Константин Аверьянов
Рождение Древней Руси. Взгляд из XXI века

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

Рецензенты: чл. – корр. РАН А.Н. Сахаров, д. и.н. Д.М. Володихин

Карты: В.Н. Темушев (НАН Беларуси) и С.Н. Темушев (БГУ)

На обложке: картина Г.И. Семирадского «Похороны знатного руса в Булгаре» (1883 г.)

Предисловие

Для читателя, взявшего в руки данную книгу, необходимо сделать несколько общих замечаний. Как видно из ее названия, она посвящена происхождению Древней Руси.

Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что в настоящий момент этот период является едва ли не самым обширным «белым пятном» отечественной истории. Даже у специалистов вопросов о событиях данной эпохи гораздо больше, чем ответов. Несмотря на то что она, начиная с работ Г.Ф. Миллера, М.В. Ломоносова, В.Н. Татищева и других исследователей XVIII в., изучается почти три столетия, многие ее сюжеты до сих пор остаются дискуссионными. Таков, к примеру, продолжающийся несколько столетий знаменитый спор, получивший в историографии название «варяжского вопроса», о том, кем был по происхождению основатель древнерусской княжеской династии Рюрик и откуда он пришел на Русь.

Ни один из сюжетов русской истории не вызывал такой ожесточенной полемики, как рассказ летописца о «призвании варягов». Впоследствии он породил знаменитую дискуссию «норманистов» и «антинорманистов», продолжающуюся вплоть до сегодняшнего дня. При этом споры исследователей практически сразу же вышли за академические рамки, перейдя в плоскость политических дебатов. Главный вопрос дискуссии фактически был подменен другим – поскольку своим возникновением Русь была обязана если не завоеванию иноземцами, то, по крайней мере, иностранному влиянию, то в какой степени этот фактор играл свою роль в дальнейшем? В ходе споров противоположные стороны, не находя нужных аргументов, нередко прибегали, да и поныне прибегают к упрекам в «космополитизме» или, наоборот, в «отсутствии патриотизма», навешиванию политических ярлыков, а то и прямым доносам на своих противников.

Во многом это связано с крайней скудостью источников по истории Древней Руси. По сути дела, основным источником, последовательно рассказывающим о судьбах страны в древнейший период, является небольшая по объему Начальная летопись, или «Повесть временных лет»[1]. Что касается остальных письменных источников отечественного происхождения, то они носят крайне отрывочный характер. Это произошло из-за того, что огромное число когда-то существовавших исторических документов не дошло до нас, погибнув во время вражеских нашествий от многочисленных пожаров и других стихийных бедствиях. Иногда они просто уничтожались по невежеству.

Попытаемся оценить размеры имеющихся лакун. Сделаем это на примере числа городов, когда-то существовавших в Древней Руси и упоминаемых летописцем. По подсчетам академика М.Н. Тихомирова, в летописях за период IX – начала XIII в., то есть до нашествия Батыя, назван 271 город. Позднее выяснилось, что к этой цифре следует добавить еще 143 города. Судя по археологическим данным, они возникли еще в древнерусский период, но попали на страницы летописей лишь во второй половине XIII–XV в. Отсюда можно говорить, что в нашем распоряжении имеются летописные данные о существовании 414 древнерусских городов. В то же время археологами на территории, некогда принадлежавшей Древнерусскому государству, было зафиксировано существование примерно 1400 городищ (укрепленных поселений) X–XIII вв. Таким образом, оказывается, что в письменных источниках упоминается менее 30 % когда-то существовавших городов Древней Руси. При этом необходимо учитывать, что по разным регионам соотношение упоминаемых в летописях и «безымянных» городов колеблется от 1:3 до 1:7.

Укажем еще на одно обстоятельство. Как известно, «Повесть временных лет» датирует призвание Рюрика на Русь 862 г. Но сама летопись была составлена лишь в начале XII в., то есть спустя несколько столетий после описываемых в ней событий. Наиболее ранний ее список – Лаврентьевский – сохранился от последней четверти XIV в., а второй по древности – Ипатьевский – дошел от первой четверти XV в.[2]

Поскольку многие данные по истории Древней Руси приходится черпать из источников, написанных не современниками, а много позже, в них приходится сталкиваться с искажениями и различного рода поновленнями, возникавшими в результате того, что летописец не совсем четко понимал прошлую реальность. В частности, автор «Повести временных лет», пересказывая под 907 г. договор Олега с Византией, сообщает, что в Константинополь среди прочих приходили русские купцы из Переяславля (современный Переяслав-Хмельницкий на Украине). Ту же норму видим и в аналогичном договоре Игоря, помещенном летописцем под 945 г. В то же время н. э.ого же источника выясняется, что Переяславля в это время еще не существовало, поскольку под 992 г. говорится об основании города Владимиром Святым[3].

Чрезвычайно малое число источников по истории Древней Руси приводит к тому, что исследователь зачастую вынужден выстраивать свои концепции на одном или нескольких свидетельствах источников. Это же обстоятельство приводит к тому, что на истории Древней Руси паразитирует большое количество псевдоученых, а иногда и просто шарлатанов. Они создают «новую хронологию», или изобретают могучую языческую державу, потрясавшую мир несколько тысячелетий назад, или отыскивают истоки русского народа в Шумере и Вавилоне. В последнее время к ним добавились наши беспокойные соседи, на полном серьезе полагающие, что современная Россия украла у них историческое название «Русь».

Неудивительно, что в этих условиях усилия серьезных исследователей в первую очередь направлены на поиск других источников, которые могли бы добавить хоть крупицу нового знания о Древней Руси. При этом зачастую складывается ситуация, когда с появлением хотя бы одного нового источника прежние, казавшиеся незыблемыми, версии становятся лишь предметом историографического интереса.

Первым шагом в этом направлении стал поиск иноязычных источников, поскольку ни одна страна никогда не существует отдельно сама по себе: ее неоднократно посещают ближние и дальние соседи, зачастую оставляющие письменные свидетельства о своих поездках. Не являлась исключением н. э.ого правила и Древняя Русь. Сохранился целый ряд свидетельств восточных, византийских, западноевропейских, скандинавских авторов об интересующем нас времени. Но и здесь встает вопрос об их объективности. Насколько точно и верно может описать жизнь другого народа очевидец, пусть и внимательный, но зачастую не знающий его языка, обычаев и нравов и вынужденный получать информацию через посредство переводчика или по рассказам других людей?

С другой стороны, задачу понимания иностранных источников облегчает то обстоятельство, что зачастую в различных странах идут одни и те же процессы. Изучая их в одной стране, можно полагать, что в ту же историческую эпоху и у соседей шли похожие, тем более что никто не отрицает активного взаимодействия Древней Руси с другими государствами. Все это приводит к тому, что древнейшую историю нашей страны следует излагать не саму по себе, в рамках чисто национальной истории, а на широком фоне тогдашней мировой истории.

Вместе с тем в ходе написания книги и ее обсуждения в профессиональном кругу автору пришлось столкнуться с определенной косностью мышления ряда коллег, с тем, насколько чужды для многих обладателей даже высоких ученых степеней новые точки зрения на привычные для них взгляды на происхождение Древней Руси. Несмотря на очевидные аргументы и прямые свидетельства источников, многие по-прежнему цепляются за устаревшие теории, высказанные порой еще в XVIII в., забывая, что историческая наука развивается и не стоит на месте. В ход идут либо замалчивание, либо различные отговорки для того, чтобы не признаться в своих ошибках. Между тем их признание – это не показатель слабости, а подтверждение зрелости и мудрости исследователя. Данная книга имеет подзаголовок «Взгляд из XXI века». Это сделано не случайно, а в надежде, что непредвзятый читатель сам оценит доводы автора и тех исследователей, с которыми он спорит, по важнейшим вопросам древнерусской истории.

Общие правила написания научных работ обычно требуют подробного разбора мнений предшественников, анализа их позиций и доводов. Но в данном случае мы решили отказаться от этого, поскольку дискуссия о происхождении Древней Руси начиная с середины XVIII в. вылилась в огромное количество книг и статей. Достаточно сказать, что только одному небольшому по объему памятнику древнерусской литературы, как «Слово о полку Игореве», посвящена вышедшая в 1995 г. пятитомная «Энциклопедия „Слова о полку Игореве“».

Подобное обилие литературы по истории Древней Руси, как научной, так и околонаучной, заметно расширило бы объем нашего исследования и является задачей совершенно иного исследования историографического характера. Поскольку в основу книги положены в первую очередь источники, то постраничные ссылки даны исключительно на них, с тем чтобы читатель в первую очередь мог самостоятельно проверить основанные на них те или иные доводы автора. Что же касается высказанных ранее позиций других исследователей, то в конце каждой главы дается перечень главнейших работ по той или иной проблеме, по которым читатель может проследить ход научных дискуссий. Подобный подход не является чем-то новым. К примеру, авторы вышедшей в 2014 г. энциклопедии «Древняя Русь в средневековом мире» также отказались от рассмотрения историографических понятий и схем, поскольку это является предметом самостоятельного исследования.

Следует отметить еще одну особенность данной книги. Хронологически рамки образования Древнерусского государства можно обозначить периодом с середины IX в. – призвания Рюрика на Русь – до середины XI в. – времени правления великого князя Ярослава Мудрого, окончательно объединившего страну из отдельных, прежде разрозненных славянских племен. При этом мы не ограничиваемся указанным периодом, а расширяем его за счет предшествующего времени, которое условно можно назвать «предысторией Древней Руси».

Это связано с тем, что на огромных пространствах Восточной Европы, где, собственно, и зародилась Древняя Русь, проходили сложные процессы взаимодействия различных древних племен. Целый ряд исследователей видел в них если не прямых предков, то предшественников славян, ставших основой населения Древней Руси. Изучение их миграций, взаимодействия между собой и соседями позволяет дать цельную картину исторических процессов, предшествовавших возникновению Древнерусского государства, а значит, дает возможность проследить причины многих важных исторических процессов, в той или иной степени отразившихся на его истории.

Одновременно нам приходится затрагивать события и явления, выходящие за верхние хронологические рамки работы. Связано это с вышеотмеченными особенностями источников по истории Древней Руси, когда исследователь нередко вынужден обращаться к материалам более позднего времени.

Наконец, укажем еще на одну особенность книги. Историей возникновения Древнерусского государства на протяжении поколений занимались лучшие умы отечественной и мировой науки. За это время ими, если так можно выразиться, буквально «под микроскопом» были рассмотрены все имеющиеся в наличии источники по данной проблематике, высказаны все доводы как pro, так и contra. В этих условиях встает закономерный вопрос: может ли автор сказать что-то новое по сравнению с предшественниками?

Оказывается, что это вполне возможно. Данную возможность дает использование в работе методов исторической географии, положенных в основу данной работы. И хотя еще в XIX в. Н.И. Надеждин (1804–1856) писал, что «первой страницей истории должна быть географическая ландкарта: должна не как только вспомогательное средство, чтобы знать, где что случилось, но как богатый архив самых документов, источников», это пожелание в отечественной историографии осталось неисполненным. К сожалению, литература по исторической географии Древнерусского государства крайне скудна. Можно отметить лишь во многом устаревшие к нынешнему времени монографии Н.П. Барсова и А.Н. Насонова, специально посвященные данной тематике, и несколько отдельных изданий общеисторического плана, в которых хоть в какой-то степени затрагиваются историко-географические сюжеты. Показательно, что самые известные общие труды и лекционные курсы по отечественной истории, такие как труд С.М. Соловьева, курсы В.О. Ключевского, С.Ф. Платонова, не снабжались картами. Подобная ситуация во многом характерна и для современной научной литературы.

Однако в целом ряде случаев только использование историко-географического метода позволяет ответить на вопросы, на которые не способна дать ответ историческая наука в чистом виде. Часть исследователей, ссылаясь на источники, до сих пор полагает варягов скандинавами, а точнее, шведами, считая, что они жили на Скандинавском полуострове. Казалось бы, об этом прямо свидетельствует такой источник, как Вертинские анналы, именующий древних русов свеонами. Между тем привлечение данных исторической географии позволяет, на наш взгляд, однозначно решить данный вопрос. Под 1201 г. Новгородская первая летопись сообщает: «А варягы пустиша без мира за море… А на осень приидоша варязи горою (т. е. по суше)»[4]. Сопоставляя это свидетельство источника с картой, становится понятным, что варяги никоим образом не могли быть скандинавами, поскольку, добравшись до Швеции морем, они вряд ли могли вскоре возвратиться оттуда посуху, идя непроходимым тогда путем вдоль побережья Ботнического залива. Тем самым район поисков местожительства варягов резко сужается, а благодаря историко-географическому анализу других источников определяется окончательно.

Тем самым, с учетом выше охарактеризованных особенностей книги, для нас открывается возможность увидеть реальную историю Древней Руси.

Литература

Барсов Н.П. Очерки русской исторической географии. География начальной (Несторовой) летописи. Варшава, 1873 (2-е изд. Варшава, 1885; переизд: М., 2012); Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Историко-географическое исследование. М., 1951 (переизд.: СПб., 2002 и 2006).

Глава 1
Предыстория

Древнейшие этапы освоения человеком территории Восточной Европы: палеолит, мезолит, неолит и бронзовый век. Древние племена Восточной Европы: киммерийцы и тавры. Скифы. Соседи скифов. Древнегреческие причерноморские колонии. Сарматы

Древнейшие этапы освоения человеком территории Восточной Европы

Историю любой страны обычно принято начинать с того момента, когда на ее территории появляется народ, давший ей современное название. Исходя н. э.ого положения историю Древней Руси следовало бы начать с момента образования Древнерусского государства в середине IX в. Однако этому предшествовала многовековая история народов, проживавших на территории Восточной Европы с глубокой древности.

Но где тот начальный пункт, с которого следует вести отсчет предпосылок возникновения Древней Руси? Некоторые исследователи считают, что его следует начинать с VI в. н. э., поскольку именно с этого момента в письменных источниках появляются первые сведения о славянах, составлявших основу населения Древнерусского государства. Другие полагают, что историю древних славян следует начинать с Трипольской археологической культуры на территории современной Украины, возникшей в конце 4-го тыс. до н. э. (Позднее ее начальная дата была удревнена до 6-го тыс. до н. э.) Именно в ней стали видеть начальный пункт истории славянства.

В данных условиях более верным представляется другой подход: поскольку любые народы и государства действуют на определенном географическом пространстве, историческую географию Древней Руси следует излагать со времени освоения территории Восточной Европы человеком.

Начало этого процесса относится к периоду палеолита (по-гречески палайос – древний, литос – камень), который является древнейшей, наиболее длительной эпохой в развитии человечества и характеризуется как время существования ископаемого человека, а также ископаемых, ныне вымерших животных. Хронологически он охватывает большую часть (около 99 %) времени жизни человечества и совпадает с большим подразделением четвертичного геологического периода – плейстоценом. Начало палеолита отмечено появлением на Земле древнейших гоминид (обезьяноподобных людей), изготовлявших примитивные каменные галечные орудия (около 2,5–2,6 млн лет назад). Конец палеолита, переход от него к промежуточной эпохе, мезолиту, датируется на территории нашей страны примерно 10 тыс. лет до н. э.

Термин «палеолит» был впервые введен в научный оборот Дж. Леббоком (1834–1913) в 1865 г. В целом он подразделяется специалистами на несколько эпох: олдувайскую и ашельскую, мустьерскую, которую сменяет поздний, или верхний, палеолит (с более дробным членением на периоды и культуры). Олдувай, ашель и мустье обычно принято обозначать под названием раннего (или нижнего) палеолита. Некоторые исследователи придерживаются трехчленной схемы, выделяя эпоху мустье в средний палеолит. Также существуют определенные разногласия по поводу датировок палеолитических эпох. Согласно новейшим разработкам на основе радиоизотопных методов датирования, олдувайская эпоха продолжалась до времени около 1,6 млн лет назад, ашельская – до 250 тыс. лет назад, мустьерская – до 30–40 тыс. лет назад.

В настоящее время в границах современной России известно несколько сот палеолитических памятников. При этом следует отметить, что некоторые из палеолитических эпох на территории страны не представлены. Связано это с тем, что процесс заселения территории земного шара первыми людьми был очень длительным и сложным процессом. Освоение новых территорий осуществлялось, по-видимому, из разных центров первоначального обитания человека, в разное время и имело разные масштабы. Огромную роль в этом процессе играли изменения в уровне развития материальной культуры.

Рис. 1. Археологическая периодизация каменного века

По предположению специалистов, расселение происходило небольшими группами, вероятно по 30–40 человек. Также были предприняты попытки подсчитать предполагаемую скорость продвижения. По мнению ряда антропологов, люди перемещались в течение жизни одного поколения в среднем на 10 км. Правда, сразу следует оговориться, что эта цифра, пригодная для оценки скорости миграций в межконтинентальных масштабах, базируется на целом ряде упрощений, в частности на постулате, согласно которому миграция имела изначально направленный линейный характер и занимала всю пройденную территорию. На практике, судя по всему, расселение людей носило пульсирующий веерообразный характер. Те или иные группы населения занимали новые очаги расселения, отделенные от прежних довольно значительными расстояниями, и только потом новые и старые зоны расселения постепенно сливались. Также можно полагать, что основными путями миграций в этот период являлись морские побережья и долины рек. Это приводило к определенной скованности освоения новых земель в стороне от них (карта 1).

Необходимо остановиться еще на одном обстоятельстве. Огромные расстояния и относительно невысокая общая скорость передвижения людей зачастую приводили к тому, что те или иные их группы оказывались в длительной изоляции друг от друга (порой до 25 тыс. лет). Незначительная численность отдельных групп людей в этот период была зачастую критической. В некоторых случаях она приводила к вымиранию, в других, из-за невозможности обновления и обогащения генофонда, ее следствием являлось то, что постепенно накапливались генотипические и фенотипические различия. Особенно это касалось групп, вырвавшихся далеко вперед. Следствием этого являлось то, что формировались отдельные подвиды рода Homo.

По известным в настоящее время материалам наиболее древние палеолитические памятники на территории нынешней России расположены в районах Кавказа, Прикубанья, нижнего Дона, примыкающих к зоне, в которой происходило выделение человека из животного состояния. Судя по всему, появление здесь первых людей относится к ашельской эпохе (карта 2).

Более сложным представляется вопрос с определением времени и путей первого проникновения людей на основную территорию Русской равнины. Особенностью палеолита является то, что в этот период происходили глобальные изменения климата, в частности наступления материковых ледников, захватывавших огромные территории Евразии. Ледники покрывали свыше 20 % территории современной России. Неоднократность оледенений была вызвана ритмическими изменениями климата, чередованием теплых и холодных, влажных и сухих периодов. Считается, что за последние 900 тыс. лет было девять глобальных похолоданий и оледенений и столько же потеплений. Следовательно, продолжительность одного цикла (похолодание – потепление) составляла около 100 тыс. лет. Из них лишь около 10 % времени приходилось на периоды потеплений, остальное – на холодную часть цикла. В настоящее время идет голоценовое межледниковье, начавшееся около 10 тыс. лет назад.

Во время максимального Днепровского (в Сибири – Самаровского) оледенения (около 200 тыс. лет назад), опускавшегося двумя большими языками по Днепру и Дону, в пределах Русской равнины возможность обитания первобытного человека сохранялась только в самых южных районах.

