Виктор Поротников
1612. Минин и Пожарский

Часть первая

Глава первая
Василий Шуйский

Ночь была душная и тяжелая. В просторной опочивальне пахло пылью, скопившейся на коврах и парчовых занавесях, а также свечным воском. В царской спальне и по ночам горел трехсвечный бронзовый канделябр. В последнее время государь стал бояться темноты, в которой ему мерещились то ожившие мертвецы, то убийцы, прокравшиеся в дворцовые палаты.

Царский постельничий Трифон Головин по воле государя ночевал в одних с ним покоях, имея при себе кинжал и топор. Ложе постельничего было устроено за занавеской подле единственной низкой двери, ключ от которой был тоже у него.

Василий Иванович Шуйский сидел на царском троне вот уже пять лет. Все это время подле него находился Трифон Головин, родня которого была в опале при Борисе Годунове. Заняв трон в Москве, Василий Шуйский вернул из ссылки всех бояр Головиных, приблизив их к себе.

В последнее время покойный Борис Годунов стал являться во сне Василию Шуйскому. Так было и в эту июньскую ночь.

Государю снилось, будто он поздним вечером заплутал в залах и переходах Большого Кремлевского дворца. Переходя из покоя в покой, Василий Шуйский пребывал в полнейшем недоумении. Нигде не было ни стражи, ни слуг, ни просто случайных просителей… Вокруг царили пустота и гробовая тишина. Горящие светильники, мерцая оранжевыми огоньками, освещали каменные стены и массивные закругленные своды, покрытые белой известью. Толкая плечом дубовые двери, Василий Шуйский шел через анфиладу бесконечных полутемных комнат с узкими окнами, утонувшими в толще каменных стен, озираясь по сторонам и вздрагивая от гулкого звука собственных шагов. Он не узнавал ни эти залы, ни обстановку в них, ни узоры на дверях и колоннах. У него было ощущение, что чья-то злая воля заперла его одного в этом огромном дворце, похожем на лабиринт.

Внезапно перед Василием Шуйским возникла высокая фигура в длинных до пят одеждах. В руке этот странный человек держал горящий факел. Едва свет от факела озарил бородатое лицо этого призрака, как Василия Шуйского затрясло от страха. Перед ним стоял Борис Годунов, умерший пять лет тому назад.

Василий Шуйский в ужасе попятился.

«Куда же ты, государь? – проговорил призрак. – Нам есть о чем потолковать. Не уходи!»

Обливаясь холодным потом, Василий Шуйский продолжал пятиться, выставив перед собой свой длинный царский посох, как копье.

«Глупец, тебе никуда не скрыться от меня, как от угрызений совести! – усмехаясь, молвил Борис Годунов. Он надвигался на Шуйского, прямой и огромный, в своем длинном черном кафтане и высокой меховой шапке. – Не грози мне своим посохом, государь. Ты не сможешь меня убить, ведь я и так давно мертв!»

Трясясь от страха, Василий Шуйский торопливо осенил себя крестным знамением, стараясь вспомнить молитву для отпугивания призраков. Однако никакие молитвы не шли ему на ум, его голова просто отказывалась соображать.

«Сгинь! Пропади, нечистая сила! – закричал Василий Шуйский, трясущейся рукой нащупывая у себя на груди нательный крестик. – Чур, меня! Господи, сохрани и помилуй!..»

«Успокойся, государь, – продолжил Борис Годунов без явной враждебности в голосе. – Оставь Бога в покое! Нам с тобой нужно переведаться, ибо с претензиями к тебе пришел я с того света».

Наткнувшись спиной на каменную стену, Василий Шуйский замер, чувствуя себя зверем, угодившим в западню.

«Чего тебе от меня надобно? – пролепетал он, глядя в лицо призраку, остановившемуся в трех шагах от него. – Ты помер своей смертью, Борис. Ни я, ни мои братья не злоумышляли на тебя. Твой прах был со всеми почестями погребен в кремлевском Архангельском соборе…»

«Там мои бренные кости не пролежали и трех месяцев, – резким голосом перебил Шуйского призрак Годунова. – Усыпальница в Архангельском соборе была вскрыта и осквернена злодейской толпой, мой прах был выброшен наружу. Волею злодеев и при попустительстве думных бояр останки мои были зарыты в ограде убогого Варсонофьева монастыря. Там же были закопаны тела моей жены и сына, принявших мученическую смерть…»

«На то была воля Гришки Отрепьева и присягнувших ему бояр, – поспешно вставил Василий Шуйский, трепеща под прямым холодным взглядом Годунова. – Я к этому злодейству был непричастен, Бог свидетель! Меня самого Отрепьев-собака едва не казнил за отказ присягнуть ему на верность».

