Нико Воронцов
Таксидермист

Часть I. Он.

Глава 1. Ты это я.

Вечер еще только начинался, а Тофель уже был пьян до такой степени, что еле-еле ворочал языком и, судя по всему, останавливаться на достигнутом не собирался. Словно в подтверждение этого он упорно сжимал в руке рюмку водки и все время жестикулировал, отчего его рубашка, галстук и брюки очень скоро покрылись мокрыми пятнами.

Вообще-то разговор с этим наклюкавшимся гражданином мне не доставлял совершенно никакого удовольствия, но виновником вечера был я и в соответствии с правилами и приличиями обижать гостя никак не мог.

О существовании традиции под названием «проставляться за новое место работы» я узнал совсем недавно, когда после достаточно продолжительной стажировки и экзамена получил удостоверение адвоката.

Вот и пришлось в срочном порядке заказывать в кафешке стол на двадцать персон, организовывать эту самую закрытую корпоративную вечеринку и приглашать на нее всех моих новых коллег из юридической конторы, в которой я теперь имел честь вести адвокатскую практику.

Из динамиков проигрывателя какой-то дерзкий парень читал свой новомодный, звучавший теперь практически из каждого утюга хит «Черный бумер», от которого голова моя уже просто-таки трещала и раскалывалась на части.

– Ну так что? – охрипшим голосом снова спросил Тофель, – я все еще жду ответа. Ты мне так и не рассказал, какого черта тебя занесло в адвокаты?

В полной растерянности я оглянулся по сторонам, и мой собеседник, видимо решив, что я собираюсь улизнуть, тут же цепко схватил меня за рукав.

– Я очень внимательно слушаю, – промычал он пристально глядя в глаза, после чего засопел как бык на красную тряпку и даже предупредительно поводил перед моим носом указательным пальцем.

После такой манипуляции в рюмке Тофеля снова случился шторм, и водка в очередной раз начала плескаться в разные стороны.

Надо сказать, что за время стажировки я почувствовал от этого человека по отношению к себе какую-то откровенную недоброжелательность. Так, к примеру, он мог зайти в кабинет и, поручкавшись со всеми присутствующими, вроде как по рассеянности проигнорировать меня своим приветствием. Еще Тофель мог запросто вклиниться в беседу и, оборвав меня на полуслове, перевести разговор на совершенно другую тему. Мог он и достаточно жестко потребовать освободить телефонную линию, так как ему, видите ли, срочно нужно куда-то звонить.

Конечно, если бы я пожаловался, рассказал кому-нибудь обо всех этих случаях, на меня сразу же замахали бы руками и сказали, что я мнителен, что все это мне только кажется и вообще Олег Николаевич отличный мужик, но факты были упрямы в своем желании заставить меня задуматься над вопросом – в чем же моя вина, и в итоге по окончании стажировки я сделал неутешительный вывод: в адвокатской среде тоже есть самая банальная дедовщина.

Не сказать, что этот вывод меня очень сильно опечалил, но и радоваться жизни в полной мере при таких обстоятельствах было как-то не с руки. Я очень долго пытался понять причину такого отношения ко мне.

При этом напрашиваться в друзья к Тофелю я вовсе не собирался, но, как мне подсказывал мой внутренний голос, безвозвратно рвать всякие отношения с этим снобом вроде как тоже не следовало – все-таки коллега.

Было и еще одно обстоятельство, заставлявшее меня вести себя тише воды ниже травы: по злой иронии судьбы, за неимением свободных мест на первых порах меня (естественно, временно, как это всегда и бывает) определили в кабинет Олега Николаевича.

Именно поэтому Тофель в числе прочих был приглашен мною в кафе и, что меня крайне удивило, на приглашение откликнулся. Хотя, как мне кажется, он согласился прийти на вечер только из-за того, что собралась веселая компания, а вовсе не из желания искренне порадоваться за нового человека, влившегося в коллектив.

В глубине души прекрасно понимая, что разговор с пьяным трезвому человеку категорически противопоказан, я, хотя я и немного дерзко, все-таки ответил на поставленный ребром вопрос:

– Какого черта меня занесло в адвокатуру? С этим выбором я определился еще на первом курсе университета. Всегда мечтал работать на этом поприще.

– Отстой! – сквасил кислую физиономию Тофель. – Ты еще, как говорится, пороха не нюхал, а уже говоришь про какую-то там ме-е-ечту.

Последнее слово он проблеял, видимо, специально для того, чтобы в полной мере выразить свое отрицательное отношение ко всему мною сказанному.

– Вот представь: один человек убил другого, и ты защищаешь этого душегуба; как думаешь, будут в такой ситуации родственники убитого с тобой, с защитником убийцы, любезничать?

– Думаю, нет, – ответил я. – Но если посмотреть на это вопрос шире, то и родственники человека, невиновно обвиняемого в совершении преступления, тоже не станут расшаркиваться перед следователем или прокурором.

Тофель на это как-то нехорошо улыбнулся и, пристально глядя мне в глаза, спросил:

– А вот, не дай бог, случится с тобой какое несчастье, куда ты побежишь за помощью? К адвокату или все-таки к следователю?

Спросив это, Тофель резко опрокинул рюмку с остатками водки в рот, после чего втянул ноздрями воздух и сверху вниз как индюк на жука презрительно посмотрел на меня.

– Естественно, ты побежишь в милицию, – не став дожидаться моего ответа, тут же сказал он. – Вот и делай теперь вывод, кто обществу нужнее: адвокат или следователь. Один преступников ищет, другой палки в колеса правосудию вставляет и всячески следствию мешает. Вот тебе и вся правда жизни!

– Странное у вас отношение к своей профессии, – заметил я.

Тофель достаточно холодно посмотрел на меня и хотел было что-то сказать, но в этот момент рядом с ним возникла Римма Иосифовна и, обращаясь ко мне, сладким голосом запела:

– Николай Альбертович, какой же вы молодец! Организовали такой чудесный вечер! Все-таки за постоянной работой мы очень редко стали собираться вместе таким вот неформальным образом. По этому поводу у меня появился тост. Приглашаю всех за стол.

Тофель после этих слов с удивлением уставился в свою пустую рюмку и, с трудом отделившись от стены, решительно направился к столу.

А Римма Иосифовна тут же схватила меня за руку и зашептала:

– Николай, надо срочно вызвать такси и отправить Олега Николаевича домой, иначе он скоро окончательно наклюкается, а потом хоть вешайся – совсем невменяемым станет, начнет ко всем вязаться с разными противными разговорами и, не дай бог, еще и драться вздумает. От него всего чего хочешь можно ожидать. Абсолютно непредсказуемый человек!

После того как все расселись по своим местам и застолье продолжилось, Риммой Иосифовной был провозглашен новый, чрезвычайно длинный и скучный (адвокаты тосты говорить, как оказалось, очень даже любили) тост за мои будущие успехи на адвокатском поприще, а потом добрые тетушки как-то так все очень ловко организовали и устроили, что Тофель уже через полчаса после возвращения за стол стоял возле дверей кафе одетый и вяло прощался с оставшимися.

В соответствии с нормами и приличиями я (хотя и не очень-то желал этого) тут же вызвался проводить хмельного гостя до проезжей части, чтобы усадить его в какой-нибудь попутный транспорт, для чего накинул пальто и вышел за дверь.

Когда мы с Олегом Николаевичем оказались на улице, я хотел было уже кинуться к стоявшему на обочине автомобилю с черными шашечками на боку, но Тофель цепко схватил меня за рукав, остановил и сказал:

– Такси не надо. Я живу здесь недалеко. Пятнадцать минут ходьбы. Давай прогуляемся, подышим свежим воздухом.

Ожидая продолжения уже порядком наскучившего мне разговора о вреде и пользе (нет, скорее вреде) адвокатской деятельности, я с тоской (будто прощаясь и видя кафе в последний раз) посмотрел в сторону покинутого мною заведения и, засунув руки в карманы, поплелся по тротуару за наклюкавшимся коллегой.

Мы прошли до поворота, пересекли проезжую часть, завернули в какой-то огороженный бетонным забором довольно-таки грязный, дико заросший кустами и деревьями и оттого унылый и темный парк, и направились по одной из дорожек в сторону видневшихся вдали кирпичных многоэтажек.

– Ты куда-то спешишь? – немного отстав, спросил Тофель.

– Да нет, – обернувшись, ответил я и остановился.

Олег Николаевич подошел ближе, огляделся и плюхнулся на расположенную неподалеку скамейку. Я вздохнул, с тоской посмотрел на часы и сел рядом.

– Люблю позднюю очень, – сказал Тофель. – Голые деревья, туман и холод. Во всем этом есть какой-то жуткий нуар, умиротворение и в то же время предельное откровение. Такое ощущение, что ты уже помер и теперь вроде как со стороны наблюдаешь за тем, что стало после тебя.

Слово «нуар» я слышал впервые и хотел было уже спросить, что оно означает, но не стал этого делать. Вообще был не намерен общаться с пьяным, а желал только одного – побыстрее вернуться обратно.

При этом я заметил, что Олег Николаевич на свежем воздухе немного протрезвел. Во всяком случае, взгляд его перестал быть осоловело мутным и приобрел какое-то похмельно-лирическое выражение.

– Обиделся на меня? – вдруг спросил Тофель.

– О чем это вы? – прикинулся я дурачком, будто не понял вопроса.

Было холодно и на стылом воздухе меня пробил озноб.

– Ладно, забудь обо всем. Жизнь слишком короткая штука, чтобы тратить ее на выяснение отношений. – Олег Николаевич вздохнул и продолжил: – Я, в свою очередь, охотно признаю, что с самого начала относился к тебе несколько предвзято.

Я промолчал, всем своим видом показывая, что все это меня не касается, поскольку слишком хорошо знаю копеечную цену любого похмельного признания. Но в следующее мгновение я начисто лишился речи, так как Тофель взял мою руку, поднес к своим губам и попытался согреть дыханием.

– У тебя пальцы совсем ледяные, – сказал он и при этом так странно посмотрел мне в глаза, что меня сразу же будто огнем обожгло и оглушило громом.

Конечно, во всей этой ситуации в общем-то если разобраться не было ничего криминального, но я все-таки поспешил отдернуть руку, вскочил со скамейки и огляделся по сторонам – не заметил ли кто все это.

Из стылого холода меня бросило в жар, уши мои пылали пунцовым огнем, дыхание сбилось и участилось, мне катастрофически не хватало воздуха.

– Пойдемте. Вас, наверное, дома ждут, – сказал я, и спрятал руки поглубже в карманы.

– Никто меня не ждет, – ответил Тофель и усмехнулся, после чего медленно поднялся и поплелся следом за мной.

На душе у меня было просто на редкость погано.

