чем делать комплименты, все же написал (наверняка искренне): «Эта королева – самая стойкая и мужественная дама во всем мире».

В ходе событий произошел резкий перелом – хотя мятежники были так близко от королевского дворца, что ранили стрелой одного из часовых. Речь Марии, переписанную торопливо во множестве экземпляров, читали перед лондонцами в свободных от мятежников районах города. «Отцы города» срочно собрали ополчение из членов всех городских гильдий, от ремесленников до юристов (в те времена всякий горожанин состоял в какой-нибудь гильдии, своеобразном профсоюзе сообразно профессии). Чтобы сразу отличать своих от противника, все ополченцы надели белые плащи.

Гвардейцы Марии попросили у нее разрешения сделать вылазку. Королева разрешила, но попросила их уходить не дальше, чем она могла бы их видеть, поскольку они сейчас – ее единственная защита. Гвардейцы такое обещание дали – и бросились в контратаку. А с другой стороны уже наседали «белые плащи»…

Все было кончено примерно через час. Разбитых мятежников окружили, все выходы из города перекрыли – и они сдались по команде Уайетта. Кое-кому все же удалось как-то выбраться из Лондона. Один из вожаков бунта, измазав лицо грязью и переодевшись матросом, сумел убежать довольно далеко, но его все же схватили – погоня была разослана во все концы. Интересно, что из блокированного правительственными войсками Лондона как-то ухитрился выбраться и лорд Генри Грей – казалось бы, дурак дураком. Впрочем, и у круглых дураков ум обостряемся, когда впереди маячит эшафот… Сцапали его при обстоятельствах, как мне кажется, чуточку комических: лорд спрятался было в громадном дупле дуба, но его обнаружили гончие собаки – в погоню за сумевшими скрыться мятежниками послали не растяп…

Здесь вновь проявился характер Марии, лишенный ненужной жестокости. Из примерно 430 схваченных мятежников повесили около сотни – в основном солдат и горожан, перешедших на сторону бунтовщиков, остальных (на потеху лондонским зевакам, конечно же, не пропустившим такого зрелища) с петлями на шее провели по городу к королевскому дворцу и поставили на колени перед Марией. Мария всех помиловала, велела снять с них петли и отпустить на все четыре стороны. Очевидец писал в дневнике: «Освобожденные узники ринулись на улицы, подкидывая в воздух шляпы, с криками «Боже, храни королеву Марию!», а прохожие расхватывали эти шляпы себе на память. Некоторые набрали по четыре или пять штук». Как видим, страсть к сувенирам кипела уже в те времена.

(Генрих Восьмой на месте Марии наверняка перевешал бы всех до одного, да еще прихватил бы немало попавшегося под горячую руку ни в чем не повинного народа.)

Все эти бурные события сыграли роковую роль в судьбе леди Джен Грей и ее мужа – королева утвердила вынесенный им три месяца назад смертный приговор. По-моему, самое страшное во всей этой истории – то, что абсолютно ни в чем не виноватые молодые люди погибли не по чьей-то злобе или жестокости. Их затянуло в шестерни бездушного государственного механизма, вот и все. Высшие государственные интересы, знаете ли. Государственная необходимость. «Интересы государства требуют». Вряд ли удастся подсчитать, сколько людей в всех концах света расстались с жизнью именно по этим соображениям. Леди Джен и ее муж могли стать «живым знаменем» очередного вполне возможного мятежа – а потому и потеряли право на жизнь…

Леди Джен держалась спокойнее и хладнокровнее иных мужчин – все помним, как скулил и ползал на коленях тот же Нортумберленд. Узнав, что ей предстоит умереть, она сказала лишь: «Я больше не хочу жить. Уверяю вас, что время было очень жестоко ко мне, и я ничего более не желаю, как смерти». Сохранилось несколько писем, написанных ею родным из Тауэра. Отрывок из письма отцу: «Хотя Господу было угодно избрать вас орудием ускорения моей смерти, в то время как вам скорее надлежало заботиться о продлении моей жизни, я могу настолько смиренно принять это, что должна еще более горячо благодарить Господа за то, что он сократил мои грустные дни, чем если бы в моем распоряжении оказался весь мир, а жизнь моя продолжалась бы столько, сколько я хочу». Из письма сестре: «Моя славная сестричка, еще раз позволь мне умолять тебя научиться встретить смерть, отрекаться от мира, посрамлять дьявола и презирать плоть и находить радость только в Господе. Кайся в своих грехах, но не отчаивайся, будь стойкой в своей вере. Сейчас, когда я смотрю в лицо смерти, возрадуйся так, как радуюсь я, моя дорогая сестра, что буду избавлена от всего тленного и сольюсь с нетленным».

Напоминаю: это написано шестнадцатилетней девушкой. Что тут добавить? Письма глубоко и искренне верующего человека. В те времена люди в отличие от нас умели верить глубоко и искренне. И идти за свою веру на смерть, если придется.

Леди Джен Грей мне напоминает боярыню Морозову, известную деятельницу русского раскола, покровительницу знаменитого протопопа Аввакума. Она в свое время категорически отказалась отречься от «старой веры» и перейти в «никонианскую ересь». За что была заключена навечно в Боровский монастырь, где и умерла.

(Между прочим, мой земляк Василий Суриков, хотя и великий художник, в своей картине «Боярыня Морозова» несколько погрешил против исторической реальности. Он изобразил пожилую женщину с изможденным лицом и яростным взглядом фанатички. Между тем реальной Феодосье Прокофьевне Морозовой не было и тридцати, и она, по воспоминаниям современников, была очень красивой.)

