Свинцовая тяжесть семейных долгов
Собачья верность
Виктория Двойнишникова

Бесчестье равное волочит за собой

Тот, кто предаст любовь и кто покинул бой.

Пьер Корнель

Корректор Наталья Астанина

Иллюстратор Екатерина Комракова

© Виктория Двойнишникова, 2022

© Екатерина Комракова, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-0050-7598-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Светлана Михайловна была растеряна и не понимала, что ей делать дальше. Стараясь не показать слез сестре и племяннице, она вышла из-за стола и отправилась на свою половину старого дома. Компанию родственников она покинула без сожаления, оставив наедине постоянно скандаливших мать и дочь. Конфликтами заканчивались все семейные посиделки, которые были неотъемлемой частью жизни Абрамовых.

Не слишком склонная к самокопанию тридцатилетняя Зинаида кричала громче всех, обрушивая бесконечные упреки сначала на тетку, а потом на мать. В ту пору она вернулась из Москвы в старый дом, который достался матери, ее младшей сестре Светлане и их младшему брату после смерти родителей, и теперь заново обживалась в том месте, где родилась и провела большую часть своего детства. Деревянный дом был длинным и узким, и только новые оконные рамы оживляли унылый фасад. Светлана Михайловна несколько лет назад выкупила долю брата, благодаря чему Юрий перед Пасхой переехал с семьей в новый дом. Она расширила свою территорию, став обладательницей еще пары маленьких комнат и крохотной кухни, которую планировала объединить со своей, но не успела: вслед приехала Зинаида и, не раздумывая долго, освоила очередное пространство тетки. Светлана Михайловна не возражала: она привыкла уступать племяннице. Невысокого роста, коренастая, с широко поставленными черными глазами, Зинаида внешне напоминала утку. Коротко стриженные волосы, очки и растянутые на животе и рукавах яркие свитера прибавляли ей возраста и окончательно лишали ее образ женственности. Ее показная вежливость с чужими людьми моментально исчезала наедине с близкими, и наружу выходил ее вероломный и требовательный характер.

Вместе с ней приехали собака и две кошки, которые до этого обитали в московской квартире тетки. С ее появлением в доме воцарился хаос и кавардак. Зина жила в своем мире и не выносила беспокойный труд с решительным напряжением воли, которую иногда тренировала на диване, убегая от реальности в мир грез и безмятежного сна. Она была словно в полудреме, защищенная чужой обеспеченностью, которая насыщала аппетиты ее ленивой души. Не прошло и пары недель, как ее часть дома оказалась забита разным хламом, одежда никогда не лежала аккуратно сложенной в шкафу, на столе и кровати валялись раскрытые книги ее единственного любимого писателя Стивена Кинга, а грязная посуда горой отмокала в раковине по нескольку дней, пока не заканчивалось терпение матери.

Лидия Михайловна невольно брала резкий тон и наводила у дочери порядок. Покончив с уборкой, она принималась за приготовление обеда. Грузная женщина шестидесяти лет, широкая книзу, как матрешка, мешковато одетая, она отличалась плохим здоровьем, и чем больше болела, тем больше готовила и ела. Сварив кастрюлю наваристого борща и потушив картошки с мясом, незамедлительно шла звать к столу сестру и дочь. И если Светлану Михайловну приходилось долго уговаривать, поскольку женщина страдала сахарным диабетом и не поддерживала чревоугодие сестры, то дочь бежала за стол первой, чем несказанно радовала мать. Светлана, очень высокая и худая, с неожиданно круглым, немного детским лицом, садилась за стол у окна и вяло водила ложкой в тарелке. Сестра часто готовила невкусно, но сказать об этом никто не решался, опасаясь ее неуравновешенного и импульсивного характера. Ее стол с аляповатой зелено-красной скатертью, крикливая посуда и непоследовательный разговор, который к середине становился нервным, вызывали тихое раздражение Светланы Михайловны. Зинка умничала, рассуждая о вещах, в которых ничего не смыслила, мать перебивала ее своими не менее абсурдными разглагольствованиями, а потом, когда молчать уже было невозможно, Светлана вмешивалась в этот бред, и начинался ожесточенный спор между тремя женщинами. Мучаясь от такого общения и чувствуя свое бессилие в попытках что-то изменить, разгоряченная Светлана Михайловна начинала посматривать на часы и искать повод, чтобы сбежать на свою половину дома или уехать в московскую квартиру.

Она еще работала в крупной столичной компании и пользовалась авторитетом у руководства и коллег. Начальство ценило ее за способность решать сразу несколько задач, ответственность и деловую аккуратность и поручало ей самые запущенные дела. Ее прошлая работа в милиции воспитала в ней самодисциплину и привычку действовать четко по регламенту и уставу, что выигрышно отличало ее от других сотрудников. Коллеги и подчиненные боялись эту сутуловатую женщину в темных костюмах с виноватой улыбкой на губах и предпочитали ей особо не перечить. Она словно тень входила в проблемный отдел и, убирая с лица улыбку, тихо говорила: «У нас есть план. Будем работать по-другому». Она летала на Сахалин для расширения портовых складов, разгребала завалы в офисах за границей и даже отвечала за безопасность на концерте известной иностранной группы, приезд которой финансировала их компания. Она считала притворство слабостью и потому говорила только правду, а если сказать не могла, то удаляла человека из своей жизни без сожаления и раскаяния. Но это было только с чужими людьми, а с родными… Она рано осознала, что пока хранит молчание, оно хранит ее.