– Я вот время от времени думаю: зачем я пришел в этот мир? – вроде как разговаривая с самим собой, принялся вслух размышлять Тофель. – Какую пользу всевышний хотел извлечь из моего появления на этом свете? Может, он хотел, чтобы я наклепал детей и продолжил род человеческий? Но это же полный абсурд! Семья и брак мне абсолютно противны и противопоказаны. Может быть, он хотел, чтобы я стал великим ученым и спас планету от какой-нибудь там беды или чумы? – Тофель снова усмехнулся. – Но это же тоже чушь собачья. Я не настолько люблю человечество, чтобы совершать ради него подвиги.

Зачем он мне все это рассказывал, я так и не понял и, не оглядываясь, шагал впереди, мечтая только об одном – чтобы этот дурацкий парк как можно скорее закончился.

– Знаешь, я когда-то был такой же, как ты, верил в свое предназначение, думал, что горы могу свернуть. Только, в отличие от тебя, пятнадцать лет назад пришел не в адвокатуру, а в следователи.

Я сразу догадался, о чем он хотел завести со мной речь. Эту историю в последнее время я просто уже выучил наизусть. Мои новые коллеги нашептывали про Тофеля, что он следователь, что называется, от бога, только вот в один прекрасный день вся его блестящая карьера полетела к чертям собачьи из-за каких-то там процессуальных нарушений и служебных злоупотреблений. Говорили даже, что Тофель едва не предстал перед судом, – ему всерьез даже грозила отправка в места не столь отдаленные, но вышестоящее руководство в тот момент сжалилось и решило ограничиться банальным увольнением, как-то там все очень ловко замяв и прекратив дело. В итоге, после своего нелицеприятного ухода и последующего полугодичного пребывания в состоянии наидичайшего запоя Тофелю пришлось круто менять судьбу и подаваться в так нелюбимые им адвокаты.

– В общем, сначала ты пашешь как проклятый, строишь какие-то планы, на что-то надеешься, а потом к тебе приходит его величество господин Злосчастный Случай, и кирдыкс всем твоим мечтам.

Сказав это, Олег Николаевич остановился и закурил.

Мне тоже пришлось остановиться, размышляя над глобальным вопросом: «Выберусь я когда-нибудь, наконец, из этого проклятого парка или нет?»

Я посмотрел на часы и тяжело вздохнул.

– По большому счету мне плевать на случай. К неудачникам я себя никогда не причислял, – сказал Тофель. – После увольнения из следственных органов я устроился даже лучше, во всяком случае материально.

Я снова с нетерпением посмотрел на часы.

– Знаешь, по большому счету все люди заложники обстоятельств, – продолжил Олег Николаевич. – Все мы вынуждены действовать так, как того требует от нас судьба, но в отличие от всех остальных я хочу жить по-другому. Я не хочу быть марионеткой в руках высших сил, а сам хочу руководить. В жизни мне нравится только эта роль.

«Хорошо говорит! Прямо-таки оратор какой-то! – подумал я и сжал зубы от злости. – Заложники обстоятельств! Прямо как про меня сказал. Хотел бы я сейчас быть выше всяких там обстоятельств… Когда же мы, наконец, выберемся из этого парка!»

– Я никогда не скрывал, что пришел в адвокатуру вынужденно, – сказал Тофель и снова остановился. – Просто после увольнения мне деваться было некуда. Конечно, может кому-то работа адвоката нравится, но только не мне.

Я никак не отреагировал на это выпад явно в мою сторону, а также на все эти пьяные душевные излияния, а пошел вперед, целенаправленно двигаясь к просвету между деревьями – именно там заканчивался парк.

– Конечно, работать адвокатом с финансовой стороны гораздо лучше, чем жить на жалованье следователя, но от профессии защитника у меня нет совершенно никакого морального удовлетворения.

Надо сказать, эти слова показались мне грубой фальшью. Олег Николаевич явно знал, куда тратить свои нехилые гонорары: его неимоверно дорогущий бумер, по слухам, был изготовлен на заводе по индивидуальному заказу, в гардероб состоял из одежды лучших брендов, а еще он душился каким-то эксклюзивным, редким парфюмом и, видимо, даже стрижки делал далеко не в рядовом салоне – его и без того светлые волосы украшало едва заметное тонирование. Часы у него тоже были очень даже не простые.

Я бы, честно говоря, на это все по незнанию даже и не обратил никакого внимания, (ну часы, да часы, мало ли таких на свете) если бы об этом в конторе постоянно не заводили разговоры всезнающие тетушки.

– Знаешь, в последний год службы в следствии я сделал один неутешительный вывод, – сказал он. – Я понял, что преступники сейчас изменились. Ловить их стало не в пример тяжелее. Это тебе уже не лихие девяностые. Это нулевые! Понимаешь?! Нулевые! Новое время, новые обороты. И вроде бы все время появляются новые приемы сбора доказательств, с каждым годом совершенствуются методики расследования преступлений, но и бандиты не сидят на месте, становятся более изворотливыми. Так что незаконные методы расследования преступлений я в общем-то вполне поддерживаю и нисколько не осуждаю…

Я снова ничего не ответил и только равнодушно пожал плечами.

Проводив наконец коллегу до двери его подъезда и сухо попрощавшись, я бодрым шагом направился через парк в обратную сторону.

Я шел достаточно быстро вовсе не оттого, что мечтал поскорее очутиться в кафе и продолжить отмечать с коллегами событие, просто мне нужно было еще рассчитаться за вечер – в кармане у меня лежала тугая пачка денег. Всякие безналичные (как это уже вполне водится за границей) расчеты в наши продвинутые нулевые к нам еще не добрались и поэтому наличка все еще существенно отягощала карманы наших сограждан.

Я решил срезать путь и пошел не по изогнутой дугой асфальтированной дорожке, а напрямик – вдоль бетонного забора и разросшихся кустов.

О чем я тогда только думал? Конечно же, о странном поведении Тофеля. Я даже и представить себе не мог, что зрелый мужик будет вести себя подобным образом – пускать слюни и ныть о своей жалкой судьбе. Тофель в этот момент был так не похож на того высокомерного сноба, каким он поначалу показался мне в консультации.

Стремительно шагая по жухлой траве и с раздражением обрывая верхушки сухостоев, я судорожно размышлял над сегодняшними, приключившимися со мной событиями и, может, именно поэтому не сразу обратил внимание на шедшего мне навстречу по тропинке вдоль бетонного забора человека в очках. Особенным в нем было даже не то, что в сравнении со мной он был ростом мал и при этом имел непропорционально длинные, похожие на молоты руки, и даже не то, что одет он был плохо; первым делом я обратил внимание на то, что незнакомец как-то странно и в то же время очень пристально приглядывался ко мне, как будто прежде меня когда-то знал.

Метров за сто человек остановился, воровато огляделся по сторонам и, поднеся руки к лицу, немного наклонился вперед, словно намеревался закурить.

Все еще пребывая в состоянии агрессивной злобы, я ускорил шаг, рассчитывая проскочить за спиной у незнакомца, но в следующий момент произошло то, о чем я даже и предположить не мог: незнакомец резко развернулся, слегка присел и обхватил меня так, что мои руки оказались прижатыми к бокам, словно стиснуты обручем. Совершенно не понимая, что происходит, я сперва даже и не подумал вырываться, а просто замер, всматриваясь в лицо незнакомца. Такую выходку, по идее, мог учинить только какой-нибудь старый приятель, которого я не признал, но, приглядевшись получше, я окончательно понял, что никогда прежде не видел этого человека.

– Ничего себе наглость! – только и сумел выдохнуть я.

В этот момент у меня появилась недобрая мысль заехать незнакомцу кулаком в глаз, и я даже уже собрался с силами, напрягся всем телом, чтобы вырваться из плена, но в очередной раз оказался обескуражен странным поведением незнакомца – я почувствовал, что он мелко дрожит.

«Болеет, – решил я, – а может быть, просто трусит»?

Спрашивается: стоит ли ругаться на того, кто в данный момент боится тебя?

– Сейчас, сейчас, – словно в ответ на мои мысли сказал странный человек.

Я не стал вырываться, надеясь, что прохожий попросту обознался и сейчас отпустит меня, но вместо этого он еще больше поднял меня над землей, отчего его очки в допотопной массивной оправе тут же скатились с носа и упали куда-то под ноги. Человек этот виновато посмотрел на меня близорукими глазами и виновато улыбнулся.

От его улыбки меня покоробило, и при всем этом я совершенно точно решил, что повстречавшийся на моем пути небритый, невзрачный и ко всему прочему испуганный гражданин никак не может мне сделать что-то плохое.

– Что вам от меня нужно? – спросил я.

Вместо ответа незнакомец снова натянуто улыбнулся и, прищурившись, посмотрел мне в глаза.

Вдруг я почувствовал на спине, где-то в области левой лопатки, довольно-таки болючий укол. А потом дикий страх медленной волной накатил на меня и накрыл с головой так, что даже дыхание перехватило. Мне померещилось, будто я упал в темную талую воду и ко мне тут же кинулись, мелькая хвостами, русалки с голубоватой от холода кожей и стали дергать меня за жилы и вытягивать таким образом жизнь и тепло.

Я не понимал, сколько времени все это длилось, может сущие мгновения, может куда много больше.

Когда это ощущение прошло и я вернулся из темного омута в реальный мир, то первым делом ощутил испарину на лбу. И это в холодный-то осенний вечер, когда немеют пальцы и пар идет изо рта?!

В следующую минуту я напрягся, готовясь прекратить весь этот нелепый балаган, и с силой дернул руками, но, видимо, от напряжения не рассчитал и, не удержавшись на месте, покачнулся, сделал пару шагов назад, обо что-то запнулся и грохнулся навзничь в сухую траву. В полной мере ощутив всю прелесть падения, я с некоторой радостью для себя все же отметил: «Наконец-то он от меня отцепился».

Потом я захотел подняться, но сделать это почему-то не смог. Неизвестно с чего на меня навалилась дикая одышка, и возникло ощущение, будто я только что взбежал на пятый этаж. Потом мышцы ног свело болезненной судорогой, в голове зазвенело, а глаза резануло изнутри яркой вспышкой света где-то в самом мозгу.

Когда и это ощущение прошло, мир стал вязким, как кисель, и блеклым, как старое кино.

Перебарывая навалившуюся на меня ни с того ни с сего усталость, я кое-как перевернулся и исхитрился подняться на одно колено, с удивлением почувствовав и осознав, что такое гравитация. Никогда ранее я не задумывался о такой, казалось бы, простой и обыденной вещи, как земное притяжение, которое вдруг стало чудовищно мощным.

И пока я, наподобие ударенного по башке яблоком Ньютону, удивлялся этому своему внезапному открытию, мой обидчик стоял несколько в стороне, близоруко щурился на меня и протирал стекла очков мятым носовым платком.