К леди Джен явились монахи и три дня убеждали ее отречься от протестантизма и принять католичество. Она отказалась. Прямых свидетельств об этом не сохранилось, но наверняка за отказ от протестантизма ей обещали сохранить жизнь. Такое предположение прямо проистекает из логики большой политики – перейдя в католичество, леди Джен уже безусловно не могла бы стать «живым знаменем» антикатолических мятежей. Известно с давних пор: не стоит лишний раз своими руками плодить мучеников, иногда бывает гораздо выгоднее чем-то опасного для властей человека купить. Так что предложение сохранить жизнь просто обязано было быть сделано (учтем к тому же характер Марии Тюдор, истовой католички, но отнюдь не фанатички).

Гилфорду Дадли отрубили голову на Тауэр-Хилле, при большом стечении народа – лондонцы были к нему совершенно безразличны, и его казнь лишь пошла на потеху зевакам (в те времена, да и гораздо позже, публичные казни в Европе (но не в России!) служили развлечением, на которое зрители перли, прямо-таки топча друг друга). С леди Джен поступить так же, казнить публично, поостереглись – зная о симпатиях к ней лондонцев, власти имели серьезные основания опасаться вспышки возмущения с непредсказуемыми последствиями. Поэтому 8 февраля (по другим источникам – 12-го) 1554 года ей отрубили голову в Тауэре, где посторонних попросту не бывает, стены высокие, и на стенах пушки. По злой иронии судьбы плаху поставили на том же месте, где были казнены две жены Генриха Восьмого, Анна Болейн и Екатерина Говард. Когда леди Джен вели на казнь, навстречу попалась телега с телом ее обезглавленного мужа…

На эшафот она поднялась невозмутимо, лишь спросила палача: отрубит он ей голову, когда она приложит ее на плаху или раньше? В Англии есть предание, что палач, перед тем как взмахнуть топором, сказал:

– Простите, ваше величество…

Трудно сказать, насколько это согласуется с правдой. Во всяком случае, в России известны случаи, когда палачи просили прощения у тех, кого должны были казнить. Истина останется неизвестной. Где ее могила, неизвестно. Могилы, собственно, и нет – тело зарыли где-то в Тауэре, «без креста, без молитвы, без ладана» и уж без всякого могильного холмика. Так с казненными в Тауэре поступали не раз. У меня есть непроверенные сведения, что уже в двадцатом веке английские археологи с использованием геофизической аппаратуры пытались это место отыскать – но за четыреста с лишним лет обширные дворы Тауэра изменились неузнаваемо, были возведены новые здания, уложены мостовые, и ничего не получилось. Так что место погребения леди Джен затерялось где-то в Вечности.

…Англичане прозвали ее Королевой Девяти Дней.

Признаюсь: леди Джен – моя давняя симпатия. Она была красивая, умная, образованнейшая даже по меркам нашего времени. И она была ни в чем не виновата. Лет сорок назад я ее сделал одной из героинь своего очередного фантастического романа, вот только он не будет никогда напечатан, потому что я его считаю слабым, ученическим. И плевать мне, католику (нерадивому), с высокой горы на ее протестантство, хотя я к оному и настроен резко отрицательно. Главное, она была красивая, умная, стойкая в вере («Стихи читала», – вздохнул старшина Васков) и погибла совсем юной совершенно безвинно. Так не должно быть – но, увы, случается…

Однако оставим лирику и вернемся в Англию, в пятидесятые годы шестнадцатого века. Через несколько дней отрубили голову и лорду Генри Грею. Репутация круглого дурака его на сей раз не спасла от плахи. И уж ему-то сочувствовать безусловно не стоит: во-первых, леди Джен Грей совершенно справедливо назвала его в письме» орудием ускорения моей смерти». Из честолюбия (ну как же – отец королевы!) этот болван стал одним из тех, кто принудил леди Джен согласиться на участие в авантюре Нортумберленда – и даже, не ограничившись словесами, избил дочь совместно с супругой. Во-вторых, никто его не тащил за шиворот в ряды мятежников, сам напросился, за что и попал под раздачу. Кстати, дурной головы его лишили опять-таки публично – всем было на него решительно наплевать, и его казнь послужила лишь очередным развлечением для честного народа в тот скудный на более мирные, что ли, развлечения век.

Сэра Томаса Уайетта казнили лишь в апреле – долго допрашивали, пытаясь узнать как можно больше о его мятеже (оч-чень, знаете ли, непростом предприятии, многие подробности которого так и остались неизвестными). Дальнейшие события показали, что тайных сторонников у него осталось немало – его голову вместе с головами ближайших соратников выставили на шесте возле плахи, но ночью кто-то ее снял и унес, видимо, чтобы похоронить, поскольку больше хоронить было нечего – обезглавленного сэра Томаса четвертовали и в соответствии с милыми обычаями того времени разослали куски тела по мятежным графствам в качестве наглядной агитации. Примечательна судьба его семьи: все его земли (а их было немало, не мелким сквайром был сэр Томас) Мария конфисковала и раздала тем, кто особенно отличился при подавлении мятежа, – но назначила вдове с пятью детьми ежегодную пенсию, а потом позволила выкупить имущество мужа и часть недвижимости.

Далее разыгрался чистейшей воды детектив – где главным действующим лицом стала молодая принцесса Елизавета…

В имение Елизаветы нагрянул отряд аж из пятисот солдат. Принцесса была больна и лежала в постели, но ее все равно повезли в Лондон – в конных носилках. Три недели продержали практически под замком в королевском дворце в Вестминстере, потом заключили в Тауэр, где ей предстояло провести около трех месяцев. Поблизости явственно маячили обвинение в государственной измене, суд и плаха.

В чем тут дело? Да в том, что Елизавету всерьез подозревали в участии в мятеже Уайетта, который уже именовали «заговором Уайетта». Подозревали, что Уайетт (и те, кто стоял за ним, так и оставшиеся неизвестными) как раз и собирались свергнуть Марию и для пущей надежности убить, а на трон возвести Елизавету.

