Майя Лунде
Снежная сестрёнка

Maja Lunde

SNØSØSTEREN

Published in agreement with Oslo Literary Agency.

The Russian language publication of the book was negotiated through Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency.

© Text: Maja Lunde

© Illustrations: Lisa Aisato

First published by Kagge Forlag AS, 2018

© Е.С. Рачинская, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Глава 1

Я расскажу тебе о Хедвиг. О том, как она стала моим лучшим другом, и о том, как я её потерял. И о моей сестре Юни. Она уже тогда покинула меня, и всё же остаётся со мной до сих пор.

Впервые я увидел Хедвиг, когда плавал в бассейне. Она стояла на улице, прижавшись носом к стеклу, так что первым я заметил нос, а на носу – великое множество веснушек. Хедвиг заглядывала внутрь и была совсем одна. Шёл снег, снежинки садились ей на шапку, на выглядывавшие из-под шапки огненно-рыжие волосы и на толстое шерстяное пальто – кстати, красное, как шуба Юлениссе, он вроде вашего Деда Мороза.

Плавал я уже долго. Тогда я часто ходил в бассейн, почти каждый день. Плавал взад-вперёд. Всё больше под водой. Поднимал голову на каждом втором гребке, чтобы вдохнуть, а потом снова опускал в воду. Поднимаю, вдыхаю, делаю гребок, опускаю, выдыхаю, затем – новый гребок. Пока я плавал, мне не нужно было думать ни о чём другом, только о дыхании, плавании и воде. К тому же это помогало отточить технику. Когда ходишь в бассейн каждый божий день, как ни крути, а с каждым разом плаваешь всё быстрее и быстрее. На несколько десятых долей секунды быстрее, чем в прошлый раз.

Собственно, я стал ходить в бассейн потому, что туда ходил Юн, мой лучший друг. Мы оба терпеть не могли футбол и вместо него стали плавать. В тот день, когда появилась Хедвиг, Юн тоже был в бассейне. Он пришёл чуть позже меня. Помню, он стоял на бортике и дрожал от холода. Смотрел на воду и, похоже, боялся прыгнуть. Я подплыл, вылез на бортик и встал рядом.

– Привет, – сказал Юн.

– Привет, – ответил я.

– Вода холодная? – спросил Юн.

– Немного, как обычно.

– Тогда ладно, – произнёс Юн.

– На улице похолодало, – заметил я.

– Да, – подтвердил Юн. – Снег идёт.

– Да.

– И вчера шёл, – вздохнул Юн.

– Ну да.

– Да, – сказал Юн.

– Да, – повторил я.

Мы замолчали. Вода капала с меня на голубую плитку пола: кап-кап-кап. «Надо бы сказать что-нибудь», – подумал я. Юн, похоже, совсем замёрз. Он обхватил себя руками, будто сам себя обнимал. Мерзлявый, и это неудивительно для такой тонкой щепки, как он. Юн – самый мелкий в классе. Как и я. В этом мы тоже похожи.

Теперь ты наверняка подумаешь, будто и подружились мы только из-за маленького роста и нелюбви к футболу, и что нам не о чем разговаривать. Неправда. У нас было о чём поговорить. Раньше. Мы начинали болтать, как только встречались утром по пути в школу, и не останавливались, пока не расходились по домам спать. Когда мы проводили время вместе, мне даже не приходилось задумываться, о чём говорить. Будто Юн – волшебная кнопка: стоило нажать – и слова извергались из меня потоком. Длинные фразы, без передыху. Передышки случались, разве только чтобы дать Юну возможность излить встречный поток слов. И мы много смеялись, Юн и я. До икоты. Катались по полу от смеха и не могли остановиться. Мама называла этот смех жемчужным – он звучал так, будто сыпались и раскатывались по полу крупные белые жемчужины.

Но всё это было раньше. После того лета мы с Юном больше не смеялись вместе. Каждый раз при встрече мне приходилось судорожно подыскивать слова. Фразы теперь получались короткими и всё больше о погоде. Я никогда столько не говорил о погоде, как в последние полгода. А я-то всегда думал, о погоде говорят только взрослые.

Юн, наверное, решил, что нет смысла вот так стоять и мёрзнуть. Да и мне стоять и капать на пол надоело. И мы оба прыгнули в воду.

Я снова стал плавать кролем туда-обратно. Я видел, как Юн старается плыть рядом, но не успевает за мной. Теперь я плавал быстрее него, ведь с лета я бывал в бассейне чаще.

Поднимаю голову, вдыхаю, делаю гребок, опускаю голову, выдыхаю, затем – новый гребок.

И тут я отвлёкся. Я увидел, что спасатели украсили к Рождеству свою будку. На окошке, выходящем на бассейн, они повесили гирлянду из мигающих лампочек.

Да, Рождество ведь Юль по-нашему. И скоро сочельник. Лучший день в году…

Считать сочельник лучшим днём в году – дело обычное, но у меня для этого есть особые причины. Дело в том, что на канун Рождества-Юля приходится мой день рождения. Потому меня и зовут Юлиан. Мне должно было исполниться одиннадцать. Причин для радости хоть отбавляй. Но я не радовался. Совсем. Меня очень беспокоило, каким будет это Рождество.