Дышать стало труднее. Напрягая силы и безуспешно пытаясь встать на обе ноги, я стал задыхаться и в какой-то момент вдруг понял, что подняться уже не смогу – мне не удержать равновесие. И точно, не прошло и минуты, как я снова рухнул в жухлую траву.

«Наверное, что-то с сердцем, – подумал я. – Нужно сказать этому типу, чтобы вызвал «скорую».

– Помогите, – прошептал я и, с трудом оторвав руку от земли, протянул ее к незнакомцу, который на мою просьбу никак не отреагировал.

В глазах потемнело.

Незнакомец тем временем, оставляя за собой шлейф черных силуэтов, медленно отделился от того места, где стоял, подошел ко мне и склонился к самому лицу.

– Ты – это я, – почему-то радостно оскалившись и ткнув в меня пальцем, сказал он и, мгновенно распахнув мое пальто, полез туда, где судорожными рывками сжималось сердце. Мое сердце! Мне показалось, что сейчас он заберет его у меня. Я почему-то вдруг решил, что это сам дьявол явился ко мне.

– Не надо, – испуганно всхлипнул я.

В мозгу с новой силой быстро-быстро застучало, а потом резко остановилось.

«Вот и все!» – подумал я.

Как позже выяснилось, незнакомца вовсе не интересовало мое сердце. Ему куда милее была пошлая наличность, которую я приготовил специально для него, чтобы расплатиться за тихий вечер, проведенный в тесном кругу коллег. Незнакомец легко и быстро извлек из кармана моего пиджака портмоне, открыл его и, по-прежнему внимательно поглядывая на меня, пересчитал купюры.

Странно, но после избавления от сторублевок лежать в оцепенении на спине мне показалось вполне комфортно.

«Да ты, оказывается, самый обычный грабитель», – догадался я.

Грабитель тем временем залез рукой в другой карман и достал мое еще такое новенькое адвокатское удостоверение, потом самым бесстыдным образом сличил фотографию в нем с оригиналом и удивился:

– Да ты оказывается, адвокат! А я думал, коммерсант. Хотя, все равно…

Незнакомец еще раз внимательно посмотрел на меня и произнес:

– Если бы ни армия, я бы, наверное, тоже сейчас был бы адвокатом. Короче, ты стал адвокатом вместо меня! – он сильно разозлился, захлопнул корочки, положил документ к себе в карман и, услышав какой-то шум, испуганно вздрогнул и обернулся.

Я скосил глаза, посмотрел в ту же сторону и увидел, что в парке появились двое: длинный нескладный мужик в совершенно дурацкой рыжей меховой кепке набекрень и толстая тетка в черном дурацком же кожаном плаще. Еще издалека я услышал, что дама как только могла костерила своего кавалера за какую-то там особую малохольность характера и при этом изо всех сил поддерживала его ослабившее от выпивки тело. Мужичок по этому поводу никаких возражений не имел, а только икал и спотыкался. В какой-то момент очередной раз споткнувшись, он потерял свой идиотский кепон, и тот, слетел с головы, колобком покатился в мою сторону, после чего дама в плаще тут же растопырила руки и побежала подбирать упавшее достояние своего кавалера.

Ситуация с кепкой меня немного рассмешила, словно это вовсе и не я сейчас лежал без движения в траве. Мне показалось, что я сквозь дрему смотрю какой-то бессмысленный фильм.

«Свидетели!» – решил про них я и, собравшись с силами, прохрипел:

– Помогите.

Тетка-свидетельница подобрала головной убор почти у моих ног, жалобно взвизгнула, моментально отхлынула назад и спряталась за спиной своего щуплого друга, который, покачиваясь на месте и ни тяти ни мамы не соображая, смотрел на меня осоловевшими глазами.

– Что это вы тут делаете? – набравшись храбрости, гневно спросила тетка, выглядывая из-за спины своего кавалера и обращаясь при этом только к незнакомцу.

В ответ потрошитель моего кошелька невинно улыбнулся и, растопырив руки в стороны, самым доброжелательным тоном сказал:

– Да это же мой брат.

Тетка после этих слов вышла из своего укрытия, будто в черную яму испуганно посмотрела мне в лицо, потом мельком косо взглянула на незнакомца, что-то сравнивая.

«Сейчас она поймет, что он мне никакой не брат», – решил я, но между тем тетка дрожащим голосом спросила, брезгливо показывая на меня пальцем:

– Он точно ваш брат?

– Ну конечно, – радостно ответил незнакомец. – Малость перебрал. Я его домой волоку. Проспится и к завтрему уж оклемается.

«Врет!», – хотел крикнуть я в негодовании, но не смог.

Надо сказать, после слов грабителя я и вправду решил, что завтра все это пройдет как страшный сон.

А тетка-свидетельница, видать, не очень-то и поверила, испуганно ойкнула, схватила за руку своего ухажера, который все еще мутным взглядом без какой-либо особой мысли тупо пялился на меня, и остервенело потащила его куда-то в сторону.

«Она все поняла. Сейчас с первого же автомата позвонит в милицию и сообщит о случившемся», – подумал я и немного успокоился.

А незнакомец дождался, пока дамочка с кавалером скроется за кустами, еще раз самым тщательным образом проверил мои карманы и, не обнаружив там больше ничего интересного, неторопливо снял с моей руки часы и надел себе на запястье. Он поднялся, отряхнул сухую траву с колен, надвинул посильнее на лицо кепку и, засунув руки в карманы отошел немного в сторону, после чего стал стоял ждать, время от времени поглядывая на меня, а я все сильнее проваливался куда-то в темноту и вдруг осознал, что умирать не страшно.

«Вот и все!» – сказал себе я и перестал дышать, просто вдруг разучился это делать.

Не дышать было не сложно.

Время шло и я знал это по токающему в моем мозгу пульсу, который становился все тише и тише, а потом и он прекратился…

«Все! Теперь уже точно все! Я умер».

И вдруг мой мозг взорвался тысячью искр.

Кто-то пнул меня по голове.

Потом еще раз.

Открыв глаза, я увидел, что незнакомец уходит прочь.

Я сделал вдох. Пульс снова, хоть и очень слабо, забился в моей голове.

Потом стало заметно холоднее.

В ожидании скорой милицейской помощи я по-прежнему лежал на траве и считал вдохи и выдохи, стараясь сохранять самообладание.

– Зырьте, – вдруг услышал я голос и, огромному своему неудовольствию, увидел перед собой кучку подростков.

Один из этих оболтусов показывал на меня пальцем.

– Чувак отдыхает, – прикалываясь сказал другой.

– Упился, урод, – сказал третий и со всей силы пнул меня по ноге.

«Вызовите милицию!» – хотел было сказать я им, но вместо этого только замычал что-то невразумительное. В голове был полный кавардак, в висках стучало, глаза болели и хотелось пить.

Мое невразумительное молчание почему-то сильно развеселило тинейджеров, и они, загоготав, тут же обрушили на меня целый град ударов, а потом ушли, зачем-то, видимо просто по приколу прихватив с собой мое пальто, пиджак и ботинки, а я, все еще надеясь на скорый приезд наряда милиции, остался лежать у бетонного забора в носках, белой рубашке и брюках.

Потом, уже в ночной темноте, пришла облезлая бродячая собака. Она долго безучастно смотрела мне в лицо своими черными бездонными глазищами, в которых отражались два тусклых огонька, и наконец легла рядом, положив при этом свою грязную и почему-то жутко горячую морду на мою белую рубашку. От такой наглости я разозлился было и попытался сбросить с себя собачью морду, но не сумел, а псина только грустно вздохнула и закрыла глаз. Я пялился на собаку с опаской. Я почему-то подумал, что она больна и вполне может заразить меня какой-нибудь опасной болезнью вроде чумки или бешенства. Хотя… Через какое-то очень непродолжительное время все самые опасные болезни и все самые страшные проблемы в мире мне стали совершенно безразличны – я снова провалился в темную и ледяную бездну.

Когда наступило утро, в том самом месте на груди, где недавно лежала собачья морда, я почувствовал холод и медленно открыл глаза. Правый глаз увидел кусты и бетонный забор, а левый – только белую пелену. Я попытался пошевелиться и, к радости, понял, что мне это вполне даже удается. Правая рука и нога двигались, но вся левая сторона была словно парализована.

Я попытался растереть левую ногу правой рукой. Было такое ощущение, будто я ее отлежал. Немного погодя с горем пополам я сумел подняться и, держась за забор, медленно стал двигаться в сторону дороги. То, что часть меня в этот самый момент была самым настоящим образом парализована меня почему-то жутко забавляло и веселило. Я даже и не задумывался ни капли, останусь ли я таким навсегда или это только временное явление, но мне было весело просто до какого-то истерического исступления. Хотя, наверное, я был попросту счастлив, что не замерз насмерть в этом проклятом парке, а мог хоть и одним глазом видеть этот замечательный, пусть и по-осеннему унылый и холодный мир.

Медленно пройдя метров десять, я вспомнил про вчерашнюю собаку и оглянулся – дворняги нигде не было. Может, и вовсе она мне примерещилась? Может быть, никакой собаки и не было вовсе. Но, при этом, в том самом месте на груди, где лежала собачья морда как-то странно горело и болело.

Утро было ужасно холодным. Меня бил озноб. И как это я вообще насмерть не замерз на стылой земле в этом пустом парке? Может быть, это та самая собака своим горячим теплом спасла меня?

Выбравшись наконец-то из парка, я очутился возле дороги и сразу увидел мчащееся мимо такси. Я махнул рукой. Вишневая девятка с визгом затормозила, проехав вперед по инерции еще с десяток метров, после чего задним ходом вернулась и в открытое окно вывалилась круглая морда таксиста. Он внимательно осмотрел меня и грубо спросил:

– Обколотый, что ли.

– Да нет. Вчера просто корпоратив был, – ответил я и попросил: – Поехали, а?

– Деньги есть? – подозрительно спросил таксист.

– Есть, – соврал я.

– Садись на заднее, – недовольно разрешил водитель и скривился. – Только чехол с сиденья задери, а то вымажешь все к чертовой матери.

Доковыляв до дверцы, я открыл машину, медленно одной рукой задрал чехол и сел. Таксист тронулся.

– Кем работаешь-то? – выяснив для начала адрес и все время подозрительно посматривая на меня в зеркало заднего вида, спросил таксист.

– Адвокатом, – ответил я и, закрыв глаза, заулыбался.

– Ты смотри, если что… – вполне доброжелательно сказал водитель. – Я ведь и полечить могу.

– Вы что ли доктор? – пошутил я.

– Доктор не я, а Хабахаба, – многозначительно ответил он и спросил: – Слышал про него?

Я отрицательно помотал головой, так как ровным счетом ничего не понял, да и не хотел ничего понимать.