В Англии в то время рубили головы и за меньшее. В конце концов Елизавета с тем же успехом, что и леди Джен с мужем, могла стать «живым знаменем» очередного мятежа. И Елизавета это, похоже, прекрасно понимала. В полном отчаянии писала из Тауэра Марии: «Если верно, как в старину говорили, что простое слово короля выше клятвы обыкновенного человека, то я умоляю Ваше Величество вспомнить об этой мудрости и применить ее ко мне, вспомнить Ваше последнее обещание и мое последнее требование – не осуждать, не выслушав объяснений». Это Елизавета вспоминает об их последней встрече, когда Мария пообещала не верить ни единому слову, сказанному про Елизавету, до их личной беседы. И далее Елизавета долго и страстно настаивает на своей невиновности. «Никогда и ничем я не злоумышляла против Вас лично и никогда не поддерживала и не обсуждала шаги, которые могли бы представлять опасность для государства. И пусть Бог покарает меня самой позорной смертью, если я говорю неправду».

Мария с ней так и не встретилась, но не было никакого суда, через три месяца Елизавету выпустили из Тауэра – как выразились бы сегодняшние законники, за недостаточностью улик.

Действительно, твердых доказательств соучастия Елизаветы в заговоре не нашли, как ни копали. Да, она была знакома с несколькими знатными заговорщиками – но это само по себе еще не преступление. Да, с двумя она обстояла в переписке – но ее письма были вежливыми, уклончивыми и обтекаемыми, ни малейшего компромата не содержали.

И тем не менее… Не зная всех обстоятельств дела, можно напомнить, что против леди Джен и ее мужа не было и намека на улики, поскольку они вообще никаких действий не предпринимали, ни с кем некошерным знакомства не водили, в переписке не состояли. Но их все равно казнили из соображений внешней государственной необходимости – как возможные «живые знамена» будущих мятежей. Но ведь в точности таким живым знаменем была Елизавета – протестантка, имевшая даже больше прав на престол, чем леди Джен. По циничной логике высокой политики (которая есть занятие чрезвычайно грязное и гуманизма лишенное напрочь) ей при любой погоде следовало отрубить голову из тех же высших государственных соображений. А ее выпустили и оставили в покое (но шпионами окружили конечно, но это дело в таких случаях обычное, прямо-таки житейское). В чем тут дело?

Чтобы это понять, нужно под лупой изучить тогдашнюю обстановку. Для подобного отношения к Елизавете были две серьезные причины.

Причина первая. В высших эшелонах власти творилось такое, чему с ходу и названия не подберешь. Заваруха началась сразу после того, как стал готовиться брак Марии с принцем Филиппом Испанским. Двое судей вдруг заявили, что по английским законам вся королевская власть должна перейти к Филиппу, как только он женится на королеве. Ренар считал их тайными приверженцами Елизаветы – но с какой стати тайные приверженцы Елизаветы стали бы интриговать в пользу испанца-католика?

Потом Тайный Совет долго и увлеченно обсуждал ну очень животрепещущий вопрос: чья подпись должна стоять первой на официальных документах – Марии или Филиппа. После бурных дискуссий порешили, что Филипп – мужчина как-никак, «жена да убоится мужа своего», как в Библии написано. Однако как-то незаметно получилось, что, обсуждая вопрос о Филиппе, съехали на совершенно другие темы. Такое случается и в высших органах власти, и при семейной ссоре на кухне.

Тайный Совет (его глава лорд-канцлер епископ Гардинер и девятнадцать членов) разделился на две фракции, и они сцепились, как мартовские коты, и лаялись, как базарные торговки. До рукоприкладства не доходило, но словесный гром сотрясал стены и заставлял дребезжать стекла в окнах.

Спорили, собственно, об одном: как нам обустроить Англию? Вот только рецепты и предложения у каждой фракции были свои. Глава одной из фракций, Гардинер, кричал, что вокруг сплошные затаившиеся еретики и заговорщики и уговаривал королеву законопатить в Тауэр главу противоположной партии лорда Пэджета, который и есть затаившийся еретик. А заговорщик – вот он, рядышком. Граф Арундел. Который, по слухам, зачем-то укрепил один из своих замков и завел отряд вооруженных конников, на что не имел права без разрешения королевы. Пэджет, в свою очередь, орал в Совете, что «по слухам» – еще не доказательство (в чем вообще-то был прав). А Гардинера назвал в лицо «кровавым религиозным фанатиком». Пэджет, собственно говоря, сам считал, что протестантов следует поприжать – но делать это, по его глубокому убеждению, следует изящненько, в белых перчатках. А Гардинер действует напролом, столь грубо и неуклюже, что это способно вызвать бунт (и ведь как в воду смотрел!) Сторонники обоих благородных господ выступали в роли команды поддержки, надрывая глотки.

Тайный Совет, в переводе на наши деньги, был этакой помесью Администрации президента и кабинета министров – высшим административным органом. Однако увлеченные перепалкой его члены начисто забыли о государственных делах. Саймон Ренар писал: «Раскол в Совете столь велик и приобрел такие публичные формы, а его члены столь враждебны друг другу, что они уже давно забыли служить королеве, а обеспокоены лишь тем, чтобы вершить месть. И если королева не дает конкретные приказы, вообще никаких дел не ведется». Ренар, на минуточку, сам был членом Тайного Совета, то есть свидетелем событий (и их участником). В самом деле, дошло до того, что королеве пришлось самой созывать очередную сессию парламента и руководить ее работой – хотя и то и другое как раз и обязаны были делать члены Тайного Совета.