Вслед за отступлением ледника к северу продвигались и первобытные люди. Благоприятные условия Микулинского межледниковья, сменившего Днепровское оледенение, позволили людям освоить пространство Русской равнины примерно до 54° с. ш. Заселение умеренной зоны, в которой отчетливо выражаются сезонные климатические колебания от высоких летних до низких зимних температур с длительным снежным покровом, стало возможным только после получения человеком способов искусственного разведения огня, создания утепленных жилищ и теплой одежды. Именно огонь, жилище и одежда стали основными достижениями человечества, сыгравшими наряду с развитием охотничьего снаряжения, главную роль в расширении первоначальной территории обитания предков человека и первых людей. Можно предположить, что основное проникновение человека на восток Европейского континента происходило в мустьерскую эпоху с юга Западной Европы (карта 3).

Днепровское оледенение не было единственным на территории Русской равнины. Ледник снова наступал и отступал, а вслед за ним изменялось и расселение первобытного человека. При этом на фоне дальнейшего развития материальной культуры меняется и характер миграций первобытных людей. Для мустьерского времени уже характерна длительная оседлость. Памятниками этого времени на европейской территории России стали стоянки Сунгирь и Костенки, в Сибири – Мальта, Буреть и др. Вследствие приспособления людей к изменениям климата ареал обитания человека в результате новых наступлений материковых ледников сокращался не так резко, как в предшествующую эпоху. Все это привело к тому, что в период последнего крупного по времени Валдайского оледенения (около 20 тыс. лет назад) первобытные люди смогли в целом удержаться на прежних местах своего обитания.

Эпоху палеолита около 10 тыс. лет до н. э. сменил мезолит (по-гречески мезос – средний, литос – камень). Впервые термин «мезолит» для обозначения промежуточной эпохи использовал ирландский ученый Х.М. Уэстропп в 1866 г., после того как Дж. Леббок в 1865 г. разделил каменный век на палеолит и неолит. Вплоть до 1930-х годов этот термин оставался малоупотребительным, пока Дж. Кларк не предложил рассматривать мезолит как эпоху адаптации человека к резко изменившимся природным условиям. Обычно начало мезолита соотносят с окончанием плейстоцена и началом голоцена – современным, еще незавершенным этапом геологической истории Земли, в течение которого очертания рельефа и береговой линии приняли современный вид, сложились нынешние географические зоны (карта 4).

Этот период, хронологически продолжавшийся до 5 тыс. лет до н. э., характеризуется бурным отступлением ледника (до 160 м в год) и приближением природных условий к современным. Глобальное потепление привело к новым формам адаптации человека к окружающей среде.

Основой экономики, как и в позднем палеолите, остается охота. Но ее характер резко меняется. В Европе исчезли (или их количество и ареал резко сократились) крупные млекопитающие (мамонт, шерстистый носорог и др.), служившие для многих коллективов людей основным источником пищи. Это привело к их дроблению на небольшие подвижные группы, которые постепенно осваивали новые пространства.

Лук, изобретенный в позднем палеолите, утверждается в качестве основного охотничьего вооружения. Загонная охота, столь распространенная в предшествующую эпоху, сохраняется, вероятно, только как ее эпизодическая форма. Возникают новые, специфические формы охоты, как, например, охота на птицу. Такое развитие различных форм охотничьего хозяйства было незнакомо палеолитическому человеку и предполагает расцвет присваивающего хозяйства. Именно в мезолите целенаправленным, а не эпизодическим становится рыболовство, что подтверждается изобретением лодок, сетей, верш и т. п. Судя по всему, именно в этот период получают начало некоторые формы доместикации животных, первым из которых была домашняя собака. Усложняется собирательство.

Все эти явления привели к тому, что человек стал менее зависим от колебаний климата и, как следствие этого, усложнилась социальная организация населения. Ярким показателем этого является увеличение количества археологических культур, занимаемой ими площади. Общности людей принимают все более устойчивый характер. Это позволило человеку проникнуть в более суровые климатические зоны вплоть до 72° с. ш. на Таймыре.

Эпоха неолита (по-гречески неос – новый, литос – камень) стала важным этапом в освоении территории нашей страны. В отличие от палеолита и мезолита неолит относится уже к следующему этапу четвертичного периода – голоцену или, иными словами, геологической современности.

Общие хронологические рамки неолита в границах современной России определяются приблизительно 5 – 3-м тыс. до н. э. Современные исследования, основанные на радио-карбоновых датах и других данных естественных наук, в последнее время наметили тенденцию к общему удревнению начала эпохи неолита до 6-го тыс. до н. э.

Неолитическая эпоха стала важнейшим историческим этапом в развитии человеческого общества. Именно в этот период оно столкнулось с первым серьезным экономическим кризисом в своей истории. До сих пор главным занятием и основой хозяйства людей являлись охота и собирательство. Однако общее увеличение численности населения в регионах, наиболее приспособленных для жизни тогдашних людей, привело к истощению охотничьих угодий. По очень приблизительной оценке, на территории бывшего СССР тогда обитал примерно 1 млн человек (из 30 млн людей, живших на всей Земле).

Нехватка пищевых ресурсов привела к тому, что тогдашним человеческим коллективам необходимо было искать пути приспособления к новым условиям жизни. Часть людей покинула прежние места обитания и расселилась на новых, еще не освоенных землях. Этому во многом способствовало то, что начало неолита (5—4-е тыс. до н. э.) ознаменовалось благоприятными природными условиями к северу от 52–54° с. ш. Климат этого времени отличался от современного меньшей континентальностью и значительно большей (на один месяц) длительностью безморозного периода. Граница лесной зоны на севере проходила на 400–100 км выше современной. Это привело к тому, что именно в данное время были освоены все пригодные для обитания регионы современной России. В Восточной Европе, Сибири, на Дальнем Востоке на протяжении неолита завершилось освоение человеком самых отдаленных территорий, начатое еще в мезолите, когда отдельные коллективы охотников и собирателей достигли окраин Евразии, включая тундру и Заполярье.

Однако кризисная ситуация, вызванная относительным перенаселением, вызвала не только миграции людей на еще незаселенные территории, но также стала причиной качественного скачка в развитии хозяйства, который в литературе получил название «неолитическая революция» (термин введен в 1930—1940-х гг. Г. Чайлдом).

В экономическом отношении значение этой эпохи состоит в переходе от присваивающей экономики к производящему хозяйству, когда человек от простого присваивания природных богатств (в виде охоты, рыболовства и собирательства) приступил к их производству, пока еще в форме примитивного земледелия и скотоводства. По некоторым данным, обеспеченность продуктами питания населения, занимавшегося земледелием, превышала обычную для лесоохотников в 5–7 раз. При этом следует учесть, что если при охотничьем хозяйстве на каждого едока в умеренном поясе требуется 10 км² охотничьих угодий, то при самом примитивном животноводстве эта цифра сокращается до 1 км².

Первые очаги производящего хозяйства возникают в наиболее благоприятных для этого местах – по долинам южных рек, в степях. Результатом целенаправленного возделывания растений и выращивания скота стало создание избыточных пищевых ресурсов, что сделало человека менее зависимым от природы.

Однако было бы неверным полагать, что эти качественные изменения были свойственны только для ранних земледельцев и скотоводов. Даже там, где господствовали традиционные формы хозяйства, происходят серьезные изменения. Если в мезолите главным занятием и основой хозяйства населения являлась охота, а рыболовство и собирательство не имели решающего значения, то в неолите для многих регионов – в основном для прибрежных районов морей, озер и крупных рек – именно рыболовство и морские промыслы становятся определяющими видами хозяйства. Все это привело к тому, что спектр охотничьей добычи стал более разнообразным, складывается новая система жизнеобеспечения, основанная на добыче разнообразных пищевых продуктов, что, в свою очередь, придавало экономике охотников и собирателей более устойчивый характер. Усовершенствование форм охоты и рыболовства, проведение сезонных охот и промыслов были направлены на создание запасов пищи, обеспечивавших существование больших коллективов в течение длительных периодов (карта 5).

В итоге подобные изменения привели к оседлости населения. Показателем перехода к оседлому или более стабильному образу жизни можно считать появление глиняной посуды, которая нередко служила для хранения запасов продуктов животного и растительного происхождения. Все это позволило тогдашнему населению достичь относительно высокой степени адаптации к природным условиям, создать относительно надежную экономику, обеспечивавшую общее развитие и рост народонаселения.

Результатом дифференциации хозяйства стало то, что складываются большие этнокультурные общности со своими определенными территориями. Начиная с неолита практически вся территория нынешней России разделяется на две большие части. В северной, лесной, половине размещаются культурно-исторические общности с охотничье-рыболовецким хозяйством, в южной, степной, – с земледельческо-скотоводческим хозяйством.

Продолжением неолита явился бронзовый век, начало которого совпало с освоением металлургии бронзы. Эксперименты современных ученых с каменными и медными теслами показали, что вторые по количеству времени, затраченного на изготовление лодки-долбленки, на 25 % действеннее. Пластичность меди позволяла получать орудия неизвестной ранее эффективности, в частности рыболовные крючки. Один металлический нож заменял собой целый ряд вкладышевых орудий, использовавшихся ранее.

Историческая значимость открытия меди состоит в том, что оно не только повысило производительность труда, обогатило производственный процесс в целом и дало лучшие возможности для распространения технического опыта, но и обеспечило серийное производство наиболее рациональных форм изделий, создало возможности для выделения ремесленников как особой социальной прослойки общества, а также изменило характер торгово-экономических связей. Древнейшими центрами металлургии и металлообработки стали Балкано-Дунайский регион, Кавказ, Южный Урал и Алтай.

Однако было бы серьезной ошибкой полагать, что бронзовый век сразу же сменил эпоху неолита на всей территории. Этому препятствовало два обстоятельства. Прежде всего, в отличие от кремниевых залежей, служивших основным источником для производства каменных орудий, месторождения меди расположены не повсеместно, а лишь в отдельных районах. Во-вторых, на начальных этапах внедрения медных орудий они изготовлялись довольно трудоемким методом оббивки и не могли на первых порах конкурировать с кремниевыми. Неудивительно, что распространение медных орудий шло крайне медленно. Поэтому ряд археологов между неолитом и эпохой бронзы выделяют промежуточный период – энеолит (по-латыни энеус – медный, по-гречески литос – камень), или медно-каменный век. Хотя для него характерно появление первых металлических орудий, все еще подавляющим было преобладание орудий из камня.

Ситуация коренным образом изменилась после открытия способа плавки меди. Это изобретение резко повысило эффективность процесса изготовления медных орудий, позволило перейти к массовому их тиражированию. В середине – второй половине 2-го тыс. до н. э. происходит чрезвычайно быстрое распространение предметов из меди и бронзы. Отдельные металлические орудия (наконечники копий, топоры, кинжалы), произведенные явно всего лишь в одном или нескольких центрах металлообработки, находят на бескрайних пространствах Евразии – от Монголии до Финляндии и Молдавии. Эти вещи оказались разбросанными на гигантской площади примерно в 3 млн км.

Первые подобные находки стали известны археологам еще в конце XIX – начале XX в. Поскольку они были найдены на территориях, занятых памятниками разнообразных культур и общностей, стало ясно, что перед нами следы происходившего во 2-м тыс. до н. э. торгового обмена. Процесс распространения этих предметов в литературе получил название сейминско-турбинского феномена. Химический анализ металла данных находок позволил установить их связь с древними рудниками Южного Урала и Зауралья, Рудного Алтая, которые, судя по данным археологии, эксплуатировались по крайней мере со 2-го тыс. до н. э. Все это позволило зафиксировать направления движения металла от Алтая до Урала и от Урала на пространства Восточной Европы.

Массовый обмен изделиями из металла, многие из которых находят за сотни и тысячи километров от мест их производства, привел к появлению гораздо более широких специфических образований – культурно-исторических областей. Это обусловило определенную культурную интеграцию, которая, в свою очередь, вызвала резкую активизацию как внутренних, так и внешних связей, результатом которых явилась консолидация населения и взаимодействие отдельных прежде не связанных друг с другом человеческих коллективов на все более широких территориях. На огромных пространствах Евразии начинают складываться большие культурные общности, каждая из которых охватывала ряд племенных групп.

Подобная обоюдность взаимодействия разных областей становится характерной и весьма значительной особенностью бронзового века, в немалой степени определившей дальнейшую судьбу многих народов того времени, заметные этнические и культурные изменения в последующие эпохи.

Древние племена Восточной Европы: киммерийцы и тавры

До сих пор, говоря о древнейших этапах освоения территории Восточной Европы, мы вынуждены были опираться исключительно на данные археологии. При этом следует учитывать специфику археологических источников: они, как правило, не содержат надписей или других подобных материалов, которые могли бы прояснить этническую принадлежность той или иной археологической культуры. Имеются некоторые трудности в методике определения ареалов отдельных археологических культур, их вычленения одной из другой, выяснения границ и буферных зон между ними.

Начиная приблизительно с 1-го тыс. до н. э. в нашем распоряжении оказывается на порядок больше сведений за счет появления письменных источников. И хотя они весьма скупо повествуют о народах, населявших территорию современной России в древнейший период ее истории, все же в трудах античных авторов находим перечисление нескольких десятков племен, когда-то живших здесь. Правда, это мало что дает современному исследователю, поскольку их локализация представляет очень большую сложность. Тем не менее у нас все же имеется достаточно данных, чтобы дать хотя бы общую картину заселения в глубокой древности Восточной Европы.

Первые сведения о географии этого региона дошли до нас благодаря древним грекам. Согласно античной письменной традиции, древнейшими обитателями степей Северного Причерноморья, имя которых известно, являлись киммерийцы. Этот воинственный народ, знакомый грекам со времен «Одиссеи» Гомера[5], а под несколько измененным названием «гимиррай» упоминаемый в ассирийских клинописных текстах и дважды названный в Библии, обитал здесь вплоть до середины VII в. до н. э.

Память о нем еще долго сохранялась в ряде названий Восточного Крыма и, в частности, нынешнего Керченского пролива, который в Античности именовался Боспором Киммерийским. Судя по факту концентрации топонимов, производных от названия этого народа, можно было бы полагать, что область территории обитания киммерийцев в древности ограничивалась лишь современными Керченским и Таманским полуостровами. Между тем побывавший здесь в V в. до н. э. Геродот рассказывал, что ему показывали могилу «киммерийских царей» близ Днестра (карта 6).

Относительно географии расселения киммерийцев ныне существуют две противоположные точки зрения. Одна из них полагает, что, хотя этот народ составлял лишь одно из племен, живших в причерноморских степях, древние греки киммерийцами называли все племена, когда-то обитавшие на широком степном пространстве между Днестром и Азовским морем, т. е. пользовались этим термином как собирательным. Согласно другой версии, в глубокой древности киммерийцы были действительно единственными обитателями степей Причерноморья.

По сообщению Геродота (взятого им у Аристея Проконесского), киммерийцы были вытеснены в VII в. до н. э. из Северного Причерноморья скифами и переселились на южный берег Черного моря, в район современного Синопа[6].

Что касается этнической принадлежности киммерийцев, дошедшие до нас единичные имена киммерийских царей (Лигдамис, Теушпа) позволяют увидеть в них племена восточноиранского происхождения. Однако с абсолютной уверенностью ответить на данный вопрос в настоящее время все еще затруднительно.

Первым это попытался сделать на археологическом материале украинский археолог А.И. Тереножкин. По его мнению, киммерийцы населяли причерноморские степи от Дона до Дуная в IX–VII вв. до н. э. В 1970-х гг. он связал происхождение киммерийцев с племенами последнего (белозерского) этапа срубной культуры позднего бронзового века, продвинувшимися из-за Волги. В их культуре он выделил две хронологические ступени. Первая и наиболее ранняя из них (900–750 гг. до н. э.) получила название Черногоровской культуры (по названию кургана у хутора Черногоровский на Украине), вторая, более поздняя (750–650 гг. до н. э.), стала именоваться Новочеркасской (по названию города Новочеркасск, у которого был найден клад предметов).

Вместе с тем другие исследователи не согласились с подобной классификацией. Причиной стало слишком небольшое количество археологического материала, дошедшего от этого времени. Сейчас в степях Северного Причерноморья известно около 50 погребений предскифского времени, но лишь 10–12 из них содержат вещи, поддающиеся достаточно точной датировке. Вследствие этого общепризнанной является лишь конечная дата истории киммерийцев в Северном Причерноморье – середина VII в. до н. э.

Смена киммерийцев скифами стала первой известной нам, но не единственной сменой племен в причерноморских степях. На протяжении столетий и тысячелетий здесь постоянно сменялись различные народы: скифы, сарматы, аланы, гунны, авары, печенеги, половцы, татары и множество других племен, названий которых мы просто не знаем. Какова же была причина, раз за разом толкавшая кочевые народы переселяться из восточной части Великой степи в ее западные районы?

Данный вопрос – предмет давних и ожесточенных споров среди историков. В частности, ими отмечалось значение внутренних усобиц и неудачных войн с соседями, заставлявших проигравших бежать, как отдельными ордами, так и целыми народами. Но в случае с появлением скифов в Северном Причерноморье причина кроется в ином. Археологи уже давно обратили внимание на запустение этого региона в VIII–VII вв. до н. э., что выражается в значительном уменьшении числа археологических памятников, относящихся к этому времени, сравнительно с предшествующим и последующим периодами. Указывалась и непосредственная причина запустения, а именно уход киммерийцев в Азию. Скифы, прийдя в Северное Причерноморье, застали его уже покинутым. Поэтому говорить о каких-либо военных столкновениях не приходится.

Однако подлинной причиной миграции киммерийцев, очевидно, стало ухудшение климатических условий. Эта мысль впервые была высказана М.И. Артамоновым. Согласно археологическим данным, основой хозяйства киммерийцев являлось скотоводство. Со стороны может показаться, что за несколько тысячелетий своего существования скотоводство в степи нисколько не изменилось. Для случайного наблюдателя время в степи остановилось – так же как современные монголы пасут скот в бескрайних степях, так же пасли его и киммерийцы в далекой древности. Однако это представление является всего лишь глубоким заблуждением – за несколько тысячелетий степной способ хозяйствования прошел несколько ступеней своего развития.

Судя по всему, киммерийцы находились на той стадии его развития, которую в науке в настоящее время принято именовать пастушеством. Огромные стада скота паслись в степи круглогодично. Поскольку заготовка кормов на зиму отсутствовала, киммерийцы, после того как скот съедал всю траву на одном месте, переселялись на новые пастбища по соседству и, двигаясь таким образом по кругу, вновь приходили на прежние места, где к тому времени уже вырастала новая трава. Для нас более важным оказывается состав стада киммерийцев. Среди домашних животных имелось 50–60 % коров, 30 % лошадей, а остальное составлял мелкий рогатый скот и свиньи.