В машине было тепло, по радио транслировались новости о недавних событиях Нальчике и точном количестве погибших и раненых после очередного нападения боевиков. Я слышал радио вполуха. Даже не смотря на трагические события в далеком и незнакомом мне городе Нальчике, а также неприветливое лицо таксиста, мне было очень хорошо, жизнь казалась такой прекрасной и удивительной.

– Перепил что ли? – немного погодя нервозно спросил водитель, на что я согласно кивнул головой и постарался не шевелиться, чтобы не вызвать новых приступов головной боли, но уже через несколько минут после этого, неизвестно почему стал без всякого удовольствия зевать, да так часто и так зверски, что надумал было даже зарыться лицом в спинку сиденья и вообще не дышать, только это нисколько не помогло.

Во мне все болело, причем все как-то по отдельности, отдельно почки, отдельно и совершенно как-то по-своему болела голова, не говоря уже про частично парализованную часть тела и потерянное зрение.

Машина остановилась.

– Уснул что ли? Приехали, говорю. Деньги давай, – зло потребовал шофер.

Открыв глаза и оглядевшись, я усидел, что нахожусь рядом с домом.

– Сейчас принесу, только домой схожу, – сказал я, берясь за ручку дверцы.

– Ты чо? Придуриваешься? В морду получить захотел? Деньги, говорю, давай, – зарычал водитель.

Предложение получить в морду за бесплатную езду по городу на такси меня нисколько не испугало, а даже развеселило.

«Вот только фингала на фейсе мне до полного натюрморта не хватало».

– Я же сказал, сейчас домой схожу и принесу, – с кривой и наглой улыбочкой ответил я, открыл дверцу и буквально вывалился наружу.

Сказал я это все таким уверенным тоном, что водитель не стал даже перечить, а заглушил мотор и принялся ждать моего возвращения.

Я поднялся с земли, прихрамывая, дошел до подъезда, открыл ставшую неимоверно тяжелой дверь, медленно поднялся не третий этаж и позвонил в дверь.

– Где ты был? Я уже все больницы, все милиции обзвонила! – завопила, увидев меня, жена.

– Немного перепил, – попытался я соврать и фальшиво улыбнулся. – Там внизу такси…

– Да у тебя же кровь идет из уха, – снова завизжала жена так, что в голове у меня с новой бешеной силой застучало. – Где ты был?!

Глава 2. Свободная птица.

После этого случая я до начала декабря промаялся на больничном.

Естественно, ни в какую милицию я не пошел, да и врачам ничего рассказывать про события, случившиеся в огороженном бетонным забором парке, тоже не стал и вообще попытался предать полному забвению тот неприятный вечер и проведенную мною ночь на свежем воздухе, однако, сделать это оказалось довольно-таки сложно, и в первую очередь потому, что моя жена забывать все категорически не желала и каждый раз приходом сумерек начинала плакать, отчего квартира тут же, как большой тонущий корабль, погружалась в болезненную скорбь, а мои виски каждый раз при этом сдавливала пульсирующая боль.

– Такое ощущение, будто у нас в доме покойник! – не выдержав, как-то раз заорал я. – Хватит! Да! Ты права! Все могло закончиться очень даже плачевно, но слава богу, все обошлось! Значит, оплакивать меня не стоит. Жизни надо радоваться, а не скорбеть понапрасну.

После этого случая слез я больше не видел. Может быть, Татьяна и переживала, и плакала, но делала она теперь это в одиночку – чтобы не вызвать повторной вспышки моего гнева.

Жена, конечно, поначалу всячески уговаривала меня пойти в милицию и написать заявление, но я наотрез оказался это делать в первую очередь потому, что желал только одного – поскорее забыть все это как страшный сон.

И все же забывался тот случай с большим трудом, и это было связано не только с последствиями переохлаждения и простуды, но еще и с моими душевными переживаниями. Надо сказать, наорав на жену, я попал в сети, которые сам же и расставил. Теперь я все свои волнения и переживания таил глубоко в себе и даже заикнуться о них вслух не имел уже никакого права.

Надо признаться, я еще долгое время после выздоровления не мог спокойно войти в многолюдный торговый центр или в холл кинотеатра, опасаясь ненароком в толпе увидеть того самого человека. В каждом небритом человеке на улице мне сразу же мерещился мой обидчик, а от всякого очкарика я ждал непременной агрессии. Я прекрасно понимал, что теперь бояться мне в общем-то уже нечего: в присутствии жены, да еще при людях незнакомец, даже если и увидит меня, вряд ли на меня набросится, но, непонятно почему, я все-таки считал, что после встречи с ним в моем мозгу что-то обязательно и непременно лопнет.

При этом, видимо, из-за перенесенного стресса и сильнейшего желания забыть об этом ужасном происшествии, по истечении какого-то времени я вдруг осознал, что совершенно не помню лица этого придурка. И если бы меня сейчас попросили подробно описать лицо этого человека и составить фоторобот, я не смог бы этого сделать. Вообще бы не смог!

Я знал, что незнакомец живет где-то в нашем городе, может быть, даже бродит по тем же улицам, что и я, и в глубине души осознавал хоть и маловероятную, но все же вполне реальную возможность еще одной встречи с ним.

А потом я вышел на работу.

– О, ты вернулся?! – заскочив в кабинет, вытаращился на меня Тофель. – Как раз кстати. Одевайся, поедешь со мной.

Сказал он это так решительно и безапелляционно, что я тут же стал одеваться.

– Куда мы едем? – поинтересовался я уже в машине.

– В морг. Нужно посмотреть на одного покойника, – сказал Олег Николаевич и мельком глянул на меня. – А то я, знаешь ли, не очень-то люблю ходить один по такого рода местам.

Если бы я сразу знал, куда мы направляемся, то, наверное, под каким-нибудь предлогом ехать бы отказался, но теперь уже сопротивляться было поздно. Машина на полном ходу мчалась на оледенелой трассе.

– Кстати, давай рассказывай, что там с тобой приключилось? Обокрали тебя в тот вечер?

– С чего вы взяли? – вяло возмутился я, помятуя, что никому о случившемся не рассказывал и никто кроме жены о произошедшем вообще не должен был знать.

Тофель усмехнулся.

– Не забывай, что я когда–то работал в следствии. Делать выводы и сопоставлять факты еще не разучился. Посуди сам: после того как ты проводил меня в тот вечер до дома, в кафе ты уже больше не вернулся и назавтра попал на больничный. И то, что в тот вечер в кафе ты не расплатился, а сделала это только на следующий день твоя жена, мне тоже известно. Еще я знаю, что сегодня утром ты первым делом, нарисовавшись на работе, написал заявление о выдаче нового удостоверения взамен утраченного. Нормальные такие совпадения, да?!

Тофель прищурился.

– А я, между прочим, как узнал, что ты попал на больничный, обзвонил все отделения милиции, навел кое-какие справки и выяснил, что в правоохранительные органы за помощью ты не обращался. И еще, скажу тебе по секрету, я побывал в поликлинике по месту твоего жительства и самым внимательным образом изучил твою медицинскую карту.

Услышав это, я почувствовал, что мои уши вспыхнули пунцовым огнем.

– Вообще-то эти сведения являются врачебной тайной, – заявил я.

– Ладно, не злись, – отмахнулся Тофель. – Сказать по правде, я очень сильно виню себя за то, что с тобой приключилось в тот вечер. – Он внимательно посмотрел мне в глаза и добавил: – Зря я потащил тебя через весь этот дурацкий парк. Ведь все произошло в парке?

Я некоторое время молчал, потом ответил:

– Я не хотел бы снова возвращаться к этой теме.

– Как хочешь, – сказал Тофель и при этом как-то очень весело и в то же время насмешливо посмотрел на меня.

«Издевается», – решил я и сделал вывод, что Олег Николаевич действительно очень непредсказуемый человек, и от него вполне можно ждать всего чего угодно.

Когда мы подъехали к зданию морга, в небольшом дворике перед центральным входом я увидел толпящихся людей – в основном представительных мужчин в дорогих дубленках и норковых шапках, причем один из них стоял в стороне и, бурно жестикулируя, громко разговаривал по мобильнику. Чуть поодаль двое парней в синих куртках устанавливали на штатив видеокамеру, а рядом с ними от холода переминалась с ноги на ногу девушка с микрофоном в руке.

Когда мы вышли из машины, на крыльце морга появился в окружении свиты чем-то сильно озадаченный мэр города собственной персоной. Увидев Тофеля, мэр радостно развел руками.

– Олег Николаевич, и вы тут! Это очень, знаете ли, хорошо. Я почему-то был совершенно уверен, что встречу вас здесь.

Градоначальник тут же зло отогнал кинувшуюся к нему свиту, подошел ближе, взял Тофеля под ручку и, отводя в сторону, зашептал:

– Резонанс огромнейший. Шутка ли – депутата убили. Этим случаем там, – мэр поднял палец вверх, – уже сегодня интересовались. Ох, чувствую я, что скоро нас кое-кто как овец дрессированных перед собой построит и будет отчета спрашивать. Скажет, раз на вашей территории все это происходит, значит, вы и виноваты. Как будто у нас ни прокуроров, ни милиции нет. Одни только мэры, которые за все везде и всегда отвечают. Олег Николевич, я знаю, что вы здесь нарисовались не просто из любопытства. Вы уж, голубчик. Если что-то по этому делу узнаете, будьте добры, сообщите, а? – попросил напоследок мэр.

В дурно пахнущем здании морга мы нашли тощего врача в здоровенных очках и вместе с ним направились в покойницкую.

В огромном зале гулко гудели лампы дневного света, а на столах, укрытые грязными простынями, лежали покойники.

– Это он? – спросил Тофель, после того как патологоанатом остановился у одного такого стола.

– Он, – ответил врач и, взявшись за край простыни, буднично спросил: – Показывать?

– Не надо, – тихо, но достаточно твердо сказал Тофель. – Лучше расскажите от чего он помер.

– Там, – указал патологоанатом пальцем на спрятанного под простыней покойника, – на его шее отчетливо видна странгулярная полоса. Очень типичное повреждение для повешенных.

Сказав это он многозначительно умолк.

– Что вы хотите этим сказать? – не утерпел Тофель.

– Только то, что, по характеру этой самой полосы ясно, что погибший в момент удушения вероятнее всего находился в горизонтальном положении. При повешении след от веревки на шее несколько другой. Я уже начал составлять заключение по этому поводу и… – Патологоанатом умолк, глядя в потолок, потом продолжил: – Я не знаю, как это объяснить, да это в общем-то и не моя работа, но, к примеру, под его ногтями нет совершенно никаких следов, и, надо сказать, вообще я не обнаружил на его теле следов борьбы – царапин, синяков, ссадин. Такое ощущение, будто его душили, а он при этом даже не сопротивлялся.