Это были еще цветочки. В конце концов, фракции Тайного Совета, по достоверным сведениям, одно время всерьез готовились воевать друг с другом – новая война Алой и Белой Роз, только в миниатюре. В Лондон стали каждый день приезжать все новые группы никому не известных неразговорчивых людей, причем вооруженных, но явно не имевших никакого отношения к королевской армии. Они часами расхаживали по улицам, словно ожидая какого-то сигнала…

Причина вторая: глас народа, каковой, согласно латинской пословице, есть глас Божий. Леди Джен Грей лондонцы жалели и сочувствовали ей, как бы это выразиться, легковесно. А за пределами Лондона ее вообще мало кто знал. Зато Елизавета пользовалась гораздо более горячей любовью не только в столице, но и по всей стране. За исключением разве что нескольких северных графств – там в отличие от всей остальной страны католицизм сохранил очень сильные позиции даже во времена Генриха Восьмого. Кстати, именно северяне составили в свое время большинство участников мятежа, известного как Благодатное паломничество. (Об интересной специфике северных графств – чуть позже.)

Легко догадаться, что фанатами, выражаясь современным языком, Елизаветы были как раз протестанты. Как выразился один из английских авторов, «меньшая, но шумная часть населения». А ведь давно известно: порой горластое меньшинство как раз и одерживает победу над молчаливым большинством…

Однажды в Лондоне случился превеликий шум. Город очень быстро облетела сенсационная весть: в некоем доме мужчине и женщине явился ангел. Собственно говоря, видеть они его не видели, но раздававшийся из-за стены голос был, по их мнению, несомненно, «ангельским». Оказалось, небесный посланец обладает ярко выраженной политической позицией. «Боже, храни королеву Марию!» – воскликнули мужчина с женщиной. Ангел промолчал. Зато после возгласа «Боже, храни миледи Елизавету» торжественно заявил: «Быть по сему!» Мужчина и женщина спросили: «Что такое месса?» «Идолопоклонство», – немедленно ответил ангел, явно державшийся протестантских убеждений.

У дома собралась толпа ликующих протестантов – как же, ангел за них! Другие возбужденные толпы появились на улицах, начиналось что-то вроде многолюдной демонстрации – а последствия у таких порой бывают совершенно непредсказуемыми.

Срочно отправленные на улицы конные отряды людское скопище рассеяли вовремя, не допустив никаких майданов. Общавшихся с ангелом мужчину и женщину арестовали – после чего ангел куда-то упорхнул и более о себе знать не давал. Однако спокойнее не стало – в Лондоне во множестве появились подстрекательские листовки, по отзывам современника, «они восстанавливают против королевы, возмущают покой в королевстве, зовут на улицы еретиков…» Листовка обнаружилась даже на дворцовой кухне.

(Да-да, господа мои, мужики и дамы, именно листовки. Они появились уже в те времена. Я так и не выяснил, были ли они рукописными или печатными, но не удивлюсь, если окажется, что все же печатными. Печатное дело в то время уже стояло на высоте, типографии в Лондоне имелись, а отпечатать листовку гораздо проще, чем книгу. Примерно в те же самые годы, во время Ливонской войны Ивана Грозного, тамошние немцы распространяли как раз печатные антирусские листовки. Почти такие же, которыми их отдаленные потомки во время Первой мировой засыплют полстраны: изображение клыкастого, как дикий зверь, казака с волосьями до пояса и кратким сопроводительным текстом – вот так выглядят «руссише казаки», которые вот-вот придут в Германию и в первую очередь заживо съедят младенцев, а потом примутся и за взрослых, в первую очередь молодых – у них мясцо мягче. Ливонские немцы использовали именно такие агитки, рассчитанные в первую очередь на неграмотных: минимум текста и живописные изображения звероподобных московитов, которые всех мужчин съедят, а всех женщин перенасилуют. Со вздохом следует отметить исторической точности для: русские войска, в значительной части состоявшие из татар, башкир и прочих «инородцев», и в самом деле давали некоторые основания для такой пропаганды. Съесть, конечно, никого не съели, но грабежей, поджогов и разрушений хватало, да и женщин в захваченных городах не обходили вниманием, как раз наоборот. Не стоит видеть в этом пресловутое «русское варварство»: так вели себя на земле противника абсолютно все воюющие армии – и во время Франко-прусской войны французские чернокожие зуавы скопом насиловали прусских медсестер, и в Первую мировую бывало всяко…)

Черт побери, нешуточные хлопоты в Лондоне доставляли даже дети! Кто-то придумал игру «Королева против Уайетта» – и в самый короткий срок сотни мальчишек и девчонок из бедных лондонских окраин начали устраивать меж собой настоящие сражения. И это была отнюдь не безобидная забава – дрались всерьез, так что многие получили ранения, некоторые – серьезные. Мальчишку, игравшего роль испанского принца, взяли в плен и повесили по-настоящему. Не подоспей вовремя взрослые, он бы так и задохнулся в петле. Игра приняла такой размах, что пришлось вмешаться самой королеве – Мария велела выпороть всех игроков и на пару дней посадить в тюрьму. После чего игра сошла на нет (что вы там ни говорите, а розга все-таки – неплохое воспитательное средство. Не зря телесные наказания в частных английских школах отменили только в начале нынешнего столетия).

Обстановка была столь напряженной, что, когда Елизавету перевозили из Вестминстера в Тауэр (надежности ради не по городу, а по морю и по Темзе), вокруг королевского дворца сплошным квадратом-каре встали несколько сотен солдат. Это была единственная воинская часть, на которую королева могла полагаться полностью – солдаты, в большинстве своем католики, были навербованы как раз на Севере Англии и к лондонцам-протестантам относились без малейшей симпатии. Дымились зажженные фитили аркебуз, сверкала сталь, лица были угрюмыми, хмурые северяне готовы были рубить и стрелять направо и налево…

Одним словом, политическая погода была хуже некуда – небо сплошь заволокли черные тучи, в любой момент можно было ожидать нешуточной грозы с ливнем и молниями. В таких условиях Тайный Совет (к тому же увлеченный фракционной грызней) и не собирался затевать дискуссию по поводу судьбы Королевны Девяти Дней – в политическом смысле она была даже не пешкой, а совершеннейшим нулем. Главную задачу выполнили, Нортумберленда свалили – вот и ладненько. Казнят леди Джен или помилуют, членам Тайного Совета было глубоко безразлично. Выражаясь вульгарно, по барабану. Фиолетово, как нынче говорят.