Уверен, ты тоже чётко знаешь, каким должно быть Рождество: где и с кем его праздновать, чем украсить ёлку и как она должна пахнуть. И тебе наверняка хочется, чтобы каждый год всё было так, как всегда. Вот и мне так хотелось. А дома у нас всегда было вот как…

Вечером в малый сочельник[1] мы с сёстрами укладывались спать, а мама с папой наряжали ёлку. А утром, в сам сочельник, проснувшись, я всегда боялся, что они не успели всё украсить. Я осторожно открывал дверь своей комнаты, крался по коридору второго этажа, замирал на верхней ступеньке лестницы и прислушивался. Я старался расслышать звуки Рождества: позвякивание подсвечника-карусели с ангелами – его ставили на каминную полку, – потрескивание дров в камине, голоса хора мальчиков, исполнявших «Тихую ночь», которую мама всегда включала в этот день. Эти мальчики так красиво поют, что меня каждый раз аж дрожь пробирает.

Убедившись, что все нужные звуки на месте, я тихонько спускался по лестнице и подкрадывался к дверям гостиной. Там я опять останавливался, на этот раз, чтобы принюхаться. Ведь Рождеством должно и пахнуть по-особому. У нас дома Рождество пахло ёлкой, благовониями, поджигаемыми в специальной курильнице, имбирным печеньем, мандаринами, корицей и какао. А какао, между прочим, – лучший напиток на свете. Так вот, когда я убеждался, что пахнет как надо, я наконец решался распахнуть дверь в гостиную.

Сделав первый шаг, я снова замирал и моргал, потому что из-за всей рождественской позолоты гостиную было не узнать – там царили такие красота и уют, что у меня дух захватывало. И там меня ждали мама с папой. Они обнимали меня и говорили: «С днём рождения и с Рождеством, наш любимый рождественский мальчик! Иди скорей, будем пить какао и завтракать». А за столом, полным разных вкусностей, уже сидели мои сёстры и улыбались. Мы желали друг другу счастливого Рождества: малышка Августа, родившаяся в августе; я, средний, родившийся на Рождество; и Юни, наша старшая, – вы уже, конечно, догадались, что она родилась в июне.

…Юни, моя сестрёнка. Она была с нами каждое Рождество. Но теперь её место за столом пустовало. Дело в том, что Юни умерла. Её похоронили на кладбище у церкви. Потому-то в тот день в бассейне, плавая взад-вперёд, я всё время думал: какое же Рождество нас ждёт в этом году?

Я попытался снова сосредоточиться на плавании. Поднимаю голову, вдыхаю, делаю гребок, опускаю голову, выдыхаю, затем – новый гребок. И вдруг я сбился с ритма, вдохнул не вовремя, и мне в нос попала вода. В носу и в горле запершило. Я отплыл на мелкую половину бассейна и стал откашливаться. Вот тогда-то я и заметил Хедвиг. Она стояла на улице, заглядывала в окно и так сильно прижималась веснушчатым носом к стеклу, что тот побелел. Когда Хедвиг увидела, что я смотрю на неё, она отскочила от окна и удивлённо вытаращила на меня глаза. Я огляделся. Похоже, никто, кроме меня, её не замечал. Юн, во всяком случае, сосредоточенно плавал взад-вперёд. А я её видел, и она видела меня. Хедвиг подняла руку и помахала мне.

Я помахал в ответ. И тогда она улыбнулась. Во весь рот. Такой широченной улыбки я ещё не видел.

Глава 2

Когда я вышел на улицу, Хедвиг по-прежнему была там, но уже не у окна, а недалеко от входа. В сиянии фонаря её красное пальто светилось, на шапке искрились снежинки. Она подпрыгивала на месте, очевидно, чтобы согреться. Увидев меня, она снова расплылась в широченной улыбке, сорвалась с места и остановилась прямо передо мной.

– Ну наконец-то! – воскликнула она.

– Что? – озадаченно спросил я.

Она стояла и просто смотрела на меня. Я не знал, что сказать. Она явно меня дожидалась. Но почему? Мы были знакомы, и я её просто не узнал? Может, раньше учились вместе? Или она какая-нибудь кузина, или троюродная сестра, которую я мог видеть на одном из семейных праздников? Я перебирал в голове варианты, но не мог вспомнить, чтобы прежде встречал её. Думаю, такую мордаху я бы запомнил. Маленькое веснушчатое лицо с зелёными глазами, будто светящимися в темноте, большой улыбающийся рот, щербинка между передними зубами.

– Меня зовут Хедвиг, – наконец произнесла девочка. – Ой, нет, погоди, надо же представиться как подобает, полным именем. Меня зовут Хедвиг… ой, как бы мне хотелось сказать: Хедвиг Виктория Юханна Розендал Экелунд или что-нибудь этакое… но тогда бы я тебе солгала. А лгать, как известно, не подобает, особенно при первом знакомстве.