Так случилось, что свою семью Светлана Михайловна не создала и всю свою нереализованную материнскую энергию вложила в воспитание племянницы Зины, которую ей сбагрила сестра. Забеременев от солдата срочной службы, Лидия ребенка сохранила, вопреки угрозам бабки Ефимии Арсентьевны, которая в то время заправляла большой семьей и настаивала на аборте. Не уступив здесь, Лидия зато уступила в другом: назвала малышку Зинкой в честь любимой бабкиной козы. Девочку она сразу же передала на воспитание своим родителям, Нине Степановне и Михаилу Григорьевичу, и сестре, которые тогда жили все вместе в отчем доме. Посчитав свою миссию перед родом выполненной, Лидия устремилась налаживать личную жизнь, меняя одного любовника на другого и освободив себя не только от материнских обязанностей, но и от необходимости работать, став содержанкой младшей сестры на долгие годы. Она лежала сутками в депрессии, жалуясь на пустоту внутри и теряя вкус к жизни в упоительном однообразии праздника, устроенного для нее родственниками.

О, парадокс! В этой грандиозной инфантильности молодой женщины была доля здравого смысла – брак и дети не стали показателем счастья семьи Абрамовых: обеим сестрам так и не довелось поменять свои девичьи фамилии, и даже молодая Зина поддерживала женский сценарий, упорно cохраняя девственность. Они не распахивались будущему и не представляли его ясно и открыто. Они не звали Любовь и не прокладывали дорогу в близость и семейное счастье, и только младший брат давал надежду на сохранение этого рода.

Светлана Михайловна всегда стыдилась своего тела и лица, считая себя некрасивой, поэтому с мужчинами была довольно холодна. Те же, в свою очередь, соблюдали дистанцию, принимая ее сдержанность за демонстрацию своего превосходства. Тридцатилетие она встретила в состоянии первой и единственной влюбленности в женатого мужчину, отношения с которым длились пару лет. Но пламенной страсти не случилось, высота чувств не кружила им голову, а туман любовного аромата не застилал глаза, поэтому, когда новизна событий стерлась, отношения сошли на нет, оставив в душе и памяти лишь приятное послевкусие.

Когда Зина окончила начальную школу и встал вопрос о ее дальнейшей учебе, Светлана предложила забрать племянницу в Москву. Все дружно согласились и выдохнули, в глубине души считая ребенка невыносимым. Не зная ни в чем отказа, Зина рано освоила все приемы манипулирования и научилась крутить, вертеть и управлять взрослыми, сталкивая их друг с другом. Она находилась в хроническом состоянии поглощенности собой, одновременно чувствуя свою исключительность и свою никчемность и ненужность, и с детства боролась с этими неприятными ощущениями то истерикой, в которой жалела только себя, то яростью, обвиняя в своей боли родных и пугая их самоубийством.

***

Взгляд Светланы Михайловны блуждал от окна к кровати, от стены к стене, а по щекам текли слезы. Она легла на кровать и попыталась заснуть, но мысли навязчиво крутились в голове, поднимая из души обиду. За распахнутым окном неожиданно поднялся ветер. Тюль взлетел, и в комнату ворвался влажный воздух с запахом сирени, который, как разлившийся слабый туман, погружался в предгрозовые сумерки. Небо резко потемнело, птицы смолкли, и голубая молния пересекла пространство, отбрасывая на землю цветные тени. Сиреневый воздух застыл в тишине. Грянул раскатистый гром, и земля беззвучно задышала, напитываясь майским дождем. Не в силах заснуть, Светлана села, опустив ноги на пол. Здесь, в старом доме своих предков, где все знакомо и все ей близко, она чувствует себя чужой, совсем чужой. В углу комнаты раздался слабый шорох. Мураш спрыгнул с кресла и уперcя мохнатой серой головой в ее ноги. Тихое урчание кота, который терся пушистыми боками, выпрашивая внимание хозяйки, и мирное постукивание часов на стене остановили ее бесплодные размышления.

***

– Я долго не решалась обратиться к вам за помощью, но вот собралась. Не знаю, если честно, с чего начать. – Она придвинула черную сумку ближе к себе, потом немного отодвинула и снова придвинула, как будто хотела включить ее в то, что переживала. – Я не могу понять, что мне делать дальше. Как я должна общаться с племянницей? Что я должна сделать?

Она замолчала, скользя взглядом по полу и избегая смотреть мне в глаза. Черная прямая юбка подчеркивала худобу ее бедер, лишенных каких-либо округлостей, а застегнутая на все пуговицы темно-синяя кофта делала ее совсем невыразительной и помогала прятаться от посторонних глаз.

– Правильно ли я вас понимаю, что вы хотите наладить отношения с племянницей?

– Да! Но то, что она требует от меня, я не могу сделать.

Светлана Михайловна заплакала, отвернув от меня лицо. Я посмотрела на задумчивое вечернее окно, темный свет из которого сливался с темной фигурой моей клиентки.

– А что она хочет от вас?