– Ясненько-понятненько, – задумчиво протянул Тофель. – Может быть, удушению предшествовал какой-нибудь резкий сердечный приступ или еще что-то в этом роде?

– Вскрытие покажет, – сообщил патологоанатом. – На всякий случай проверю также наличие в крови каких-либо лекарств или других препаратов.

– Полагаете, наркотики? – спросил Тофель.

– Поживем – увидим, – сказал патологоанатом.

– Скукотища! – негромко произнес Тофель.

– Может, заедем куда-нибудь в ресторан и перекусим? – возле машины спросил меня Тофель.

– Что-то нет никакого желания, – сказал я, вдыхая свежий, морозный воздух. – Что с ним случилось? – мотнул я головой в сторону здания морга.

Тофель включил двигатель автомобиля, закурил и сказал:

– Погибший этот не кто иной, как депутат Медведев. Сорок два года, большой любитель бегать с собакой по вечерам. Вчера его нашли мертвым в близлежащем парке. Вот в общем-то и все. Хотя нет, не все. В последнее время Медведев засветился в нескольких темных историях по присвоению и перепродаже государственного и муниципального имущества, в результате чего стал весьма состоятельным господином с внушительным счетом в банке.

– Может быть, в его смерти замешаны какие-нибудь наследники? – предположил я.

Тофель стряхнул пепел, большим пальцем задумчиво провел по губам и ответил:

– Та баба, с которой Медведев жил, числилась только в любовницах – законной супругой ему не была и, значит, на наследство претендовать не могла. Других наследников у Медведева нет, вот и выходит, что через шесть месяцев как то и предусмотрено законом, наше родное государство приберет к рукам очень хорошее состояние.

– Значит, смерть этого депутата выгодна была одному только нашему государству? – сделал я вывод.

– Не спеши с умозаключениями, – сказал Тофель, – хотя знаешь, на тупое ограбление это тоже не похоже. Скажи, что можно отобрать у человека, бегающего по парку в спортивном костюме?

– А собака? – вспомнил я.

– Собака особой ценности не представляла, если ты об этом, – усмехнулся Тофель. – Обычный далматинец. Ее, кстати, на месте преступления так и не нашли. Убежала, наверное, куда-нибудь со страху.

– Ну так что? Едем обедать? – спросил Олег Николаевич.

Я отказался и с тупой головой после посещения мрачного заведения направился на остановку общественного транспорта, сославшись на то, что желаю немного прогуляться по свежему воздуху и побыть одному.

На следующий день Тофель появился на работе, сияя как начищенный пятак.

– Новость слыхал? – обратился он ко мне. – Патологоанатом обнаружил в крови Медведева остаточные следы биджипи шестнадцать.

– Что это еще такое? – удивился я.

Тофель закурил и, хитро прищурившись, сказал:

– Это же нулевые! Расцвет фармацевтики. Каждый день в мире изобретаются новые препараты. Разного рода спортсмены и бодибилдеры уже просто не могут без химии. Стероиды, анаболики и всякая другая хрень активно производятся в Юго-Восточной Азии, а конкретно этот препарат используют для обездвиживания крупных животных, таких, к примеру, как слоны или тигры. Естественно, для применения на людях он категорически запрещен.

Я неприятно похолодел.

Олег Николаевич тряхнул пепел и продолжил:

– Я же говорил тебе, что преступность в последнее время стала совсем иной. В прежние годы уголовники работали просто – приставляли нож к горлу и требовали кошелек взамен на жизнь, а теперь вон с помощью медицинских препаратов обездвиживают жертву и творят, что хотят.

– Ну так что? – минуты через две спросил Тофель. – Может быть, все-таки расскажешь про тот твой случай в парке? Хотя… не надо. Я и сам уже все знаю, обо всем догадался. Между прочим, кроме тебя, было еще как минимум два точно таких же эпизода.

– В каком смысле?

– Ну, все по одной и той же схеме: шел себе поддатый человек по парку или пустырю, вдруг ни с того ни с чего падал на снег, переставал дышать и немного погодя умирал или замерзал. И при этом у него совершенно бесследно пропадали деньги, часы, документы.

Олег Николаевич пристально и как-то насмешливо посмотрел на меня и добавил:

– Я говорю только про те случаи, на которые наша доблестная милиция соизволила обратить внимание. И кто его знает, от чего замерзли еще человек сто или, может, сто двадцать.

– Это действительно так? – ужаснулся я.

– Нет, конечно. Это я шучу, – усмехнулся Тофель. – Думаешь, их кто–то считал? Это же проще всего – взять и закрыть дело за отсутствием состава преступления. Замерз алкаш, туда ему и дорога.

Тофель еще раз затянулся сигаретой, потер пальцем висок и сказал:

– Но и за те два зафиксированных раза наша доблестная милиция давно уже пытается этого урода поймать, да только все как-то не может. Схема преступления всякий раз одна и та же: безлюдное место, вечернее время, одинокий прилично одетый, немного поддатый гражданин и его беспомощное состояние после укола биджипи шестнадцать, а потом самая банальная кража и новый жмурик. И при этом ни свидетелей, ни улик. Ищите, господа менты, ветра в поле.

Олег Николаевич замолчал, посмотрел в окно, потом повернулся и с какой-то радостной гордостью заявил:

– А я ведь не знал, что это из-за него ты на больничный попал. Я только сделал предположение и, надо сказать, не ошибся. Значит, и к тебе он свою руку приложил, порылся в карманах и все такое.

От спокойно-циничных фраз Тофеля меня кинуло сначала в жар, потом в холод. Вот уж не думал, что та дурацкая история с ограблением в парке всплывет так скоро.

– Знаете, там в парке меня насторожила одна фраза этого человека… – ни с того ни с сего разоткровенничался я.

– Какая?

– Он посмотрел мое адвокатское удостоверение, очень удивился и сказал: «А я думал, ты коммерсант».

– И что?

– Не знаю почему, нот мне эта фраза запомнилась.

– По-твоему, он питает какую-то особенную ненависть к предпринимателям?

Я пожал плечами.

– Выходит, что два раза он ошибся – сначала на тебе, потом на депутате Медведеве.

– Подождите, – от неожиданности я даже вскочил с места. – Вы считаете, что на Медведева напал тот же человек, что и на меня?

– У каждого преступника свой почерк, – сказал Тофель. – Думаю, что трюк с биджипи шестнадцать – это ноу-хау твоего нового знакомого. Хотя, знаешь, что-то в деле депутата Медведева не сходится. До сих пор для меня остается неясным вопрос: «Что можно было украсть у человека, бегающего по парку в спортивном костюме?»

Олег Николаевич загасил в пепельнице окурок и собрался уходить, но возле двери задержался и сказал:

– Получается, что на сегодняшний день ты единственный человек, знающий его в лицо.

Тофель внимательно посмотрел на меня и добавил:

– Если не хочешь, чтобы список жертв этого придурка увеличивался, шуруй в милицию и бухти там его приметы. Вот тебе визитка. – Олег Николаевич достал из кармана визитницу в металлическом корпусе, достал из нее картонный прямоугольник и кинул на стол передо мной.

– Майор Елена Федоровна Ковшова, – прочитал я.

– Мы с ней когда-то работали вместе. Не бойся, никто там тебя протоколами и допросами мучить не станет. Им хоть и неудавшаяся, но все же еще одна попытка совершить преступление для отчетности совсем не нужна. Короче, пойдешь к Ковшовой, скажешь, что ты от меня, поговоришь, так сказать, в неофициальной обстановке, расскажешь, как все было, опишешь приметы этого чудика – и все дела. Понял?

Елена Федоровна встретила меня довольно-таки холодно. Когда я вошел в кабинет с портретом президента на стене, она сразу же скрестила на груди руки, предложила сесть, молча выслушала мою историю и спросила:

– С каких это пор адвокаты стали преступников ловить?

– Я никого не ловлю, – ответил я.

– Да я не про вас, – произнесла она. – Я про Тофеля. Ему, видимо, в адвокатах то заняться нечем. Я вообще не понимаю, зачем он отправил вас ко мне.

– Чтобы я описал вам приметы этого преступника, – недоумевая ответил я.

– Да нет. Здесь явно что-то не то, – продолжила Ковшова. – На мой взгляд, все это очень попахивает уязвленным самолюбием. Дескать, вы поймать медбрата не можете, а я вам улики для его поимки дарю с барского плеча.

Елена Федоровна, прищурив глаза и глядя куда-то в потолок, задумалась.

Пока она молчала, я смотрел на портрет избранного на второй, последний по закону, срок президента нашей страны на стене и почему-то поймал себя на мысли, что в его взгляде определенно есть какая-то жесткая, стальная даже я бы сказал, хитринка. Моложавый, энергичный руководитель страны с совершенно лисьим, хитрым взглядом. И вот интересно кто в самом скором времени придет ему на смену? Ведь незаменимых же не бывает, даже среди президентов.

«Поживем, увидим», – вспомнил я присказку патологоанатома.

Словно очнувшись, Елена Федоровна вздохнула:

– Простите. Это я у Тофеля научилась людей, как микробов под микроскопом, изучать. Олег Николаевич в этом деле очень даже преуспел. Ваш Тофель тот еще черт!

– Если я не ослышался, вы упомянули про какого-то медбрата? – перебил я Ковшову.

Елена Федоровна снова о чем-то задумалась и на мой вопрос не обратила никакого внимания.

Пришлось повторить.

– Этого человека со шприцем в нашем отделе неофициально так окрестили, – наконец сказала она. – Вот и прицепилось к языку что-то вроде клички. Вернее, не клички, а погоняло. Клички то у животных. Хотя, этот субъект и есть самое настоящее животное. Надо же! Получается, что мы этого самого медбрата в глаза никогда не видели, но уже заочно с ним очень хорошо знакомы.

Ковшова прошлась по кабинету, села за стол и холодно заявила:

– Все, что вы мне рассказали, я, конечно же, приму к сведению, но, со своей стороны, хочу попросить вас, чтобы вы передали Тофелю, что я в его помощи не нуждаюсь. А теперь можете идти в видеотеку.

Из кабинета следователя я вышел как оплеванный и понял только одно – им всем до меня и моего случая в общем-то нет никакого дела: и у Ковшовой, и у Тофеля какие-то свои разборки и амбиции на предмет поимки человека с дурацким погонялом «медбрат».

В видеотеке я провел оставшиеся полдня – сначала полтора часа выискивая на экране монитора среди представленных в профиль и анфас физиономий преступников всех мастей знакомые черты лица и еще, наверное, часа два объясняя эксперту, составлявшему фоторобот, какие у медбрата были уши, нос, изгиб рта и разрез глаз. Результатом этих мучений стал лист бумаги с выполненным в черно-белой гамме портретом.