«Сие мне ведомо», – кивая, обронил Годунов.

«Когда бояре избрали меня на царство, то я распорядился перенести твой прах, Борис, и останки твоей супруги с сыном в Троице-Сергиев монастырь, – торопливо добавил Василий Шуйский. – Там была специально выстроена усыпальница из белого камня. Обряд перезахоронения был проведен по высшему царскому чину в присутствии многих тысяч людей. Борис, на мне нет вины перед тобой!»

«Нет, государь, – призрак Годунова, не соглашаясь, покачал головой, – ты все же виноват передо мной. Зачем ты распускал слух о том, будто это я повинен в смерти царевича Дмитрия? Ты же сам ездил в Углич, дабы на месте расследовать это дело. И ты же привез заключение в Москву, из коего следует, что царевич Дмитрий сам нанес себе смертельную рану ножом, когда у него случился очередной припадок. Получается, что ты либо изначально лгал Боярской думе, либо из какой-то корысти решил оболгать меня, уже лежащего в могиле».

Василий Шуйский дрожащим голосом принялся оправдываться, ссылаясь на то, что этот слух зародился среди черного люда, а московские бояре просто подхватили его. Мол, все давние недруги Годунова кричали об этом на каждом углу. Поэтому сам Шуйский и его братья были вынуждены признать ложь за правду, чтобы не навлечь на себя гнев народа.

«Понимаю, государь, – губы Годунова скривились в холодной усмешке, – ты боялся потерять трон, поэтому стал кричать о том, что кричали все вокруг. Но что худого тебе сделала моя дочь Ксения? Зачем ты принудил ее постричься в монахини и сослал в далекий Кирилло-Белозерский монастырь?»

Оправдываясь, Василий Шуйский запинался на каждом слове, не смея поднять глаз и мучительно борясь с волнением. Он говорил, что ссылка Ксении в далекую обитель на Белоозере, по сути дела, стала для нее истинным спасением от преследования тех бояр и дворян, кои пострадали в правление Годунова.

«Ныне, когда почти вся Русь объята Смутой, когда даже в Москве и ее окрестностях бесчинствуют разбойные людишки, Ксения Годунова пребывает в полной безопасности, находясь вдали от столицы, – молвил Василий Шуйский. – Но как только закончится эта замятня, я сам предложу Ксении переехать с Белоозера в любой из подмосковных женских монастырей».

Неожиданно дверь, ведущая в соседний покой, задрожала от града сильных и частых ударов. Кто-то упорно и настойчиво ломился в зал, где, кроме Василия Шуйского и призрака Годунова, никого не было.

«Это Смерть стучится в двери, государь, – промолвил Годунов, небрежно кивнув через плечо. – Смерть пришла за тобой. Мне-то нечего ее страшиться, ибо я давным-давно мертвец».

Годунов громко и торжествующе расхохотался. И вдруг пропал из виду вместе с факелом, словно растаял в воздухе.

Василий Шуйский протер глаза рукой и… проснулся.

Он был весь мокрый от пота, так что тонкая исподняя рубаха прилипла к его грузному телу. Сердце колотилось так сильно у него в груди, словно хотело выскочить наружу. Демонический смех Годунова еще звучал в его ушах.

Оглядевшись, Василий Шуйский увидел, что он лежит в постели в своей царской ложнице, озаренной мягким желтоватым светом горящих свечей. Однако ужас преследовал Василия Шуйского и наяву. В дверь спальни кто-то грохотал кулаком, да так сильно, что у царя душа ушла в пятки.

Увидев, что заспанный постельничий в мятой льняной рубахе подскочил к двери, собираясь отодвинуть засов, Василий Шуйский хотел остановить его властным окриком. Однако приступ кашля помешал ему это сделать.

Отперев дверь, Трифон Головин увидел перед собой взволнованного, испуганного ключника Лазаря Брикова. Тот стащил с головы шапку-мурмолку и одернул на себе длинный кафтан из золотой парчи.