– Чтобы я больше заботилась о ней. Но я не могу перешагнуть через себя еще дальше, я и так делаю все, что могу. Я ей каждый месяц даю деньги, оплачиваю лечение, одежду, купила машину. Я ей даже дала деньги на открытие своего магазина, поскольку она не может работать по найму – для нее же все плохие и ей все не так. Так и здесь ничего не получилось! Она убила всю торговлю и постоянно подтягивала меня к своим проблемам. А я не могу еще и за нее работать. Мне со своей работой сейчас сложно справляться. Вот уволиться решила. Не могу больше терпеть крики и унижения начальника, его давление по всем рабочим моментам.

Ее глаза наполнились слезами – неизменные спутники горьких минут, и, еле сдерживая всхлипывания, она полезла в сумку за платком, не обращая внимания на протянутую мной пачку салфеток. Она казалась немного надменной, но в этом не было крикливого высокомерия, скорее годами выработанная неприступность, которая защищает женщину в ее болезненной чувствительности.

– Светлана, я вижу вам непросто об этом говорить.

Она прижала платок к лицу, закрываясь им, словно поставила еще одну защиту от меня, и разрыдалась, окутанная своей депрессией, как материнской утробой.

– Мне очень обидно… очень… но, может быть, это я виновата, это со мной что-то не так? – тихо говорила она, всхлипывая и глотая слова. – Но я понимаю, что просто физически не могу дать больше… а ей все мало. Я вырастила Зину, оплатила один институт, который она бросила, второй, слава богу, она его закончила. Что ни попросит, я стараюсь ей помочь. Я всегда стараюсь помочь родным, друзьям, близким.

– Вы очень заботливый человек, и я чувствую вашу печаль.

– Да. Меня никто не любит. Мне порой кажется, что я… я никому не нужна… что если я вдруг умру, то обо мне вспомнят только тогда, когда у кого-то из них закончатся деньги.

– Мм… Правильно я вас понимаю, вы чувствуете, что в семье вас используют?

– Да, особенно Зина!

Она отодвинула сумку подальше и немного откинулась на диване, расстегнув пару верхних пуговиц кофты. Проведя ладонью по вспотевшему лбу, она тихо добавила:

– В жар кинуло.

– Вы говорите, что стараетесь много вкладываться в других, и это действительно так! А вот что другие делают для вас?

– А мне очень неловко, когда кто-то делает что-то для меня. Видимо, до сих пор мои детские обиды и комплексы живут со мной, потому что я с детства слышала и дома и в школе, что я страшная, каланча, полудурок и что меня не за что любить.

– Мне очень жаль, что это было в вашей жизни. А как вы сами к себе относитесь?

– Я чувствую, что была совсем нежеланным ребенком для родителей и меня не за что любить.

– Другими словами, в душе вы согласны с обвинениями? Вы говорите так, будто сам факт вашего рождения, тот факт, что вы вообще есть, – это уже плохая новость.

– Да. – Она виновато улыбнулась. – Я действительно так чувствую. Понимаете, когда мне было два года, я перевернула на себя кастрюлю с кипятком и обварила ногу. Кожа надулась пузырями и горела. От дикой боли я постоянно плакала и не спала несколько дней, и только отец приходил ко мне в комнату и брал меня на руки. Я это очень хорошо помню, потому что сразу успокаивалась и засыпала.

– Наверно, вы очень любили отца?

– Я папку обожала. Он мне книжки читал в детстве и уроки помогал делать. – Она снова улыбнулась, и детская радость промелькнула в ее красных от слез глазах. – Он пил, конечно, сильно, буянил и всех начинал строить, но в трезвом состоянии был абсолютно спокойным человеком. Мать и бабка Фимка, мы так Ефимию Арсентьевну называли, не могли с ним пьяным справиться, и только мне удавалось его утихомирить. Я укладывала его спать и долго слушала пьяные бредни. Но, несмотря на это, я чувствовала себя хорошо с отцом. Я всегда была благодарна ему за это и старалась его не расстраивать, страшно боялась обидеть его, и… еще… я знала, что он единственный человек, который мной гордится.

– Это действительно важно. А сегодня, получается, у вас нет человека, с которым вам было бы так же хорошо, который приносил бы в вашу жизнь те чувства и эмоции, какие обеспечивал вам отец?

Она закивала головой, подтверждая мои слова, и приложив скомканный платок к губам, тихо добавила, затаив дыхание:

– Я боюсь одиночества. Я боюсь, что буду умирать и вокруг никого не окажется.

Она была одной из тех натур, которых жизнь бьет, а они наклоняются к земле все ниже и ниже, представляя себя камышом, но являясь на самом деле мощным дубом. Странная привязанность к племяннице, сформированная обстоятельствами, наполняла ее жизнь дискомфортом и грустной неудовлетворенностью. Она содержала ее и старшую сестру, помогала старой матери Нине Степановне, семь лет назад похоронившей мужа, и брату, который имел скромный достаток, больную жену и двоих детей. Она кормила, одевала, отправляла отдыхать за границу, успокаивала и утешала, одним словом, всецело служила своим родственникам, отчаянно убирая все препятствия и неудобства с их дороги и растрачивая на это свое здоровье и энергию. Это был ее мир, и она защищала тех, кто попадал в орбиту ее ответственности. Здоровье ее в последние два года сильно пошатнулось, и выдерживать нагрузку в компании, которая росла и развивалась, она больше не могла. Напуганная врачами, она приняла решение об увольнении, о чем хотела и боялась сообщить в тот вечер, в душе надеясь на понимание и поддержку родственников, для которых так много делала в жизни.