Эксперт распечатал на громко трещавшем матричном принтере фоторобот на нескольких листа бумаги и один из них дал мне. Я пригляделся и усмехнулся – все на портрете вроде было его, медбратово: и подбородок, и щетина, и форма носа и даже очки (очки, наверное, похожи более всего), но опознать преступника в этом совершенно бездушном компьютерном произведении, по-моему, было совершенно невозможно. Надо сказать, я долго пытался объяснить эксперту особенности спрятанной в уголках его рта кривой улыбки и даже всячески пытался изобразить врезавшиеся в память вытаращенные и в то же время прищуренные немного испуганные внимательные глаза, но потом понял, что какой бы совершенной ни была электроника, передать эти особенности она никогда не сможет. Ко всему прочему, после всех этих манипуляций и попыток описать человека, мне стало казаться, что я напрочь забыл его лицо, ведь как-то более тщательно описать черты его лица каждую в отдельности (ну, там отдельно нос, отдельно глаза) я не мог. Вообще не мог. И при этом я был убежден, что запомнил его лицо навсегда, как говорится, до конца своих дней.

– Вот дура! – сказал Тофель, когда я в конце рабочего дня вернулся на работу и пересказал свои злоключения. – Я, можно сказать, звездочку на ее погон прицепил, а она говорить, что ей моя помощь не нужна.

От злости Олег Николаевич даже вскочил с места, подошел к окну и, засунув руки в карманы брюк, стал смотреть куда-то вдаль.

Тем временем я вытащил из куртки сложенный вчетверо листок с портретом преступника, неторопливо расправил его и положил на стол перед собой.

Вдоволь налюбовавшись синими сумерками, Тофель отошел от окна, сделал несколько шагов по кабинету, увидел листок, тут же подскочил к нему и, облокотившись о стол, стал с нескрываемым любопытством рассматривать изображение, после чего спросил:

– Это он?

– Скорее да, чем нет, – усмехнулся я.

– В смысле? – вскинул на меня взгляд Тофель.

– Чем больше я смотрю на это изображение, тем больше понимаю, что в жизни этот человек совсем другой. Я бы сказал, что в жизни он более опасен. А это, – я ткнул пальцем в фоторобот, – всего-навсего лист бумаги с краской.

Олег Николаевич еще раз очень внимательно изучил изображение, потом усмехнулся и также внимательно стал смотреть на меня и, как бы сравнивая, снова уставился на портрет.

– Что? – не утерпел я.

– Просто одно лицо! Ты не находишь? Посмотри в зеркало, – задумчиво ответил он.

– Издеваетесь?

Ни в какое зеркало я смотреть не стал (я и так прекрасно помнил свое лицо) и хотел было уже жутко оскорбиться, но, взглянув на изображение, все же пришел к выводу, что Тофель в чем-то действительно был прав. Было в портрете в самом деле какое-то непонятное сходство со мной.

– Чушь какая-то! – ошалело сказал я.

– Обычное дело! – скучно махнул рукой Тофель и сел в кресло. – Просто в момент, когда совершалось преступление, твое сознание было искажено страхом. Вот представь себе такую картину: два человека сидят в кинозале и смотрят комедию, и при этом один мается зубной болью, думает о предстоящих тратах на стоматолога, и оттого ему кажется, что фильм совсем не смешной и время идет очень медленно, а у другого человека прекрасное настроение, он недавно получил кучу денег, плотно позавтракал по этому случаю и даже выпил пива, и ему теперь весь мир представляется только в розовых тонах. Вот и получается, что реальные факты двумя разными людьми могут восприниматься совершенно по-разному.

– Вы считаете, что фоторобот именно из-за этого так на меня похож? – недоверчиво спросил я.

– Не только, – сказал Тофель. – Любому человеку в жизни, и тебе в том числе, чаще прочих приходится наблюдать именно свое лицо. К примеру, каждое утро, когда бреешься или чистишь зубы. И вот еще скажи мне, на кого ты первым обратишь внимание, когда будешь разглядывать групповой фотоснимок? Можешь не отвечать! Я скажу тебе совершенно точно – в первую очередь ты станешь самым ревностным образом пялиться на себя, любимого, а на всех остальных при этом тебе будет глубоко плевать.

Олег Николаевич усмехнулся.

– Только в собственном изображении на фотографии ты будешь выискивать общие черты с запечатанным в памяти представлением о своей внешности и, естественно, будешь замечать все погрешности при съемке, неестественность позы и прочее, прочее, прочее. Только думая о себе, ты будешь решать глобальную задачу – хорошая это фотография или нет. Вот и выходит, что люди лучше всех остальных знают особенности своего лица и когда пытаются описать кого-то другого, то в первую очередь неосознанно вспоминают свой нос, свой рот, свои глаза. Можно провести эксперимент: попросить несколько человек нарисовать какую-либо рожу и потом, я тебя уверяю, по портрету очень даже просто можно будет определить автора. Толстый человек непременно нарисует полную, как луна, морду. Женщина, пользующаяся косметикой, в точности передаст на портрете особенности своего макияжа, а человек, много времени уделяющий своей прическе, будет с особой скрупулезностью рисовать волосы. По-моему, именно этим и объясняется тот феномен, что всем известная Джоконда так похожа на своего автора – Леонардо да Винчи.

– Хорошенькое совпадение – Мона Лиза и фоторобот, – удивился я.

Тофель встал с кресла, прошелся по кабинету и задумчиво сказал:

– Одно время я очень сильно увлекался творчеством Леонардо – книги читал, репродукции его картин изучал и даже мечтал посетить Флоренцию, но последнее так и осталось в области несбывшегося. Думаю, если бы существовала машина времени и я смог бы слетать в шестнадцатый век, то мне определенно нашлось бы, о чем поговорить с этим великим флорентийцем.

– Вы правда этого хотите? – удивился я.

– Раньше хотел, – сказал Тофель. – А сейчас уже нет. Знаешь, я понял одну очень интересную вещь – каждый человек где-то в глубине души считает себя великим, достойным разговора если не с гением, то уж с самим господом богом точно, – Олег Николаевич усмехнулся. – Заносчивость и несовершенство – вот природа людей. Конечно, я тоже заносчив, и, наверное, даже слишком, но, в отличие от всех остальных, я хотя бы осознаю это.

Тофель замолчал, прищурился и сказал:

– По жизни я вольная птица, что хочу, то и делаю. Если меня вдруг когда-то закроют в комнате, я, наверное, сразу умру от одного только понимания того, что мои возможности ограничены четырьмя стенами. – Олег Николаевич посмотрел на меня, словно ожидая вопроса, но так ничего и не дождавшись, продолжил: – Знаешь, когда-то я мечтал стать художником, но сейчас понимаю: правильно сделал, что не стал им. Искусство – это особый язык, на котором художник разговаривает с людьми, и очень важно, чтобы они – зрители или читатели – этот язык понимали. И вот теперь представь, что я известный художник, например Малевич, и я написал какой-нибудь шедевр, да хоть тот же «Черный квадрат». И вот на вернисаже подходит ко мне какой-нибудь мужик и говорит: «О, вы нарисовали черный квадрат! Клево!»

Он многозначительно поиграл бровями.

– Бывает, – в тон его иронии ответил я.

– Бывает, – еле слышно и почти разочарованно подтвердил Тофель. – Но только после таких слов я сразу вытащил бы из кармана пушку и прямо тут же грохнул бы этого чувака хотя бы за то, что он, не имея вообще никакого представления о кубизме, притащился на этот чертов вернисаж. Откуда ему знать, что именно Малевич хотел этой своей знаменитой картиной? Откуда ему знать, что это не просто геометрическая фигура, заполненная черной краской, а своего рода апофеоз, вершина творчества и в то же время крах всех надежд, пустота, темнота? Разве такому уроду будет интересно, что к этой картине художник шел всю свою жизнь?

Олег Николаевич нехорошо усмехнулся и замолчал.

«Странный все-таки человек, этот Тофель!» – подумал я и снова уставился на листок с изображением фоторобота медбрата.

– Значит, вы считаете, что найти по этому фотороботу преступника будет почти невозможно? – сделал я вывод.

Тофель неопределенно качнул головой.

– Любые доказательства, как и люди, их собравшие, несовершенны и ущербны, и ни один на свете судья никогда не установит абсолютную истину даже по очень простому делу. Потому, что истина это идеал. А все, что присутствует в этом мире несовершенно. Вот и получается, что решение судьи всегда будет лишь предположением. Как говорится, мысль изреченная есть ложь, а собранная по крупицам истина в итоге это самая настоящая гнустная неправда.

– Но если истину по делу, как вы говорите, установить невозможно, значит, и говорить с точностью до ста процентов о полном раскрытии преступления нельзя, – сказал я.

– Что верно, то верно, – вздохнул Тофель. – Это так же неопровержимо, как закон тяготения. Человеку не дано парить в небе, подобно птице, как бы он этого ни хотел.

Тофель внимательно посмотрел на меня и добавил:

– Я сейчас говорю, как ты понимаешь, про абсолютное понятие несовершенности человеческой природы, а не про полеты на самолете или ракете. У человека никогда не вырастут крылья, и, думается мне, что кто-то там наверху специально создал нас такими.

Он прошелся по кабинету и снова углубился в рассуждения:

– Я уже сто раз говорил, что преступников искать очень сложно. Но даже и в таком неточном деле, как расследование преступлений, можно достичь определенных высот, и я, между прочим, подумываю замахнуться на покорение этой вершины.

– Вы решили взлететь без крыльев? – сыронизировал я.

Тофель рассмеялся:

– Взлететь в небо, как я уже говорил, нельзя. Но ведь можно очень высоко подпрыгнуть! Знаешь, я решил стать просто мировым рекордсменом по этому виду спорта.

Выразив свою мысль, Олег Николаевич засунул руки в карманы брюк, дошел до окна и снова стал смотреть вдаль, потом резко обернулся и сказал:

– Я решил сыскать этого самого урода со шприцем и преподнести его на блюдечке с голубой каёмочкой небезызвестной тебе мадам Ковшовой, причем сделать это хочу отнюдь не ради славы, а просто из спортивного интереса. Это же в общем-то раз плюнуть – найти этого придурка. Нужно только напрячь извилины да хорошенько ими поработать.

Тофель тут же подлетел к моему столу, ткнул пальцем в портрет и стал объяснять:

– Вот смотри: судя по всему, этот гад хорошо осведомлен о свойствах используемого им препарата. Еще одна деталь: где-то же он должен брать эти самые злополучные ампулы. Вот и выходит, что он, скорее всего имеет какое-то отношение к медицине, вернее, к ветеринарии. Ведь верно же?!

Я кивнул.

Олег Николаевич резко отошел от стола, после чего схватил с полки и тут же раскрыл телефонный справочник.

