Нудистский пляж
Юмористические рассказы
Сергей Триумфов

© Сергей Триумфов, 2019

ISBN 978-5-0050-8195-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НУДИСТСКИЙ ПЛЯЖ

Все почти двадцать пять лет нашей семейной жизни я была уверена, что муж не изменяет мне. А теперь две недели в каждой встречной девушке я вижу измену. По секрету соседка мне сказала, что она встретила его на нудистском пляже.

– Катерина, не представляешь, мудя раскинул и лежит, как молодой, – описывала мне соседка. – А кругом девочки юные, тела точеные. Задницей виляют, словно хвост им прищемили. Им же, блядушкам, наплевать, если мужик женатый. А твой лежит и отросток на солнце греет. А не понимает, что чем больше пузо, тем достоинства меньше.

Конечно, после этого я две недели спала одна и ему не давала. Меня словно бы раздели и показали всем всё, что видел только он один и моя родная мать. До этого срамного пляжа он вроде бы был моим, а теперь не представляю, как он полезет в меня тем, чем все уже, хотя и глазами, Бог даст, но попробовали. Я же потом не отмоюсь никогда. Заразу легко занести, отмыться трудно.

С одной стороны, завидует не только трава пальмам, но и соседка соседке. А вдруг она ошиблась, голодной бабе и негр кажется мужчиной. За двадцать пять лет нашей жизни он у него никогда не хромал. Всегда умел устроить праздник одиноко зудящим ногам. Да еще какой. После него все мужики мне казались недоросшими стручками. Но с другой стороны, если у него стоит, то почему я думаю, что только для меня? Мужик же начинает соображать не тогда, когда сунул, а только после этого. Им же правит не мозг, а флюгер в штанах: на кого встал, за тем и побежал.

Короче, я должна сама всё проверить. Но для этого я должна пробраться на нудистский пляж. А как же мне там раздеться? Мне, наверное, проще, чтобы в темноте меня трахнул десяток мужиков, чем показывать всем то, о чем знаю только я сама. Секреты должны принадлежать только одному человеку, только он имеет право пользоваться ими и сохранять их, а за это его и ценят. А мое тело секрет, о котором мечтают не только одни пенсионеры. Если бы я разделась, то очередь в мавзолей сразу бы уменьшилась до двух импотентов. Не для того я грудь столько лет выращивала, чтобы ее облизывали похотливыми взглядами прыщавые подростки, и вообще, мое тело – не черешня на рынке, чтобы каждый, кто захотел, мог бы попробовать. Конечно, раздеться мне не сложно, а плохо станет тем, кто увидит меня обнаженной. На пляже они никогда меня не увидят обнаженной, сколько бы они ни облизывались. Чадру надену до пяток, я уж смогу прикрыть все свои грешные места от всех ваших похотливых взглядов.

К выходу на нудистский пляж я подготовилась лучше экспедиции Седова на Северный полюс: темные очки, шляпа, как гнездо орла, три купальника (один на мне, а остальные на всякий случай) и какая-то пожелтевшая экономическая газета, с которой и в туалет ходить скучно, но в которой было много страниц. Сарафан я купила новый, чтобы, не дай Бог, меня кто-нибудь не узнал из знакомых. Место заняла пораньше и повыше, чтобы видеть всех и вовремя смыться.

Ну что я могу сказать, девки там тощие: сиськи от ветра колышутся, соски, как вишневая косточка, а задница меньше мишени в тире. Если бы я была мужиком, то мой флюгер показал бы в противоположную сторону. Или замер бы на всю жизнь на полшестого. Но все равно начали подваливать мужики, иногда даже пузатые. А моего всё не было и не было.

Я надела темные очки, застегнулась на все пуговицы и спряталась за газетой.

Когда я увидела подходящего с удочкой соседа, Кирилла Ивановича, мне захотелось вскочить и закричать: «Это не я! Вы меня перепутали!» Но может, он меня не заметит. Я натянула шляпу и развернула газету, как плакат, насколько хватало рук. Шаги остановились как раз возле меня. И почему я не крот, чтобы сейчас же зарыться в землю?

– О чем в прессе пишут? – ласково спросил он.

– Про этот, как его, мировой кризис, – выпалила я и зачем-то добавила, – негры в Америке бастуют.

– Это с ними случается, – понимающе произнес он. – Только, Катерина Николаевна, вы газету вверх ногами держите.