Тогда, за столом, она наконец решилась и все рассказала. Все разом смолкли, и в воздухе повисла неловкая пауза. Отпив глоток чая, Лидия молча поставила чашку на стол и уткнулась в нее взглядом. В последнее время Светлана часто жаловалась на здоровье и сложности на работе, поэтому она ожидала подобного разговора. От одной только мысли, что теперь ей придется жить на свою скромную пенсию, в душе заскребли кошки. Зина, одетая во все белое, которая случайно сегодня находилась в хорошем настроении и только что громко смеялась, развлекая болтовней двух женщин, услышав новость, помрачнела. Ее черные глаза стали неподвижными, улыбка сменилась кривой ухмылкой, лицо исказила гримаса, а губы вытянулись тонкой змейкой. Добрый херувим в белом превратился в злую фурию. Потянув тело вверх и нависнув большой грудью над столом, она воскликнула:

– Как уходишь?! А я?! Ты обо мне подумала?! Как мы теперь будем жить?!

Светлана Михайловна съежилась в предчувствии того, чего и боялась. Лидия хотела было успокоить дочь, но передумала, угадывая развитие событий. Она всегда была между молотом и наковальней, лавируя между дочерью и сестрой – служила одной, ублажала другую.

Между тем Зинаида, бешено стиснув зубы и захлебываясь в рыданиях, театрально махала руками и продолжала выкрикивать злые, вздорные слова:

– Ты обещала дом достроить? Что теперь будет с ним? Я так мечтала о своем большом доме, а теперь что, до свидания?! Ты никогда не думала обо мне и всегда делаешь так, как тебе надо!

Несправедливые обвинения племянницы обожгли Светлану. Оскорбленная грубой ложью и непониманием, она глубоко вздохнула, вбирая в себя новую порцию боли, и молча побрела к себе в комнату, глотая подступившие слезы.

Старый дедовский дом неоднократно строился и перестраивался. Сад, огород, палисадник у входа, отгороженный частоколом, в углу которого разместилась одинокая сирень, в прошлом большой скотный двор, а теперь собаки и кошки – все это были места, где сердце обретало покой. Двухскатная крыша дома напоминала глубоко натянутый на уши картуз, все стены были для тепла обшиты тесом, краска вылиняла и местами осыпалась. Дом не был веселым теремком с резными наличниками и карнизом. Одинокий, постаревший, он стал свидетелем непростой судьбы его обитателей. Причастный к жизни Абрамовых, он погибал и возрождался вместе с ними, словно живое существо, умеющее чувствовать и сопереживать, вселяя надежду на спасение от опасного мира. Теперь же он растянулся вдоль забора, как старая собака, которая верой и правдой отслужила человеку и виновато просит покоя.

Прикупив несколько лет назад соседской земли, Светлана Михайловна соединила два участка единым высоким забором, за которым развернула стройку трехэтажного коттеджа. В молодости она мечтала построить новое родовое гнездо, которое будет пристанищем не только для тела, но и для души. Надеялась защититься большим пространством от житейских невзгод и болезненных родственных взаимоотношений. Огромный дом с полукруглым «венецианским» стеклянным эркером и мансардой смотрелся празднично и нарядно. Он был разбит на две половины с двумя отдельными входами: меньшая предназначалась для сестры, а большая – для Светланы Михайловны и Зины, где для каждой предполагалась своя комната, спальня, санузел и кухня. Мать, которой Светлана возила продукты и часто баловала вкусными пирожными и любимыми конфетами, проживала в квартире поблизости. Недалеко жил и брат, который не без ее помощи построил свой небольшой домик. И все как будто вместе и совсем рядом, но что-то в «семейной сказке» Абрамовых не складывалось в единую композицию, и у меня было ощущение некой неведомой мне пока подоплеки в отношениях и действиях членов семьи, что требовало продолжения исследования.

Светлана ушла с решимостью продолжать терапию, а я осталась со своими размышлениями о ней. Она решительно ни в чем не могла отказать племяннице и проявляла по отношению к ней невероятную преданность и одновременно неприязнь, которую с трудом уже скрывала.

Дневная жара давно растворилась в вечерней июньской прохладе. В занавесках блестели звезды, а я думала о том, что все-таки нет обстоятельств, данных человеку, а есть вековые действия рода, семьи и выпавшая человеку его доля. И сколько бы он ни ждал и ни надеялся, что кто-то придет и справится с этой напастью, он обречен жить в этих обстоятельствах до тех пор, пока не осознает, что за «чудовище» скрыто семейными тайнами.

***

Деревянная банька стояла у самого озера. Низенькая, cлегка покосившаяся в сторону обрыва, без трубы, она топилась по-черному, отапливаясь не только огнем, но и дымом. От этого верх стены был в черной копоти, но блестящая и упругая солома, щедро разбросанная хозяевами по полу и лавкам, выделяла сладковато-терпкий запах свежести.

– Нинка, отнеси ведро воды в баню!

Худенькая девочка-подросток, на вид лет двенадцати, обернулась на крик матери и, прошептав что-то про себя, бросила на землю березовые дрова, которые переносила в сарай к зиме.

– Да куда пошла?! Киселяйка! Где у нас ведра стоят-то? В зимовке, что ли? – кричала на весь двор Ефимия.