А вот к Елизавете, пользовавшейся популярностью и любовью у значительной части населения, так равнодушно никак нельзя было отнестись. На политической шахматной доске это была не пешка и даже не фигура – пожалуй что ферзь…

Вот о ее судьбе как раз принялся оживленно дискутировать Тайный Совет. Как обычно, мнения были прямо противоположными. Епископ Гардинер яростно выступал за казнь, особо упирая на то, что Елизавета как раз и способна в любую минуту стать «живым знаменем» нового бунта против королевы, антикатолического мятежа. Противостоящая фракция Пэджета стояла за помилование: то ли и в самом деле Пэджет был тайным протестантом, то ли не столь прямолинейным, как Гардинер, то ли его фракция попросту действовала по принципу «если оппоненты говорят, что это черное, мы скажем, что это белое». Как бы там ни было, к единому мнению прийти не удалось. Впрочем, к нему ни разу не удалось прийти за все время фракционной грызни…

К немалому удивлению некоторых, за помилование высказался приглашенный принять участие в дискуссии жених Марии, принц Филипп Испанский, к тому времени уже прибывший в Англию. Ни малейшего гуманизма в этом усматривать не следует – когда это испанские католики проявляли гуманизм по отношению к еретикам? (А для католической церкви по разряду ересей проходили и протестантизм, и англиканство.) Ларчик открывался просто: принц был человеком умным и тоже в отличие от упертого Гардинера понимал, что казнь Елизаветы может вызвать серьезное возмущение у части англичан, а следовательно, и новые мятежи. Он просто-напросто предлагал более изящное решение проблемы – сплавить Елизавету замуж на континент, скажем, за принца Евгения Савойского, после чего она согласно английским законам автоматически потеряет права на престол.

Вполне возможно, именно его мнение оказалось решающим – Мария уже успела по уши влюбиться в жениха со всем нерастраченным пылом тридцатисемилетней девственницы.

Так что Елизавета и сохранила голову на плечах, и через три месяца была выпущена из Тауэра. Но полной свободы ей не дали – отправили в отдаленный замок Вудсток, где она и жила под сильной охраной, фактически в заключении. Командовал охраной человек в королевстве не последний – сэр Генри Бедингфилд, комендант Тауэра, капитан королевской гвардии, член Тайного Совета. Католик, получивший к тому же от королевы в подарок часть конфискованных у Уайетта земель. Человек, на которого Мария могла полностью полагаться.

(Никаких свидетельств не сохранилось, но я крепко подозреваю, что сэр Генри получил устный приказ, аналогичный тому, что наша Екатерина Вторая когда-то дала офицерам, командовавшим охраной низвергнутого еще во младенчестве (и законного!) императора Иоанна Пятого Антоновича: при любой попытке освободить узника немедленно его убить. Очень уж он был для Екатерины опасен – не просто «живое, знамя», а законный император. Те, кто не искалечен ЕГЭ, должны помнить, что приказ офицеры выполнили. Уж если в восемнадцатом столетии отдавались такие приказы, они тем более были возможны в гораздо более жестоком шестнадцатом. Впрочем, это только мое предположение, на истинности которого я не настаиваю. Просто-напросто как автор не одного детектива не могу исключать и такую версию.)

А теперь поговорим подробнее о правлении Марии Тюдор, но сначала…

Небольшое нелирическое отступление об источниках и ляпах.

Честно признаться, порой разнобой в источниках меня просто бесит. В первом томе данного зело ученого труда (шучу-шучу, не спешите швыряться тапочками и истерить в Интернете!) я в полном соответствии с реальностью писал: существуют три средневековые хроники, описывающие битву при Гастингсе. Все три признаны подлинными, достоверными. И каждый из них дает свое описание битвы, не похожее на два других. Так что я всего-навсего выбрал то, которое мне больше всего понравилось, – и попробуйте мне доказать, что я не прав. Все равно слушать не стану. Тот, кто будет писать о Гастингсе после меня, вправе поступить по-своему и выбрать тот вариант, который больше нравится ему.

На всем протяжении работы я не раз натыкался (и наверняка еще не раз наткнусь) на этот разнобой, по поводу которого цензурных комментариев не имею. Один источник уверяет, что леди Джен Грей казнили восьмого февраля, другой – что двенадцатого. Один именует брата Гилфорда Дадли Амброузом, другой – Робертом. И так далее, и так далее…

Ну вот пожалуйста! Только что я натолкнулся на историю о том, как немецкий путешественник, посетивший Англию в самом конце XVI в., из любопытства заехал в Вудсток, обнаружил там на одной из ставен нацарапанные (вероятнее всего, алмазом из перстня) латинские гекзаметры, начертанные якобы Елизаветой. В них оплакивается «неверная судьба», отнявшая у автора надписи все радости жизни и безвинно лишившая свободы – в то время, как иные, сто раз заслуживши плаху или виселицу, разгуливают на воле. Последняя строка вещает: «О Юпитер, притупи оружие моих врагов, и пусть они почувствуют силу моего копья».

Ну и как прикажете к этому относиться? Путешественник такой был – но больше никто об этой надписи не упоминал. Надпись вообще-то в стиле Елизаветы: в превращенном ныне в музей Вудстоке хранятся сделанные ею переводы с латыни на английский – апостольские послания святого Павла. С приписками Елизаветы на полях вроде: «Я нередко забредаю в чудесные поля Святого Писания, где подрезаю-срезаю, срываю сладкие травы фраз, читаю-смакую их, раздумываю-пережевываю и, в конце концов вновь собирая воедино, откладываю в ларец памяти. Вот так, припадая к нектару, я облегчаю себе горечь своей несчастной жизни».