Она замолчала, чтобы перевести дух. И правильно сделала. Ведь произнесла она всё это на одном дыхании. Не прервись она сейчас, точно потеряла бы сознание от нехватки воздуха. Потом она протянула мне руку и сказала:

– К сожалению, меня зовут Хедвиг Хансен. Просто Хедвиг Хансен. «Ну и что? – скажешь ты. – Нормальное имя». Некоторые так и говорят: весьма практично. У них-то у самих наверняка имена поинтереснее, они даже не представляют себе, как скучно и обыденно зваться просто Хансен. У меня даже второго имени нет. Даже такого захудалого, как, например, Анна. Родители не удосужились вставить между Хедвиг и Хансен даже такого скучного имени, как Герд. Знаешь, я очень обижена на своих родителей. Могли бы проявить хоть капельку фантазии, когда придумывали мне имя.

– Понятно, – пробормотал я, – ясно.

Больше я выдавить из себя ничего не смог. Я никогда ещё не сталкивался с людьми, которые говорят так много и на такой скорости. Поди пойми, как отвечать на такие признания. Тут я увидел, что она до сих пор протягивает мне руку, и поспешно её пожал.

– Юлиан, – представился я. – Юлиан Вильхельмсен.

– Добрый день, Юлиан! – ответила Хедвиг. – Ты даже не представляешь себе, как необычайно, душераздирающе я рада познакомиться с тобой.

– М-м-м, э-э-э, нет, не представляю, – промычал я.

– Идём? – сказала Хедвиг.

– Ага, – согласился я.

Я-то собирался домой, и, если Хедвиг было со мной по пути, чего ж отказываться. Она вприпрыжку бежала рядом и вправду выглядела «необычайно, душераздирающе» счастливой. Я, пожалуй, даже не припомню, чтобы видел кого-нибудь таким радостным.

– Ты здорово плаваешь, – сказала она и улыбнулась. – Взад-вперёд, взад-вперёд. Да так быстро! Как ты этому научился? Давно? Часто тренируешься?

– Да, – ответил я.

– Представляю себе! Как чудесно вот так плавать, рассекая воду, будто акула! Ты часто представляешь себя акулой, рассекающей воду на бешеной скорости в погоне за добычей? Такой огромной, страшной акулой. Или весёлым, выпрыгивающим из воды дельфином. Я обожаю дельфинов! А ты? Они будто всё время улыбаются. Обращал внимание, что дельфины улыбаются? Мне кажется, это оттого, что они бесконечно счастливы. Как думаешь? Они ведь умеют так быстро плавать и потому не могут сдержать улыбки от радости.

– Да, – ответил я.

– Ты что-то не особо разговорчив, – пробурчала Хедвиг. – Но ты мне всё равно очень нравишься. И потом, ты умеешь плавать. Ты понимаешь, как тебе повезло, что ты так невероятно хорошо плаваешь?

– Я, признаться, об этом раньше не думал.

– А следовало бы подумать! И хорошенько, – сказала Хедвиг.

Впервые за время нашего знакомства она надолго умолкла. Я взглянул на неё. Теперь она не улыбалась, а смотрела на меня чуть ли не строго, ведь мне следовало со всей отчётливостью осознавать, как мне повезло, что я научился плавать. И тут я понял.

– А ты… Ты не умеешь плавать? – спросил я.

Хедвиг сразу не ответила, но в глазах её блеснули слёзы.

– Нет.

Она вздохнула и проглотила комок в горле.

– Я хотела бы этого больше всего на свете, – тихо проговорила она. – Думаю, если бы я умела плавать, то была бы более цельным человеком.

– Да ты и так выглядишь довольно цельной, – сказал я. – Не переживай.

Какое-то время мы шли молча, пока не вышли на главную улицу. Как всегда – как в прошлом году, и в позапрошлом, и за год до этого, – она сверкала рождественскими украшениями. Между домами висели оплетённые красными лентами гирлянды из еловых веток и больших сверкающих снежинок. Хедвиг задрала голову и взглянула на светящиеся над нами огоньки.

– К счастью, на свете есть много других причин для радости.

– Да, наверное.

– Вот Рождество, например. Разве оно не прекрасно? Разве не кажется, будто от такой красоты сейчас сердце лопнет, разлетится на тысячи сверкающих осколков?

– Ну да, довольно красиво, – согласился я.

Обычно я с нетерпением ждал, когда наконец украсят главную улицу, но в этом году я даже не заметил, как это случилось. Увидел только сейчас, хотя до Рождества оставалась всего неделя.

– Довольно красиво?! – воскликнула Хедвиг. – И это всё, что ты можешь сказать о Рождестве – о самом прекрасном, замечательном и уютном времени в году?

Она посмотрела на меня чуть ли не со злостью.

– Знаешь, что я думаю?

– Нет.

– Думаю, ты слишком много плаваешь.

Я ничего не ответил и вдруг почувствовал, что прямо закипаю от злости. Да кто она такая, эта девчонка? Объявилась нежданно-негаданно, увязалась за мной и донимает меня своей болтовнёй! Да ещё и ведёт себя так, будто мы тысячу лет знакомы!