– Чего шумишь в такую позднь? – недовольно пробурчал постельничий, борясь с зевотой. – Иль до утра подождать невтерпеж?

– Так уже светает, – несмело пробормотал ключник. И громким шепотом добавил, сделав большие глаза: – Беда на нас свалилась страшенная! Данила Ряполовский велел мне немедля разбудить государя.

Боярин Ряполовский был начальником дворцовой стражи.

– Чего там? Чего там стряслось? – едва прокашлявшись, сиплым голосом воскликнул Василий Шуйский, слезая с постели. Нетерпеливыми жестами руки он повелел постельничему подвести к нему поближе Лазаря Брикова.

– Не гневайся, батюшка-царь… – умоляюще залепетал трусоватый Бриков, повалившись в ноги Василию Шуйскому. – Не по своей воле я нарушил твой сон. Прости меня Христа ради!

– Полно, Лазарь. Встань! – раздраженно бросил Василий Шуйский. – Молви, с чем пришел. Ну!

Ключник распрямил спину и, стоя на коленях, торопливо залепетал, глядя на Шуйского снизу вверх:

– Только что в Москву вступили наши разбитые полки под началом князя Андрея Голицына. Польский гетман Жолкевский обратил вспять наше войско в битве у села Клушино, что близ Царева-Займища. Много наших ратников и воевод полегло в сече. Воеводу Василия Бутурлина привезли в телеге всего израненного польскими пиками и саблями. Сражение это произошло три дня тому назад…

Из груди Василия Шуйского вырвался хриплый стон отчаяния, его бледное лицо, изрезанное морщинами, со всклокоченной длинной бородой исказила гримаса нестерпимой муки, словно он получил смертельный удар ножом в живот.

– А что с моим братом Дмитрием? Жив ли он? – Шуйский схватил ключника за плечи и встряхнул.

– Не ведаю, государь, – пробормотал Лазарь Бриков. – Говорю лишь о том, что услышал от Данилы Ряполовского.

– Ступай! – Шуйский грубо оттолкнул от себя ключника. – Приведи ко мне князя Голицына, да поживее!

Вскочив на ноги, Лазарь Бриков отвесил Шуйскому поклон и опрометью выскочил из царской опочивальни.

Велев Трифону Головину разбудить всех слуг, Василий Шуйский удалился в комнату для омовений. Раздевшись донага и смывая с себя настоянной на золе водой липкий пот, Василий Шуйский сквозь зубы посылал проклятия в адрес Бориса Годунова. Этот человек при жизни был самым непримиримым противником Василия Шуйского в борьбе за власть. И даже после смерти Борис Годунов не оставлял Шуйского в покое, являясь ему во сне то с укорами, то с угрозами. Каждый такой ночной кошмар неизменно становился для Шуйского предвестником новых бед.

* * *

Поднятые на ноги слуги гурьбой прибежали в покои государя, чтобы помочь ему облачиться в роскошный наряд. Все приближенные царя отлично знали свои обязанности, поэтому каждый из них без лишней суеты занимался своим делом. Услужливые руки брадобрея расчесали гребнем подернутые сединой русые волосы и бороду Василия Шуйского. Слуги, ответственные за одежду царя, принесли чистую тонкую исподнюю рубаху и порты, помогли Василию Шуйскому надеть их на себя. Затем Василий Шуйский облачился в длинное, почти до полу платно – распашную книзу одежду без воротника, с широкими рукавами, с застежками встык. Платно было из темно-красного аксамита, расшитого золотыми узорами. Нижний и верхний края этого одеяния были обшиты каймой с тонким орнаментом из блестящих ниток. Вокруг шеи государя располагалось оплечье – бармы, расшитые золотыми нитями, украшенные жемчугом и переливающимися драгоценными каменьями. Голову Василия Шуйского увенчала шапка Мономаха, также убранная разноцветными каменьями, с маленьким золотым крестом на макушке и с опушкой из собольего меха. На груди Василия Шуйского покоились большой золотой крест и окладень – золотая цепь из двуглавых орлов.

В таком виде Василий Шуйский ожидал князя Голицына в малом тронном зале, восседая на троне из листового чеканного золота с узорами в восточном стиле. Этот трон был подарен Борису Годунову персидским шахом Аббасом. Возле Василия Шуйского находились дворецкий, постельничий, кравчий, несколько стряпчих и четверо дворцовых стражей из числа боярских детей.