Дурак, он совсем не подумал, что я и не собиралась читать его газету. Это же было мое прикрытие… от загара, например.

Потом подошла соседка: «Ах, какой у тебя красивый новый сарафан. Где купила? Но ты же говорила, что никогда на этот пляж не ходишь…»

После третьей встречи я накрылась газетой и выползала. Очки потеряла, а купальник, как экскаватор, зачерпнул тонны две песка, и всё равно, когда возвращалась, все знакомые улыбались или с пониманием, или с сочувствием. А наиболее смелые спрашивали, когда я еще пойду на нудик, и просили, чтобы взяла их с собой.

После этого я оценила храбрость своего мужа и разрешила ему то, чего он был лишен две недели. И он отработал эти две недели и еще на три вперед. Такой праздник получило мое тело, что душу вынесло сквозняком до следующего утра. Не зря я ходила на нудик. Приятную и нужную вещь все-таки придумали какие-то сумасшедшие со своим раздеванием.

ЖИВИТЕ ВЕЧНО

Роза Абрамовна и Иван Борисович любили погулять по улицам старой Москвы. В этот день они решили поехать в район Бакунинской улицы, где ровно пятьдесят лет назад они встретились. Конечно, там не осталось тех лавочек, на которых они сначала обнимались, а потом и целовались. Но продолжали стоять плоские коробочки пятиэтажек с угловыми балконами и выносными лифтами. Июньский ветерок чистил пористую кожу асфальта белой пеной тополиного пуха, и она, вдруг приподнявшись от порыва, неуверенно и испуганно пуховым воротником основания бордюров. Эта была та старая спокойная Москва, в которой их будущая жизнь, казалось, всегда будет молодой и бесконечной.

Они даже чуть поспорили: она утверждала, что он первый раз поцеловал ее на улице Фридриха Энгельса, а он возражал, что на этой улице у него не хватило решимости и потенции.

– Это первый раз случилось на Почтовой в кустах сирени, – уточнил он.

– В кустах сирени? Там ты первый раз просто ко мне прижался и так косолапо, что чуть не уронил меня на клумбу.

– Да прижиматься я к тебе стал еще раньше в трамвае и в метро, когда провожал тебя до дома. Ты просто этого не замечала.

– Я так и знала, что ты похотливый маньяк. С кем я связала свою непутевую жизнь?

Последнее время они старались не говорить о будущем, которое казалось не таким ярким, как оставшееся позади прошлое.

Возле метро как всегда было многолюдно. Люди, как мотыльки перед светом, зигзагообразно мелькнув, тут же исчезали в толпе. Иван Борисович даже на время потерял свою жену. Растеряно потоптавшись у входа, он уже собрался отправиться на поиски, как увидел ее, разговаривающую с молодым человеком. В нем что-то казалось неестественным: то ли слишком легкие светлые волосы, то ли свекольно румяные щеки, от ли безбрежно-необоснованный энтузиазм.

«Ну вот, – подумал Иван Борисович, – стоило мою красавицу оставить на минуту одну, как тут же отхватила молодого человека. А про меня еще говорила, что я маньяк похотливый. Впрочем, – успокоил он сам себя, – мужики с такими волосами рано лысеют».

Между Розой Абрамовной и красавцем стоял стенд с фотографиями могильных памятников.

– Я тебя потерял, – недовольно произнес Иван Борисович.

– Посмотри, что я нашла. Тебе такой нравится? – не обращая внимания, с восхищением произнесла жена, ткнув пальцем в черный монолит на фотографии.

– Если это надгробие для меня, то ни одно не понравится.

– Почему для тебя? Размечтался. Для нас с тобой.

Женщину нельзя подпускать к местам любой торговли ближе, чем расстояние их видимости. Даже в снующем муравейнике людей, где пуговицу расстегнуть не возможно, она все равно отыщет место, где кто-то что-то продает, и даже если ей это будет не нужно, она станет прицениваться и торговаться.

– Понимаете, – обратилась она к красивому продавцу памятников, – у нас дети живут заграницей. Если с нами что случится, когда им заниматься этим вопросом. А землю мы уже купили. Чтобы их не беспокоить, нам хотелось бы и памятник подобрать.

– Пойдем домой, – неуверенно и без особой надежды предложил Иван Борисович.

– Ты ничего не понимаешь.

– Зато ты великий специалист по надгробиям.