– Сколько хочу, столько и плаваю!

– Не сомневаюсь! – выпалила Хедвиг.

– А ты, кстати, чего не учишься плавать, раз прям так об этом мечтаешь?

– А вот это не твоё дело!

Хедвиг уставилась на меня. В её глазах сверкнули сердитые молнии.

– Ну всё, пока! Тебе пора домой обедать!

– Пока! Тебя дома ужин ждёт, – сказала Хедвиг.

– Вообще-то я сначала обедаю, а потом ужинаю, – заметил я.

– Можно подумать, меня это волнует!

– Ты слишком много болтаешь!

– А ты нем как рыба!

– Пока!

– Прощай!

– Ну я пошёл.

– Давай!

И я прибавил шагу. Вот дура! Глупая болтушка! А сколько всяких чудны́х слов говорит! «Душераздирающе»! Слава богу, отвязался! Больше бы не вынес ни одной секунды её болтовни!

Тут сзади снова раздался её голос.

– Юлиан!

Я продолжал идти. Ни за что не обернусь!

– Погоди! – кричала она. – Юлиан, подожди! Прости!

Глава 3

Я прошёл ещё несколько метров и снова услышал голос Хедвиг: «Я не хотела тебя обидеть!».

И потом я услышал, как она бежит за мной. Тогда я обернулся. Она неслась так быстро, будто на крыльях, и совсем запыхалась, когда догнала меня.

– Прости, прости, прости! – затараторила она.

Я не знал, что и сказать. Может, мне тоже надо было извиниться? Но я не видел в этом смысла. Всё равно с ней больше не увижусь.

– Мне надо домой, – сказал я.

– Так уж и надо? – спросила Хедвиг.

– Уроки надо делать, – ответил я.

– Сегодня же пятница! – воскликнула Хедвиг.

– Дополнительные, – соврал я. – Целую кучу… э-э-э… на выходные задали. Новая методика.

– А я думала, мы подружимся… – проговорила Хедвиг.

– Подружимся?

– Наверное, это прозвучит странно, – сказала Хедвиг. – Но мне кажется, мы оба будем ужасно жалеть, если не подружимся. Если мы вот так сейчас расстанемся навсегда, то будем сожалеть об этом поступке всю оставшуюся жизнь.

– Что? Сожалеть об этом поступке всю оставшуюся жизнь?

Пожалуй, страннее этой девчонки я ещё никого не встречал.

– Поэтому я так считаю: вместо того чтобы расстаться, нам надо пойти ко мне в гости, – заявила она.

– Вот как?

И тут Хедвиг снова улыбнулась. У неё была такая обезоруживающая улыбка, что я не мог на неё не ответить.

– Можем сварить какао, – предложила Хедвиг.

– Какао? – переспросил я.

Меня, признаться, даже немного испугало, что она упомянула именно какао, ведь, как ты помнишь, какао я люблю больше всего на свете.

– У меня и имбирное печенье есть, – сказала Хедвиг.

– Имбирное печенье?

У меня аж в животе заурчало. Имбирное печенье я, кстати, тоже люблю больше всего на свете. Особенно с какао.

– Здесь недалеко, – продолжала Хедвиг. – Я живу тут, за углом, на Прибрежной улице, в доме номер два.

– Ну ладно. Уроки могут и подождать, раз у тебя есть какао.

Вот так я и попал к Хедвиг Хансен домой.

Старинный белый дом прятался в глубине большого сада. Деревья и кусты вокруг были окутаны снегом, из окон струился тёплый свет, а на двери висел огромный еловый венок, перевитый красной шёлковой лентой.

Хедвиг открыла дверь и вошла.

– Есть кто-нибудь? – крикнула она.

Никто не ответил.

– Скоро вернутся, – сказала она.

Я снял ботинки. На полу в прихожей стояло много всякой обуви: коричневые мужские ботинки, чёрные дамские сапожки, какая-то явно мальчишечья обувь приблизительно моего размера.

– У тебя есть брат? – спросил я.

– Да, – ответила Хедвиг. – Старший. Буду рада вас познакомить. Он отлично рисует. Я тоже иногда пытаюсь. Я ведь точно знаю, что хочу нарисовать, в голове у меня полным-полно чудесных картин, но у меня никак не получается извлечь их наружу, понимаешь, о чём я? На бумаге они превращаются в какие-то каракули и вообще ни на что не похожи. А вот на рисунках моего брата… фигуры будто вот-вот оживут и спрыгнут с бумаги. Я очень хочу, чтобы вы познакомились, тогда сам увидишь.

Хедвиг взяла у меня куртку и повесила рядом со своим пальто. Места едва хватило – на вешалке было полно зимней одежды, шарфов и шапок.

– Добро пожаловать на виллу «Веточка», – торжественно произнесла Хедвиг. – Самое лучшее место на свете!

– У дома есть имя?