И что? А ничего. Прокомментировал матерно и никак не отнесся.

А потом опять напоролся. Надежный по всем статьям источник уверял, что Саймон Ренар, автор обстоятельных мемуаров о временах правления Марии – королевский министр и член Тайного Совета. А потом другой, более авторитетный источник уточнил, что Ренар – вовсе не Саймон, а Симон, не англичанин, а немец, посол императора Священной Римской империи Карла Пятого. Что на Марию он действительно имел большое влияние, но не был ни министром, ни членом Тайного Совета – правда, часто на его заседаниях присутствовал. А я уже написал о нем согласно первому источнику. Ну что тут сделаешь? Плюнул, махнул рукой и решил ничего не переписывать, лишь вставить это небольшое отступление. Читатель, надеюсь, будет не в претензии.

Немного о ляпах. Я допустил несколько в книге о Гражданской войне в США «Неизвестная война». За что был прежестоко (но, увы, справедливо) раскритикован в Интернете. Главное, ответить нечем – ляпы появились не в результате разнобоя в источниках, а из-за моей собственной нераспорядительности – там поленился лишний раз перепроверить по другим источникам, там некритически принял сообщение, как оказалось, не имевшее ничего общего с исторической правдой, там вообще не пользовался источником, а лишь домыслил – и ошибся.

Грустно, конечно. Однако потом я немного утешился, когда грубейший ляп обнаружился не у кого-нибудь, а у сэра Уинстона Черчилля, лауреата Нобелевской премии по литературе и великого знатока родной истории. В одном из своих трудов по истории Англии он написал черным по белому, что лорд-канцлер Стивен Гардинер умер еще до бракосочетания Марии с принцем Филиппом. На самом деле Гардинер и руководил торжественной церемонией бракосочетания, и служил мессу. И свадебное пиршество состоялось как раз в его дворце. Ну уж если сам сэр Уинстон, в отличие от меня англичанин, допустил такой прокол, когда речь шла о весьма значимом событии в истории его Родины… Чуточку легче на душе.

(Мать твою ж! Опять разнобой. Один вполне надежный источник уверяет, что Ренар поддерживал идею Филиппа выдать Елизавету замуж в Европу, другой – что Ренар совместно с Гарлинером настаивал на ее казни. Будет этому конец? Боюсь, что нет. А потому принимаю решение относиться к этому философски и при очередном разнобое во вполне надежных источниках больше не давать волю эмоциям, поберечь нервы.)

Ну, а теперь, отбросив эмоциональные отступления, перейду к повествованию о правлении Марии Тюдор и о ней самой.

Свеча на ветру

Итак, какой же она была, Мария Тюдор, королева Мария Первая, занимавшая английский престол менее пяти лет?

Хорошо образованной – знала французский и испанский, читала по-латыни и на древнегреческом (в те времена образованность в первую очередь связывали со знанием античного наследия).

По характеру – энергичная, решительная, волевая, храбрая. Полностью лишенная злобы, жестокости, мстительности – думается, это я уже доказал не на одном примере (некоторые авторы, даже не особенно к ней расположенные, называют ее «милосердной»).

Как женщина – малопривлекательна. Некрасивая (в чем легко убедиться по портретам). Слабое здоровье, сильная близорукость, зубы часто выпадали сами по себе от какой-то хвори, кожа на лице – нездорового землистого оттенка, лицо покрыто сетью тоненьких морщинок. Девственница до замужества – то есть до тридцати семи лет.

Судьба… А вот судьба всегда была к ней неласкова. Думается мне, что это была самая несчастная из английских королев (впоследствии я обнаружил, что этого же мнения придерживаются иные ее биографы). Конечно, можно сказать, что еще более несчастными были три другие королевы – Анна Болейн, Екатерина Говард и Джен Грей, закончившие жизнь на эшафоте. Однако их несчастье было, можно так сказать, одномоментным: плаха, взмах топора, и с этим миром покончено…

Марию же нешуточные несчастья преследовали в течение долгих лет – обрушившись в юности, не оставили ее и тогда, когда она стала королевой. Да и сама ее смерть… Но не будем забегать вперед.

Первый удар судьбы на нее обрушился, когда девушке не исполнилось и восемнадцати лет. С блистательных высот она обрушилась в грязь – поначалу в переносном смысле, но впоследствии приходилось и в прямом брести по грязи…

В 1533 г. Генрих Восьмой, после двадцатипятилетнего брака с матерью Марии Екатериной Арагонской, говоря высоким стилем, воспылал страстью к красавице Анне Болейн. Обвенчавшись с ней тайно, после объявил брак с Екатериной незаконным – а Мария, соответственно, стала числиться незаконнорожденной. Еще вчера она была наследницей престола принцессой Уэльской – и вдруг все рухнуло. Через несколько недель после рождения у королевы Анны дочери Елизаветы камергер Марии (собственно, уже бывший камергер), принес ей королевский приказ, как раз и извещавший, что Мария признана незаконной дочерью (ее мать еще раньше была лишена статуса королевы). Ей запрещалось впредь именовать себя принцессой, которой отныне становилась Елизавета, – и стать фрейлиной в свите Елизаветы. Тем же приказом строжайше запрещалось всем окружающим именовать Марию принцессой, а ее слугам высочайше предписывалось «понимать разницу между Марией и ее сводной сестрой принцессой Елизаветой».

Не достигшая и восемнадцати лет девушка впервые проявила свой волевой характер. Она написала обширное послание в Тайный Совет. Лишение ее титула принцессы Уэльской она считала незаконным, потому что оно в нарушение английских законов не было передано ей лично королем или и не объявлено Тайным Советом.

(Она все же была слишком молода, чтобы знать толк в юридических хитросплетениях, но у нее был хороший советчик, посол императора Священной Римской империи Шапюи. Вот он долго и служил толковым «юрисконсультом».)