– Дело не в этом. Помнишь, как ты сопротивлялся, когда место на кладбище покупали? Говорил: да еще рано…, о смерти раньше времени нельзя думать… А я тебе скажу: после смерти уже будет поздно думать. Земля, которую мы с тобой купили, уже стоит раза в три дороже, если она вообще осталась.

– Но можешь мне поверить, что эти памятники никогда не раскупят.

– У меня еще в альбоме есть фотографии, оживился продавец, чувствуя, что покупка может сорваться. – Вы можете предложить свой вариант, но это будет стоить несколько дороже.

– Нет-нет, нам не надо слишком дорогой. Думаю, мы выберем из этих вариантов, – уже машинально ответила Роза Абрамовна, все больше погружаясь в фотографии.

Чтобы сбить пыл жены, Иван Борисович задавал каверзные вопросы типа: сколько стоит, возможность установки, про гарантию, но увлеченность жены они не могли поколебать.

Наконец выбрали памятник из черного гранита со скошенным верхом.

– Теперь нам надо сочинить надпись, – сообщил продавец, взяв помятую тетрадку и ручку. – Что напишем: обычное «Дорогим родителям», или что-нибудь поэтическое «Реальность, что ты делаешь» или с намеком на бесконечность «Живите вечно», или душевное «Отныне вы душе своей изменники», или жизнеутверждающее «Дай вам Бог стойкости, мужества и добродетели»…

– Что-то мне последнее совсем не понятно, – Роза Абрамовна посмотрела на мужа, и, обратившись к продавцу, спросила, – А этого мужества и добродетели кто кому желает?

– Обычно живые желают почившим, – неуверенно ответил молодой человек, и его щеки еще сильнее раскраснелись.

– Такое впечатление, что мы в этом мире что-то натворили и там нас ждут не райские кущи, а раскаленная сковородка.

– Но вы можете сами что-нибудь придумать, если вам не нравятся трафареты.

– А без этих эпитафий можно обойтись? – спросил мрачно молчавший Иван Борисович. – Мне кажется, что мы их не заслужили.

– Можно, – ответил без энтузиазма продавец, – только мне все равно нужны ваши данные.

Роза Абрамовна бойко продиктовала имена, отчества, фамилии и даты рождения и замолчала.

– А дальше? – спросил молодой человек.

– А что дальше? – не поняла Роза Абрамовна.

– Ну, а даты смерти.

– Мы как-то об этом еще не думали, – неуверенно ответила она, и спросила у мужа, – Разве это мы можем знать?

– У каждого человека, если он родился, должна быть дата рождения и дата смерти, – настаивал продавец. – Вы же не родственники Дункана Маклауда.

– А без дат можно обойтись?

– А кто же вам тогда будет переделывать? Все всегда пишут дату рождения и смерти. Так положено. Иначе никак.

Старички некоторое время о чем-то совещались.

– Оказывается, мы совсем не готовы ответить на ваш вопрос сейчас. Давайте, мы подумаем, еще поживем. Кто мог подумать, что заказать памятник так сложно.

– Это ваше дело. Думать можно сколько угодно, только хочу вас предупредить, что к зиме цены вырастут.

– Кто мог бы подумать, что это так сложно, – вздыхала Роза Абрамовна, когда они шли к метро. – Вот, помнишь, мы же землю покупали, но нас же почему-то не спрашивали, когда мы займем место.

Не расстраивайся дорогая, – уже бодро успокаивал ее Иван Борисович. – Это хорошо, что мы не знаем дату своей смерти. Значит, мы бессмертные.

Живой труп

– Кто ж не хочет, – философски ответил Егор, – только у меня денег нету.

– У меня есть. Сейчас бабке Чернухе дрова на тракторе забросил. Пятьсот рублей дала, а хотела за двести. Ей уж помирать через два с половиной дня, а все на похороны копит. На такие сбережения, небось, ее можно каждую неделю в течение года хоронить да еще на тот свет хватит, чтоб на лапу сунуть небесному чиновнику. А сверху на мавзолей еще останется. Пошли к Вэкапэбэ.

Не- а, к Вэкапэбэ я не пойду, – неуверенно упирался Егор. – Я ему должен.

– А если к Нюрке в магазин, то она точно меня сдаст. И моя меня из- под земли достанет. У нее нюх как у розыскной собаки. И тогда ни денег, ни кайфа не получишь, кроме писдонов в шикарной упаковке: без ограничений и без всяких норм приличий. Тогда уж не ООН, не Европейский суд не поможет. Что ты, как ц…а на сучке качаешься. Пошли.