Нина пересекла большой двор с поветью и, пройдя вдоль тесной избы, которую мать называла зимовкой, вошла в летнюю пристройку. Пристройка была большая, просторная и фасадом выходила на широкую сельскую дорогу. На деревянном стуле в углу стояла пара ведер с колодезной водой. Напрягаясь от тяжести, Нина аккуратно опустила ведро на пол, стараясь не расплескать.

– Нинка! Да где же ты все ползаешь? Отец c Васяткой погорят в бане. Вот беспелюха! Вся в отца! – долетали крики матери в открытые окна пристройки. – Как вы мне все надоели! Когда же вы все сдохните от меня?! – шипела распаленная Ефимия Арсентьевна.

Девочка, держа ведро перед собой в одной руке, торопливым шагом направилась к бане.

Ефимия Арсентьевна оглядела небольшой двор: избу, летнюю пристройку, хлев с многочисленным скотом, сбоку за огородами виднелся небольшой амбар, а поодаль гумно и баня. Невысокая, ширококостная, с легкой проседью в черных волосах, вопреки старому укладу, где мужчина – глава семьи, Ефимия Арсентьевна единолично управляла хозяйством и своей большой семьей. Ее, суровую, властную и непреклонную, боялся не только муж Степан, но и все родственники и соседи. Острая на язык, она не стеснялась в выражениях и изливала годами копившуюся обиду.

Еще девчонкой, в возрасте старшей дочери Нины, родители отдали ее нянькой в дом к местному помещику Матвею Харитоновичу. Ее отец Арсений Федорович Коркин и мачеха Матрена Даниловна (родная мать умерла, когда девочке было два года), крестьяне, нажили свое крестьянское богатство благодаря большому количеству работников в семье и умело организованной мелкой торговле.

Господский одноэтажный дом с колоннами и густыми липами, посаженными от ветра, стоял на небольшом пригорке на другом берегу реки, рядом с Никольской церковью, построенной еще прежними хозяевами. Летом Коркины ходили в барское имение длинной дорогою в обход, через заросшее кустарником кладбище, или скоро переправлялись на лодке, а зимой еще быстрее переходили по лаково-гладкой поверхности замерзшей реки. Иногда им навстречу выходил хромой приказчик Назар с плутоватой улыбкой на лице. Изворотливый отставной военный, чужак в этих краях, он старался угодить своему хозяину. Назар отряжал крестьян на различные работы в господском доме, поле и на скотном дворе, руководствуясь своими предпочтениями и прихотями барина.

Коркины, как могли, хлебосольно принимали Назара и за это хозяйское радушие избегали притеснений и суровых наказаний, какие терпели большинство крестьян в деревне, утирая cвои глаза его кулаком. При обходе дворов ловкий взгляд приказчика примечал не только то, как крестьянин ведет хозяйство, чем торгует и c какого ремесла дополнительно кормится, но и какая девка в семье подросла, чтобы отбывать «женскую барщину» в постели Матвея Харитоновича – любителя модных сюртуков с шелковыми лацканами, бархатных жилетов, плотно обтягивающих живот и обязательно украшенных толстой часовой цепочкой из золота или серебра.

Большую часть зимы помещик жил в московском доме, но иногда дела немедленно призывали его в имение в *** уезде, доставшееся ему от матушки-покойницы. Матвей Харитонович слыл отличным хозяином и умел извлекать большие доходы из своих владений. Его приездов всегда боялись и тщательно готовились. Загодя поверенный в делах Назар приказывал кормить лошадей получше, чинился барский экипаж, вычищались сады и поля, и тощие испуганные крестьяне кишели по всей деревенской округе, как муравьи перед грозой. Навстречу дорожной карете и фуре с барским добром высыпал народ и, отбивая низкие поклоны, подносил хлеб-соль. Матвей Харитонович не был большим самодуром и не тиранствовал с размахом, как многие соседи в уезде, но если входил в ярость, крушил все вокруг себя, не оставляя камня на камне. Мог облить какого-нибудь несчастного ледяною водою, а затем согревать его в конюшне до потери сознания сразу в две розги с Назаром. Регулярные визиты барина в имение объяснялись не только необходимостью хозяйского контроля, но и безнадежной испорченностью Матвея Харитоновича.

Учиться Ефимии не пришлось. Родители искренне считали, что девочкам грамота не нужна и не отправили ее на обучение к дьячку в церковную сторожку, поэтому, когда Назар предложил отдать ее в няньки к барину, они с тяжелым сердцем cогласились, понимая, что выбора у них особо нет, да и сожительство молодой крестьянки с хозяином было обычным делом того времени.

Ефимия, узнав о решении родителей, прорыдала всю ночь, а наутро ее, опухшую от слез, отец отвез к помещику. Трудилась она без выходных. Молодая жена рожала барину наследников одного за другим, подкидывая Фимке каждый год все больше работы. В короткие свободные минуты она спала в чулане господского дома на старом овчинном подкладе в обнимку с тряпичной куклой, а не в людской с остальной прислугой. Маленькая нянька кормила младенца из рожка и, слепив из нажеванного хлеба соску, пела песни и прибаутки, успокаивая плачущего барчонка. А бывало, сидит на лавке с привязанной к ноге и люльке веревкой, покачивает младенчика, а дети постарше, раскрыв рты, тихо слушают ее забавные истории: «Помню, лошадка у нас тогда была, серая, любила я ее очень. Наповадился к нам кто-то ходить да косичку у ней заплетать. Вот как-то мой дед пошел в сарайку – глядь, а у лошади опять заплетены косички. Он тогда про себя говорит: „Наверное, домовой“. А смотрит: старичок сидит. Тогда он говорит: „Сидишь?“ А тот сжался, малюхонький такой стал, да так тихонечко прокряхтел. А сам косу-то плетет. Маленький такой старичок, седенький». Испытав радость от таинственного рассказа, детвора быстро засыпала: кто на полу, кто на кровати, а Фимка, одетая в простую домотканую юбку и холщовую рубаху, опускала черную голову с длинной косой на люльку младенца.