– Значит, нужно проверить все ветеринарные кабинеты, клиники, лечебницы и таким образом найти твоего нового знакомого.

Тофель с азартом выдрал из справочника лист с нужными сведениями и стал синим маркером обводить какие-то адреса и телефоны.

– Так, в этом справочнике интересных нам адресов ветлечебниц около сотни. Кроме того, я считаю необходимым проверить еще и неофициальные заведения и, кроме того, еще и ветеринарные службы пригорода. Наш общий друг может оказаться банальным гастролером, хотя вряд ли. После нам с тобой останется только проехать по всем этим точкам и посмотреть, не работает ли в одной из них твой новый знакомый.

Внутри у меня похолодело.

Вот оно, начинается. Ну, почему этот проклятый случай с ограблением в парке никак не может забыться? Не думал, что реальная возможность снова увидеться с этим грабителем замаячит передо мной так скоро.

– Я бы не хотел принимать в этом какое-либо участие, – немного помолчав, негромко сказал я.

Тофель тупо уставился на меня.

– А от тебя много и не потребуется, – пожал он плечами. – Просто покатаешься со мной на машине, посмотришь на подозреваемых издалека и, если опознаешь в ком-нибудь из них этого придурка, скажешь мне. Вот и все дела!

В заключение Тофель заверил, что поиском преступника будет заниматься он исключительно сам, после чего мечтательно и немного зло заявил:

– Ничего! Мы с тобой им еще покажем! Мы еще докажем им всем, кто на свете самый лучший.

Его слова мне вообще не понравились. Особенно про то, что мы всем что-то докажем. Лично я ничего и никому доказывать не собирался и, кроме того, Тофель буквально только что говорил, что расследованием будет заниматься исключительно сам.

В общем, странно как-то это все!

Глава 3. Темные планы.

Через пару дней Тофель безвестного отсутствия на работе заскочил в кабинет и потребовал:

– Вострецов, собирайся!

– Что случилось? – спросил я.

– Поедем на точку. Я тут на досуге проехался по ветеринарным лечебницам, кое-что разведал и нашел одного человечка, очень даже похожего по приметам на твоего нового знакомого. Поехали, посмотришь на него и скажешь, он это или нет.

Я хотел было наотрез отказаться, но от Тофеля исходила такая решимость, что я понял – деваться мне, бедному, теперь некуда – и стал надевать куртку.

Уже выходя из конторы, я спросил:

– Ну а если окажется, что это тот самый человек, что вы с ним будете делать? Арестуете?

– Зачем? – удивился Тофель. – Да у меня на это и нет соответствующих полномочий.

Олег Николаевич сел в машину. Я тоже.

– Главное для меня – найти этого придурка со шприцем, а что с ним делать, я решу после, – сказал он, после чего задумчиво добавил: – Думаю, при любом раскладе этот уродец может оказаться мне очень даже полезным. Есть у меня насчет него кое-какие планы, о которых пока говорить еще очень рано.

– И все-таки? – хмуро потребовал я продолжения разговора.

Тофель завел двигатель и криво улыбнулся:

– Как минимум запакую его в блестящую бумагу, украшу бантиком и подарю мадам Ковшовой на Новый год. А что? Очень даже хороший вариант.

Я не стал выяснять насчет плана максимум, раз уж план минимум был только что озвучен, тем более, что какая-то недосказанность в словах Тофеля все-таки, как мне показалось, звучала.

Олег Николаевич хотел было тронуться, но за какой-то надобностью полез в бардачок, откопал там среди прочего потертое удостоверение в красной кожаной корочке и сунул мне.

– Сохранил на память о службе в органах, – сказал он. – Вообще-то, когда увольнялся, я сдать его должен был, а вместо этого просто написал заявление о утере, и все дела.

Я внимательно рассмотрел удостоверение и хотел было положить его обратно в бардачок, но Тофель выхватил его из моих рук и сунул себе в нагрудный карман, после чего подмигнул, хитро заулыбался и тронулся.

– Вы решили представляться сотрудником милиции? – догадался я.

Олег Николаевич кивнул.

– Но это же обман, – тихо возмутился я. – Да и адвокатская этика запрещает это.

– Ничего неэтичного в этом нет, – возразил Тофель, и лицо его при этом стало каким-то отрешенным, улыбка исчезла. – Когда преступник совершает преступление, разве он задумывается об этичности своего поступка? Разве задумывается он, отбирая последние деньги у старухи, что тем самым обрекает ее на голодное существование?

Я промолчал.

– То-то, – ответил Олег Николаевич, резко крутанув руль.

– Но ведь вы же не преступник, – все же возразил я. – Значит, и уподобляться их приемам не должны.

– Чтобы победить их, я должен играть по их правилам.

– Тогда ваша попытка прыгнуть выше всех в итоге не может быть засчитана, поскольку нарушает принятые правила, – высказал я умную мысль.

– Ерунда! – возразил мой оппонент. – Просто для установления мирового рекорда я должен подобрать самый оптимальный спортинвентарь. И потом, меня ведь интересует даже не столько сам прыжок, сколько конечный результат. К тому же в том новом виде спорта, что я придумал, пока еще нет никаких правил, а значит, я ничего не нарушаю. И хватит размусоливать! Действовать надо! Предлагаю сезон охоты на этого придурка со шприцем считать открытым.

– В общем, диспозиция такая, – сообщил Тофель, остановившись невдалеке от стандартной панельной пятиэтажки с отдельным крыльцом и вывеской над дверью: «Ветеринарная клиника», – ты остаешься в машине и наблюдаешь, а я зайду в здание, потом выйду с подозреваемым на крыльцо, и ты на него внимательно смотришь. Если окажется, что это тот самый тип, мне об этом скажешь. Понял?

Я кивнул. Тофель тут же покинул салон автомобиля и, взбежав на крыльцо, скрылся за дверью. Прошло около десяти минут. За это в общем-то непродолжительное время мой пульс заметно участился, горло сдавило обручем, а на лбу выступила испарина. И все это только от того, что передо мной возникла реальная возможность снова встретиться с моим обидчиком. Я прекрасно понимал, что причинить вред этот черт со шприцем мне сейчас не сможет. Я понимал, что он даже не сможет увидеть меня, потому что стекла в машине Тофеля были затемнены, и все же мое сердце колотилось так, словно готово было в любой момент взорваться.

Когда дверь ветеринарной лечебницы открылась, в моей голове застучало просто царь-колоколом, но через мгновение отпустило. Вопреки моим страхам и опасениям, на крыльцо вместе с Тофелем вышел совершенно незнакомый мне человек в белом халате. По росту, худощавости, непропорционально длинным рукам и цвету волос он в общем-то напоминал того самого незнакомца, по все-таки это был не он. Я очень внимательно рассмотрел очки на его лице, заметил спрятанную за ними робость во взгляде и сделал вывод, что этот субъект в отличие от повстречавшегося мне тогда в парке, на преступление, пусть даже и совсем незначительное, совершенно не способен.

Тем временем Тофель предложил человеку в халате закурить, потом, поиграв ключами, сбежал с крыльца, подошел к машине, открыл дверь и заглянул в салон.

– Ну что? – коротко спросил он меня.

Я отрицательно помотал головой.

– Ты чего такой бледный? На тебе лица нет, – удивился он и тут же разочарованно произнес: – Очень жаль, что это не он! – после чего развернулся и пошел обратно.

Понимая, что опасности никакой нет, я вышел из машины, вдохнул морозного воздуха, взошел на крыльцо и встал рядом с курящими.

– Это мой коллега, – кивнул на меня Олег Николаевич и спросил человека в халате, – а что вы скажите про биджипи шестнадцать?

– Да в общем-то немного, – ответил врач ветлечебницы. – Насколько я знаю, этот препарат не прошел соответствующие испытания и одобрения не получил. Так что в нашей стране этот препарат для применения не только не рекомендован, но и находится под запретом.

– Но ведь его используют? – заметил Тофель.

– Ну и что? – пожал худыми плечами человек в халате. – У нас и героин употребляют, хотя это тоже запрещено.

– А где можно достать этот препарат? – спросил Тофель.

– Я слышал, что есть перекупы, которые занимаются поставками разного рода препаратов, но все это делается незаконно и втихоря…

– То есть, вы с этим не сталкивались? – поспешил подытожить Тофель.

– В отечественной фармакологии есть много других препаратов, пусть и не столь эффективных, но зато не особо дорогих и главное не запрещенных. Операцию кошке можно сделать и на обычном кетомине.

– Ясненько-понятненько! Ну а если я захочу купить этот препарат, к кому бы вы посоветовали мне обратиться? Как найти перекупа, который продал бы его мне?

Человек в халате стал высматривать возле крыльца урну, чтобы бросить окурок.

– Я не понимаю, что вам от меня нужно? Лично у меня в клинике этого препарата нет. Я его никогда не использовал и поставщиков не знаю. Тут за один только кетомин от органов по шапке можно получить, а вы говорите про биджипи. Лучше уж я кошек вовсе без наркоза резать буду, чем под следствие за сбыт сильнодействующих веществ попаду. Да и нет у моих клиентов таких денег, чтобы покупать подобные вещества.

Так и не обнаружив урны, человек неуверенным жестом бросил окурок возле крыльца.

– Может, все-таки дадите адресок? – с почти ангельской улыбкой попросил Тофель.

– Адресок чего? – устало спросил ветеринар. – Поставщиков биджипи?

– Ну хотя бы тех ветлечебниц, где этот препарат используют.

– Я не владею такой информацией, – устало ответил ветеринар и для убедительности даже приложил руку к груди.

– Жалко. А я думал вы мне поможете.

– Попробуйте обратиться к Савчуку. У них клиника покруче нашей будет, может, они и работают с этим препаратом.

– Адрес, адрес, брат… – торопливо попросил Тофель.

– Малая Дробовая, семнадцать.

Олег Николаевич наскоро поблагодарил, попрощался, сбежал с крыльца и направился в сторону машины.

После того как мы выехали на оживленную трассу, я спросил:

– Куда мы сейчас?

– Быстренько смотаемся по адресу, который дал этот очкарик, и сразу же рванем на работу. Надеюсь, ты никуда не торопишься?!

Тофель был настроен более чем решительно, и я снова промолчал о том, что вовсе не был намерен кататься по городу в поисках непонятно чего.

Когда мы подъехали к нужному месту, Олег Николаевич вытащил из замка зажигания ключи, внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Чего в машине паришься? Пошли. Поприсутствуешь при разговоре.

Несмотря на то, что ветлечебницы во всех их проявлениях стали меня буквально раздражать только по причине, что в одной из них мог работать человек с дурацким погонялом медбрат, мне все-таки пришлось повиноваться и идти вслед за Тофелем. Я поднялся на мраморное крыльцо с кованными ажурными перилами, вошел в раскрашенные под витражи с разноцветными слонами и жирафами стеклянные двери и остановился в холле.