Вэкапэбэ ничего в жизни не делал, но у него всегда водились деньги. Во времена СССР он являлся освобожденным секретарем партячейки. Наверное, он был неплохим секретарем, потому что никому наверху не приходило в голову его заменить. С тех пор за ним закрепилось прозвище «Вэкапэбэ». После распада он превратился в глубоко верующего человека. Научился креститься, посещал все службы, даже пробовал петь в церковном хоре. Но, очевидно, способности и опыт парторга не пригодились на клиросе, и он стал обычным и добросовестным прихожанином. От сельчан его отличало обособленное одиночество и индивидуальная жадность. Но в отличие от всех рядовых жителей он умел гнать самый светлый на селе самогон. Если человек талантлив, то талант не может принадлежать только хозяину и должен обязательно стать достоянием тех, для которых и породила его судьба.

– Вам чего, – спросил высунувшийся череп с седым мелкотравием на голове.

– Бутылку самогона, – сказал Федор. – И закусить.

– В долг или наличными? – голова посмотрела во все стороны и, убедившись, что посторонних нет сказала: «Заходите и быстро».

Вэкапэбэ провел их на кухню. В доме пахло давно нестиранной постелью и живыми мышами.

– Сам будешь? – спросил Федор, открывая бутылку.

– Мне нельзя, я человек верующий. Но если за компанию, то чуток попробую с вами.

– Что же ты, председатель церковного насеста, свой самогон не пробовал? – вспылил Егор. – На нас эксперименты хочешь ставить?

– Егорушка, вот видишь, я вместе с вами.

– По радио говорят, что сегодня – день повара, – вмешался Федор. —Давайте, выпьем за капитанов нашего желудка.

Первая оказалась долгожданной и естественно незабвенной. Вторая принесла облегчение. Маленькая кухонька стала сразу удобной и уютной, как капсула для космонавтов. Дольки порезанного соленого огурца, как каноэ, лежали в лужах собственного сока. Черный хлеб жирным лоснящимся пластом чернозема требовал повторить.

Теперь уже запах дома превратился в обычный воздух, которым можно спокойно дышать, словно ты вышел из сортира в чистое поле.

То ли расслабившись, Вэкапэбэ забыл перекрестить третью рюмку, то ли Егор был слишком любопытен, то ли еще мало выпили, но разговор не хотел занять наезженную колею расслабленной болтовни, о которой бы завтра никто и не вспомнил.

– Скажи, Иваныч, любимец всех богов, – обратился Егор к Вэкапэбэ, – какому богу ты сейчас служишь?

– Егорушка, у нас один бог.

– У нас один, а у тебя получается два, а, может, и больше. В сэсээр у тебя Ленин с Марксом на стене висели, а теперь вон иконки по углам. На хер ты нас беспартийных на все собрания заставлял приходить. Помнишь, как кричал, что если ты не член, то и будешь никем. Ты мне скажи, как коммунизм на рай можно поменять? Или там, на верху, у них кабинеты через стенку?

– Егорушка, – шепелявил Вэкапэбэ, – пойми, мировоззрение может меняться. Это диалектика.

– У тебя, может быть, диалектика, а у меня вот есть баба. Я вот ее вроде бы люблю. У меня для нее много всяких чувств имеется внутри. Я ее терплю, потому что у нее мозговых загибов столько, что на всех бы олимпиадах по странностям у нее были бы медали. Да, бывает, изменю, схожу налево. Попарю своего малого в чужой бане, но домой все равно возвращаюсь. Я ее терплю, а она меня. У нас рай и коммунизм здесь и сейчас в одном сникерсе.

– Пойми, Егорушка, – пытался объяснить Вэкапэбэ, – вера в бога – это духовная потребность. Раньше я этого не понимал, а теперь жизнь у меня изменилась.

– Давайте лучше выпьем, – прервал разговор Федор. – Иваныч, вот тебе деньги за три штуки. Еще одну здесь выпьем, а третью на опохмелку с собой возьмем.

Пили не спеша, по полстакана, чтобы растянуть удовольствие.

– Вот глист скользкий, – не унимался Егор, когда Вэкапэбэ ушел за бутылками. – Завтра кикимора будет в моде, он и в нее будет верить. Не люблю промокашек.