Многие деревенские после пожара на бумагопрядильной фабрике, где они трудились по 16 часов подряд, от нужды уходили с котомками на длительные заработки в город. Покорные и трудолюбивые Коркины находились на хорошем счету у Матвея Харитоновича, благодаря чему имели десятину земли в аренде и небольшое личное хозяйство.

***

– Пусть Фимка самовар поставит да принесет мне чаю в спальню, что-то душа горит от селедки. Да некрепкий, а то не усну. Баранок постных не надо, давеча ел, лучше сахару, – приказал Матвей Харитонович, сразу почувствовав похотливую воодушевленность, как только проводил жену к дальним родственникам.

Ефимия внесла поднос с чаем, налитым до краев в стакан с серебряным подстаканником, и немного кускового твердого сахара, который Матвей Харитонович ел вприкуску, обмакивая в кипяток, cчитая, что пить «внакладку», размешивая сахар в воде, могут позволить себе только роскошные дворянчики, которые проживали по соседству в губернии.

– На здоровье, барин! – поклонилась Ефимия, ожидая дальнейших распоряжений.

– Ставь на стол и помоги разуться, – командовал барин, вытягивая ноги в высоких шевровых сапогах.

Присев на корточки, Ефимия стянула барские сапоги и, отвернувшись от хозяина, начала медленно развязывать завязки на своей рубахе. У окна стоял круглый чайный столик, накрытый дорогою белоснежной скатертью, на которой было то, что Фима любила больше всего на свете. В коробочке, обтянутой шелком изумрудного цвета, лежали шоколадные конфеты «Миньон» – манящее своим шоколадным ароматом наслаждение.

– Ну бери, чего таращишься, – усмехнулся Матвей Харитонович, увидев вожделеющий взгляд девочки.

Ефимия открыла коробочку и положила в рот маленькую шоколадную конфету. Бархатистый вкус мгновенно вырвал ее из унылой и постылой жизни, заставляя забыть обиды и усталость. Шоколад медленно таял во рту, и, закрыв глаза, она причмокивала, желая продлить неземное удовольствие. Матвей Харитонович, утолив жажду чаем, повернулся к образам и с благодарственной молитвой перекрестился, поклонясь три раза в пояс. Кряхтя и путаясь в рубахе, полез на высокую кровать.

– Фимка, cвербигузка, туши свечи и в постель!

Ефимия вздрогнула и, задув свечи, поплелась к барину. Волшебное послевкусие конфеты давало ощущение покоя и силы выдержать и резкий запах табака от бороды Матвея Харитоновича, и его влажные отвисшие толстые губы на своей шее, и боль, которая еще долго потом будет разрывать девичье тело.

Поначалу она пыталась жаловаться мачехе, но прямодушная Матрена Даниловна, тасканная за волосы и прошедшая отцовские и мужнины побои и унижения, cухо отвечала: «Враки не неси и пустого не мели, иначе отпорю!» – и, немного смягчившись от рыданий падчерицы, тихо добавила: «Бабе свое нутро перед людьми выворачивать зазорно, а тут в тепле и сытости, терпи!» Cказала как отрезала. Фимка, заливаясь слезами, стиснула зубы, прокусив нижнюю губу, на которой выступила соленая кровь. Ногти в сжатых кулаках впились в кожу, оставляя на ладонях резкий след ногтей: «Надо так надо! Все терпят, и я потерплю». Больше девочка не подходила к ней со своими глупостями.

Опытный Матвей Харитонович понимал, что крепостное право отменили много лет назад и за растление малолетней могут быть проблемы с волостным судом, поэтому на всякий случай то отцу подкинет пять рубликов, то мачехе какой-нибудь отрез, а Фимку регулярно подкармливал московскими шоколадными конфетами известной фирмы «ЭйнемЪ» и разноцветными марципанами. Народ все подмечал и верно говорил: «Подарил платок и заткнул роток».

Изредка ее отпускали на побывку к родителям на пару-тройку дней. Она очень ждала этих редких выходных, но, очутившись в отчем доме, быстро обнаруживала, что и здесь для нее жизнь не сахар. В крохотной избе c «красным» слюдяным окном для освещения и двумя небольшими «волоковыми», или курными, как их называли по старинке, окнами, через которые выходил печной дым, с холодными сенями, где хранилась разная хозяйственная утварь, проживало очень много народа. Мачеха с отцом, родители отца – Федор Иванович и Акулина Петровна, малолетняя сестра Груша, двоюродные сестры, братья и всегда пара-тройка дальних голодных родственников, приезжающих на побывку от еще большей нужды. Коркины разводили руками и вынужденно теснились, приговаривая: «Свой своему поневоле друг».