Подобный экстенсивный способ хозяйствования всецело зависит от погодных условий. В качестве иллюстрации к этому утверждению приведем несколько цифр. Согласно современным вычислениям, на одном квадратном километре разнотравной степи без ущерба для природы можно выпасать до семи голов крупного рогатого скота или лошадей. Разумеется, цифра эта носит весьма условный характер и самым непосредственным образом зависит от погоды. В годы с большим количеством осадков этот же участок степи может прокормить вдвое большее количество скота, но в засуху ресурсы кормовой базы резко снижаются. Все это приводит к тому, что число скота у одной семьи возрастает или уменьшается в прямой зависимости от климатических условий. По весьма приблизительным подсчетам, древние скотоводы в благоприятные годы имели на душу населения в среднем до 19 голов скота, в пору упадка их число сокращалось до 5–9 голов. (Для сравнения заметим, что на протяжении веков эти цифры мало менялись. Так, в предреволюционной Монголии в 1918 г. на душу населения приходилось около 17 голов всех видов домашнего скота.)

Для степной зоны Евразии очень характерны резкие перепады климатических показателей. Предугадать погоду всегда сложно, и понятно, что выдерживать оптимальные показатели соотношения голов скота на единицу площади древним скотоводам было крайне трудно. В этих условиях в ход, как правило, шел массовый забой скота, что позволяло уменьшать экологическую нагрузку на пастбища.

В ходе своей хозяйственной деятельности древним киммерийцам в итоге удалось приспособиться к подобным изменениям климата, когда вслед за дождливым годом приходит засуха и наоборот. Но они мало что могли противопоставить той глобальной эпохе похолодания, которая, по данным палеоэкологии, наступила приблизительно на рубеже VIII–VII вв. до н. э.

Результатом этой перемены климата, очевидно, должен был явиться кризис всей системы хозяйствования киммерийцев. Если раньше крупный рогатый скот, составлявший основу их стада, мог пастись круглогодично, то теперь на заснеженных равнинах причерноморских степей он не мог добывать себе корм из-под снега. Следствием огромных падежей скота явилась массовая миграция киммерийцев в более южные области и, как уже отмечалось выше, по сведениям Геродота, они очутились на южном побережье Черного моря.

Античные писатели после киммерийцев, начиная с VI в. до н. э., упоминают в причерноморских степях еще один народ – тавров и особенно много рассказывают о их жестоких обычаях, в частности об убийствах иностранцев, имевших несчастье попасть в их негостеприимную страну[7]. Память об этом народе сохранилась до сих пор в поэтическом названии Крыма – Таврида. Происхождение тавров покрыто мраком неизвестности, хотя некоторые ученые полагают, что они представляли собой не что иное, как потомков киммерийцев, вынужденных под напором скифов отойти в горные районы Крыма. Данное утверждение имеет под собой довольно серьезные основания. В дальнейшем, при описании различных миграций, увидим, что смены одного этноса другим никогда не бывали абсолютно полными – часть прежнего населения, несмотря на все невзгоды, оставалась на привычных местах прежнего обитания.

Несмотря на то что киммерийцы в основной своей массе покинули степи Восточной Европы, оставшимся таврам на протяжении долгого времени удавалось противостоять скифам, занявшим место своих предшественников на всем пространстве от Дуная до Дона, хотя в результате этого длительного процесса происходило смешение двух народностей. Об этом свидетельствуют античные источники, в которых встречаются термины «тавроскифы» и «скифотавры»[8]. Это позволило некоторым исследователям полагать, что тавры являлись не потомками киммерийцев, а были родственниками скифов.

Свою независимость таврам удалось отстоять на протяжении очень длительного периода в борьбе как со скифами, так и с Херсонесом и Боспорским царством. Но в конце II в. н. э. они попадают под власть Понтийского царства. С середины I в. н. э. на Южном побережье Крыма закрепились римляне, и постепенно начинается процесс романизации тавров. В дальнейшем они ассимилировались с другими племенами, оседавшими в горном Крыму во время Великого переселения народов, хотя письменные источники подтверждают существование тавров вплоть до IV в. н. э.

Скифы

О пришедших на смену киммерийцам скифах сведений сохранилось гораздо больше. Во многом это стало возможным благодаря Геродоту, который посвятил обитателям Северного Причерноморья IV книгу своего труда[9].

Поскольку письменные свидетельства не позволяют однозначно решить вопрос – откуда именно скифы появились в Северном Причерноморье, относительно их происхождения в литературе существует несколько версий. Одни выдвигают гипотезу о приходе скифов из степных просторов Центральной Азии, другие полагают, что они пришли несколькими волнами, начиная с середины II тыс. до н. э., из поволжско-приуральских степей. Достоверно можно говорить лишь о том, что скифы принадлежали к иранской языковой группе индоевропейской семьи языков.

По сравнению с киммерийцами скифы сделали новый шаг в освоении степных просторов. Выходом из хозяйственного кризиса, поразившего причерноморские степи и ставшего причиной миграции киммерийцев, явились изменения в составе домашнего скота. При тогдашнем экстенсивном способе хозяйствования, когда корм для скота на зиму не заготавливался, основой стада становился не крупный рогатый скот, а лошади и овцы, которые могли круглый год находиться на подножном корму и более других были приспособлены к тебеневке (добыванию корма из-под неглубокого снега). Именно овцеводство позволяло кочевникам наиболее эффективно использовать естественные пастбища. Овца хорошо приспособлена к поеданию и использованию пастбищной растительности. Заостренность морды, тонкие губы дают ей возможность откусывать траву очень близко к поверхности земли и находить для себя корм на пастбищах с низкорастущей растительностью. К тому же, в отличие от крупного рогатого скота, она более скороспела.

Это был период постоянной подвижности всего населения, стремившегося максимально расширить территорию для выпаса скота и захвата новых пастбищ. Для него были характерны свободное, непрерывное кочевание без определенных маршрутов в зимнее и летнее время. Необходимые продукты питания и ремесленного труда они получали от соседей главным образом военным путем, поскольку постоянно находились в состоянии войны-нашествия. Такую стадию кочевания, по мнению исследователей, прошли все народы евразийских степей. Именно к этому периоду в жизни скифов относится их красочное описание в труде Гиппократа:

«…называются они кочевниками потому, что у них нет домов, а живут они в кибитках, из которых наименьшие бывают четырехколесные, а другие шестиколесные; они кругом закрыты войлоком и устроены, подобно домам, одни – с двумя, другие – с тремя отделениями; они непроницаемы ни для воды, ни для света, ни для ветров. В эти повозки запрягают по две или по три пары безрогих волов… В таких кибитках помещаются женщины, а мужчины ездят верхом на лошадях: за ними следуют их стада овец и коров и лошадей. На одном месте они остаются столько времени, пока хватает травы для стад, а когда ее не хватает, переходят в другую местность»[10].

Однако вместе с ростом стада и специализацией хозяйства возрастала и зависимость населения степи от погодных и климатических колебаний и состояния пастбищ. Любой сбой в природных циклах создавал кризисную ситуацию, которая не могла полностью компенсироваться незначительным земледелием, развивавшимся на зимних стоянках, в поймах рек и ручьев. В итоге это вызывало набеги, завоевательные походы и миграции.

Поэтому не случайно, что ранняя история скифов связана с походами в страны Передней Азии. Свидетельства об этом содержатся в ассирийских и вавилонских клинописных документах и у античных авторов, прежде всего у Геродота. Первое упоминание скифов (ишкуза или ашкуза клинописных памятников) на Древнем Востоке относятся к 70-м годам VII в. до н. э., когда скифы под предводительством Ишпакая в качестве союзников Мидии и страны Манна выступили против Ассирии. С этого времени они действуют иногда вместе с киммерийцами, но чаще отдельно от них вплоть до начала VI в. до н. э.

Впрочем, ассирийцы достаточно быстро поняли, что скифов можно привлечь на свою сторону, и при царе Партатуа (или Прототип, как его называет Геродот[11]), вероятно наследнике Ишпакая, убитого в ходе войны с Ассирией, ассирийскому царю Асархадцону удалось заключить с ним союз. Благодаря поддержке скифов ассирийцы удачно отражали атаки мидян и осаждали важные центры Маннейского царства.

После Партатуа царем скифов стал его сын Мадий, при котором роль скифов в делах тогдашней мировой политики резко возросла. Судя по письменным источникам, скифы совершили много удачных военных походов в Передней Азии. В 50-х годах VII в. до н. э. Мадий при поддержке ассирийцев вел успешную войну с киммерийцами в Малой Азии. По свидетельству Геродота, в 623–622 гг. до н. э. столица Ассирии Ниневия была спасена от осады мидян только благодаря скифам. Разгром Мадием мидийского царя Киаксара, осаждавшего Ниневию, ознаменовал начало скифской гегемонии в Передней Азии. Войска Мадия прошли через Месопотамию, Сирию и Палестину и достигли Египта, где фараон Псаметтих I (умер в 610 г. до н. э.), по свидетельству Геродота, смог остановить дальнейшее их продвижение, только откупившись богатыми дарами. Почувствовав свою силу, скифы изменили Ассирии и перешли на сторону коалиции Мидии и Вавилона. В 612 г. до н. э. они вместе с мидянами и вавилонянами овладели Ниневией и захватили огромную добычу.

Геродот сообщает, что скифы властвовали над Передней Азией 28 лет. По свидетельству древнего грека, они взимали с каждого дань, но, не довольствуясь только ею, постоянно совершали набеги и грабили все, что было у каждого народа[12]. Ужасы скифских набегов нашли отражение в книгах библейских пророков. А их археологическим подтверждением являются находки на огромном пространстве в Месопотамии, Сирии, Египте и Закавказье скифских стрел, мечей-акинаков, а также погребений, видимо принадлежавших скифским воинам, погибшим на чужбине.

Время скифской гегемонии в Передней Азии различными исследователями определяется по-разному. Наиболее распространено мнение, определяющее этот период отрезком между 625 и 585 гг. до н. э., что в целом соответствует хронологической схеме Геродота. Серьезные расхождения между историками имеются и по поводу характера господства скифов в Передней Азии. Одни полагают, что здесь в этот период возникло достаточно стабильное Скифское царство. По мнению других, походы скифов в Азию были чисто грабительскими и совершались периодически непосредственно из Северного Причерноморья.

Конец гегемонии скифов в Передней Азии положил мидийский царь Киаксар. По свидетельству Геродота, он заманил скифских предводителей на пир и там, напоив, перебил их. «Так, – пишет историк, – мидяне восстановили прежнее величие своей державы»[13]. Считается, что после вероломного истребления скифов Киаксаром основная их часть возвратилась туда, откуда и пришла, т. е. в Северное Причерноморье.

По рассказу Геродота, скифы, вернувшись на родину, выдержали войну с потомками рабов, с которыми вступили в связь скифские женщины вследствие продолжительного отсутствия своих мужей[14]. В этой легенде исследователи видят намек на то, что скифам пришлось покорять вновь отпавшие от них племена. Отчасти это подтверждается тем, что к началу VI в. до н. э. относится скифское давление на земледельческое население лесостепи, приведшее к установлению зависимости последнего от скифов.

В VI в. до н. э. скифы уже не совершают далеких походов и устанавливают торговые связи с возникающими в Северном Причерноморье греческими колониями. К концу этого же столетия (к 514 или 512 г. до н. э.) относится наиболее известная страница истории скифов. Персидский царь Дарий с огромным войском (по Геродоту, 700 тыс. человек, по Ктесию – 800 тыс. воинов) выступил против скифов. Но сражаться в открытом бою с гигантской армией скифы не решились. Отправив женщин и детей далеко в тыл, они избрали тактику партизанской войны и стали заманивать Дария вглубь своей страны. С большим трудом персам удалось выбраться из Скифии, пожертвовав при этом своим обозом и ослабевшими воинами. С тех пор в античном мире за скифами утвердилась слава непобедимых воинов.

Война с персами способствовала сплочению скифских племен. По всей вероятности, именно после войны с Дарием окончательно сложилась та картина расселения скифских племен, которую застал Геродот, побывавший около середины V в. до н. э. в одной из причерноморских греческих колоний – Ольвии, основанной выходцами из Милета на берегу Буго-Днепровского лимана (карта 7).

Свои сведения о скифах Геродот получал от целого ряда своих информаторов, включая и доверенное лицо скифского царя Ариапифа некоего Тимна[15], а также использовал собственные наблюдения. Страну скифов древний грек представлял себе в виде квадрата, каждая сторона которого равнялась 20 дням пути, или 4 тыс. стадий[16]. При выборе единиц длины Геродот, очевидно, пользовался аттическим стадием, равным 177,6 м. Таким образом, день пути в 20 стадий составлял 35,5 км, а Скифия представляла собой четырехугольник со стороной около 700 км. Южная граница Скифии проходила по побережью Черного моря от устьев Истра до Боспора Киммерийского, западная – по реке Петр, восточная – по реке Танаис. Северная граница определялась Геродотом по расселению нескифских племен между Танаисом и Петром.

Судя по Геродоту, через Скифию текли реки, из которых он называет восемь наиболее значительных: Петр с левыми притоками – реками Парата, Арар, Напарис, Ордесс и Тиарант; Тирас, Гипанис, Борисфен, Пантикап, Гипакирис, Герр и Танаис[17]. Однако на современной карте легко отождествляются далеко не все из них. Достаточно твердое соответствие находит из них Петр – современный Дунай. Но из его левых притоков современным определенно соответствует лишь Парата – Прут и, по всей видимости, Тиарант – Сирет. По поводу других притоков Дуная в литературе существуют различные мнения. Что же касается остальных рек, то установлено, что Тирас – это современный Днестр, Гипанис – Южный Буг, Борисфен – Днепр, Танаис – Дон. О приурочении рек Пантикап, Гипакирис, Герр до сих пор идут споры. Кроме восьми главных рек Скифии Геродот называет еще Оар, Лик и Сиргис, впадающие в Меотиду (Азовское море). Ученые предлагают видеть в них небольшие современные речки на северном берегу Азовского моря (карта 8).

Из достопримечательностей Скифии Геродот упоминает горький источник – Эксампей, впадающий в Гипанис на расстоянии четырех дней плавания по нему до моря, настолько горький, что, несмотря на свою незначительную величину, он изменяет вкус воды в Гипанисе, с которым немногие реки могут сравниться по величине[18]. О местоположении Эксампея было выдвинуто много версий. Кроме рек, Геродот несколько раз упоминает большое лесное урочище Гилею[19], обычно соотносимую с плавнями на нижнем Днепре.

Скифию, по Геродоту, населяли кочевые и земледельческие племена. Их описание идет в направлении с юга на север, при этом отправным пунктом служит Ольвия. Первыми названы каллипиды. Благодаря близкому соседству с греками они сравнительно рано подверглись эллинизации, и уже Геродот счел возможным назвать каллипидов и другим именем – эллино-скифы, настолько они, очевидно, ассимилировались с греческими колонистами. Далее в перечне Геродота следует другое племя – ализоны (или алазоны). И те и другие жили по-скифски, но сеяли хлеб, употребляли в пищу лук, чеснок, чечевицу и просо. Над ализонами жили скифы-пахари, которые сеяли хлеб, не для собственного потребления, а для продажи. Все эти племена жили по течению Гипаниса, к западу от Борисфена[20].

К северу от Гилеи, на протяжении 11 дней плавания по Борисфену, жили скифы-георгои, которых жители Ольвии называли борисфенитами. До недавнего времени термин «георгой» переводился как «земледельцы», и, таким образом, это племя считалось вторым оседлым земледельческим племенем в Скифии[21]. Но затем было предложено иное его толкование. Очевидно, термин «георгой» является самоназванием этого племени и звучит как греческая передача скифского названия gauvarga («разводящие или почитающие скот»), т. е. скифы-скотоводы. Тем самым получает аргументированное объяснение непонятная ранее синонимичность в наименовании племен у Геродота: «скифы-пахари» и «скифы – земледельцы».

В этой связи интересно отметить, что у Геродота встречается и термин «сколоты» – самоназвание всех или одной из групп причерноморских скифов[22]. Некоторые из исследователей полагали, что сколотами назывались скифские земледельческие племена, а также пытались связать сколотов с происхождением этнического наименования славян. Однако эта точка зрения зачастую отвергается из-за ее недостаточной аргументированности.

В степи на восток от Борисфена до реки Герроса жили скифы-кочевники, а еще дальше до Меотиды и Танаиса, а также в степном Крыму обитали скифы царские, которые считали всех остальных своими рабами и были самыми сильными из всех родственных племен[23].

Точных границ между племенами Геродот почти не называет, а если и говорит о них, то связывает их с реками или местностями, идентификация которых вызывает споры. Некоторую ясность в этом вопросе могли бы дать археологические данные, которые позволили бы связать то или иное скифское племя с конкретной археологической культурой, которых к настоящему времени на территории Скифии известно уже несколько. Однако не все н. э.их культур одинаково хорошо изучены, и это создает большие трудности, препятствуя сопоставлению данных археологических источников с письменными. К тому же существенным моментом, влияющим на распределение племен, упомянутых Геродотом, на современной карте является то, как исследователи понимают содержание термина «Скифия» у Геродота: или это чисто политическое образование, куда входили как собственно скифские племена, так и не скифские по своей этнической принадлежности, то ли Скифия – единое целое, как политически, так и этнически, когда все скифские племена, кочевые и оседлые, едины по своему происхождению, языку, религиозным верованиям и политически находились под одной властью. Все это заставляет поднять вопрос о других племенах, которые упоминаются Геродотом.

Соседи скифов

Древнейшее население Восточной Европы не исчерпывалось скифами. Со всех сторон во времена Геродота Скифию окружали другие племена. В горной части Крыма жили тавры, к югу от Дуная – родственные дакам геты. Позднее они пересекли Дунай и расселились по территории Валахии и Молдавии. В источниках геты продолжают упоминаться до середины I в. до н. э.

Непосредственными соседями скифов на северо-западе были агафирсы. Геродот локализовал их у истоков реки Марис, впадающей в Петр (современная река Муреш в Трансильвании). По соседству с ними жили невры, являвшиеся северными соседями скифов-пахарей. Обычно их связывают с археологической милоградской культурой VI–III вв. до н. э. и помещают в верховьях Тираса (Днестра) и Гипаниса (Южного Буга) и в северо-восточном направлении от него к Припяти и Днепру. Восточнее располагались земли андрофагов (от греческого перевода слова «людоеды»). По данным Геродота, они были кочевниками и жили к северу от Скифии[24]. Впрочем, достоверных сведений о них нет. Следуя не слишком ясному указанию Геродота, ученые отводили им очень разные территории, начиная с Днепровских порогов в среднем течении Днепра до нижнего течения Сулы, Пела и Ворсклы. Другая точка зрения доказывает, что андрофаги жили севернее Припяти. Археологически они сопоставляются с носителями днепро-двинской культуры, хотя существует и другая точка зрения, связывающая их с городецкой культурой (карта 9).

Еще одним племенем, соседствовавшим со скифами, Геродот называет меланхленов (от греческих слов melanos – черный и xlaina – плащ), получивших свое название по черной одежде, которую они носили[25]. Ряд исследователей связывал с ними население археологической юхновской культуры, распространенной по верхнему и среднему течению Десны и по Сейму. Однако это противоречит свидетельству Геродота о том, что меланхлены были северными соседями царских скифов и жили в 20 днях пути от Меотиды. Поэтому более обоснованной представляется другая точка зрения, отводящая им область среднего Дона и степную зону от него. Будучи близкими по образу жизни скифам, они участвовали во многих их походах.