Увидев нас, из-за стойки рецепции тут же поднялась златокудрая нимфа в чрезвычайно коротком халатике с вышитым синим крестом на пышной груди в районе сердца, направилась к нам и, подойдя ближе, очень вежливо и крайне улыбчиво спросила:

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

Смотрела она совершенно даже ни капли не мигая своими накрашенными глазами и пушистыми ресницами только на статного и подтянутого Олега Николаевича, а меня как будто и не существовало вовсе. Впрочем, я на нее ни капли не обиделся за это – красотка то она, конечно, красотка, но совсем не в моем вкусе.

Тофель холодно и жестко посмотрел на девушку и, вытащив из кармана удостоверение, тут же предъявил его в развернутом виде. Мгновенно перестав улыбаться, девушка больше никаких вопросов спрашивать не стала и все так же вежливо предложила подождать, после чего, цокая каблуками, быстренько скрылась за еще одними стеклянными дверями с табличкой «профессор Савчук Александр Васильевич». Через минуту она появилась в приемной снова, снова попросила подождать, зашла за стойку рецепции и, не глядя в нашу сторону, стала водить мышкой по столу и пялиться в компьютер.

В приемной сидела также девушка с забавной модной собачкой на руках. В последнее время я очень часто стал видеть таких собак.

– Что за порода? – поинтересовался я.

– Чистокровный пекинес, – ответила она.

Наконец стеклянные двери распахнулись, и из них вышел какой-то мужик с хромающей на одну лапу немецкой овчаркой. Златокудрая девушка встрепенулась, позвонила по внутреннему телефону и, мило улыбнувшись Тофелю, разрешила пройти в кабинет.

Девушка с пекинесом на руках злобно вскрикнула:

– Но ведь сейчас моя же очередь.

– Ну, я же только спросить, – нагло улыбаясь ответил ей Тофель.

В кабинете нас встретила женщина-врач примерно сорока пяти лет, а может и больше. Я не особо разбираюсь в возрасте женщин.

Женщина сняла с рук медицинские перчатки и вопросительно уставилась на Олега Николаевича.

– Где мы можем найти Александра Васильевича? – спросил Тофель.

– Мы еще не успели поменять вывеску, – ответила женщина. – Папа умер, и теперь я здесь вместо него. Меня зовут Нина Александровна. Я тоже ветеринар. Что вам угодно? Если можно, побыстрее. У меня очень мало времени, прием расписан по минутам.

– Я вижу вы женщина деловая, – сказал Тофель и предъявил удостоверение. – Буду краток. Нас интересует информация о биджипи шестнадцать.

– Что именно вас интересует? – нисколько не потеряв самообладание, холодно и спокойно осведомилась Нина Александровна.

– Где вы берете этот препарат?

Нина Александровна посмотрела на стены, потом провела взглядом по потолку и довольно-таки резко ответила:

– Да будет вам известно, что папа на этой почве себе здоровье подорвал. Сколько можно? Александра Васильевича уже нет, а вы все ходите и ходите.

– Не понял, – сказал Тофель.

– Вы разве не из милиции? – спросила врач.

Тофель как-то неопределенно мотнул головой.

– Все равно. Могли бы поднять протоколы папиных допросов и не наведываться сюда лишний раз.

– С этого момента поподробнее, – глаза Тофеля загорелись. – Вашего отца допрашивали?

– Ну да, – явно сожалея, что проболталась, ответила Нина Александровна. – По весне к нам в клинику залезли наркоманы, и мы сразу же вызвали милицию. Когда приехал следователь, папа рассказал, что в числе прочих препаратов у него пропал этот самый биджипи. Следователь все записал и уехал. И больше ничего не происходило. Папа начал нервничать, что сотрудники милиции бездействуют, потом стал писать в разные инстанции по этому поводу жалобы. Вы же знаете людей преклонного возраста. Иногда они ведут себя просто как дети…

– Что было дальше? – перебил ее Тофель.

– А потом, видимо в ответ на все эти жалобы, в отношении отца провели проверку и по его же собственным показаниям возбудили уголовное дело за приобретение и хранение сильнодействующих, запрещенных в нашей стране веществ. Представляете?! Уголовное дело против семидесятилетнего профессора, преподавателя университета, уважаемого человека, в конце концов просто старика.

– Что было дальше?

– А дальше пришлось платить отступные. Папа, конечно, сильно переживал из-за этой истории, нервничал жутко, говорил, что никогда и никому не давал взяток. Потом дело, конечно, прекратили, а папа в итоге попал в больницу с инфарктом.

Сказав это, Нина Александровна обиженно отвернулась к окну и замолчала.

– Нина Александровна! – чуть более доверительно обратился к ней Тофель. – Мы только хотим выяснить кое-какую информацию. – Он убрал в карман удостоверение и сказал.

– Что вас интересует? – уже без строгости, но довольно-таки устало спросила врач.

– Может скажите адреса поставщиков этого препарата, и еще я бы хотел больше подробностей о произошедшей краже.

– Адреса поставщиков я не знаю, – сказала Нина Александровна. – Этот препарат папа привез из-за границы, с одного из симпозиумов Южной Корее, просто купил где-то, вот и все. И как его еще на границе с этим препаратом в багаже не задержали, просто не понимаю. Мы же не юристы. Ни я, ни он не знали, что за это вещество можно срок схлопотать.

– А что с ворами-то? Их задержали?

– Нет.

– Но с чего-то же вы сделали вывод, что кражу совершили именно наркоманы?

– Это лишь мое предположение. В последнее время чаще всего именно они крадут из клиник шприцы и медикаменты.

Женщина встала из-за стола, подошла к окну и показала:

– Сейчас у нас на окнах защитные ставни, а тогда еще ничего не было. Воры просто разбили стекло, влезли сюда, потом взломали ящик папиного стола и вместе с другими вещами украли хранившиеся там упаковки с этим препаратом. Это сейчас мы уже бедой ученые, и сильнодействующие, а также наркотикосодержащие медикаменты храним в специальном сейфе, а тогда о вероятности кражи даже и не думали.

– Почему вы решили, что воров было несколько? Вы сказали наркоманы во множественном числе.

– Только предположила. Просто окно находится довольно-таки высоко, и одному человеку влезть в него было бы, на мой взгляд, затруднительно. Конечно, если только вор не был великан.

После этих слов Тофель резко обернулся и уставился на меня. Он будто ждал, что я подтвержу или опровергну мысль о том, обладал ли медбрат каким-то уж очень примечательным в этой части ростом.

– Ясненько-понятненько, – наконец сказал мне он. – Это все, конечно, очень интересно, но все равно скука зеленая.

Попрощавшись, он поспешил покинуть помещение.

– Ну и что теперь? – прервал я молчание, когда мы остановились на светофоре.

– О чем ты? – рассеянно спросил Тофель.

– О поиске преступника. Выходит, наши расследования никаких результатов не дали?!

– С чего ты взял? – задумчиво спросил Олег Николаевич и снова замолчал.

Я уставился на дорогу и через какое-то время понял, что едем мы вовсе даже не в сторону конторы, а совсем в другом направлении.

– Куда мы? – заволновался я.

– Хочу быстренько сгонять еще по одному адресу, – ответил Тофель.

Вскоре мы припарковались у жилого дома сталинской постройки, и Олег Николаевич, покидая салон автомобиля, снова сказал:

– Пойдем. Поприсутствуешь. Тебе будет интересно.

Мы зашли в подъезд и по заплеванной грязной лестнице поднялись на второй этаж. Тофель позвонил в одну из дверей и прислушался. Где-то в глубине квартиры тут же раздались тихие шаги, и за зверью прозвучал недовольный голос.

– Кто?

– Игореня, открывай, – потребовал Тофель.

– Чего надо? – спросил Игореня где-то в области дверного глазка.

– Откроешь – узнаешь, – был ему на это ответ.

– Олег Николаевич, это вы, что ли? А я думал, вы того…

– Кого? – сердито спросил Тофель.

– Вас же уволили? – неуверенно напомнил из-за двери Игореня.

– Испытываешь мое терпение? – спросил Тофель. – Хочешь чтобы я тебе нос сломал и ребра все пересчитал? Открывай, пока я к чертовой матери дверь не вынес.

– Только попробуйте. Я милицию вызову, – достаточно дерзко ответил на это Игореня и выжидательно притих.

А Тофель будто бы ждал именно этого. Он не стал больше ничего говорить, не стал больше просить или уговаривать Игореню открыть дверь, а криво заулыбался, потом отошел немного назад, разбежался и с треском ударил плечом в дверь. Местами облупившаяся, крашенная на сто рядов конструкция сухо затрещала, и на дереве в области замка образовалась тонкая, длинная трещина.

Тофель разбежался и ударил еще раз.

– Что вы делаете? Я милицию вызову сейчас, – испуганно заверещал из-за двери Игореня. – Я буду жаловаться.

А Олег Николаевич явно вошел в раж. Он, видимо, поставил себе совершенно конкретную задачу – разнести в мелкие щепки не только дверь, но и весь подъезд.

Последовали новые удары.

Я, уверенный, что соседи сейчас непременно вызовут милицию, испуганно оглянулся. Ни одна соседская дверь на случившийся шум не открылась, никто не выглянул на лестничную площадку и не потребовал тишины, хотя некоторые дверные глазки и блеснули слабым светом. Тофель был совершенно спокоен. Он получал просто дикое удовольствие от того, что делал.

– Алло, это милиция? Помогите, грабят, – все в том же районе дверного глазка истерично заверещал Игореня. – Адрес…

Адрес он назвать так и не успел, потому что окончательным в недолгой осаде двери оказался удар ногой, после которого Тофель влетел в квартиру и, судя по шуму и придавленному испуганному визгу где-то в глубине коридора, сбил с ног попавшегося ему на пути жильца.

– Дверь прикрой, – хрипло бросил мне Тофель, давя локтем на горло Игорене.

Я как смог прикрыл жалобно скрипнувшую, поломанную дверь, а Олег Николаевич тем временем одним рывком поднял за грудки своего пленника и приставил к стене.

– Сука, – прошипел Тофель. – Я тебе сейчас дам «уволили». Я тебе сейчас такую устрою милицию с прокуратурой, адвокатурой и судом в одном лице.

Пока Тофель отдыхивался, я внимательно рассмотрел интерьер прихожки, в заодно и жильца. Игореня по комплекции больше был похож на подростка – щуплый, маленький, с лицом дряхлого старика. В свете тусклой загаженной мухами лампочки без абажура я обратил внимание на стены с облупившейся краской, а также на подвешенные к самому потолку на бельевую веревку рваные кальсоны и застиранную, линялую тельняшку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.