Далее Мария писала с явным сарказмом: «Моя совесть никоим образом не будет страдать от того, что кого-то еще станут именовать принцессой». Но заявляла, что признать потерю титула принцессы не может, потому что это было бы бесчестьем для ее родителей и «решить этот вопрос может только моя матушка, святая церковь и папа, а кроме них, никто более».

Папа объявил брак Генриха с Анной Болейн незаконным – но Генрих к тому времени уже несколько лет как покончил с английской католической церковью, изрядно ее ограбив и став главой новой, англиканской. Так что указ папы стал чисто моральной поддержкой, не способной ни на что повлиять в реальности. Поэтому с Марией можно было не церемониться…

В ответ на свое послание она получила сухой официальный ответ (даже не от короля и от его «сановников»), где ее именовали попросту «леди Марией, дочерью короля», запрещали впредь видеться с матерью и предписывали покинуть полагавшиеся ей прежде, как принцессе Уэльской, апартаменты.

Мария написала письмо отцу, сделав вид, будто это послание было элементарно ошибкой кого-то из слишком рьяных придворных. Она писала: «Меня это слегка изумило, но я верю, что Ваше Величество к этой ошибке совершенно непричастны, потому что сомневаюсь, чтобы Ваше Величество не считали меня своей законной дочерью, родившейся в законном браке». И подписалась: «Ваша покорнейшая дочь Мария, принцесса».

Письмо было достаточно смелым, даже дерзким. Вместо ответа явился посланец короля герцог Норфолк, тот самый, будущий усердный гонитель Марии – с которым она тем не менее впоследствии поступила очень благородно, став королевой, выпустила из Тауэра, хотя никто слова ей не сказал бы, оставь она его там на веки вечные.

Норфолк набросился на Марию с проклятьями и отборными ругательствами. Не выбирая выражений, ругал за то, что она отказывается преклонять колени перед Анной Болейн и Елизаветой, требовал, вульгарно выражаясь, не ерепениться и принять всё, что ей предписывал королевский указ. В заключение сообщил: будь Мария его собственной дочерью, он сграбастал бы ее за волосы и колотил головой об стены до тех пор, пока она «не станет мягкой, как печеное яблоко». Очень воспитанный был джентльмен… Интересно, что Генрих, выслушав доклад Норфолка о его встрече с Марией, сказал, что Норфолк все же был с Марией «слишком мягок». Вот так вот. В чем, по мнению Генриха, должно было заключаться более твердое обращение, мы не знаем. Большая История свидетельств не сохранила. Может быть, король считал, что герцогу следовало не ограничиваться устными угрозами, а в самом деле поколотить Марию головой об стену? А в общем, добрейшей души человеком был наш Жирный Гарри – Марию он все же не казнил, хотя имел к тому все возможности: кто бы осмелился сказать слово против? Чтобы самому лишиться головы?

Вскоре с новым королевским указом явился тот же Норфолк. В указе предписывалось лишить Марию свиты, вплоть до последнего слуги, ее дворец Бьюдли переходил к брату Анны Болейн Джорджу, а самой Марии было высочайше повелено отправиться в Хэтфилд, резиденцию и принцессы Уэльской Елизаветы и стать ее фрейлиной. Вдобавок следовало конфисковать все ее драгоценности и дорогие наряды, оставив минимум одежды.

Мария вновь заявила, что считает принцессой Уэльской исключительно себя. В ответ Норфолк рявкнул: он пришел исполнить королевскую волю, а не разводить дискуссии. В Хэтфилд Марию привезли чуть ли не силой, и там ей пришлось нелегко. Шапюи писал своему императору, что Марии предоставили «худшие апартаменты во всем дворце, которые не годились даже для камеристки. У ее опекунов коварные замыслы, они хотят уморить ее через страдания или еще каким-нибудь путем и при этом принудить отказаться от своих прав… а возможно, найдут жениха низкого происхождения или станут потворствовать ее соблазнению, лишь бы иметь оправдание тому, чтобы лишить Марию прав наследования».

Унижений в Хэтфилде Мария хлебнула немало. Почетное место за обеденным столом занимала крошка Елизавета, а Марию усаживали чуть ли не в самом конце стола, что (и в последующие времена, и не только в Англии) означало, что ее положение здесь предельно низкое и она стоит лишь на ступенечку выше простых слуг.

Мария не сдавалась. Всякий раз, когда при ней Елизавету называли принцессой, она во всеуслышание заявляла, что этот титул по праву принадлежит исключительно ей. И всякий раз, когда к ней обращались попросту «леди Мария», она требовала, чтобы ее называли принцессой. Это было не упрямство, а продуманная тактика (подсказанная, скорее всего, тем же Шапюи). Промолчав хоть однажды, Мария создала бы опасный прецедент, как бы подтвердив, что принимает указ короля о лишении ее титула. Вот она и не молчала.

Первые два месяца Мария и Шапюи ухитрялись поддерживать переписку через одну из симпатизировавших Марии горничных. Однако потом эту девушку прогнали с места и этим не ограничились: и свиту Елизаветы, и слуг основательно «зачистили», выставив вон всех, кто был замечен в малейших симпатиях к Марии – или хотя бы подозревался в таковых.

На третий месяц в Хэтфилд неожиданно приехала королева Анна Болейн, женщина умная и коварная. И завела разговор мягонько, вежливо – форменная лиса Алиса. Пригласила Марию приехать к ней во дворец и публично выразить почтение, уверяя: если Мария станет почитать ее как королеву, она приложит все силы, чтобы помирить Марию с отцом и даже устроить так, чтобы к Марии «относились так же или даже лучше, чем прежде».

Мария столь же вежливо ответила: «В Англии я не знаю другой королевы, кроме моей матушки. Но если вы, леди Анна, изволите поговорить обо мне с Его Величеством, я буду вам за это весьма признательна».