– Все уважающие себя дома носят имена, – ответила она. – А у твоего дома разве нет имени? Тогда ты должен сказать родителям, пусть пораскинут умом и поскорее найдут вашему дому подходящее забавное имя! Вилла «Веточка» – разве не прекрасно звучит?! Оба слова начинаются с буквы «в», получается так складно. Когда мы сюда переехали, я сразу поняла, что мне будет здесь хорошо. В доме с таким славным именем не может быть плохо.

– Точно! – согласился я. – А когда вы сюда переехали?

– Когда я была совсем маленькой. Ну пойдём, – сказала Хедвиг. – На кухню – это туда.

Она повела меня по длинному коридору со множеством дверей. Некоторые были приоткрыты, но разглядеть обстановку в комнатах я не смог. Хедвиг подошла к третьей двери слева и открыла её.

За дверью оказалась просторная, покрашенная в голубой цвет кухня. Здесь так вкусно пахло едой и имбирным печеньем, что у меня опять засосало под ложечкой. На стенах висели сковородки и кастрюли, а у плиты стояла большая крынка в цветочек с воткнутыми в неё поварёшками и венчиками. Хедвиг явно привыкла здесь хозяйничать. Она сняла с одного из крючков на стене кастрюлю, поставила её на плиту, достала из большущего холодильника молоко, нашла в одном из ящичков шоколад, налила молоко в кастрюлю, покрошила туда шоколад, вытянула из цветастой крынки венчик и стала размешивать.

– Ты часто сама готовишь? – спросил я.

– Конечно, – ответила Хедвиг, – особенно какао.

Она мешала очень аккуратно, не разбрызгивая. Вдруг она воскликнула: «Нам же понадобятся сливки!».

Хедвиг кинулась к холодильнику и вытащила оттуда уже взбитые сливки.

– Остались с завтрака, – сказала она.

– Вы пьёте какао на завтрак по будням?

– Почти каждое утро. Если я захочу.

– А ты хочешь?

– А ты как думаешь?

Она засмеялась, обнажив щербинку между передними зубами.

Хедвиг налила какао в синие кружки, а сверху положила по большущей ложке взбитых сливок. Потом выставила на стол имбирное печенье и сделала приглашающий жест рукой:

– Прошу к столу, мой дорогой гость. Ты не представляешь, как я рада, что встретила тебя.

И пока мы сидели на кухне, пили какао, а взбитые сливки оставляли у нас на верхней губе роскошные белые усы, какие бывают у стариков, я подумал: не она одна рада нашему знакомству. Я, например, не просто был рад, у меня возникло чувство, будто наша встреча очень важна для нас обоих…

Но о том, что Хедвиг изменит всю мою жизнь, я пока не догадывался.

Глава 4

Когда мы допили какао, я подумал, что настало время собираться домой, хотя, если честно, уходить мне совсем не хотелось. Но нельзя же торчать в гостях у незнакомой девочки целую вечность.

– Мне, наверное, пора, – сказал я.

– Наверное, пора? – переспросила Хедвиг.

– Ну, наверное, да? – произнёс я и услышал, что моё утверждение превратилось в вопрос.

– Не уверен – не обгоняй, – выпалила Хедвиг и засмеялась.

– Чего?

– Так обычно говорит мой брат. И он прав. Если ты не уверен, что тебе пора, значит, ты можешь побыть ещё чуть-чуть. Я так считаю. И он бы так сказал, я уверена.

– Вот как, – сказал я. И понял, что этот её брат начинает мне нравиться.

– Любишь в прятки играть? Надеюсь, любишь. Все нормальные люди любят. И раз уж ты совершенно случайно попал в лучший в городе дом для игры в прятки, было бы верхом глупости отказываться, ведь так?

– Наверное, так.

– «Наверное»! Опять – «наверное»? Не наверное, а наверняка!

– Ну ладно, – сказал я и почувствовал, как у меня аж мурашки побежали от радости.

– Я буду водить, а ты – прятаться, – предложила Хедвиг. – Будет несправедливо, если я стану прятаться первой, я ведь каждый уголок в этом доме знаю, тебе точно меня не найти. А чего я точно не хочу, так это, чтобы ты меня потерял.

И она встала у двери.

– Считаю до двадцати.

Хедвиг зажмурилась.

– Один… Два… Три…

Я вышел в коридор, тихонечко прикрыл за собой дверь на кухню и огляделся. С каждой стороны было по три двери, а в конце коридора – лестница на второй этаж. Я кинулся к ближайшей двери и открыл её. Гостиная. Я юркнул внутрь. Комната была оклеена зелёными обоями. От печи в углу веяло теплом. Гостиную тоже украсили к Рождеству: на окне висели бумажные юлениссе и рождественские звёзды. Вдоль одной из стен стоял огромный бархатный диван с мягкими подушками. Он напоминал добрую бабушку, распахнувшую внуку свои объятья. Мне захотелось забраться на него и зарыться в подушки.

Однако сейчас мне нужно было спрятаться, а в гостиной подходящего места я не нашёл.

Я снова выбежал в коридор. Хедвиг продолжала считать.