Поскольку ожидание явно затягивалось, Василий Шуйский начал нервничать. В окна тронного зала лился свет разгорающегося летнего утра, а со двора долетали громкие голоса воинов и челядинцев, которые галдели как растревоженные вороны. Слух о неудачном для русских Клушинском сражении дошел до царских хором вместе со стрельцами, ходившими в этот злополучный поход.

Наконец Лазарь Бриков вернулся обратно, но вместе с ним пришел не князь Голицын, а дворянин Степан Горбатов, один из стрелецких командиров.

– Челом бью тебе, великий государь! – промолвил Степан Горбатов, сняв с головы островерхую красную шапку и отвесив низкий поклон.

– Где князь Голицын? – сердито спросил Шуйский. – Почто он не пришел на мой зов?

Хотя вопрос Шуйского предназначался ключнику, тот не успел ответить на него. Его опередил Степан Горбатов.

– Не гневайся, государь, – сказал он, распрямившись. – Обессилел князь Голицын, поспешно унося ноги от поляков. Ведь, как-никак, он трое суток в седле трясся без сна и пищи. Спит князь Голицын беспробудным сном, государь. Вместо него я пришел ответ пред тобой держать.

Говоря все это, Степан Горбатов небрежными движениями пальцев стряхивал пыль со своего красного стрелецкого кафтана. В натуре этого человека не было ни капли раболепства, ибо он вырос и возмужал в стрелецкой слободе. Стрельцы и в былые времена имели ряд привилегий по сравнению с прочим служилым людом, а в нынешнее неспокойное время они и вовсе частенько задирали нос, сознавая, что именно на них опирается царская власть в столице.

– Поведай-ка мне, молодец, почто поляки взяли верх над нашими полками в сече у села Клушино? – промолвил Василий Шуйский, сверля Степана Горбатова неприязненным взглядом.

– Изволь, государь, – невозмутимо проговорил Степан Горбатов, продолжая стряхивать пыль со своей одежды. – Навалились на нас поляки ранним утром, в нашем стане еще и побудку не играли. Брат твой, государь, с вечера пил вино и брагу в своем шатре вместе с Делагарди и прочими шведскими воеводами. А посему когда началась битва, то Дмитрия Ивановича пришлось окунать головой в ушат с водой, дабы из хмельного состояния его вывести. Поначалу-то воинством нашим верховодил боярин Василий Бутурлин, под рукой у которого находился передовой полк. Первыми натиск польской конницы не выдержали шведы, бежавшие со всех ног к лесу, а их военачальники Делагарди и Горн примчались в наш стан просить помощи у наших воевод. – Степан Горбатов усмехнулся. – Распивая хмельное питье в шатре у князя Дмитрия Ивановича, Делагарди хвастливо обещал взять в плен гетмана Жолкевского, а когда дошло до дела, то он первым ударился в бегство.

– Что было дальше? – мрачно спросил Василий Шуйский.

– После бегства шведов на правом фланге пришел в расстройство и наш левый фланг, там стоял полк Андрея Голицына, – продолжил Степан Горбатов. – А когда был тяжело ранен Василий Бутурлин, тогда вся наша рать вспять подалась. Лагерь наш был укреплен частоколом и плетнями, поэтому поляки с ходу не смогли его взять, да и воинов-то у гетмана Жолкевского было в пять раз меньше, чем у нас. Английские и французские наемники, коих было немало в шведской рати, ринулись было в контратаку на польских гусар, но были смяты и отброшены. На их плечах поляки ворвались в наш лагерь. Наши пушкари не решились открыть огонь, опасаясь задеть своих. Сеча в стане была страшенная! – Степан Горбатов сделал паузу, качая головой и продолжая усмехаться. – Поляки дрались как бешеные. Их палаши и сабли рубили в капусту и наших ратников, и наемных рейтар Делагарди… Кровь лилась ручьями, убитые лежали грудами среди возов и шатров.

– Брат мой уцелел или пал в сече? – нетерпеливо бросил Василий Шуйский.

– Уцелел соколик! – Степан Горбатов широко улыбнулся. – Дмитрий Иванович вскочил на неоседланного коня и утек в лес. Вся его свита умчалась за ним следом. Удрали и Делагарди с Горном.