– Брось. Ты, как баба: здесь люблю, а здесь взбухну. Хотя та сама не понимает, за что и зачем. Не сегодня-завтра, он коньки отбросит. Давай, лучше выпьем, пока его нет.

Выпили быстро и тихо, даже не успев чокнуться, закусив долькой огурца.

– Ты бы сразу сказал, что у тебя деньги с собой, – суетился Вэкапэбэ, принеся бутылки и нарезая огурцы. – А то приходят, просят: дай и налей, а карманы моль проела. Для хороших гостей – стол, как самобранка.

Еще раз выпили за поваров, потом за мужиков и потом за чертовых баб.

– Ты мне скажи, – снова взял слово Егор, – почему вы ни одного своего бога не можете нормально по-человечески похоронить? Ленин до сих пор на Красной площади страдает, а ваш Иисус вообще из пещеры сбежал. Поэтому и у вас в головах дурдом, потому что порядок вы не можете на земле навести.

– Егор, – сказал Вэкапэбэ, – порядок – это, когда дисциплина. Когда я работал парторгом, у меня была дисциплина, то есть самоограничение сверху…

Вэкапэбэ не успел докончить фразу, схватился за сердце, медленно сполз со стула и упал на пол.

– Слушай, помрет Иваныч, – сказал Федор.

– Ничего. Это самоограничение сверху пришло.

– Надо хоть искусственное дыхание на всякий случай сделать Ты умеешь?

– В армии обучали, но на трупах никогда не пробовал.

– Слушай, у него и пульса вроде бы нет.

– Что же помер старик. Надо только самогонку у него забрать. Чокаться не буду, – Егор налил еще полстакана и выпил.

– Вот ему приспичило не во время. Не мог подождать, когда мы уйдем. Знаешь, надо зеркало к губам приложить, тогда точно поймем.

– Где ты видел, чтобы у одинокого мужика в доме одинокое зеркало отдыхало? Дырявые носки скорее всего найдем. У него – одно зеркало на весь дом – в шифоньере, и то все паутиной заросло.

– Точно. Пусть тогда дышит в шифоньер. Бери за ноги.

Они приподняли Вэкапэбэ, поднесли к зеркалу и поставили перед ним.

– Ноги-то отпускай, – орал Федор. – Он уже никуда не убежит. Пока я держу, рожу к зеркалу прижимай. Давай быстрей, а то он у меня из одежи все норовит выскользнуть.

– Тебе легко говорить, – ворчал Егор, – а тут голова болтается да нос еще мешается. Ух, шнобель отрастил, как у носорога. Профилем получатся, а передком никак.

– На хрен мне твои профили нужны, ты нос отверни и губами к зеркалу. Забыл, как с Катькой в бане целовался – не профилем же.

– Я там с ней совсем почти не целовался: мне некогда тогда было. У нас, хоть быстро получилось, но очень серьезно, даже сказал бы качественно.

– Мне Катька твоя на хрен не нужна. Я тут с трупом обнимаюсь, а ты мне рассказываешь, как и сколько раз. Из меня совсем вдохновения не брызжет, чтобы слушать про твои банно-половые успехи. Давай, дышите скорее. Ну чего, дух пошел?

– Все, бросай его, а еще штаны спустятся, одевай его потом, – устало, но с облегчением произнес Егор. – Весь дух раньше вышел. Отдышался Вэкапэбэ. Давай, лучше выпьем.

– Но хоть зеркало чуть запотело? – с надеждой спрашивал Федор. – Оно запотело у него лет пять назад, как бабка Нюра померла. На нем пыли, как снега в Арктике: километра на два. Ты скажи, зачем одинокому лысому мужику нужно зеркало? Чтобы расстраиваться? На кой пень ему зеркало, если он только на иконки свои и смотрел? Давай, лучше за упокой выпьем.

– Надо что-то хорошее про него сказать, – предложил Федор.

Они так напряженно замолчали, что стало слышно, как равномерно работает сердце часов в соседней комнаты.

– У меня про него только изжога вспоминается. Никак не мог он понять, что не овощ нужен грядке, а грядка – овощу. Сначала нас доставал своими партсобраниями, а когда нас не стало, бабку Нюру своими богами так занудил, что на пять лет раньше него она представилась. Ведь сначала на исповедь к парторгу ходила, а потом батюшкам про себя все расскажи. При такой жизни разве можно согрешить? А у святых на нашей земле век недолог. Теперь там ее достанет. Но хоть пять лет она спокойно пожила, отдохнула без него, поди, малость, а может быть, и погуляла в волю, – мрачно произнес Егор.