«Десять… Одиннадцать… Двенадцать…»

Я открыл следующую дверь. Какая у них большая библиотека! Все стены сплошь в книгах. Я подошёл поближе. Старинные. Коричневые корешки с позолотой. На полу толстый ковёр, у окна белое кресло-качалка, на подоконнике гигантский адвентский подсвечник – три свечи, как и положено, наполовину сгорели, ведь очень скоро последнее воскресенье адвента[2]. Здесь совсем негде спрятаться, а надо уже поторапливаться.

«Пятнадцать… Шестнадцать… Семнадцать…»

Я оглянулся и застыл на месте. Странно…

Как же так?

Белое, сверкающее свежей краской кресло-качалка стало серым. Краска будто вытерлась, её покрывал толстый слой пыли.

Я постоял, потёр глаза, проморгался. «Наверное, это игра света», – подумал я. С одной стороны кресло было белым, с другой – серым.

Ну ладно, сейчас не до этого.

«Девятнадцать… двадцать…»

Надо срочно прятаться!

Я поспешил в коридор, обернулся последний раз на кресло, и, представьте себе, теперь оно было белым. Точно, игра света.

Я открыл следующую дверь. Оказалось, она ведёт в тесную узкую кладовку. Я заскочил туда и услышал слова Хедвиг: «Кто не спрятался, я не виновата».

Звук её шагов скрадывал толстый ковёр на полу, но я оставил дверь кладовки приоткрытой и в щёлку видел, как Хедвиг крадётся по коридору.

Она не спеша заглянула в каждую комнату, потом стала подниматься по лестнице на второй этаж и исчезла. Надолго.

Я затаив дыхание стоял в кладовке. Было тесно, от острого запаха хранившихся там моющих средств щекотало в носу, затылок колола щетина щётки. Я хотел устроиться поудобнее, но лучше было не шевелиться, а то ненароком смахнёшь что-нибудь с полок.

Я снова подумал о кресле. Да, просто игра света. И всё же… такого со мной раньше не случалось – чтобы свет сыграл такую шутку. Если дело в нём, конечно.

В доме стояла абсолютная тишина. Шагов Хедвиг я больше не слышал. Как долго она ищет… А что, если она ушла? Что, если я остался в доме один?

Не то чтобы я испугался из-за этого кресла, но всё-таки. Дом чужой, как-то не очень оставаться здесь без неё, совсем одному.

Может, мне пойти её поискать? Может, она решила, что не будет больше играть, а мне не сказала…

И вдруг дверь кладовки резко распахнулась.

От неожиданности я вздрогнул.

Передо мной стояла Хедвиг и хохотала.

– Нашла, нашла! Вообще-то я с самого начала знала, что ты здесь прячешься. Когда шла мимо, видела сквозь щель, как блестят твои глаза, но я решила – пусть думает, будто я его не вижу, дай-ка я его обхитрю. Я поднялась наверх здесь, а спустилась по чёрной лестнице – она с другой стороны, ты сквозь щель не мог меня видеть. Ой, я тебя напугала? Юлиан, дорогой, скажи хоть что-нибудь! Я напугала тебя? Ты такой бледный! Я не хотела тебя пугать, просто подумала, так будет веселее. Прости, пожалуйста, если напугала!

Меня всего трясло, и я наверняка побледнел. Да, она действительно меня напугала. Но чтобы не расстраивать её, я улыбнулся.

– Всё нормально, – сказал я. – Ну ты меня и разыграла!

Хедвиг снова засмеялась.

– Ещё бы! Я мастер на такие штуки! Теперь ты водишь! Обещаю не прятаться там, где тебе будет трудно меня найти!

Я посмотрел на часы.

– Ой, скоро обед. Мне пора домой.

– Правда пора? На самом деле?

Она выглядела такой несчастной, будто я отнял у неё самый большой и красивый подарок из-под ёлки.

– Тебе же, наверное, тоже скоро пора обедать?

– Да, – ответила Хедвиг, – пожалуй, да.

Мы пошли в прихожую, я нашёл свои ботинки и снял с вешалки куртку.

– Мы же ещё увидимся? – спросил я.

– Непременно! – воскликнула Хедвиг.

И лицо её озарилось улыбкой.

– Ты же придёшь завтра?

– Уже завтра?

– Завтра же суббота. Приходи на завтрак. Я приготовлю! Ты даже не представляешь, какую вкусную глазунью я готовлю!

Я рассмеялся.

– Думаю, мне придётся позавтракать дома.

– Да? Ну а после завтрака? Приходи! Ты же придёшь после завтрака? Сможешь? Ну пожалуйста!

Я кивнул.

– Да, после завтрака смогу.

Пока я шнуровал ботинки, я подумал, что не только смогу, но и очень хочу и уже с нетерпением жду завтрашнего дня. В первый раз за последнее время.

Глава 5

Домой от Хедвиг я бежал вприпрыжку. Бежать было порядочно, она жила довольно далеко от нас, но всю дорогу меня как будто бы окутывало тепло виллы «Веточка». Надо же – жить в таком доме, уже украсить всё к Рождеству! У нас дома даже пуансеттии[3] ещё не купили. Мама с папой, похоже, забыли, что до Рождества осталось всего шесть дней.