Анна недвусмысленно намекнула, что король может разгневаться на дочь еще больше, и повторила предложение – но Мария осталась непреклонна. Анна ушла в ярости, заявив в коридоре приближенным: чего бы это ей ни стоило, она «обломает гордость этой разнузданной испанской девки».

Это были не пустые слова. Шапюи, как и надлежит толковому послу, завел при дворе Генриха немало осведомителей. И докладывал своему императору: от «источника, заслуживающего доверия» получил сведения о разговоре Анны с братом. Анна заявила открытым текстом: как только король покинет страну, оставив ее «на хозяйстве» (Генрих собирался на войну во Францию), она постарается Марию сжить со света, «либо уморив голодом, либо как-то иначе». Брат сказал, что король может после такого серьезно разгневаться. Анна упрямо заявила, что все равно постарается Марию уморить, пусть даже «ее после этого сожгут живьем». Дело тут, конечно, было не в какой-то злобе, а в стремлении Анны любой ценой сохранить трон за своей дочерью.

В конце концов король во Францию все же не поехал. Но режим содержания Марии, выражаясь современным языком, еще более ужесточили. Когда к ней приезжал в гости кто-то смелый из знати – якобы засвидетельствовать почтение Елизавете, но одновременно и увидеться с Марией, Марию запирали в ее комнате. Точно так же с ней поступали по приказу короля, когда он приезжал навестить младшую дочь.

К Марии в качестве персонального цербера приставили леди Шелтон, тетку Анны Болейн. Поначалу она, что интересно, Марии искренне симпатизировала, но семья ее убедила: ненужную жалость нужно отбросить и защищать исключительно интересы семейства Болейн, которые гораздо ближе к телу, чем какая-то девчонка-католичка. Леди Шелтон с этим согласилась – и стала форменной тюремщицей. Анна дала ей инструкцию: всякий раз, когда Мария называет себя принцессой, «давать ей пощечины и вообще бить и обзывать проклятым бастардом, каковым она и является». Выполняла ли эти инструкции леди Шелтон, мне неизвестно – но сохранились свидетельства, что достойная леди не раз пугала Марию, заявляя, что король-де вот-вот распорядится ее обезглавить за отказ признать принцессой Елизавету. Так и останется неизвестным, в самом ли деле король это говорил или леди Шелтон все это сама придумала по указке племяшки Анны – в рамках запугивания (Шапюи считал, что Мария принимала эти угрозы всерьез и готовилась к смерти, проводя в молитвах долгие часы).

Унижения продолжались. Во время поездок за пределы дворца Елизавету везли в бархатном паланкине, а Мария вместе с прочей свитой либо ехала в предназначавшемся для особ невысокого звания паланкине кожаном, либо шла пешком, грязь там или не грязь.

За две недели до девятнадцатилетия Мария опасно заболела и пролежала в постели долго. Некоторые историки считают это отравлением – но ясности никогда не придется внести. Как бы там ни было, милейшая леди Шелтон проявила к больной самое искреннее участие. Стоя возле ее постели, громко говорила придворным, что никак не может дождаться, когда Мария наконец умрет и насколько кстати будет ее смерть, которая освободит их всех от обязанностей тюремщиков. Да уж, душевная была тетушка…

Давно известно, что Госпожа Судьба порой любит пошутить очень жестоко. Всего через три года после того, как Марию лишили титула принцессы Уэльской и прав на престол, та же участь постигла Елизавету…

Анна Болейн, при всем ее уме и коварстве, переоценила свое влияние на короля. Была одна-единственная возможность сохранить и даже усилить расположение короля, но Анна как раз не смогла ею воспользоваться. Можно сказать, по чисто техническим причинам…

Дело в том, что Генрих Восьмой (в чем его на сей раз трудно упрекнуть) страстно желал иметь сына-наследника. Собственно говоря, в первую очередь он и развелся с уже неспособной к деторождению Екатериной Арагонской и взял в жены молодую Анну Болейн. Однако и тут не повезло – первенцем стала Елизавета, а после второй беременности случился выкидыш, причем мертвый ребенок (несомненно, к нешуточной ярости Генриха) оказался как раз мальчиком.

Генрих стал всерьез подозревать, что наследника от Анны ему не дождаться. И решил проблему своими обычными специфическими методами. Поступил согласно пошловатой поговорке: если в борделе дела идут плохо, меняют не кровати, а девок. Анну Болейн отдали под суд по целому букету насквозь вымышленных (в чем сходятся все историки) обвинений и отрубили голову в Тауэре. Это с Екатериной Арагонской, дочерью короля и родственницей императора, так поступать было слишком опасно – а с Анной обстояло гораздо проще. В Англии никто и пискнуть не посмел (и из страха перед Генрихом с его милой привычкой отрубать оппонентам головы, и потому, что Анна Болейн, принадлежавшая к не особенно знатному семейству, многим была, простите за вульгарность, до лампочки). Осуждения со стороны европейского общественного мнения ждать тоже не приходилось – ни один монарх Европы не признал королевский титул Анны, при европейских дворах ее без церемоний называли «наложницей» и «шлюхой». Так что все прошло гладко – и всего через 11 дней после казни Анны Генрих вступил в брак с Джейн Сеймур. Обжегшись дважды, он не спешил ее короновать, пока не родится сын, – но заранее на всякий случай повторил с Елизаветой тот же финт, что с Марией: объявил незаконной дочерью и лишил титула принцессы Уэльской. Вряд ли трехлетняя кроха понимала, что произошло, – но не могла не почувствовать резкого изменения отношения к ней окружающих. И, несомненно, с детским простодушием спрашивала: почему ее теперь не называют принцессой и не отдают прежних почестей? Что ей отвечали, я не знаю (по-моему, и историки не знают, потому что мемуаров на сей раз никто не оставил).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.