За Танаисом жили кочевники савроматы (сарматы), чьи земли тянулись вплоть до Урала[26]. Еще до Геродота в этих местах побывал древний грек Аристей Проконисский (середина VI в. до н. э.), описавший их в своей поэме «Аримаспейя». Геродот знал об этой экспедиции и дополнил ее материалы сведениями, полученными им в Ольвии от греческих купцов, торговавших с этими отдаленными народами. Об экспедиции Аристея писали многие исследователи, однако среди них до сих пор нет единства мнений о направлении его маршрута и расположении стран, которые он посетил.

Предполагается, что путешествие Аристея началось в устье Дона, и далее он двигался через территорию савроматов. Покинув ее, он сначала попал в страну будинов. Вопрос о размещении на современной карте будинов, на земле которых обитали гелоны, которых Геродот считал эллинами, выселившимися из греческих торговых городов в Северном Причерноморье и говоривших отчасти по-скифски, отчасти – по-гречески, остается до сих пор дискуссионным.

Свидетельства Геродота об этих народах противоречивы и неопределенны. Ясно лишь, что они жили к северу от савроматов, но в то же время примыкали к неврам, и это дало повод исследователям связывать их местоположение с различными территориями. По одной из версий, они жили в бассейне Среднего Дона, а по другой – на Средней Волге и Оке. Они имели деревянные укрепления и участвовали в борьбе скифов с Дарием. Этническая принадлежность их не выяснена: некоторые исследователи считают их иранскими племенами, близкими по происхождению к скифам, другие – финно-угорским народом, возможно предками мордвы, третьи видят в них предшественников славян.

По сообщению Геродота, опиравшегося на данные Аристея, на самой окраине известного грекам мира жили тиссагеты и родственные им иирки. Добираться к ним нужно было от будинов. К северу от них на расстоянии 7 дней пути шла пустыня, к востоку от которой жили тиссагеты, а рядом с ними иирки. Последние обитали в лесистой местности, добывая средства к существованию охотой, питались преимущественно мясом, а кости убитых животных приносили в жертву богам. Особо отмечает древний грек конную охоту иирков с помощью собак[27]. В литературе эти племена локализуют по-разному, на огромной территории всей Северной Евразии, вплоть до предгорий Алтая. Однако эти названия племен, судя по всему, могут быть отнесены только к непосредственным соседям скифов и сарматов. Поэтому более оправданным выглядит соотнесение тиссагетов с племенами, обитавшими в лесной полосе Заволжья и западных районах Урала (по рекам Кама, Вятка, Белая и Чусовая), или, иными словами, в области распространения ананьинской культуры. Другие исследователи склонны связывать их с племенами городецкой культуры Волго-Окского междуречья. Вероятнее всего, тиссагеты принадлежали к древним угорским племенам севера Восточной Европы. Что же касается иирков, по некоторым предположениям, они жили в районе Уральского хребта и рядом исследователей рассматриваются как предки мадьяр.

Далее Аристей упоминает «других скифов», которые «восстали против скифских царей» и поэтому переселились в эту страну, которая описывается им как «ровная и плодородная». Это позволяет соотнести ее с черноземной областью к востоку от реки Тобол до Иртыша и далее, включая север современного Казахстана.

Еще дальше, в стране с каменистой почвой, у подножия высоких гор, жили агриппеи; они сооружали жилища из войлока, но имели мало скота. По Геродоту, даже с этим далеким племенем скифы производили торговый обмен. При этом им приходилось якобы прибегать к помощи семи переводчиков, чтобы объясниться с ними[28]. Некоторые предполагают, что агриппеи жили в предгорьях Алтая. Уточнить их локализацию позволяет предположение, что агриппеи были добытчиками металлов. В верховьях Иртыша и в западных предгорьях Алтая археологами были открыты оловянные и медные рудники этого времени, а в районе Змеиногорска, примерно в 150 км к северо-востоку от Семипалатинска, обнаружены следы древней золотодобычи.

Однако этими племенами отнюдь не исчерпывалось население этой самой далекой части ойкумены. Из рассказа Аристея становится известным, что он дошел до племени исседонов[29]. Где они находились – сказать точно нельзя. Некоторые отводят им области к востоку от Урала или же к северу от Аральского моря, в частности в районе Тургайского плато и Казахского мелкосопочника, от района современного Джезказгана (на западе) до Иртыша в районе Семипалатинска (на востоке). Другие помещают их в Туркестане и даже на Тибете. Последнее утверждение основано на том, что спустя 700 лет после Геродота Птолемей поместил на своей карте одну группу исседонов на Тянь-Шане, а другую – в Восточном Туркестане. Но сказать утвердительно – жили они здесь изначально, или же их перемещение произошло через несколько столетий после Геродота, – не представляется возможным.

Собственно на исседонах заканчивались более или менее достоверные представления античного мира о географии этих мест. Сведения о других здешних племенах у Геродота носят очень неясный характер. Сообщая об исседонах, он передает, что «выше них живут одноглазые мужи – аримаспы. Над ними живут стерегущие золото грифы, а выше этих – гипербореи, достигающие моря». Но при этом сам Геродот признавался, что «об областях севернее страны, о которой я начал свой расказ (т. е. Скифии. – Авт.), никто ничего определенного не знает. И я не видел ни одного человека, который сказал бы, что земли эти он знает как очевидец. Ведь даже сам только что упомянутый мною Аристей говорит в своей эпической поэме, что не заходил дальше страны исседонов; о землях севернее исседонов он передавал сведения по слухам, ссылаясь на рассказы исседонов»[30]. Известия относительно аримаспов Геродот даже не принимает всерьез: «Говорят, что одноглазые люди аримаспы похищают золото у грифов. Но я в это не верю, равно как и в то, что люди рождаются одноглазыми, имея прочие природные свойства такие же, как и у остальных людей». Возможно, что речь здесь шла о племенах, живших в долинах верховьев Оби и Иртыша, а также на Алтае.

Среди исследователей отношение к рассказу Геродота об этих племенах двойственное. Одни считают аримаспов, гипербореев и другие подобные народы сказочными. Другие, склонные видеть в них реальность, искали их по всей Евразии, начиная с Крайнего Севера и заканчивая Дальним Востоком. В частности, некоторые ученые локализовали аримаспов в Северном Казахстане, где в древности находились золотые рудники.

Соседями сарматов с юга были племена, называемые собирательным именем меотов, которые, собственно, и дали античное название Азовскому морю. Они населяли его восточное побережье, а также Таманский полуостров и часть Прикубанья.

Древнегреческие причерноморские колонии

Приблизительно в середине VII в. до н. э. в Северном Причерноморье обнаруживается новый элемент населения – греческие колонии. Их появление стало одним н. э.апов масштабного расселения древних греков по берегам Средиземного и Черного морей на протяжении трех столетий, начиная с середины VIII в. до н. э. В историографии оно получило название великой греческой колонизации. Оно было дано не случайно. Полагают, что за все время колонизации из материковой Греции было выведено несколько сот колоний, общее население которых составило от 1,5 до 2 млн человек (карта 10).

Идя вслед за своими предшественниками, финикийцами, греки оседали по морским побережьям, особо не углубляясь вдаль от них. По весьма точному выражению Сократа, «греки расселились по берегам моря, как широкая кайма на варварском плаще».

Главной побудительной причиной греческой колонизации были экономические мотивы: крайне малое количество земли, пригодной для пашни, в материковой Греции и связанное с этим аграрное перенаселение древнегреческих полисов. Наиболее активным направлением греческой колонизации стало западное: на побережье Южной Италии и Сицилии даже образовалась область сплошного расселения греческого населения, для отличия от метрополии получившая название «Великая Греция». Вторым по активности явилось северо-восточное направление, охватившее берега Черного и Мраморного морей. Третьим было южное и юго-восточное направление (Кипр, южное побережье Малой Азии, Киренаика, устье Нила).

Как уже говорилось, в Северном Причерноморье греки появились приблизительно в середине VII в. до н. э. Сначала они бывали тут наездами, а уже в VI–V вв. до н. э. письменные источники фиксируют здесь около 30 греческих городов, самыми крупными из которых были Тира, Ольвия, Херсонес, Пантикапей, Феодосия, Фанагория и Танаис. Расположенные узкой полосой вдоль Черноморского побережья, они просуществовали впоследствии в том или ином виде, будь то под властью греков или римлян, византийцев, татар или генуэзцев, почти две тысячи лет вплоть до XV в. Что же послужило причиной их возникновения?

В отличие от кочевников-скифов основой хозяйства их соседей – оседлого населения лесостепи – являлось земледелие. Как и у большинства народов Европы этого времени, оно было пашенным. Главным пахотным орудием являлось деревянное рало без железного наральника, подобное тем, которые известны по нескольким находкам в торфяниках и по изображениям на монетах Пантикапея III–II вв. до н. э.

Есть основания полагать, что система земледелия в лесостепи была переложной. Судя по находкам обуглившихся зерен, отпечаткам на керамике, здесь сеяли в основном пшеницу-двузернянку (полбу), ячмень, в меньшем количестве возделывали мягкую и карликовую пшеницу, гречиху и просо. Кроме зерновых культур были распространены бобовые – горох, чечевица, нут, кормовые бобы. Находки семян яблонь говорят о наличии садоводства. Основной тягловой силой при пахоте служили волы. Охота и рыболовство у земледельцев, как и у кочевников, не имели сколько-нибудь существенного значения в хозяйстве. Они приобретали главенствующее значение только далеко на севере, о котором от этого времени до нас не дошло каких-либо письменных источников.

Появление в Восточной Европе античного времени двух совершенно различных хозяйственных укладов взаимно дополняло друг друга и способствовало тому, что население этого региона, как скотоводческое, так и земледельческое, стало меньше зависеть от природных аномалий. В годы неурожаев земледельцы могли воспользоваться помощью скотоводов и наоборот. Все это вело к развитию обмена между кочевниками и оседлым земледельческим населением, подъему торговли, а следственно, и росту товарности производства.

Торговыми посредниками между ними явились греческие колонисты. Судя по имеющимся источникам, главным предметом вывоза из степей Восточной Европы стал хлеб. Уже с начала V в. и особенно в IV в. до н. э. Северное Причерноморье становится одной из важнейших житниц Афин и основным поставщиком хлеба в материковую Грецию и города южного Понта.

Торговля хлебом осуществлялась главным образом по водным путям: сначала по рекам к греческим городам побережья, где собирались оптовые партии товара, а затем по морским коммуникациям. Восстановить географию речных путей, по которым хлеб стекался к Черному морю, позволяют находки греческих товаров, которые шли в обратном направлении. В западной части Северного Причерноморья наибольшее значение имел Южный Буг (Гипанис) и его левые притоки Синюха и Ингул, а также Днепр с его притоками Ингулец, Тясмин, Рось, Ворскла, Сула, Псел. В бассейне Дона (Танаиса) функции торговых коммуникаций выполнял главным образом Северский Донец и притоки последнего Айдар, Оскол, Мжа, Уда, Лопань (карта 11).

В греческих портах хлеб перегружался на морские суда и далее через Черное море шел в Грецию. В течение долгого времени плавание по морю было каботажным. Существовало два основных пути. Первый шел от Босфора вдоль западного берега Черного моря к Ольвии и далее в Крым. Второй тянулся вдоль южного и восточного побережий к Боспору. Каждый н. э.их путей имел свои преимущества и недостатки. Важное значение имел и торговый путь по Азовскому морю к устью Дона (Танаиса).

По данным IV в. до н. э., плавание от Босфора до Пантикапея вдоль западного берега Черного моря занимало 7 суток. Начиная с конца V в. до н. э. осваивается и начинает регулярно функционировать третий, краткий путь через Черное море, пересекавший его напрямик в наиболее узком месте, что примерно в пять раз укорачивало путь. По сообщению Диодора Сицилийского, при попутном ветре плавание от Меотиды до Родоса завершалось на десятый день, а оттуда на четвертый достигали Александрии в Египте.

По археологическим материалам можно представить тот перечень продуктов, который шел из Греции в Скифию в обратном направлении: вино, оливковое масло, глиняные амфоры, металлические изделия из бронзы, золота и серебра. Греческие товары проникали, судя по находкам, уже в V в. до н. э. достаточно далеко на север по Днепру. При этом особо следует отметить, что если на первом этапе развития этой торговли греческие товары поступали в основном к земледельческим племенам среднего Приднепровья и Побужья, то позднее наибольшее число импортных изделий поступало теперь к кочевникам, точнее, к ее аристократии. Это четко говорит о том, что сравнительно рано скифы взяли на себя роль посредников и старались не допускать греков к прямым контактам с земледельческим населением. Особенно отчетливо это выясняется из слов Страбона, отмечавшего, что грекам знакомы лишь устья Танаиса, а выше них известна лишь небольшая часть реки[31]. Среди причин такого неведения он называет запрет кочевников общаться с другими народами, которым они преграждали доступ в свои земли по реке.

Но, судя по всему, действительной причиной этого являлось нежелание скифской знати терять огромную для того времени прибыль, которую она извлекала из хлебной торговли. О ее размерах можно только догадываться ввиду отсутствия всякой статистики. Тем не менее в нашем распоряжении имеются косвенные свидетельства, позволяющие хотя бы приблизительно оценить ее размеры. Сделать это позволяют письменные источники, относящиеся ко времени расцвета афинской хлебной торговли с Боспорским царством в конце V–IV в. до н. э. Судя по ним, в IV в. до н. э. в Боспоре существовала развитая система торговых пошлин. Со всех ввозившихся и вывозившихся товаров взимался портовый сбор в размере одной тридцатой части с цены товара (3,3 %), которым обычно облагалось вывозимое зерно. При прогрессивном увеличении покупаемого зерна пошлина пропорционально сокращалась – до одной шестидесятой (1,66 %) и даже одной девяностой (1,1 %). Можно полагать, что скифы, выступая посредниками в хлебной торговле, брали не меньшую часть. При огромных потоках зерна, шедшего в Грецию, эти пошлины в итоге складывались в весьма значительные суммы.

Об объемах вывозимого хлеба можно судить по сообщению Демосфена, что во времена боспорского царя Левкона I (389/8 – 349/8 гг. до н. э.) только из одного Пантикапея в Афины ежегодно привозилось 400 тыс. медимнов (более 16 тыс. тонн) зерна. При этом следует учитывать, что данная цифра составляла примерно половину от общего количества хлеба, поступавшего в Грецию[32].

То обстоятельство, что контроль над поставками хлеба, преимущественно пшеницы, к V в. до н. э. перешел из рук кочевников к грекам, имело несколько очень важных последствий, сыгравших огромную роль в дальнейшей истории Северного Причерноморья.

Долгое время для историков оставалось загадкой – почему богатейшее Скифское государство, быстро достигнув в IV в. до н. э. своего могущества, практически сразу же утратило свою гегемонию в степях Восточной Европы, уступив ее сарматам, и сократилось до размеров Тавриды. Ответ на этот вопрос необходимо искать в экономических последствиях столь бурного роста производства и вывоза хлеба.

Верхушка скифских племен, потеряв контроль над транзитной хлебной торговлей с греческими колониями, а соответственно и значительную долю своих доходов, постаралась компенсировать их утрату ростом производства зерна за счет расширения запашки. Чтобы показать, в каких размерах происходило это увеличение, сравним всего две цифры. Выше уже говорилось, что в первой половине IV в. до н. э. в Афины при Левконе, по известию Демосфена, вывозилось ежегодно 400 тыс. медимнов зерна. Буквально несколькими годами позже, по словам Страбона, после вступления в действие Феодосийского порта все тот же Левкои вывез в Афины только из Феодосии 2 млн 100 тыс. медимнов, или 86 тыс. тонн зерна[33]. Как видим, за очень короткий промежуток времени вывоз хлеба вырос более чем в пять раз.

Но при тогдашнем чрезвычайно низком уровне развития агротехники подобное расширение производства хлеба не могло продолжаться сколько-нибудь длительное время. Господствовавшая в степи и лесостепи переложная система земледелия давала высокие урожаи только в первые годы после распашки целины, а затем требовала все новых и новых площадей. Но это помогло лишь на время. В силу вступил антропогенный фактор – воздействие человека на природу, приведшее к тому, что в условиях, когда прежние пахотные земли резко снизили отдачу, фонд новых земель, пригодных для посевов зерновых, оказался исчерпанным.

Между тем скифская знать уже привыкла к огромным доходам, извлекаемым из посредничества в торговле хлебом. В политическом отношении стремление кочевников установить контроль над хлебной торговлей привело к качественному скачку скифского общества и переходу от союза племен к первичному государству. Из источников послегеродотовского времени становится известным, что IV в. до н. э. стал периодом наивысшего развития Скифии. Из сообщения Страбона следует, что в IV в. до н. э. царь Атей объединил под своей единоличной властью все племена Скифии от Дуная до Дона[34]. Письменные источники совершенно определенно свидетельствуют о стремлении Атея на всем продолжении его долгого правления расширить свои владения в западном направлении. Около середины IV в. до н. э. он достаточно прочно обосновался на правом берегу Дуная, захватив какую-то часть земли гетов на территории нынешней Добруджи. Тяжелыми повинностями была обложена часть фракийцев, а сами скифы стали играть важную роль в балканской политике, обострившейся в это время в связи с действиями Филиппа II Македонского, отца знаменитого Александра.

Как далеко заходили скифы во время набегов, свидетельствует, например, знаменитое погребение в Феттерсфельде (в среднем течении Одера), где было найдено много золотых изделий явно скифского происхождения, или скифские могильники на территории Венгрии.

Одновременно происходит дальнейшее усиление давления на оседлых землевладельцев лесостепи и продвижение скифского влияния на север от Черного моря. К сожалению, у нас нет источников, на основании которых можно было бы судить о деталях этого процесса, однако можно предположить, что зависимость земледельцев от кочевников, вероятно, ограничивалась лишь сбором дани и грабежами во время походов военных отрядов скифов на своих северных соседей.

Выражением могущества Атея на западных рубежах Скифии явились его переговоры «на равных» с Филиппом II, о которых рассказывают римские историки, чеканка собственной монеты. Но все же силы македонян и скифов оказались далеко не равными, и в 339 г. до н. э. в битве с Филиппом II близ Дуная престарелый царь Атей погиб в возрасте 90 лет. Македонянам в качестве добычи досталось 20 тыс. женщин и детей, проданных затем в рабство, и множество скота[35].

Активизация внешней политики скифов на западном направлении привела к тому, что они уже при Атее потеряли какую-то часть своих владений на востоке и вынуждены были отойти от Танаиса под давлением сарматов. Поражение же Атея знаменовало собой падение скифской гегемонии в Северном Причерноморье. Геты перешли на левый, скифский берег Дуная, и в их владении, видимо, оказалась вся территория между Прутом и Днестром. Но ослабленное царство скифов все же не распалось, как полагают некоторые исследователи. В частности, это способствовало тому, что после смерти Филиппа II натиск македонян на скифов ослаб из-за того, что сын последнего, знаменитый Александр Македонский, направил основные свои усилия на разгром Персидской державы, а скифам уделял недостаточное внимание. В 331 г. до н. э. Зопирион, наместник Александра во Фракии, вторгся в Скифию, осадил Ольвию, но скифы уничтожили его войско.