«Может, они сегодня вспомнят», – подумалось мне. Вдруг мама по дороге с работы зашла на рынок и купила цветок. А папа достал из кладовки адвентский подсвечник из латуни, и вовсю его начищает, и уже позвонил маме, и попросил её купить четыре сиреневых свечи. И, может, придя домой, я увижу, что три из них уже зажжены.

Вот на что я надеялся. Каждый день по дороге домой я на это надеялся. Но дома всё оставалось по-прежнему, Рождеством и не пахло.

Я открыл дверь и вошёл, как раз когда часы пробили пять. Пахло рыбными котлетами.

Рыбные котлеты. Это знак? С чем-чем, а с Рождеством они не имели ничего общего. Да и с пятницами, впрочем, тоже. Но в последнее время рыбные котлеты мы ели на обед довольно часто. Рыбные, или мясные, или остатки вчерашнего обеда. Похоже, родители забыли, что на свете есть и другая еда.

В прихожей меня встречала Августа, младшая сестрёнка.

– Обед, – сказала она.

– Да уже понял. Привет, кстати.

– Привет.

Августе пять, и она достаёт мне до локтя. Она пахнет так, как обычно пахнут детсадовские дети: мылом, молоком и мокрыми резиновыми сапогами У неё мягкие круглые щёки, к которым мне нравится прижиматься носом. Но она мне не всегда разрешает. Если Августа говорит «нет», это значит «нет», потому что Августа знает, чего хочет, а чего не хочет. Иногда она ужасно сердится, и тогда мама поднимает руки к небу и восклицает: «Я не знаю, что делать с этим ребёнком!». А папа удивляется, как это Августа до сих пор не взлетела на воздух, как бочка взрывчатки. Потому они и прозвали её Динамитом.

Впрочем, с лета они её больше так не называют. Ведь Августа перестала взрываться…

Я отправился за сестрой на кухню. Обед был уже на столе. Картошка в мундире, рыбные котлеты и тёртая морковь. Всё во мне опустилось. И сегодня у нас не появилось ни рождественского цветка, ни подсвечника.

Мама потрепала меня по волосам. Папа приобнял.

– Привет, Юлиан, – сказала мама.

– Как прошёл день? – спросил папа.

– Нормально, – ответил я.

Больше я не стал ничего говорить, да никто ничего и не спрашивал. Никто на меня даже не смотрел. Родители задают такие вопросы скорее по привычке; ответ, в принципе, никого не интересует.

– А у вас всё нормально? – спросил я и положил себе на тарелку картофелину.

– Да, – ответила мама.

– Да, – ответил папа.

– Да, – ответила Августа.

И мы молча стали снимать шкурку каждый со своей картофелины. Я взглянул сначала на маму, потом на папу. Выглядели они как обычно.

У мамы всё тот же пучок, у папы всё те же очки. Сколько себя помню, они всегда так выглядели. И всё же за последние полгода они стали другими. Будто за столом сидели их копии, клоны, которые не совсем знали, какими были мои мама с папой. Не знали, что папа постоянно планировал, чем мы займёмся в выходные или через год, при этом радуясь и слегка подпрыгивая от нетерпения на стуле. А мама… Она всегда рассказывала смешные случаи, приключившиеся на работе, и иногда так громко хохотала, что мне становилось за неё неловко, а вот папа обожал её смех. По его словам, он и влюбился в неё из-за её смеха.

Теперь всё стало по-другому. Они больше не были самими собой, только напоминали тех маму с папой, прежних.

Тут у меня кусок застрял в горле. А вдруг правда?! Вдруг маму с папой подменили? Заменили на клонов? И настоящие мама с папой больше никогда к нам не вернутся.

Даже Августа была копией себя прежней. Она тихонько сидела, аккуратно отправляя вилкой кусочки себе в рот, не сорила и даже не сердилась. Я понял, как соскучился по моему Динамиту, очень соскучился.

…Но больше всего я тосковал по Юни, моей старшей сестре. Да мы все по ней тосковали, это я знал наверняка. Как бы мне хотелось, чтобы мы все вместе пошли на кладбище навестить её, но мама с папой почему-то не хотели. И я не знал почему. Как-то осенью я отправился туда один. На могиле было пусто – ни цветов, ни свечей. Неужели Юни там лежит? Понять такое казалось невозможным. Холодный камень и могила, поросшая сорняками, – это всё, что от неё осталось?

– Ох-ох-ох, – вздохнула мама.

– Ох, – эхом отозвался папа.

– Опять снег пошёл, – сказала мама.

– Да, – сказал папа.

И здесь, похоже, все в состоянии говорить только о погоде.

– Я вот что подумал, – проговорил я.

– Что? – спросила мама.

– Не пора ли достать адвентский подсвечник?

– Подсвечник? – удивился папа.

Оба уставились на меня, будто я заговорил о летающей тарелке. Будто они слыхом не слыхивали, что такое подсвечник.

– Скоро же последнее воскресенье перед Рождеством, – сказал я.

– Да, ты прав, – согласилась мама.

– Точно, – согласился и папа.