Спали везде: на полатях под потолком, на лавках, которые стояли вдоль стен вкруговую (а под ними корзины с яйцами), у входа на печи, на земляном полу. Все вместе и без разбора! Первобытная простота нравов: и женатые, и девки, и парни молодые, и братья, и невестки, сестры и девери – все свой народ – чего им стыдиться-то?! И везде по избе бегали куры, кошки и собаки.

В красном углу избы под божницей с иконами и лампадой стоял большой деревянный стол, а на нем светец с горящей лучиной. При таком освещении работали темными зимними вечерами: пряли, ткали, чинили одежду и обувь. На гладко отесанных бревенчатых стенах был развешен лук в сетках, валенки, а в печном углу висел наблюдник с глиняной и деревянной посудой, задернутый пестрым ситцем. Там же прятался еще один стол, за которым женщины стряпали и сплетничали о соседях.

Утро в деревне начиналось, когда луна еще не пряталась за лесами и первые солнечные брызги не окрашивали гладкие бескрайние просторы. Фимка, раздирая слипшиеся глаза руками, впрягалась в новый день, как терпеливая рабочая лошадь: затопить печь, накормить скотину, приготовить завтрак на семью и снова приготовить, чтобы теперь поставить в печь ко дню, а потом начиналась женская работа со льном – высушить, измять, отрепать, вычесать, выполоскать и выбелить. В другое время и покос, и работа на скотном дворе, и в огороде – выращивала горох, лук и чеснок, капусту квасила, солила огурцы, чтобы потом продать на базаре, и с матерью делала конопляное масло, которое, как и льняное, употребляли с пищей. А потом, попрощавшись с родными, снова уходила в господский дом, чтобы возиться с малолетними детьми за хлеб, получать подзатыльники от барыни и терпеть приставания барина. И не видела Фимка впереди никакого просвета.

Большаком в доме Коркиных был пожилой, но еще деятельный старик Федор Иванович, который лихо раздавал наказы и строго следил за их исполнением. Он решал вопросы купли-продажи и распределения работ между членами семьи. Иногда старик советовался с единственным сыном Арсением (трех остальных давно похоронил), но всегда поступал по-своему. Арсений был похож на отца: такой же коренастый, среднего роста и с крупным широким носом – отличительная коркинская черта. Федор Иванович, крепкий на слово, мог выбранить за леность и хозяйственные упущения, а мог и выпороть в приступе неукротимой ярости. Особенно его боялись, когда он шел из кабака в изрядном подпитии. Как только по избе разносилась колоритная народная речь: «Ох, пес его мать в душу!», вот тогда беги: кто в дверь, кто в окно, а кто готов был залезть в горячую печь, лишь бы уйти от кулака разъяренного Федора Ивановича.

В таком тесном и бедном сожительстве возникали ссоры и бесконечные взаимные упреки. Хозяева придирались к нахлебникам, а те не оставались в долгу и всякий раз припоминали о давних и не очень благодеяниях, оказанных их отцами нынешним кормильцам. Бранились грубо, шумно и оскорбительно, c деспотизмом и сексуальной агрессией, создавая в семье сущий ад. А потом мирились и вновь ссорились, а часы временного затишья разнообразили сплетнями и игрой в карты. Вера в то, что каждому предначертана своя судьба, убивала в женщине женщину, отнимала энергию для противодействия, оставались силы только на вопли отчаяния и жалобы на свою неизбежную долю.

Ненавистная своей спесью сноха была источником страстей для Акулины Петровны. Тяжело приходилось Матрене Даниловне, попавшей в полное распоряжение своей сварливой свекрови. Целыми днями слушала она ее придирки и упреки: «У других сноха щедрее щедрого, а наша хлопца родить не может», и «в доме ничем не брезгует: все жрет да жрет», и «за сыном плохо смотрит, ветрогонка». Матрена, впрочем, в долгу не оставалась, и крики двух распаленных женщин слышало все село. Привычные к таким разборкам соседи, проходя мимо открытых окон, посмеиваясь, говорили: «Кукушка соловушку журит, свекровь – сноху» – и, махнув рукой, добавляли: «Эх, да ладно, кого журят, того и любят!»

А когда подозрительной Акулине Петровне привиделось, что муж ее начал лабуниться к снохе, то дело дошло и до драки.

– Что вы делали в сарайке, волочайка? Я тебя, cука, догоню и на клочки порву! – кричала красная, как угли в печи, Акулина Петровна.

– Что, амуров моих боитесь, маменька? – подбоченясь, ехидно улыбнулась Матрена и, гордо вскинув голову, добавила: – Не бойтесь, я не лужа, достанется и мужу.

Она выпрямила спину, заведя локти назад, так что упругая высокая грудь натянула до треска рубаху и пестрый сарафан вызывающе демонстрировал стать крепкого женского тела. Задыхаясь от наглости снохи, взмокшая Акулина Петровна швырнула в нее что было мочи кочергу. Матрена от неожиданности упала, и в следующий момент cверху на нее взгромоздилось грузное тело свекрови. Акулина Петровна с силой содрала c невестки платок и намотала ее растрепавшиеся длинные волосы на свою руку. Не давая ей подняться, разъяренная свекровь вскочила и, остервенело раздавая щедрые пинки, начала таскать за собой извивающуюся невестку.