Попытки скифов возместить прежние доходы от торговли хлебом захватом земледельческих территорий успехом не увенчались. Результатом всех этих сложных процессов стало в итоге значительное повышение себестоимости скифского зерна, и причерноморская пшеница перестала пользоваться таким большим спросом, как в V–IV вв. до н. э. Она не выдерживала конкуренции с другими зернопроизводящими районами, и в период раннего эллинизма зерно выгоднее стало закупать в Египте. По свидетельствам античных авторов известно, что скифы одно время пытались было восполнить утрату места на зерновом рынке диверсификацией своего экспорта за счет поставок из Северного Причерноморья в материковую и малоазиатскую Грецию меда, воска, хороших сортов рыбы, шкур, скота, а также рабов «хорошего качества». Но все это так и не смогло возместить им былые доходы.

Чуть позже начинается интенсивное движение на скифские земли сарматских племен с востока, а с запада кельтов. Несмотря на это, скифам все же удалось вплоть до III в. н. э. сохранять свои владения в степном Крыму и в низовьях Днепра и Южного Буга. В определенной мере этому способствовало то, что к этому времени в истории скифов наступает третий этап процесса оседания кочевников на землю, для которого характерно появление уже постоянных поселений. Первоначально в этих поселках кочевники проводили лишь часть года, тогда как другую по-прежнему находились в движении, оставляя на месте семьи и бедноту, у которой не было стада. Чуть позже у скифов появляется уже крупный рогатый скот, а сами они все больше переходят к земледелию. Свою роль в этом сыграло и то, что, несмотря на существенное сокращение хлебного экспорта, в IV в. до н. э. Северное Причерноморье и в дальнейшем продолжало оставаться хотя и не главным, но все же важным зерновым районом античного мира. Это отчетливо вытекает из сообщения Страбона, что население Крыма и Таманского полуострова в I в. до н. э. ежегодно выплачивало царю Понтийского царства Митридату VI Евпатору дань практически одним хлебом в размере 180 тыс. медимнов зерна[36].

Что же касается скифов, их столица была перенесена в Крым, где на реке Салгир (городище Керменчик близ Симферополя) возник город Неаполь Скифский. По свидетельству Страбона, эта территория получила название Малой Скифии[37]. Нового расцвета Скифское государство в Крыму достигает во II в. до н. э., когда оно стремится захватить в свои руки внешнюю торговлю Крыма хлебом.

Скифы в это время с попеременным успехом воюют в Крыму с Боспорским царством за первенство на полуострове. Но сокрушительное нашествие готов в середине III в. н. э. нанесло скифам непоправимое потрясение. Они вынуждены были оставить практически всю свою территорию и укрыться в труднодоступных горных районах юго-западного Крыма. Окончательный удар был нанесен им в IV в. н. э. гуннами. После гуннского нашествия скифы перестали существовать как этническое целое, и само их имя сделалось достоянием истории.

Сарматы

Согласно античной традиции, восточными соседями скифов являлись кочевые племена, близкие к ним по образу жизни и известные грекам под именем савроматов, или сарматов. Первые указания на их местоположение дает еще Геродот: «По ту сторону Танаиса нет более Скифии; первая из тамошних областей принадлежит савроматам, которые занимают пространство в 15 дней пути, начиная с угла Меотидского озера по направлению к северу. Вся эта страна лишена диких и садовых деревьев»[38]. Хотя в литературе и высказывалось мнение, что под Танаисом следует подразумевать Северский Донец и нижнее течение Дона, более признанным считается, что под Танаисом все же нужно понимать именно Дон.

Судя по археологическим исследованиям (всего было найдено около 500 савроматских захоронений), сарматы первоначально сформировались на территории Южного Урала и степных областей к востоку от реки Урал. Поскольку находки из степных районов Казахстана вплоть до Алтайских гор имеют определенное сходство с предметами, обнаруженными на Южном Урале и в низовьях Волги и, несомненно, принадлежавшими сарматам, можно предположить, что предки сарматов когда-то кочевали в самом сердце Евразии.

Считается, что сарматы принадлежали к северной ветви ираноязычной группы индоевропейских народов, которую часто именуют скифской и в которую входили саки, жившие в Средней Азии. Они были ближайшими родственниками древних мидийцев, парфян и персов.

Большинство сарматов вело кочевой образ жизни, а н. э.ономика базировалась на разведении скота, в основном лошадей. Страбон утверждал, что страна их обитания была бедной и холодной: «Выдерживать такие суровые условия может лишь местное население, привыкшее на кочевой манер жить на мясе и молоке, но для людей из других племен это невыносимо»[39].

Упоминает он и о сезонных миграциях: зимой они жили рядом с Азовским морем, летом – на степных равнинах. Это свидетельство говорит о переходе сарматов, в отличие от скифов, к другой форме скотоводства – отгонной. Пастухи весной угоняли часть стада на дальние пастбища, перекочевывая вместе со скотом, и лишь осенью возвращались обратно. Отгонное скотоводство стало посредствующим звеном в переходе к более продуктивному способу освоения степных пастбищ – кочевому хозяйству. Переход к кочевничеству вовлек в хозяйственный оборот огромные незаселенные и ранее не использовавшиеся степные пространства. Следами этой формы хозяйствования являются так называемые «татарские шляхи» – широкие дороги, шедшие из Причерноморья к северной границе степи – Муравский, Ногайский и другие шляхи. Самый известный из них, Муравский, очевидно, получил свое название от слова «мурава» (молодая трава) и шел по водоразделам рек на протяжении полутора тысяч километров от Перекопского перешейка в Крыму вплоть до среднего течения Оки – туда, где открытые степные и лесостепные пространства переходили в непроходимые леса. На всем этом пространстве он пересекал всего две водные преграды – реку

Быструю Сосну у позднейших Ливен и Упу в районе современной Тулы. Тем самым он идеально подходил для перекочевок и активно использовался степными кочевниками почти два тысячелетия – вплоть до XVII в. (карта 12).

В этих условиях основой стада все более и более становилась лошадь, не требующая повседневного ухода и способная к тебеневке. Это позволило резко удлинить маршруты перекочевок и окончательно сделать их сезонными.

Сарматы также охотились на диких зверей и птиц, а в некоторых местах, главным образом в долинах рек, занимались и возделыванием земли. Это подтверждают и данные археологии: в степях не было обнаружено ни одного сарматского поселения, за исключением временных стоянок. Только на периферии сарматской территории (в районе Самары, на Южном Урале, на западе Северного Кавказа и между Доном и северным побережьем Азовского моря) были найдены остатки поселений с сарматскими находками. Люди, жившие здесь, занимались земледелием и происходили от смешения сарматов с местным населением.

Существовавшие в V в. до н. э. достаточно мирные взаимоотношения скифов и савроматов не отличались особой стабильностью. Если у Геродота савроматы живут за Танаисом, то у Гиппократа (460–377 гг. до н. э.), почти современника Геродота, одно из сообщений можно трактовать как свидетельство их перехода на правый берег Танаиса и расселения «в Европе… вокруг озера Меотиды». Правда, при этом Псевдо-Скилак, автор второй половины IV в. до н. э., все еще помещает савроматов в Азии к востоку от Танаиса[40].

Приблизительно на рубеже V–IV вв. до н. э. неустойчивое равновесие на скифо-сарматской границе было окончательно нарушено. Набеги и проникновение савроматов в скифские пределы становятся все более продолжительными, а часть савроматов оседает в этих местах. Судя по античной традиции, с IV в. до н. э. низовья Дона, а возможно, и некоторые участки северного побережья Меотиды принадлежали уже савроматам.

Все эти события, изменившие коренным образом политическую ситуацию в Северном Причерноморье, в определенной мере явились следствием кризиса, поразившего хлебную торговлю, когда скифы в погоне за ускользающими доходами пытались захватить земли на западе, ослабив свои рубежи на востоке. Появление в восточноевропейских степях сарматов отчасти могло быть спровоцировано отзвуками очень далеких перемещений кочевников (в частности, массагетов), которые, возможно, были связаны с походами Александра Македонского, всколыхнувшими всю Центральную Азию и нарушившими традиционные торговые и экономические отношения между кочевниками и соседним оседлым населением. На страницах сочинений греческих авторов IV–II вв. до н. э. появляются новые этнонимы – «сирматы» и «сарматы», которые в некоторых контекстах противопоставляются савроматам. По некоторым версиям, сарматы являлись одним из родственных савроматам племен, вынужденным уйти из мест своего традиционного кочевания в Южном Приуралье и Заволжье под напором других племен на запад (карта 13).

Очевидно, именно с этим связано то, что не позднее конца IV в. до н. э. новые пришельцы сарматы (в отличие от родственных им савроматов, живших по-прежнему за Танаисом) активно начинают тревожить скифов, проникая вглубь территории между Доном и Днепром. Очень красочно события подобного рода описал знаменитый сатирик II в. до н. э. Лукиан Самосатский. Он подчеркивает неожиданность нападения сарматов, которые всех скифов обратили в бегство, многих храбрецов убили, других увели живыми, угнали добычу и разграбили палатки[41].

Скифия, ослабленная после гибели своего царя Атея в 339 г. до н. э. и вступившая с III в. до н. э. в полосу затяжного кризиса, не могла противостоять натиску сарматов. В конце концов постоянные набеги новых кочевников завершились их массовой миграцией, после которой степи Северного Причерноморья между Доном и Днепром оказались подвластными сарматам, и здесь пролегли маршруты их кочевий. Именно об этом сообщает во второй половине I в. до н. э. автор «Исторической библиотеки» Диодор Сицилийский: «…много лет спустя, сделавшись сильнее (сарматы. – Авт.), опустошили значительную часть Скифии и, поголовно истребляя побежденных, превратили большую часть страны в пустыню»[42].

Согласно имеющимся письменным и археологическим источникам, первая мощная волна сарматских орд остановилась на берегу Днепра. Именно на этой черте скифам на рубеже II–III вв. до н. э. удалось остановить натиск новых кочевников путем строительства опорных укрепленных пунктов. Однако отдельным группировкам сарматов удалось проникнуть и западнее Днепра, и они смогли дойти даже до Южного Буга.

С этого времени уже можно говорить о реальной гегемонии сарматов в Северном Причерноморье: с их силой вынуждены были считаться все соседи, включая даже Рим, а имя сарматов все чаще встречается в сочинениях того времени. Так, Полибий (II в. до н. э.) среди европейских властителей называет и сарматского царя Гатала. На карте Римского государства, составленной сподвижником римского императора Августа Агриппой (середина I в. до н. э.), среди 24 областей римского мира в качестве IX области названа Сарматия, западная граница которой проходила по Днепру.

Однако сарматы не являлись единым народом, а представляли собой конгломерат разных племен, хотя и близких между собой по языку. В «Географии» Страбона (65–25 гг. до н. э.) впервые появляются наименования отдельных сарматских племен: сираки, языги, роксоланы, аорсы[43]. При этом сарматы, очевидно, не составляли и единого политически целого, поскольку примерно в это же время в исторической и географической литературе укореняется деление на Европейскую и Азиатскую Сарматии, граница между которыми проходила по Меотиде и Танаису. В пятой книге своего труда Птолемей так определял границы последней: «Азиатская Сарматия ограничивается с севера неизвестной землей; с запада – Европейской Сарматией до истоков реки Танаиса и самой рекой Танаисом до впадения его в Меотийское озеро, а также восточной частью Меотийского озера, от Танаиса до Киммерийского Боспора»[44].

По данным Страбона, сираки и аорсы жили к востоку от Дона на территории Азиатской Сарматии. Роксоланов он помещает за Борисфеном, т. е. в междуречье Дона и Днепра, а языгов на западе, между Днепром и Дунаем, поблизости от бастарнов.

Археологические материалы позволяют уточнить на карте местоположение отдельных сарматских племен. Сираки, начиная с IV в. до н. э., локализуются в степях, простирающихся к югу от Дона до Кавказа, в бассейне реки Маныч. Языги, первоначально обитавшие в степях к югу от низовьев Дона, позднее перебрались в степи между Азовским морем и нижним течением Днепра, а к концу II в. до н. э. обнаруживаются в междуречье Днепра и Днестра и достигают дельты Дуная. Тот факт, что первоначально они упоминались под разными именами (яксаматы, иксибаты и др.), свидетельствует о том, что они являлись не чем иным, как племенным союзом, состоявшим из нескольких племен. Роксоланы в начале II в. до н. э. жили к востоку от Дона. Вслед за языгами они перешли Днепр. Страбон описывает роксоланов как кочевой народ, живущий в повозках. На зиму они переселялись в район Азовского моря, а летом откочевывали на север[45].

Наиболее многочисленной группой племен, обитавших в низовьях Волги и на Южном Урале, были аорсы. Имя «аорсы» в переводе с иранского означает «белые», что наводит на мысль о восточном происхождении аорсов и их родстве со своими восточными соседями – аланами Центрального Казахстана, поскольку в языках всех степных народов слово «белый» означало «западный». Первоначально аорсы жили в уральских степях, между современными Оренбургом и Орском. Здесь они упоминаются китайскими источниками II в. до н. э. под именем «яньцай». Вероятно, это было название самого крупного их племени. Аорсы, располагавшие 100 тыс. лучников, считались у китайцев могущественным народом, обитавшим где-то между Аральским и Каспийским морями.

Страбон застает аорсов в низовьях Волги и Дона. При этом он указывает, что на прежнем месте их обитания осталась их часть, поскольку помещает там верхних аорсов. Основным источником богатства аорсов был важный торговый путь, проходивший через их территорию, по которому индийские и «вавилонские» товары импортировались на верблюдах и продавались армянам с южной стороны Кавказа. Эта торговля была чрезвычайно выгодна аорсам, что они «могли себе позволить носить золотые украшения».

Как правило, в картине расселения племен сарматов, по Страбону, видят отражение реально существовавшей ситуации. Споры идут лишь о времени, к которому следует приурочить эту реальность. Разброс датировок идет от рубежа III–II вв. до н. э. до середины I в. до н. э. И хотя они остаются до сих пор спорными, принципиального значения для нас это не имеет, поскольку волна массовых переселений сарматских племен на этом не закончилась.

Языги, которые жили, согласно Страбону, между Днепром и Дунаем, не позднее середины I в. до н. э. прошли районы, населенные бастарнами и даками, и заняли равнину между Дунаем и Тисой. На карте к «Германии» Тацита (около 55—120 гг. н. э.) языги размещаются уже в Подунавье, к югу от бастарнов. Судя по свидетельству Плиния, обитая там, они постоянно беспокоили римские владения[46]. Очевидно, в конце I в. до н. э. на правый берег Днепра переправились и роксоланы. Начиная с середины I в. н. э. они уже известны в Подунавье, откуда совершали регулярные набеги на римскую провинцию Мезию.

Косвенные свидетельства римских авторов позволяют говорить о том, что языги и роксоланы не являлись отдельными племенами, а были крупными союзами племен и в их состав входили более мелкие объединения, названия которых нам не известны. Во всяком случае, Птолемей делил племена Европейской Сарматии на «многочисленные» и «менее значительные»[47]. Именно к первым он относил языгов и роксолан.

На другом конце сарматского мира, в Азиатской Сарматии, такими же союзами племен были аорсы и сираки, игравшие значительную роль в войнах Боспора с соседями и поддерживавшие то одну, то другую сторону. В частности, царь аорсов Спадин мог выставить войско из 200 тыс. всадников для участия в династическом конфликте в Боспорском царстве в 64–63 гг. до н. э. Имеются сведения о сарматском посольстве «с берегов Дона», прибывшем в Рим в эпоху правления Августа (23 г. до н. э. – 14 г. н. э.). В 49 г. н. э. Евнон, царь аорсов, живших между Волгой и Доном, был союзником римлян и нового правителя Боспора – Котиса. На фоне аорсов сираки были менее многочисленны.

Страбон пишет, что в 66–63 гг. до н. э. их царь имел в своем распоряжении 20 тыс. всадников, в то время как царь аорсов Спадин, являвшийся его северным соседом, – 200 тыс. Какая-то часть сираков состояла из полукочевников, перемещавшихся с места на место, другую составляли оседлые земледельцы, жившие в долине Кубани. Они занимались как пахотным земледелием, выращивая пшеницу, овес и просо, так и скотоводством, держа коров, лошадей, овец и свиней. Важную роль в н. э.ономике играла рыбная ловля.

Что касается их расселения, Страбон помещал сираков и аорсов в Азиатской Сарматии между Азовским и Каспийским морями вплоть до Кавказских гор[48]. Аорсы, по его сведениям, жили по Танаису, т. е. Дону, а сираки – по Ахардею, который одни исследователи идентифицируют с Манычем или его левым притоком Егорлыком, а другие – с Кубанью (карта 14).

Это размещение племен в общих чертах сохранялось, по-видимому, до рубежа эр. Но уже в середине I в. н. э. кочевья аорсов видим много западнее, в междуречье Дона и Днепра, откуда на запад ушли роксоланы, вытесненные аорсами. Плинию Старшему аорсы известны уже близ дельты Дуная[49].

Но приблизительно с конца I в. н. э. имена аорсов и сираков исчезают со страниц письменных источников. Причиной этого стало то, что с третьей четверти I в. н. э. сначала в Подонье, а затем и в степях Северного Причерноморья появляется новое крупное кочевое объединение – аланы, которые покорили или поглотили все остальные сарматские племена. По Иосифу Флавию, они обитали «по Танаису и у Меотиды». Вероятно, в конце I – начале II в. н. э. аланы создали здесь крупное объединение, включившее в себя большинство сарматских племен. И хотя основная территория аланов оставалась за Танаисом и в Предкавказье, своими постоянными набегами, участием во всех войнах и распрях окружающих их государств и непрекращающимися походами на восточные римские провинции и в Закавказье они внушали ужас всему оседлому населению. Не зря Амвросий, автор середины IV в. н. э., называет аланов племенем диким и неукротимым, а Секст Аврелий Виктор (вторая половина IV в. н. э.) говорит об аланах, «которые хуже всякой другой беды».

Однако господство аланов продолжалось всего несколько десятилетий. В конце IV в. н. э. по их территории огнем и мечом прокатились гунны. Этот подвижный и неукротимый народ, по свидетельству Аммиана Марцеллина, пылающий неудержимой страстью к похищению чужой собственности, двигаясь вперед среди грабежей и резни соседних народов, дошел до аланов, прежних массагетов. «И вот гунны, пройдя через земли аланов, которые граничили с гревтунгами и обыкновенно называются танаитами, произвели у них страшное истребление и опустошение, а с уцелевшими заключили союз и присоединили их к себе»[50].

Часть аланов в составе гуннской орды дошла до западных окраин Римской империи, а часть влилась в новые этнические объединения раннего Средневековья в Северном Причерноморье.

* * *

Подводя итоги сказанному, можно констатировать, что в I тыс. до н. э. на юге Восточной Европы обитали различные по своему происхождению, этнической принадлежности и культуре племена, которые условно можно объединить в две большие группы. Первая из них состояла из ираноязычных кочевников-скотоводов и занимала степные пространства Северного Причерноморья начиная с низовьев Дуная и далее на восток к границам Европы. Лесостепную зону занимали оседлые земледельцы, этническая принадлежность которых недостаточно ясна. Те и другие существовали и развивались в тесном взаимодействии друг с другом, причем кочевники в этом симбиозе всегда составляли основную действующую силу.