– Так давайте достанем! – воскликнул я.

– Да, наверное, пора, – отозвалась мама.

– Ну да, – произнёс папа. – Смотри, какой крупный снег пошёл.

И они стали обсуждать снег: какой он мокрый, какие большие хлопья…

После обеда мама отправилась чистить снег. Я украдкой поглядывал на папу. Ну теперь-то он спустится в кладовку и принесёт латунный подсвечник и чистящий порошок. Но вместо этого папа стал возиться на кухне, потом принялся закладывать бельё в машину. Тем временем мама закончила со снегом и взялась пылесосить. Видимо, наводить чистоту стало их любимым занятием. Раньше они столько не убирались.

К тому времени как я отправился спать, на столе так и не появилось ни подсвечника, ни свечей. Внутри у меня разгорался маленький холодный огонёк. Злой огонёк. Я забрался под одеяло. Как мне всё это надоело! Надоели эти странные копии родителей, которые ни на что не способны. Надоело, что всё вроде бы как раньше, но в то же время совсем по-другому. Надоели эти вечные рыбные котлеты. Всё надоело!

Глава 6

На следующее утро, после завтрака, я побежал к Хедвиг. Она была в саду, катила здоровенный снежный ком. Он уже так вырос, что скоро ей его с места не сдвинуть. Хедвиг не слышала, как я подошёл. Я остановился у белого штакетника, почти рядом с ней.

– Эй, – крикнул я.

Хедвиг обернулась и улыбнулась во весь рот.

– Ты пришёл! – воскликнула она.

– Ну да, вроде как.

– Подумать только, ты пришёл! А я не верила, совсем не верила. Нет, я имею в виду, я надеялась, даже пальцы скрестила, даже молилась – шёпотом, правда, – но всё равно сомневалась, что ты придёшь, ведь это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

– Не уверен – не обгоняй, – сказал я.

Хедвиг рассмеялась. А потом кивнула на ком.

– Помоги, а то он дальше не хочет двигаться.

Я открыл калитку и побежал к Хедвиг. Вместе мы покатили снежный ком по глубокому снегу, и с каждым метром он становился всё больше. В конце концов он так вырос, что его было не сдвинуть, даже вдвоём.

– Больше не получится, – сказала Хедвиг, – но и так уже хорошо.

– Ага, – подтвердил я. – А хорошо для чего?

– Ну, я не знаю. А ты как думаешь? Конечно, мы можем слепить снеговика, у меня и морковка для носа есть, и старая шляпа. Может, и трубка старая отыщется. Но снеговик – это так скучно! Может, придумаем что-нибудь другое? Снежная баба – уже не так скучно. Или давай слепим ребёнка, огромного ползущего малыша. Или старушку, настоящую сердитую тётушку, или озорного братца, или…

– Сестрёнку, – это слово будто само соскочило у меня с языка.

– Снежную сестрёнку! Отличная идея, Юлиан!

– Но это совсем не обязательно, – пробормотал я. – Может, лучше сердитую тётушку?

– Нет-нет, – сказала Хедвиг, – мы слепим себе сестру, старшую. Мне всегда так хотелось иметь старшую сестру! Я очень люблю брата, но мне всегда хотелось и сестру тоже. И теперь она у меня будет! Из снега!

И мы слепили старшую сестру. Снег был липким, и работа спорилась. Оказалось, у Хедвиг золотые руки. Мы скатали комок поменьше и водрузили на большой, а сверху ещё – самый маленький. Потом вылепили плечи и руки. Нижний огромный ком превратился в широченную юбку.

– Это она нарядилась, – сказала Хедвиг, – на Рождество.

Мы вылепили снежной сестрёнке длинные волосы, нос, сделали из шишек глаза. В конце Хедвиг собрала букет из еловых веток и закрепила у неё в руках.

– А вот и рождественский букет! – воскликнула Хедвиг. – Старшей сестре непременно полагается букет на Рождество.

– Непременно.

Больше я произнести ничего не смог. Не знаю, как так получилось, но наша снежная сестрёнка была похожа на Юни. Такого же роста, волосы такой же длины, и даже подбородок точно такой же, как у Юни.

Я зажмурился.

Вот бы…

Вот бы, когда я их открою, там стояла Юни. Настоящая живая Юни.

И я поспешно открыл глаза. Глупый Юлиан. Это просто снег, снег из сада Хедвиг. Две шишки и еловые ветки. Ничего больше.

В горле застрял комок, я отвернулся. Хедвиг положила руку мне на плечо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Малым сочельником в Норвегии называют день, предшествующий сочельнику, и празднуют его 23 декабря. Сочельник же празднуют 24 декабря.

Вернуться

2

Адвент – предрождественский период, продолжающийся четыре недели до Рождества. В подсвечник ставят четыре свечи, обычно сиреневого цвета, и в дополнение к предыдущим каждое воскресенье адвента зажигают новую.

Вернуться

3

Пуансеттия, или молочай красивейший – растение с красными лепестками и жёлтой сердцевиной, которым в Европе украшают дома на Рождество.

Вернуться