– Но помнишь, как он вел нас к коммунизму? Вроде бы даже верили.

– При коммунистах он им служил, потом попам, а придут правые, он и их полюбит. Знаешь, как проститутка, кто больше заплатит, тем сильнее того она любит. У ней служба такая: кто платит, тот и танцует.

– Ну, чего ты к нему пристал? Нету его уже. Сам самогон его хлещешь, а его попрекаешь.

– Как так получается, что у руководителей своя диета, а нам – что осталось. Ведь что мне и тебе не положено, то для них деликатесом является. Если мы с тобой вместо огурцов икрой черной будем закусывать, то ее на всех не хватит. Вот икра по правильным ртам и раскладывается. Но за самогон я выпью. Только не чокаемся.

– Чего дальше будем делать? – спросил Федор. – Может, бутылочку возьмем и потихоньку свалим.

– Нет, не выйдет. Наверняка, нас с тобой кто-нибудь уже засек. Тогда точно какую-нибудь статью припаяют. Надо фельдшера и участкового вызывать, чтобы справки оформить. А потом в районный морг везти, чтобы вскрытие сделали. А по такой слякоти только собаки и куры бегают. Ну еще твой трактор пройдет. А если ждать, когда дождь закончится, то он тут закиснет.

– Это я в ковше что ли должен в морг его везти? Приеду и вывалю его, как кучу навоза. У меня трактор, а не катафалк.

– Ну, пока он еще не закостенел, можно к тебе в кабину посадить. Ты пьяных, что ли, не возил? А он даже лучше себя вести будет, икать не станет уж точно. Потихонечку, придерживая его, доедешь. Ты же не Шумахер, чтобы гонять. И транспорт у тебя тихоходный. На всякий случай, мы тебе черные ленточки на ковш повесим. А вот оркестр не поместится. Если только из прицепа навоз вывалить, то барабанщика можно будет посадить.

– Да пошел ты… в баню свеклу собирать. Я и троих в кабине возил, но не покойников. Пусть хоть вертолет МЧС вызывают, а я не повезу. Тут сам из кабины чуть не вываливаешься, а меня всю дорогу будет покойник обнимать.

– Да не волнуйся ты. Мы его привяжем, как в самолете ремнями безопасности. Вместо баб голых в кабине будет у тебя за спиной синий смирный покойничек. Согласен, что он не возбуждает так, как телки, но все равно тонизирует. А обратно, если закостенеет, придется уже в ковше…

Егор не успел договорить и придвинулся к окну.

– Твоя Галька что-то по деревне скачет: туда и обратно, – сообщил он Федору. – Не тебя или она ищет?

– А кто ее, пургу, знает, – ответил Федор, занимая у окна наблюдательный пост. Главное, чтобы сюда она не залетела. А то потом будет неделю нервы на собачий хвост наматывать.

– Так она же сюда идет.

– Отыскала, все ж. Слушай, Егор, я в соседней комнате схоронюсь, а ты меня не видел, не слышал и почти меня не знаешь.

– Иваныч, – крикнула с порога запыхавшаяся Галина, – мой не у тебя случайно задержался?

– Нету его тут, – угрюмо сообщил Егор. – Ни того, ни другого.

– А где Иваныч?

Егор взглядом показал на лежащего на полу Вэкапэбэ.

– В царствие небесное твой Иваныч переселился. Теперь бабой Нюрой, наверно, уже встретился.

– Ой, Господи, горе-то какое. Я вчера еще с ним разговаривала, – запричитала Галина, закусив кончик сбившегося платка.

– Ты вчера, а я сегодня час назад за его живую руку держался.

– А чего-то он такой растрепанный лежит? Мучился что ли?

– Нет, прилично помер. Прилег, заснул и как-то равнобедренно умер.

– А штаны чего сползли по самые некуда, пузо голое?

– Это мы его к зеркалу приставляли, чтобы проверить: не весь ли дух еще вышел.

– Мы – это кто? – насторожено спросила Галина, оглядываясь вокруг.

– Кто, кто мы? – Егор понял, что чуть не проговорился и бешено соображал, кто может быть вторым. – Я и небесные силы. К зеркалу прислонили, а голова не слушается. Пока я голову ловил, он у меня и выскользнул. Как в жизни, скользкий глист оказался.