Мы не случайно начали изложение исторической географии Древней Руси с рассмотрения вопроса о киммерийцах, скифах и других племенах Северного Причерноморья в античную эпоху. В исторической литературе, особенно старой, нередко встречаются утверждения, что все указанные племена являлись предками славян. Относительно киммерийцев это говорится еще с некоторой долей сомнения, что касается скифов, то данное положение утверждается с большей категоричностью, не говоря уже об описанных Геродотом неврах, будинах и меланхленах, по поводу которых едва ли не открыто заявляется, что они являлись не кем иным, как славянами. Доказательства последнего ищут в географической номенклатуре или этнографических обычаях восточных славян. Не вдаваясь в детальную критику этих доводов, отметим, что утвердительно можно говорить лишь о том, что данные племена могли лишь в той или иной степени сыграть свою роль в этногенезе восточного славянства. Что же касается славян, то с определенной долей уверенности говорить о них можно лишь начиная с I в. н. э. Только лишь спустя еще 500 лет – в VI в. н. э. – их имя впервые упоминается в дошедших до нас письменных источниках.

Литература

Палеолит СССР. М., 1984 (Сер. Археология СССР); Деревянко А.П., Маркин С.В., Васильев С.А. Палеолитоведение: введение и основы. Новосибирск, 1994; Ранний палеолит Евразии: новые открытия. Ростов н/Д., 2008; У истоков древних культур (Эпоха мезолита). М.; Л., 1966; Формозов А.А. О термине «мезолит» и его эквивалентах // Советская археология. 1970. № 3; Мезолит СССР. М., 1989. (Сер. Археология СССР); Лынша В.А. Понятие мезолита в современной археологии // Материальная культура и проблемы археологической реконструкции. Новосибирск, 1991; Клейн Л.С. Археологическая периодизация: подходы и критерии // Stratum Plus. 2000. № 1; Чайлд Г. Прогресс и археология. М., 1949; Childe G.V. Man makes himself. 4th ed. L., 1970; Cohen M.N. The food crisis in prehistory. New Haven; L., 1978; Шнирельман В.А. Возникновение производящего хозяйства. М., 1989; История человечества. Т. 1. Доисторические времена и начала цивилизации. М., 2003; Неолит Северной Евразии. М., 1996 (Сер. Археология); Энеолит СССР. М., 1982 (Сер. Археология СССР); Эпоха бронзы лесной полосы СССР. М., 1987 (Сер. Археология СССР); Черных Е.Н. Степной пояс Евразии: феномен кочевых культур. М., 2009; Черных Е.Н., Кузьминых С.В. Древняя металлургия Северной Евразии. М., 1989; Chernykh E.N. Ancient metallurgy in the USSR: the early Metal Age. N. Y., 1992; Черных Е.Н., Авилова Л.И., Орловская Л.Б. Металлургические провинции и радиоуглеродная хронология. М., 2000; Тереножкин А.И. Киммерийцы. Киев, 1976; Артамонов М.И. Киммерийцы и скифы. От появления на исторической арене до IV в. до н. э. Л., 1974; Степи Европейской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1989 (Сер. Археология СССР); Степная полоса Азиатской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1992 (Сер. Археология СССР); Алексеев А.Ю., Качалова Н.К., Тохтасьев С.Р. Киммерийцы: этнокультурная принадлежность. СПб., 1993; Иванчик А.И. Киммерийцы. Древневосточные цивилизации и степные кочевники в VIII–VII вв. до н. э. М., 1996; Скорый С.А. Киммерийцы в украинской лесостепи. Киев; Полтава, 1999; Скифы и сарматы в VII–III вв. до н. э.: палеоэкология, антропология и археология. М., 2000; Дударев С.Л. Взаимоотношения племен Северного Кавказа с кочевниками Юго-Восточной Европы в предскифскую эпоху. Армавир, 1999; Махортых С.В. Киммерийцы Северного Причерноморья. Киев, 2005; Иванчик А.И. Накануне колонизации. Северное Причерноморье и степные кочевники VIII–VII вв. до н. э. в античной литературной традиции: фольклор, литература и история. М.; Берлин, 2005; Лесков А.М. Горный Крым в I тысячелетии до нашей эры. Киев, 1965; Крис Х.И. Кизил-кобинская культура и тавры. М., 1981; Колотухин В.А. Горный Крым в эпоху поздней бронзы – начале железного века. Киев, 1996; Khrapunov I. The Crimea in the Early Iron Age. Simferopol, 2012; Граков Б.Н. Скифы. М., 1971; Яценко И.В. Скифия VII–V вв. до н. э. М., 1959; Хазанов А.М. Социальная история скифов. М., 1975; Граков Б.Н. Ранний железный век. М., 1977; Ельницкий Л.А. Скифия евразийских степей. Новосибирск, 1977; Народы нашей страны в «Истории» Геродота. М., 1982; Нейхардт А.А. Скифский рассказ Геродота в отечественной историографии. Л., 1982; Мурзин В.Ю. Происхождение скифов. Киев, 1990; Погребова М.Н., Раевский Д.С. Ранние скифы и Древний Восток. М., 1992; Подосинов А.В. Проблемы исторической географии Восточной Европы (античность и раннее средневековье). Lewiston, 2000; Иванчик А.И. Киммерийцы и скифы. М., 2001; Алексеев А.Ю. Хронография Европейской Скифии VII–IV веков до н. э. СПб., 2003; Агбунов М.В. Скифия: историко-географические очерки. Одесса, 2004; Рыбаков Б.А. Геродотова Скифия. М., 2010; Латышев В.В. Известия древних писателей, греческих и латинских, о Скифии и Кавказе. Т. 1–2. СПб., 1890–1906; Ростовцев М.И. Скифия и Боспор. Л., 1925; Мачинский Д.А. О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников // Археологический сборник Государственного Эрмитажа. Вып. 13. Л., 1971; Он же. Некоторые проблемы этногеографии восточноевропейских степей во II в. до н. э. – I в. н. э. // Там же. Вып. 16. Л., 1974; Скрипкин А.С. Азиатская Сарматия. Саратов, 1990; Симоненко А.В. Сарматы Таврии. К., 1993; Максименко В.Е. Сарматы на Дону. Азов, 1998; Материалы и исследования по археологии Дона. Вып. 1. Сарматы и их соседи на Дону. Ростов н/Д., 2000; Кулаковский Ю.А. Избранные труды по истории аланов и Сарматии. СПб., 2000; Клепиков В.М. Сарматы Нижнего Поволжья в IV–III вв. до н. э. Волгоград, 2002; Малашов В.Ю., Яблонский Л.Т. Степное население Южного Приуралья в позднесарматское время. М., 2008; Медведев А.П. Сарматы в верховьях Танаиса. М., 2008; Яйленко В.П. Греческая колонизация VII–III вв. до н. э. М., 1982; Гайдукевич В.Ф. Боспорское царство. М.; Л., 1949; Античные города Северного Причерноморья. М.; Л., 1955; Цветаева Г.А. Боспор и Рим. М., 1979; Античные государства Северного Причерноморья. М., 1984 (Сер. Археология СССР); Толстиков В.П. К проблеме образования Боспорского государства // Вестник древней истории. 1984. № 3; Трейстер М.Ю. Боспор и Египет в III в. до н. э. // Там же. 1985. № 1; Очерки археологии и истории Боспора. М., 1992; Масленников А.А. Эллинская хора на краю Ойкумены: Сельская территория европейского Боспора в античную эпоху. М., 1998; Херсонес Таврический в середине I в. до н. э. – VI в. н. э. Харьков, 2004.

Глава 2
Происхождение славян

Начало славян. Споры о месте славянской прародины

Начало славян

Со времен Геродота в античной историографии долго не появлялось такого развернутого, как у него, описания стран Восточной Европы. На протяжении пяти столетий греки, а затем и римляне были склонны считать обширные территории к северу от скифов и сменивших их сарматов беспредельными и пустыми.

Новые сведения об этом регионе появляются у античных авторов лишь с I в. н. э. и содержатся в трудах Гая Плиния Старшего (вторая половина I в. н. э.), Корнелия Тацита (конец I в. н. э.), Клавдия Птолемея (II в. н. э.). Оказалось, что, помимо хорошо известных античным авторам скифов и сарматов, Восточную Европу населяли и другие племена.

Так, Плиний, погибший при известном извержении Везувия в 79 г. н. э., в «Естественной истории» упоминает о венедах. Вслед за римским географом Помпонием Мелой он сообщает рассказ проконсула Галлии Квинта Метелла Целера о том, что около 60 г. до н. э. на северный берег Германии близ устья Эльбы выбросило на странного вида судне неких «индов» или «виндов», необычно одетых и говоривших на неизвестном языке[51]. Некоторые видят в них энетов, о которых упоминал еще Геродот в V в. до н. э., когда писал о том, что «янтарь привозят с реки Эридана от энетов». Но большинство признает, что перед нами – древнейшее упоминание венедов.

Пользовавшийся данными карты римского полководца Агриппы и сам служивший в Германии, Плиний знал, что за нею тянулись территории, населенные негерманскими племенами. Поэтому он поместил венедов в числе племен, граничивших на востоке с группой германских племен – ингевонами: земли Сарматии «до реки Вистлы обитаемы сарматами, венедами, скирами и гиррами»[52].

Живший несколько позднее и оставивший подробный рассказ о Германии и ее обитателях, Тацит уделил внимание и восточным соседям германцев. Он называет не только венедов, но говорит об эстиях, певкинах и феннах, причем дает широкую, но точно не определенную локализацию венедов, согласно которой венеды «ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только ни существуют между певкинами и феннами»[53].

Сведения римских авторов об этих племенах носят гораздо более детальный характер, чем у Геродота. В частности, об эстиях Тацит сообщает, что они носят изображение дикого кабана, а также добывают янтарь на берегах моря и продают его необработанным. Однако в целом можно говорить о том, что огромная территория между феннами, обитателями северо-востока Европы, и певкинами, жившими в устье Дуная, вероятно, не была известна римлянам, и неясно, где именно жили венеды (карта 15).

Информация об этой части Европы поступала к античным авторам двумя способами – через греческие города Северного Причерноморья и через германские племена, с которыми римляне столкнулись со времен войн Юлия Пцзаря. Стремясь объединить знания, полученные из разных концов Старого Света, – со стороны Черного моря и из Германии, римские авторы расширяли территорию сарматов далеко на север, приписывая их владычеству неизвестные римлянам области, а границу Европейской Сарматии проводили по Висле, к западу от которой начиналась уже Германия.

Венцом античной традиции стал большой труд древнего географа Клавдия Птолемея, составленный около 160–180 гг. Согласно ему, «Европейская Сарматия ограничена на севере Сарматским океаном по Венедскому заливу и частью неизвестной земли… С запада Сарматия ограничивается рекой Вистулой, частью Германии, лежащей между ее истоками и Сарматскими горами»[54].

Для нас особый интерес представляет то, что упоминаемые античными авторами I–II вв. венеды являлись древнейшим названием славян. Это следует из позднейших сообщений готского историка Иордана, написавшего в 551–555 гг. свой труд «О происхождении и деяниях готов». Согласно ему, между Дунаем и Днестром «лежит Дакия, которую, наподобие короны, ограждают скалистые Альпы. У левого их склона, спускающегося к северу, начиная от места рождения реки Вистулы, на безмерных пространствах расположилось многолюдное племя венетов. Хотя их наименования теперь меняются соответственно различным родам и местностям, все же преимущественно они называются склавенами и антами»[55].

В названии склавен нетрудно узнать славян. Вполне очевидно, что буква «к» здесь вставная, и неудивительно, что позднейшие византийские авторы именуют их привычным нам словом «славяне». Отсюда становится ясным, что термин «венеты» не является самоназванием славян, а был перенесен на них как восточных соседей германцев от более древнего, по-видимому, кельтского населения. По предположению В.В. Седова, данный этноним восходит к отдаленной древности, вероятно, к древнеевропейской общности, поскольку из нее помимо венедов – славян вышли венеты, зафиксированные античными источниками в Северной Адриатике (именно от них происходит название Венеции), а также кельтское племя венетов, жившее на полуострове Бретань и покоренное Цезарем во время походов 58–51 гг. до н. э. в Галлию.

И в «Географии» Птолемея венеды связываются с Вислой: «Заселяют Сарматию очень многочисленные племена: венеды – по всему Венедскому заливу; выше Дакии – певкины и за ними внутрь страны – амаксовии и скифы-аланы». В другом месте читаем: «Восточнее вышесказанных племен живут: ниже венедов – галинды, судины и ставаны до аланов»[56].

Какова была численность славян на начальном этапе формирования этноса? Никаких сведений на этот счет в источниках нет, кроме указаний на их многочисленность. Поэтому ее можно оценить лишь очень приблизительно. Так, общая численность германских племен в I в. н. э. оценивается некоторыми исследователями в 3–4 млн человек. По аналогии с соседями, примерно такие же цифры можно применить по отношению к славянам.

Собственно, этим и ограничиваются древнейшие сведения о венедах, являвшихся предшественниками славян. Поскольку данные о них крайне скудны, это заставляет поставить вопрос о месте первоначальной родины славян.

Споры о месте славянской прародины

Интерес к истории славян и их происхождению проявился очень рано. Впервые этот вопрос был поднят еще в начале XII в. автором «Повести временных лет». Согласно представлениям летописца, в древности славяне жили на Дунае, «где есть ныне Угорьска земля и Болгарсьска»[57]. Затем на них напали волохи, и под их давлением славяне начали широкое расселение по Центральной и Восточной Европе.

Долгое время этот летописный взгляд на происхождение славян оставался единственным и, в свою очередь, явился основой так называемой дунайской теории происхождения славян, которую разделяли польские и чешские средневековые хронисты, а также некоторые российские историки, включая С.М. Соловьева и В.О. Ключевского. Позднее исследователи выяснили, что данное мнение летописца отражает, судя по всему, лишь небольшой эпизод сложной истории славянства.

Ко времени Средневековья относится и возникновение скифо-сарматской теории происхождения славян, согласно которой предки славян были известны античным авторам под именами скифов, сарматов, аланов и роксоланов. Ее основанием стало то, что все эти племена когда-то обитали на той территории, которую впоследствии занимали славяне. При этом данная теория игнорировала факт массовых миграций населения, которые неузнаваемо меняли этническую карту Европы.

Позднее, с развитием истории, сравнительного языкознания, археологии, антропологии и других дисциплин, выяснилось, что изучение происхождения и древнейшей истории славян представляет собой одну из наиболее трудных проблем исторической географии.

Самые большие споры вызывают хронологические рамки сложения славянских племен, определение первоначальной территории формирования славянского этноса, выяснение связей известных нам по раскопкам тех или иных археологических культур со славянскими племенами. Разногласия между исследователями в первую очередь вызваны краткостью и неопределенностью письменных свидетельств о славянах первых веков н. э., а также тем, что в этот период территория Восточной Европы становится ареной Великого переселения народов, в результате которого появлялись, распадались и тут же бесследно исчезали различные государства и целые народы (карта 16).

Все исследователи согласны с тем, что начало истории славян следует связывать с процессом выделения славянского этноса из остальных индоевропейцев и самостоятельного развития праславянского языка. Обычно начало славянского этноса датируют первой половиной или серединой 1-го тыс. до н. э., хотя некоторые удревняют этот процесс до 2-го тыс. до н. э., а третьи, наоборот, относят его к 1-му тыс. н. э.

В литературе нет единства мнений относительно территориальных истоков славянского мира. Eto этому поводу было высказано множество гипотез. Одни ищут прародину славян на западе (висло-одерская теория), другие – исключительно на востоке – в Поднепровье (днепровская теория), третьи считают, что первоначально славяне жили на территории, объединяющей все эти земли – от Одера и Вислы до Днепра (висло-днепровская теория). Подобная разноголосица мнений во многом объясняется тем, что на решение вопроса о первоначальном месте расселения славян направлены усилия специалистов различных дисциплин – историков, археологов, лингвистов, антропологов, этнографов. При этом каждая из перечисленных специальностей, располагая своим специфическим кругом источников, решает проблему присущими только ей методами. Понятно, что только сложение усилий всех исследователей может привести к решению этой проблемы.

Первыми за нее взялись лингвисты в 30-х годах XIX в. Известный исследователь славянских древностей П.И. Шафарик (1795–1861) попытался доказать, что славяне издавна заселяли территорию средней Европы, а их родина располагалась между южным побережьем Балтийского моря и Карпатами, по берегам реки Вислы.

Подобные выводы базировались во многом на тогдашнем уровне развития сравнительного языкознания. В те годы исследователи искренне полагали, что в условиях скудости исторических свидетельств именно эта дисциплина может дать ответ о месте происхождения того или иного языка. Филологами было установлено, что славянские языки принадлежат к индоевропейской языковой семье. Полагают, что все входящие в нее языки развились из когда-то единого индоевропейского языка, а формирование отдельных языков было обусловлено изолированным существованием отдельных племен, а также ассимиляцией иноязычных этносов. Выяснилось, что славянские языки наиболее близки к балтским и германским языкам, а также имеются определенные следы славяно-кельтских, славяно-иллирийских и славяно-фракийских языковых контактов. Отсюда был сделан вывод, что ранние славяне жили где-то между балтами и германцами, а также соседили с кельтами, иллирийцами и фракийцами. Исходя н. э.ого оставалось лишь локализовать прародину славян на географической карте, что и сделал П.И. Шафарик.

При этом он не учел одного существенного обстоятельства. Как известно, филологи имеют дело с современной им географией распространения языков. Между тем нынешние языковые ареалы далеко не соответствуют тем, что были в древности.

Учесть миграционный фактор попытался А.А. Шахматов (1864–1920). На его взгляд, в отдаленной древности восточные индоевропейцы обитали в бассейне Балтийского моря.

Позднее их часть (предки фракийцев) переселились в более южные районы Европы, а в юго-восточной Прибалтике остались балто-славяне. В 1-м тыс. до н. э. балто-славянское единство распалось, в результате чего выделились балты и славяне. Последние первоначально жили в низовьях Западной Двины и Немана, где соседили, помимо балтов, с германцами, кельтами и финнами. Во II в. н. э., когда германцы ушли из Повисленья, славяне продвинулись западнее – на территорию современной Польши, а уже оттуда расселились в те области Европы, где их застают средневековые источники.

При этом он порой опирался на достаточно экзотические методы лингвистического анализа для определения места славянской прародины. Так, по мнению польского ботаника Ю. Ростафинского, высказанному в 1908 г., следовало обратить внимание на названия деревьев: если граб, тис и плющ – славянского происхождения, то название дерева бук, принадлежащего к более южным широколиственным породам, не является исконно славянским. Отсюда следовал вывод, что славянскую прародину следовало отыскивать севернее – вне ареала бука, но в пределах распространения растений со славянскими названиями. Таковым, на взгляд исследователя, могло быть только Припятское Полесье и верхнее Поднепровье.