В этот момент на истошный женский крик прибежал Федор Иванович. Остановившись на пороге, он увидел привычную для семьи картину, поморщился, сплюнул на пол, грозно пробурчал: «Цыц, бабы, совсем одурели! Житья от вас не стало!», снял с крючка теплый зипун и вернулся к работе во дворе.

– Федор, что у вас опять стряслось? Матрена, что ли, опять отчебучила? – cпрашивала за забором сердобольная соседка Таисия Перепелица, от любопытных глаз которой невозможно было спрятаться даже в собственном доме.

– Кошку бьют, а невестке навет дают, – хмуро отвечал Федор Иванович, приколачивая доску к стене.

Явных доказательств распутства невестки Акулина Петровна добыть так и не смогла, но до самой своей смерти подозревала ее, а вредная Матрена продолжала дразнить ревнивую свекровь, доводя ее до исступления. Мужчины в скандалы не лезли и на все попытки склонить их на чью-либо сторону отвечали: «Наше дело мужицкое, че мы там знаем».

***

После смерти стариков домом и семьей управлял Арсений Федорович. Рукастый Арсений умел делать все, что требовалось в деревне: пахать, сеять, косить, мог срубить хлев, починить обувь, мастерил всякую всячину – корзины, бочки, кадки. Теперь он распоряжался семейными деньгами, которые отдавал на хранение жене. Завернутые в холщовую тряпку ассигнации Матрена Даниловна прятала за баней и выдавала строго по требованию мужа. Вместе с хозяйской жилкой сыну передалась и отцовская свирепость, освященная родовыми традициями. Тело Матрены Даниловны еще долго помнило мужнины побои – долгие и умелые, которые не калечили, чтоб продолжала работать, и не убивали, но оставляли кровавые зарубки не только на спине и боках, но и в бабской памяти.

Как-то незаметно прошел Петров день, наступала жаркая пора – сенокос. Вся деревня ожидала его с нетерпением. Матрена Даниловна, в цветастом платье и косынке, вышла на крыльцо c поднятым за край передником, в который высыпала раскаленные жареные семечки. На дворе стояла невыносимая жара. Опершись спиной о дверной косяк и зажмурившись от солнца, Матрена начала щелкать семечки. Несколько грозовых туч, проплывающих по небу, закрыли жгучее солнце, отбрасывая тень на сухую землю.

– Ох, хоть бы дождя завтра не приключилось. Испортит весь покос, —сказала Матрена, поймав тень на лице, и подняла глаза к небу.

– Да не должно быть. Утром была большая роса, – отвечал Арсений Федорович, проверяя и налаживая косы для работы.

– А по мне сегодня цветы сильно пахнут – верно, к дождю.

– Да не, – протянул сосредоточенный на работе Арсений. Он ударил по косе обушком, и та издала чистый, мелодичный звон. – Воробьи купались бы в пыли, а они вона, на тебя зыркают, cемок ждут.

Матрена кинула горсть воробьям, и шумная серая стая налетела со всех сторон. Кошки, которые жили в доме своей жизнью, растянулись в тени у бочки с прохладной водой и лениво наблюдали за суетливыми птицами.

– Вьюнок закрылся, не видишь, что ли? Гроза точно будет, – не унималась Матрена, продолжая активно работать челюстями.

– Матрена, упрямая ты, как наша коза Зинка! Говорю ж тебе, грозы не будет, птицы летают высоко, – теряя терпение, отвечал Арсений и, оторвавшись от косы, c которой пришлось повозиться, сердито посмотрел на жену. – Слушай, добром прошу, ступай в избу, от греха подальше!

Матрена Даниловна беззлобно фыркнула, громко выплюнула остатки шелухи и, деловито вскинув голову, ушла с глаз недовольного мужа.

И действительно, дождя не случилось ни в этот день, ни ранним утром следующего, и Коркины выдвинулись до восхода солнца на дальние луга, чтобы с первой росой приступить к покосу. Шли вдоль реки, по которой расползались ватные пряди тумана. Недалеко от берега расположились под деревьями, соорудив шалаши и подвесив над кострами котелки, в которых варили пшенную кашу. Арсений Федорович командовал, расставляя косцов. Фимка, которой минуло в ту пору шестнадцать лет, уже не трудилась у барина. Теперь, когда стариков не было в живых, ценны были каждые руки. Первым в стройном ряду шел отец, за ним родной брат матери дядька Николай, следом его сын, рыжий Егор, потом выступала сама Матрена Даниловна и Фимка. Мужчины в холщовых рубахах, а женщины в длинных белых покосницах. Так и шли друг за другом, загорелые телом и крепкие духом, соревнуясь в захвате косой, чтобы валок травы был потолще, а прокос – побольше.

Старшие сестры Матрены Даниловны и многочисленные тетки шли за каждым косцом, трепля траву деревянной граблей и раскладывая для просушки. Косы поют – вжик, вжик, вжик, а ветер разносит аромат полевых цветов и жужжание насекомых, тихо шелестят травы и деревья, и где-то высоко заливаются птицы. И везде запах свежескошенный густой и сочной травы. Обернется довольный Арсений Федорович, и сердце радуется такой работе. Вместе cо взрослыми трудилась и немного подросшая Грушенька, радостно предвкушая вечер, когда со всего разбегу бросится в прохладную речку смыть сенную труху и дневную усталость.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.