– Надо бы его чем-нибудь накрыть. Есть ли тут у него покрывало? – произнесла Галина, оглядываясь. Не найдя ничего подходящего, она собралась зайти в соседнюю комнату.

– Стой, – заорал Егор, пытаясь вытащить из-под стола легкие, но почему-то мало слушающиеся его ноги. – Туда нельзя.

– Почему это нельзя.

– Покойный не велел. Нельзя, и все. Может, у него какие-нибудь эстетические причины на то были.

– Это какие же у Иваныча эстетические причины были?

– Не знаю. Но эту тайну он унес уже с собой. Может, там не прибрано, а может, там любовница…

– Егор, ты уже совсем ошалел от своего самогона. Еще баба Нюра говорила, что у него с революции не стоит. Любовница. – гневно произнесла Галина и шагнула в соседнюю комнату.

Егор, конечно же, готовился к неприятностям, но такого он не ожидал. Из соседней комнаты раздался не крик, а вопль. Галина бросилась к Егору, и уже в его объятиях начала оседать на пол.

– Там, там, – пыталась проговорить Галина, показывая на соседнюю комнату.– Там…

– Ты сначала выпей, – поднес ей Егор стакан самогонки. – Это как успокоительное, как валериановка, но только мужская. Успокойся.

Галина выпила и немного отдышалась

– Я знаю, что там, – попробовал успокоить ее Егор.

Но Галина почему-то отодвинулась от него.

– Ты знал, что там труп?

– Какой труп, – пришла очередь удивляться Егору. – Он же живой отсюда уходил.

– Я за одеяло потянула, а из под него ноги в черных носках торчат. Мужские.

– Не знаю, но пять минут назад он был еще живой, – Егор не успел договорить, потому что Вэкапэбэ открыл глаза.

– Вы чего так раскричались тут, – недовольно спросил он. – Словно кто-то помер.

Галина в ужасе протянула стакан Егору: «Налей еще своей валериановки». Сначала она сделала предупредительный глоток, потом еще, а после этого на всякий случай опрокинула оставшееся.

– Так ты чего, еще жив? – удивленно спросил Егор.

– А чего со мной может случиться, – буднично ответил Вэкапэбэ, поправляя рубашку и приглаживая редкие волосы. – Малость тут с вами прикорнул, да вы и мертвого своими криками поднимите. Я еще вас переживу.

– Ты живи, сколько тебе влезет, – разозлился Егор, – только чего ты в зеркало не хотел дышать, гриб ядовитый?

– А ты меня об этом просил?

– Нет.

– Ну и вот, мое дыхание принадлежит мне: для кого хочу, для того и дышу. Вот пристал, как банный лист к заднице. Налей мне пол-стакашка, если осталось.

Вэкапэбэ прежде, чем выпить облизал дольку соленого огурца, понюхал и выпил.

– А куда подевался Федор? – неожиданно спросил Вэкапэбэ.

Егор молча кивнул головой на соседнюю комнату.

– Там же труп лежит, – встревожено спросила Галина. – Ты хочешь сказать, что Федор – это он?

Галина рванулась в соседнюю комнату.

– О каких вы трупах все говорите? – спросил Вэкапэбэ.

– Иваныч, – сказал миролюбиво Егор. – Сейчас здесь начнется бухенвальдский набат. Пойдем в твою баньку и та отсидимся.

Вэкапэбэ пытался сопротивляться, но Егор загреб его в охапку, свободной рукой прихватил бутылку и стаканы. В бане они слышали, как из дома доносится женский крик, звенит посуда, словно смерч, образовавшийся внутри, никак не может выйти на свободу.

– Уж больно старается. Передохнула бы маленько, – беспокоился Вэкапэбэ. – Она мне так всю посуду перебьет.

– Основную посуду мы взяли, – ответил Егор, показывая на стаканы. – Вот избушку твою она покалечит. Ты, случайно, самогонный аппарат не застраховал? А то загубит такое цунами живой источник.

– Может в МЧС вызвать?

– И что ты им скажешь? Спасите от бабы самогонный аппарат. Ты лучше помолись. Там быстрее помогут человеческому горю.

Наступила тишина, и на пороге появился Федор с опущенной головой и безвольными руками. За ним шла растрепанная Галина, но явно пострадала не она.

– Пропал мужик, – сказал Вэкапэбэ, смотря в маленькое окно бани.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.