На практике подобные языковые «привязки» имеют такую же точность, как и показания Тацита, помещавшего венедов на огромном пространстве между Дунаем и северо-востоком Европейского континента. В этих условиях в конце XIX в. исследователи обратили внимание на материалы топонимики, точнее, на гидронимы – названия рек. Имена многих из них, особенно крупных, зачастую были даны первыми людьми, жившими на их берегах. Тем самым появлялась возможность нанесения на карту точного ареала славянской прародины.

Но результаты исследований А.Л. Погодина, Я. Розвадовского, М. Фасмера оказались противоречивыми. Это стало следствием того, что в силу тогдашнего уровня развития картографии и при отсутствии соответствующих справочников они использовали в своих построениях только отдельные примеры названий рек (в лучшем случае ⅓), а не всю совокупность имеющейся гидронимии. К тому же из-за слабой проработанности некоторые из гидронимов славянского происхождения они трактовали как балтские и наоборот.

Отсюда становилась понятной для поиска славянской прародины необходимость привлечения всей совокупности источников. Осознав этот факт, в самом начале XX в. чешский исследователь Л. Нидерле (1865–1944), обобщив воедино исторические сведения о древних славянах и систематизировав имевшиеся в его время археологические материалы, данные языка, топонимики, этнографии и антропологии, пришел к выводу, что славяне во 2-м и 1-м тыс. до н. э. образовывали единый народ с общим языком и лишь едва заметными диалектными различиями. Находившиеся в его распоряжении сведения привели ученого к мнению, что прародина славян находилась к северу от Карпат и была ограничена с запада бассейном Вислы, а с востока – средним Поднепровьем, включая Березину и Десну. Попытался он отождествить древних славян с одним из народов, упоминаемых Геродотом. По сообщениям последнего, Волынь и Подолию заселяли скифы-земледельцы, которые вели совершенно иной образ жизни по сравнению с подлинными скифами-кочевниками. По мнению Л. Нидерле, именно эти земли являлись территорией первоначального расселения славян. Лишь в 1-м тыс. н. э., под влиянием Великого переселения народов, прежнее единство славян начало распадаться и они образовали группы западных, восточных и южных славян.

В период между Первой и Второй мировыми войнами в польской и чешской историографии широкое распространение получила концепция западного происхождения славян, изложенная в трудах Ю. Костшевского (1885–1969). По его мнению, прародина славян сложилась на пространстве между Вислой, Одером и верховьями Эльбы. Основой для этого стало привлечение данных археологии и на основе их выявление славянского характера лужицкой археологической культуры, распространенной в период поздней бронзы и раннего железа (XII–IV вв. до н. э.) в бассейнах Вислы, Одера и в верховьях Эльбы. В конце 1-го тыс. до н. э. в области расселения лужицких племен распространяются носители поморской археологической культуры (IV–II вв. до н. э.), в результате чего в междуречье верхней Вислы и Эльбы со II в. до н. э. формируется пшеворская археологическая культура. Свое название она получила по могильнику близ городка Пшеворска на юго-востоке современной Польши. Ее основной ареал занимал земли Южной и Центральной Польши. Вместе с тем границы пшеворской культуры не оставались неизменными. Если на рубеже эр пшеворские памятники известны в среднем течении Эльбы и Одера, а также их притоков Мульде, Заале и Варте, то позднее их уже здесь нет. При этом происходит движение пшеворских племен далеко на юго-восток. Они захватывают верхнее Поднестровье и верхнюю часть бассейна Тисы. Пшеворская культура просуществовала вплоть до IV в. н. э., когда в результате Великого переселения народов происходят значительные перемены в этнической карте Европы. Для нас важно то, что первыми исследователями пшеворская культура связывалась с историческими венедами.

Сразу после Великой Отечественной войны вопрос о славянской прародине встал и в советской историографии. Ее поисками на основе археологических данных занялся М.И. Артамонов (1898–1972). Вслед за польскими археологами он признавал славянский характер лужицкой, поморской и пшеворской культур. Но при этом он полагал, что территория славян не ограничивалась Висло-Одерским регионом, а с глубокой древности распространялась далеко на восток, вплоть до Поднепровья. По его мнению, здесь славянам принадлежали археологические культуры Подолии и среднего Поднепровья, доселе считавшиеся чисто скифскими. Что касается невров, гелонов и будинов Геродота, то они являлись, на его взгляд, славянами. Позднее славянскими в Поднепровье он считал зарубинецкую (II в. до н. э. – II в. н. э.) и сменившую ее Черняховскую (II–IV вв. н. э.) археологические культуры.

Примерно тех же взглядов придерживался П.Н. Третьяков (1909–1976). Ввиду того что сведения письменных источников о древних славянах крайне отрывочны, он попытался определить территорию прародины славян методом исключения. Вполне обоснованно полагая, что народы развиваются не изолированно друг от друга, он установил, что в древности праславяне соседствовали с племенами, являвшимися предками германцев, кельтов, иллирийцев, фракийцев, балтов и финно-угров, известий о которых сохранилось больше. Выяснив, какие земли занимали эти народы, он смог вычленить территорию прародины славян на пространстве между средним течением Днепра и верховьями Днестра, охватывающую северное Прикарпатье, бассейн Вислы и, возможно, доходившую до верхнего течения Эльбы и Одера.

Данную территорию занимало несколько археологических культур, отличавшихся между собой по уровню развития. Вслед за М.И. Артамоновым он пришел к мнению, что ведущую роль в истории славянских племен играли представители зарубинецкой культуры, чьи памятники на рубеже н. э. прослеживаются к югу от Припяти. При этом он значительно удревнял исторические корни славян. Согласно его представлениям, не чем иным, как протославянами, являлись племена культуры шнуровой керамики (свое название она получила по характерной керамике: влажная глина украшалась отпечатками льняных либо пеньковых веревок). Во 2-м тыс. до н. э. эти племена расселились на огромной территории от Эльбы до Днепра.

Отсюда оставался один шаг до построений лингвиста Б.В. Горнунга и украинского археолога В.П. Петрова, полагавших, что историю древних славян следует начинать с трипольской археологической культуры конца 4-го – первой половины 3-го тыс. до н. э. Эта культура была открыта в 90-х годах XIX в. В.В. Хвойкой (1850–1914) и получила имя от села Триполье на правом берегу Днепра в 50 км ниже Киева. Именно в ней стали видеть начальный пункт истории славянства.

Но говорить о славянском характере трипольской культуры не приходится, поскольку в столь отдаленные времена славяне еще просто не выделились из общей индоевропейской этнокультурной общности. Поэтому Б.А. Рыбаков (1908–2001), хотя и определял территорию славянской прародины приблизительно в тех же пределах, был вынужден резко сократить изучаемый временной промежуток. По его мнению, праславяне отпочковались от массива индоевропейских племен примерно в середине 2-го тыс. до н. э.

На основе изучения ареалов археологических культур, которые он проследил на протяжении почти тысячи лет, им был поднят вопрос о вычленении праславянской зоны из обширной области скифской культуры. Анализ сведений Геродота, в сопоставлении с данными археологии, географии, лингвистики, топонимики, сведениями хозяйственной жизни Скифии, привел его к выводу, что праславяне, жившие на Днепре, во времена Геродота, в отличие от кочевников-скифов, занимались земледелием и были объединены в союз под именем «сколоты».

Образование позднейших различных групп славян он объяснял тем, что на протяжении веков обширная территория, занятая праславянскими племенами, испытывала различные влияния со стороны соседей. Одним н. э.их факторов стало завоевание во II в. н. э. римлянами Дакии. Тем самым границы Римской империи практически вплотную приблизились к территории славян, что вызвало усиление римского влияния. В то же время западная часть славян испытывала сильное влияние со стороны германских племен. В итоге эти факторы привели к нарушению славянского единства.

Вместе с тем позднее выяснилось, что сменившая зарубинецкую Черняховская культура, в которой многие видели недостающее звено между археологическими и письменными источниками, является не славянской, а сложной по составу многоэтничной культурой. Об этом свидетельствовали локальные особенности в домостроительстве, керамике, погребальном обряде. Это вынудило В.В. Седова (1924–2004) вновь возвратиться к теории западной прародины славян, охватывавшей бассейн среднего и отчасти верхнего течения Вислы, достигавшей на западе среднего течения Одера и на востоке – Полесья и Волыни. До сих пор археологи, строя свои построения о преемственности археологических культур, исходили из мысли об автохтонности славян, на территории, которую они занимали впоследствии. Тем самым априори отвергалась возможность каких-либо существенных миграций в глубокой древности. Между тем на целом ряде фактов археологами было доказано их наличие в те далекие времена. Поэтому, основываясь на данных лингвистики, антропологии, истории и археологии, В.В. Седов полагал, что первоначально славяне жили в регионе Вислы, а затем к рубежу эр славянская территория, расширяясь, возможно, достигла среднего Поднепровья, где в формирование славянского этноса внесло определенный вклад местное скифо-сарматское население. Аналогичный процесс расширения славянской территории наблюдался и на западе, где славяне ассимилировали даков. В результате этих процессов возникают три группы славян.

Иная точка зрения относит район сложения славянской общности к востоку, в Поднепровье. Д.А. Мачинский (1937–2012), изучая письменные источники о венедах, пришел к выводу, что со II в. до н. э. и до середины IV в. н. э. они обитали на территории, охватывавшей среднее течение Немана, среднее и верхнее течение Западного Буга. На востоке их земли доходили до верховьев Пела и Оки, а на севере они ограничивались средним течением Западной Двины и истоками Днепра. В середине I в. н. э. славяне двинулись к югу и западу, вытеснив прежнее неславянское население. Именно здесь застают венедов письменные источники. Другая группа славян направилась на юго-восток, где те же свидетельства фиксируют антов.

Определенные сведения на географию славянской прародины могут пролить данные языкознания. Достаточно давно было выявлено довольно значительное число иранских заимствований в славянских языках. Появление их можно объяснить тем, что на протяжении довольно длительного времени предки славян жили по соседству с ираноязычными скифами и сарматами. Однако позднее, благодаря работам О.Н. Трубачева (1930–2002), выяснилось, что большинство из иранских лексических заимствований в славянских языках является локальными, или, иными словами, попало в них в относительно поздний период и не принадлежит к древнейшему периоду славянской общности. К тому же, если раньше исследователи полагали, что славяне занимали промежуточное положение между жившими в восточноевропейских степях скифами и сарматами и обитавшими на севере Восточной Европы племенами балтов, то теперь оказались зафиксированными десятки балтских лексических заимствований из иранского. Подобное могло произойти только в случае значительного и тесного контакта между этими двумя этносами.

Как видим, изложенные теории относительно начала формирования славянской общности, помещающие прародину славян на огромной территории между средним течением Днепра, Днестром, Западным Бугом, Дунаем и Вислой, оказались достаточно противоречивыми.

Рис. 2. Схема классификации славянских языков

Уточнить возможные границы славянской прародины позволяет сравнительное языкознание славянских языков. Главной характеристикой любого человека является язык, накотором он говорит. Как известно, славяне делятся на три большие группы – восточных, западных и южных славян. Хотя, если быть абсолютно точным, надо говорить о делении не людей, а славянских языков. К восточной группе славянских языков относят русский, украинский и белорусский. К западной группе причисляют языки: чешский, словацкий, польский, верхне- и нижнелужицкий, язык поморских славян (кашубский) и вымерший к XVIII в. полабский, на котором говорили славянские племена, населявшие берега Эльбы. В южную группу включают языки: болгарский, сербский, хорватский и словенский.

Как видим, в основе этой классификации лежат исключительно филологические основания. Но всякая классификация условна. Хорошо известно, что любой язык не представляет собой что-то косное и неизменное. Под влиянием хозяйственных, политических и культурных связей с соседями он постоянно меняется. В качестве примера приведем факт, что, по подсчетам филологов, примерно 40 % лексики «Словаря» В.И. Даля, отразившего живой язык XIX в., уже не употребляется нашими современниками.

Подобное происходит и с языками, когда-то происшедшими из одного корня. Детальный обзор этих процессов увел бы нас далеко в сторону. Остановимся лишь на морфологии современных славянских языков. Так, все они, за исключением болгарского, сохранили формы склонения и старое число падежей. Русский язык утратил форму звательного падежа. На древнейших ступенях развития все славянские языки имели в именных, местоименных и глагольных формах двойственное число. В современных языках категория двойственного числа утрачена. Она сохранилась только в словенском и лужицком языках. Значительное разнообразие представляет система славянского глагола. Южнославянские языки характеризуются развитой системой времен (аорист, имперфект, перфект, плюсквамперфект), в чешском и польском языках отсуствуют аорист и имперфект, а в восточнославянских языках этих времен нет совсем, поскольку прошедшее время выражается формой глагола на «л» («читал», «писал»). Форм будущего времени славянские языки не имеют, так как это время выражается обычно формами настоящего времени от глаголов совершенного вида (рус. «я напишу», «я нарисую»; польск. ja zrobię). В некоторых славянских языках возникли новые формы для передачи будущего времени (боле, «ще пътувам», серб. ««умреħу»).

В этой связи лингвисты более тщательно присмотрелись к славянским языкам. Выяснилось также, что ни один из них не является чем-то цельным: в каждом существуют свои диалекты и говоры. К примеру, в словацком языке выделяются три диалектные группы. Но между ними имеются глубокие различия, как восходящие к праславянской эпохе, так и возникшие в более позднее время. Хотя словацкий язык и относят к западным славянским языкам, при более детальном рассмотрении это оказалось не совсем так. Западнословацкие и восточнословацкие говоры являются типично западнославянскими, но в среднесловацких концентрируются черты, находящие параллели в южнославянских и частично в восточнославянских языках.

Еще большая степень диалектной дробности характерна для словенского языка. В нем выделяется семь диалектных групп, включающих 37 диалектов и 11 поддиалектов, различия между которыми столь велики, что общение носителей разных диалектов нередко затруднено. Несмотря на то что словенский язык и относится к южнославянским языкам, будучи генетически близок к сербскому и хорватскому языкам, он обладает также рядом особенностей, связывающих его с западнославянскими языками (чешским и словацким). Подобное диалектное многообразие характерно и для русинского языка, представляющего совокупность разнородных славянских диалектов. В данной ситуации некоторые из филологов предпочитают говорить не о принадлежности этих языков к той или иной группе славянских языков, а об их близости к праславянскому.

Взглянув на карту, видим любопытную деталь: Словения расположилась в пределах Восточных Альп и Динарского нагорья, а центр Словакии занимают отроги Карпат (Татры), тогда как на юго-западе и юго-востоке страны лежат низменные равнины вдоль Дуная (Подунайская низменность) и Тисы (Потисская низменность). С другой стороны Карпат проживают русины.

В этой связи следует напомнить хорошо известный демографам факт, что смена одного этноса другим никогда не бывает абсолютно полной. Часть прежнего населения всегда оставалась на привычных местах своего обитания. Особенно это характерно для горной местности. Наиболее показательной в данном плане является находка в сентябре 1991 г. в Тирольских Альпах на границе Австрии и Италии вмороженной в лед мумии человека, получившего имя Отци или Эци. Ее возраст радиоуглеродным методом был определен приблизительно в 5300 лет, или, иными словами, относится к 4-му тыс. до н. э. В 2011 г. группой исследователей был секвенирован полный геном мумии. Было выяснено, что Y-хромосома относится к субкладу G2alb2. Был также проведен анализ ДНК около 4 тыс. мужчин из австрийского Тироля. Выяснилось, что 19 из них являлись родственниками «ледяного человека».

Подобное диалектное многообразие, с учетом того факта, что словаки сохранили в имени своего народа название славян, может указывать на близость Карпат к славянской прародине. При этом, разумеется, мы не склонны утверждать, что ранние славяне жили исключительно в горных долинах Карпат. Будучи земледельческим народом, они занимали близлежащие равнины и только после начала евразийских миграций вынуждены были, оставаясь, уходить в горы, тогда как большая их часть покидала родные места.

Поэтому, говоря о той или иной локализации славянской прародины, необходимо сразу выяснять, к какому времени относится. Думается, что автор «Повести временных лет» не ошибался, когда утверждал, что в древности славяне жили на Дунае, «где есть ныне Угорьска земля и Болгарсьска»[58]. Хронологически данное известие восходит к рубежу III–IV вв., что подтверждает римская дорожная «Певтингерова» карта конца III – начала IV в. (она дошла до нас в исполнении XII–XIII вв.). Если античные авторы I–II вв. н. э. отмечают первоначальное единство венедов, то данный источник помещает славян сразу в двух местах – у западных склонов Карпат к северо-западу от бастарнов и рядом с гетами и даками между низовьями Дуная и Днестром[59]. Это явилось следствием их миграции в результате Великого переселения народов.

Рис. 3. Венеды на Певтингеровой карте

Литература

Шафарик П.Й. Славянские древности: от Геродота до падения Гуннской и Римской держав (465 до н. э. – 469–476 н. э.). М., 2015; Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919; Погодин А.Л. Из истории славянских передвижений. СПб., 1901; Нидерле Л. Славянские древности. М., 1956; Иванов В.В., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974; Русанова И.П. Славянские древности VI–VII вв. М., 1976; Артамонов М.И. Происхождение славян. Л., 1950; Третьяков П.Н. По следам древних славянских племен. Л., 1982; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982 (2-е изд.: М., 1993; 3-е изд. под назв.: Рождение Руси: М., 2004); Мачинский Д.А. Территория «Славянской прародины» в системе географического и историко-культурного членения Евразии в VIII в. до н. э. – XI в. н. э. (контуры концепции) // Славяне: этногенез и этническая история (междисциплинарные исследования). Л., 1989; Седов В.В. Происхождение и ранняя история \славян. М., 1979; Он же. Славяне в древности. М., 1994; Он же. Славяне: историко-археологические исследования. М., 2002; Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян (лингвистические исследования). М., 1991 (2-е изд. М., 2003); Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I–II. М., 1994–1995; Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н. э. – первой половине I тысячелетия н. э. М., 1993 (Сер. Археология СССР); Зализняк А.А. От праславянской акцентуации к русской. М., 1985; Бирнбаум Х. Праславянский язык: достижения и проблемы в его реконструкции. М., 1987; Магомедов Б.В. Черняховская культура. Lublin, 2001; Бернштейн С.Б. Очерк сравнительной грамматики славянских языков. М., 1961 (2-е изд. М., 2005); Кузнецов П.С. Очерки по морфологии праславянского языка. 3-е изд. М., 2006; Мейе А. Общеславянский язык. 3-е изд. М., 2011.

Глава З
Великое переселение народов. Расселение славян

Причины Великого переселения народов, проблема периодизации. Готы. Гунны. Болгары и авары. Хазары. Распад славянской общности: венеды, склавены, анты

Причины Великого переселения народов, проблема периодизации

Середина 1-го тыс. н. э. стала временем серьезных потрясений в Восточной Европе. За крайне незначительный по историческим меркам период этническая карта Европы, Азии и Северной Африки изменилась самым радикальным образом. Из неведомых античному миру глубин Евразийского материка накатывались одна за другой волны неизвестных доселе народов, под непрерывными ударами которых в итоге пала могущественная дотоле Римская империя. У последующих историков эта эпоха получила название «Великое переселение народов». В научный оборот указанный термин (фр. Les Grandes invasions, нем. Volkerwanderung) вошел в первой половине XIX в. благодаря трудам французских и немецких исследователей, искавших исторические корни своих наций (карта 17).

Данный период европейской истории, охватывающий время массовых миграций в конце IV–VII в., явился временем зарождения новых этнических общностей, многие из которых составили впоследствии основу современных европейских наций. В этом бурно кипящем этническом котле, где перемешивались между собой славянские, германские, кельтские, сарматские и тюркские элементы, прежние племена приобретали совершенно иные качества.

Несмотря на то что историей Великого переселения народов занималось немало исследователей, нам, к сожалению, все еще остаются непонятными причины, заставившие сняться с насиженных мест столь огромные массы населения.

Советская историография видела главную причину этих миграций в «усилившемся процессе разложения родоплеменного строя у древних германцев, славян и других племен, сопровождавшимся образованием больших племенных союзов, зарождением классов, ростом дружин и власти военных вождей, жаждавших земель, богатства, военной добычи». Но вряд ли подобное толкование следует признать верным. Другая версия объясняла миграционные процессы «экстенсивным характером земледелия у этих племен, вызывавшим (при быстром росте населения) относительное аграрное перенаселение». Однако при этом совершенно непонятным оставалось то, почему указанные племена не прибегали к освоению свободных земель внутри районов своего обитания, наличие которых не подлежит сомнению. Указывали также на процессы, происходившие внутри Римской империи и делавшие ее более уязвимой со стороны варваров.

В конце XX в., когда были сведены воедино данные исторических источников и палеоклиматологии, широкое распространение получила точка зрения, что эти массовые миграции во многом были вызваны глобальными изменениями климата.

Выяснилось, что по материалам письменных источников приблизительно с рубежа эр в Европе наступил период относительного похолодания, достигший пика к IV–VI вв. н. э. Имеющиеся в нашем распоряжении хроники отмечают необычайно суровые зимы. Так, в 366 г. Рейн покрылся настолько толстым слоем льда, что по нему свободно проходили войска. Необычно суровая зима отмечена в 370 г. На рубеже IV–V вв. лютые морозы достигли даже Византии, где их до сих пор просто не было. Особенно холодными выдались V и VI столетия. Зафиксированы необычайно морозные и продолжительные зимы в 441/42 и 442/43 гг. Для VI в. отмечены шесть чрезвычайно холодных зим. Но это далеко не полная информация. По некоторым оценкам, это был период максимального похолодания не только для 1-го тыс. н. э., а для периода более чем в 2000 лет.

При этом глобальное похолодание сопровождалось резким повышением увлажненности земли, что связано и с низкими температурами, и с увеличением количества осадков. Очень часто шли обильные дожди, приводившие к сильнейшим наводнениям. Для всей Западной Европы очень холодным и дождливым был 586 г. Обильные осадки продолжались вплоть до 590 г. Все это привело к заметному повышению уровня вод в реках и озерах, подъему грунтовых вод, разрастанию болот. Поймы многих рек или затапливались, или покрывались аллювиальными отложениями и, таким образом, исключались из хозяйственного оборота. Археологические изыскания в северных районах Германии и Польши, характеризующихся низменным рельефом, показали, что уровень рек и озер в этот период повысился настолько, что значительные участки пашенных угодий стали непригодными для земледелия, а многие поселения римского времени оказывались настолько неоднократно затапливаемыми, что население вынуждено было покидать прежние места обитания. Известно, что именно необычайно сильные наводнения в Ютландии и смежных районах Германии заставили в итоге переселиться оттуда на новые земли племя тевтонов. Подобные глобальные перемены климата были характерны в это время и для других частей света, но, к сожалению, у нас в силу сохранности источников о них имеется гораздо меньше сведений.

Предлагались и более специфические объяснения столь обширных подвижек населения, как влияние циклов солнечной активности, всплесков «пассионарности» и т. п. Как бы то ни было, все это привело к тому, что в ситуации подвижного равновесия система взаимодействия Римской империи со своими соседями оказалась резко нарушена.

Но, вероятнее всего, следует искать более простые причины этих миграционных процессов. Важнейшая географическая особенность Евразии заключалась в том, что через весь континент, начиная от Венгрии вплоть до предгорий Алтая, и далее продолжаясь на территории Монголии и Северного Китая, протянулась широкая полоса степей. Даже при несовершенстве транспортных средств эти обширные безлесные пространства уже в древности давали возможность относительно быстрого передвижения. Именно они и стали той широкой столбовой дорогой, по которой еще со времен первобытности двигались различные племена и народы.

При этом исследователями было давно подмечено, что миграционное движение по ней шло не постоянным и равномерным потоком, а своего рода всплесками и волнами, когда тот или иной народ внезапно снимался со своих насиженных мест и передвигался в новые районы обитания. Затем демографическая ситуация вновь успокаивалась до нового всплеска.

Что же служило толчком для подобных передвижений? Особенности климата степной зоны, главными из которых являются засушливость и дефицит воды, с самого начала препятствовали тут развитию земледелия. Неудивительно, что главным занятием степных народов издавна являлось скотоводство. Оно не требовало особых трудовых затрат и вполне способно было прокормить значительное число кочевников. Вместе с тем любой сбой в погодных и климатических колебаниях, состоянии пастбищ сразу же создавал кризисные ситуации, к которым скотоводство было особенно чувствительно. Их не могло полностью компенсировать незначительное земледелие, развивавшееся на зимних стоянках, в поймах рек и ручьев.

В условиях относительно слабой заселенности степной зоны это вынуждало кочевников искать свободные места, которые могли бы прокормить скот. Но со временем их становилось все меньше, что в итоге вызывало набеги, завоевательные походы и миграции. Зачастую при этом движение, начавшееся на востоке Евразии, через довольно длительное время, нередко исчисляемое столетиями, доходило до западного края степной зоны, прокатившись через весь континент.

Другим спорным вопросом истории Великого переселения народов является проблема периодизации, а также пространственного континуума. Основная историографическая традиция была заложена в трудах западноевропейских историков XIX в., исследовавших обстоятельства крушения Римской империи и истоки современных европейских народов и государств. За исходную точку отсчета они приняли 375 г., когда гунны разгромили Готскую державу Германариха. Окончание Великого переселения народов они относили к середине VI в., когда завершилось становление Франкского государства. Позднее часть историков стала включать в эпоху Великого переселения народов миграции славян и тюрок, окончившиеся к концу VII в. становлением Первого Болгарского царства и Хазарского каганата.

В современной литературе наблюдается тенденция еще большего расширения хронологических рамок. Некоторые из исследователей предлагают отнести начало эпохи Великого переселения народов к маркоманским войнам второй половины II в. н. э., когда германцы (маркоманы, квады, лангобарды), представители сарматских и других племен вторглись на территорию ряда римских провинций. И хотя им был дан отпор, они получили право расселяться на землях Римской империи по ее границам. С другой стороны, ряд историков завершением эпохи полагают считать переселение венгров в конце X в.

Также предпринимались попытки рассмотреть Великое переселение народов в глобальном контексте, кроме Европы географически включающим Центральную Азию, Азиатско-Тихоокеанский регион, Северную Африку и Ближний Восток. При этом хронологические рамки расширяются до огромного временного промежутка – от 3-го тыс. до н. э. до 1-го тыс. н. э.

На наш взгляд, говоря об эпохе Великого переселения народа, целесообразно придерживаться привычных хронологических рамок: IV–VII вв. Именно в них мы будем рассматривать миграционные процессы, прокатившиеся по всей Европе.

Готы

Прологом Великого переселения народов стали перемещения на территории Восточной Европы готов, одного из племенных объединений германцев. По легенде, сохраненной историком VI в. Иорданом, местом их первоначального обитания была Скандза, т. е. Скандинавия. Оттуда они во главе с королем Беригом, рассказывает этот автор, переселились в Южную Прибалтику, как считается, в устье Вислы. Можно предположить, что готы первоначально были небольшим племенем, расселившимся в отдельных местностях нынешнего Польского Поморья среди массы инородного населения. Неудивительно, что вскоре они столкнулись с проживавшими здесь местными племенами и, победив, «вытеснили их с их собственных поселений». Очевидно, это были вандалы, которых, по известию Иордана, готы присоединили к себе[60].

В своем движении из Скандинавии готы увлекли за собой и другие племена. Речь, в частности, идет о гепидах – племени, родственном готам. Иордан сообщает, что гепиды вели свое происхождение от рода готов и вместе с ними переселились на южный берег Балтики. Новой родине готы дали название Готискандза. Именно здесь, на южном побережье Балтийского моря и в области нижнего течения Вислы, их застают античные писатели первых веков н. э. (Плиний, Тацит, Птолемей) (карта 18).

Долгое время прежнее местожительство готов в Скандинавии подвергалось сомнению, но позднее археологами, а также лингвистами было подтверждено, что они действительно переселились около начала н. э. из Южной Скандинавии в низовья Вислы. Было также установлено, что в начале н. э. готы расселились к западу от нижнего течения Вислы, а земли к востоку от них заняли гепиды.

Короля Верига историки обычно относят к середине I в. н. э. Имена его двух преемников Иордан не сообщает, четвертым королем был Гадариг, пятым – его сын Филимер. Пришельцам удалось объединить местные балтийские племена, а приблизительно в конце II – начале III в. н. э. готы двинулись на юг. По пути они присоединяли к себе все новые группы местного населения, и по мере продвижения миграционный поток все более и более пополнялся, превращаясь в широкую реку.

Относительно начала движения готов Иордан дает следующие подробности: «Когда там (в низовьях Вислы. – Авт.) выросло множество люда, а правил всего только пятый после Верига король Филимер, сын Гадарига, то он постановил, чтобы войско готов вместе с семьями двинулось оттуда. В поисках удобнейших областей и подходящих мест [для поселения] он пришел в земли Скифии, которые на их языке назывались Ойум»[61]. Здесь готы сразились с племенем спалов, в которых некоторые историки ошибочно видели предков славян.

Местоположение Ойума – области, куда пришли готы, – пытались отыскать многие исследователи. Одни локализовали ее и в низовьях Днепра, и на побережье Азовского моря, и на Керченском полуострове, и в окрестностях Киева, и в низовьях Дуная. Но, судя по всему, Ойум, куда прибыли готы, не являлся конечным пунктом их миграции, а был всего лишь промежуточным этапом на пути их движения к Черному морю. Это обстоятельство позволило В.В. Седову предположить, что речь идет о Волыни и Подолии, где наблюдается наибольшая концентрация памятников готской эпохи.

Несомненно, что готская миграция захватила племена, совершенно различные по хозяйственным занятиям. Археологические данные показывают, что, заняв в конце II в. н. э. Волынь и Подолию, этот миграционный поток разделился. Значительная масса переселенцев осела в этом регионе и занялась привычным сельским хозяйством, тогда как другая, более активная, часть населения продолжила свой путь к Черному морю.

Вопрос – в каком месте готы вышли к морскому побережью? – остается до сих пор нерешенным. В литературе высказывалась точка зрения, что это было северное Приазовье, другие полагают, что речь идет о междуречье Днестра и нижнего Дуная. Впрочем, на наш взгляд, эта проблема не является принципиальной. Дело в том, что состав готского союза непрерывно менялся, а сам он фактически представлял кочующую орду. Это подтверждает и Иордан. По его свидетельству, «первое расселение готов было в Скифской земле, около Меотийского болота (в нем, видимо, следует видеть Сиваш. – Авт.)\ второе – в Мизии, Фракии и Дакии, третье – на Понтийском море, снова в Скифии»[62].

Появившись на рубеже III в. н. э. в причерноморских степях, готы вышли на дунайскую границу Римской империи. При императоре Каракалле (211–217) они впервые столкнулись с римлянами. Потерпев поражение, готы отступили. Но это отступление было временным. Уже к середине III в. н. э. относится прослеживаемая по археологическим памятникам крупная миграционная волна готов в низовья Дуная. Этот регион настолько плотно был заселен готами, что получил название Готия и под этим именем фигурирует в источниках IV–VI вв.[63] Очевидно, именно с этой второй волной расселения готов была связана их дифференциация на два союза: западный – вестготов (или везиготов), и восточный – остготов. Впрочем, некоторые исследователи полагают, что главенствующими в этом переселении являлись уже не готы, а гепиды, вероятно еще остававшиеся какое-то время в низовьях Вислы после ухода оттуда основной массы готов. Как бы то ни было, все эти передвижения привели в итоге к тому, что в III–IV вв. в Юго-Восточной Европе, на границе с Римской империей, складывается Готская держава.

Под напором готов в 271 г. римляне вынуждены были оставить Дакию. Но наибольшего могущества готы достигли в IV в. н. э., когда Германариху удалось сплотить все готские племена. Под его властью образовался обширный союз племен, объединивший, кроме готов, различные местные фракийские и раннеславянские племена. По Иордану, Германарих «покорил много весьма воинственных северных племен и заставил их повиноваться своим законам… гольтескифов, тиудов, инаунксов, васинабронков, меренс, морденс, имнискаров, рогов, тадзанс, атаул, навего, бубегенов, колдов»[64]. Несмотря на то что начиная с XIX в. этот перечень народов неоднократно становился предметом внимания исследователей, им удалось более или менее надежно отождествить из него только меренс и морденс (позднейшие меря и мордва) и, возможно, имнискаров, в которых видят современных марийцев. Перед остальными терминами были вынуждены капитулировать даже лучшие толкователи.

Даже это далеко не полное перечисление подвластных готскому царю народов показывает, что Готская держава Германариха распространила свои владения на значительную часть Восточной Европы, включая почти все Поднепровье и Крым. Границей Готского государства с Римом служил Дунай, а на востоке пределы владений готов доходили до низовьев Дона. Среди побежденных готами народов были и венеды. По Иордану, «Германарих двинул войско против венетов, которые, хотя и были достойны презрения из-за [слабости] их оружия, были, однако, могущественны благодаря своей многочисленности и пробовали сначала сопротивляться»[65].

Правда, Готскую державу нельзя назвать государством в привычном для нас понимании этого слова. Союз готов был крайне непрочным, не имел четко очерченной государственной территории. Сомнения вызывает у ряда исследователей и количество покоренных Германарихом племен – некоторые считают, что их перечень отражает линию торгового пути от Балтийского моря к Уралу.

Вопрос о пределах Готского государства Германариха вызвал определенные споры. Письменные источники не дают сведений по этому поводу, и поэтому приходится искать другие данные. В литературе неоднократно высказывались мнения об отождествлении этого политического объединения с археологической Черняховской культурой.

Эта культура была открыта В.В. Хвойкой и получила название по могильнику у села Черняхов под Киевом, исследованному в 1900–1901 гг. Им же была определена и датировка первых открытых памятников – II–V вв. н. э. Относительно принадлежности Черняховской культуры вплоть до конца 1940-х – начала 1950-х гг. господствовало мнение о ее славянской, точнее, антской принадлежности. В этот период высказывалась и другая точка зрения, что данная археологическая культура имела западные, среднеевропейские корни (карта 19).

Широкомасштабные раскопки 50 – 60-х годов XX в. показали, что территория Черняховской культуры была гораздо обширнее, чем это считалось раньше. Она охватывала всю лесостепь юга Восточной Европы, включая среднее Поднепровье, Волынь, верхнее Поднестровье, Днепровско-Прутское междуречье. Отдельные памятники стали известны и на территории Румынии. Данный географический размах заставил говорить о том, что Черняховская культура не могла быть оставлена антами, обитавшими лишь на части данного ареала. М.И. Артамоновым было высказано предположение, что общность культуры населения обширной лесостепной зоны Восточной Европы могла возникнуть только в результате миграции готских племен. Соответствовало этому выводу и то, что хронологически эта культура прослеживается в достаточно узком промежутке времени – III–IV вв., именно тогда, когда существовала Готская держава Германариха. Таким образом, удается довольно точно определить пределы объединения готов. Однако просуществовало оно весьма недолго.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Повесть временных лет. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1999 (Далее: ПВЛ).

Вернуться

2

Полное собрание русских летописей. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997; Т. II. Ипатьевская летопись. М., 1998 (Далее: ПСРЛ).

Вернуться

3

ПВЛ. С. 17, 24, 54–55.

Вернуться

4

ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 240.

Вернуться

5

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. Античные источники. М., 2009. С. 16.

Вернуться

6

Геродот. История: В 9 кн. Л., 1972. С. 190.

Вернуться

7

Геродот. Указ. соч. С. 213.

Вернуться

8

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 148, 187, 242, 256.

Вернуться

9

Геродот. Указ. соч. С. 187–238.

Вернуться

10

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 74.

Вернуться

11

Геродот. Указ. соч. С. 44–45.

Вернуться

12

Геродот. Указ. соч. С. 45.

Вернуться

13

Геродот. Указ. соч. С. 45.

Вернуться

14

Там же. С. 187.

Вернуться

15

Геродот. Указ. соч. С. 206.

Вернуться

16

Там же. С. 212–213.

Вернуться

17

Там же. С. 199.

Вернуться

18

Геродот. Указ. соч. С. 200.

Вернуться

19

Там же. С. 189, 192, 201, 206.

Вернуться

20

Там же. С. 191.

Вернуться

21

Там же.

Вернуться

22

Геродот. Указ. соч. С. 188.

Вернуться

23

Там же. С. 192.

Вернуться

24

Геродот. Указ. соч. С. 212.

Вернуться

25

Там же. С. 192.

Вернуться

26

Геродот. Указ. соч. С. 192.

Вернуться

27

Геродот. Указ. соч. С. 192.

Вернуться

28

Там же. С. 193.

Вернуться

29

Геродот. Указ. соч. С. 193.

Вернуться

30

Там же. С. 191.

Вернуться

31

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 117.

Вернуться

32

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 86–87.

Вернуться

33

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 114.

Вернуться

34

Там же. С. 109.

Вернуться

35

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 223–224.

Вернуться

36

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 114.

Вернуться

37

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 114.

Вернуться

38

Там же. С. 41.

Вернуться

39

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 117.

Вернуться

40

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 41, 73, 94.

Вернуться

41

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 169.

Вернуться

42

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 125.

Вернуться

43

Там же. С. 102–123.

Вернуться

44

Там же. С. 190.

Вернуться

45

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 108–109.

Вернуться

46

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 106, 108, 241.

Вернуться

47

Там же. С. 186.

Вернуться

48

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 116.

Вернуться

49

Там же. С. 240.

Вернуться

50

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 263.

Вернуться

51

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. Античные источники. С. 238–239.

Вернуться

52

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 246.

Вернуться

53

Там же. С. 249.

Вернуться

54

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 182, 184.

Вернуться

55

Иордан. О происхождении и деяниях готов. СПб., 1997. С. 67.

Вернуться

56

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 186.

Вернуться

57

Повесть временных лет. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1999. С. 8.

Вернуться

58

ПВЛ. С. 8.

Вернуться

59

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I (I–VI вв.). М., 1995. С. 68.

Вернуться

60

Иордан. Указ. соч. С. 65.

Вернуться

61

Там же. С. 66.

Вернуться

62

Иордан. Указ. соч. С. 68.

Вернуться

63

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. I. С. 257, 268.

Вернуться

64

Иордан. Указ. соч. С. 83.

Вернуться

65

Иордан. Указ. соч. С. 84.

Вернуться