– Чему ты улыбаешься, молодец? – Василий Шуйский грозно сдвинул брови. – Ты смеешься над моим братом или радуешься победе Жолкевского?

– Я радуюсь, что ушел живым из этой мясорубки, государь, – без тени робости промолвил Степан Горбатов. – Многие стрельцы из моего полка голову сложили в этой злополучной битве по вине таких головотяпов, как Горн и Делагарди, как воевода Гаврила Пушкин, как твой бездарный братец, царь-батюшка.

По лицу Василия Шуйского промелькнула судорога еле сдерживаемого гнева.

– Как ты смеешь, собачий сын, поганить своим языком моего брата! – воскликнул он, ударив царским посохом о каменный пол. – Ты небось первым показал спину полякам и теперь стоишь передо мной, скалишь зубы, возводя напраслину на моего брата и прочих воевод!

– Коль ты моим словам не веришь, государь, то расспроси любого из наших уцелевших ратников и воевод, – пожал плечами Степан Горбатов. – Тебе всякий скажет, как малодушно себя вели в сражении твой брат и вся его свита лизоблюдов. Я же в бегство обратился не раньше, покуда не расстрелял по врагам все свои пороховые заряды. И пищаль свою я не бросил, как некоторые. Сохранил я и бердыш, и саблю, и засапожный нож.

– Так ты, получается, храбрец из храбрецов, приятель! – с кривой ухмылкой обронил Василий Шуйский. – Может, мне следовало тебя во главе войска поставить, а?

– Я хоть и полковник, а не воевода, но до такого срама не довел бы наше воинство, окажись я во главе него, – жестко проговорил Степан Горбатов, уловив злую иронию в словах Шуйского. – Уж я-то не нализался бы вдрызг, зная, что враг недалече, в отличие от твоего брата, государь. И в сече я стоял бы стойко, а не визжал бы, как беременная баба, и не метался бы по стану с вытаращенными от страха глазами. Твой брат, государь, изначально уповал на шведскую рать Делагарди, отправляясь в поход против гетмана Жолкевского, как будто русские полки на поле боя совсем ничего не стоят. Недаром среди наших бояр и воевод ходит присказка, мол, Дмитрий Иванович Шуйский рожден на свет не для славы, а для позора русской рати.

– Замолчь, собака! – рассвирепел Василий Шуйский и швырнул в полковника свой тяжелый посох с заостренным концом. – Пшел вон отсель, гнилое отродье! И на глаза мне более не попадайся, Иудин сын!

Степан Горбатов и бровью не повел, хотя длинный царский жезл едва не угодил ему в ногу. Отвешивая царю прощальный поклон, он с кривой усмешкой заметил:

– Плохо у тебя с глазомером, батюшка-царь. Уж я-то с шести шагов не промахнулся бы ни посохом, ни копьем!

Дабы выказать царю свое пренебрежение, Степан Горбатов прежде, чем удалиться из приемного зала, нахлобучил на голову шапку, хотя по этикету это позволялось делать уже за порогом царских дверей.

Василий Шуйский мог бы наказать Степана Горбатова за такую дерзость, натравив на него дворцовых стражей. Однако царь не решился заточить Степана Горбатова в темницу, сознавая, что этот дерзкий полковник окажет яростное сопротивление и вполне сможет возмутить стрельцов, которые служат под его началом. К тому же Василий Шуйский понимал, что полковник Горбатов неспроста так вызывающе смел перед ним. Постыдное поражение русских полков под Клушином настроило всех воевод резко против Дмитрия Ивановича Шуйского, показавшего себя бездарным полководцем. Неприязнь воевод отчасти пала и на Василия Шуйского, который поставил своего брата во главе русского войска вопреки желанию большинства бояр и князей.

Пришлось Василию Шуйскому сорвать свою злобу на несчастном Лазаре Брикове и вновь отправить его за князем Голицыным.

Разговор Василия Шуйского с Андреем Голицыным, который пришел в царские покои с заспанным лицом, получился коротким и излишне эмоциональным. Князь Голицын обрисовал государю ход Клушинской битвы с большими подробностями, перемежая свои слова с отборной бранью, которая так и сыпалась из него при каждом упоминании Дмитрия Ивановича Шуйского и шведских военачальников. Князь Голицын полагал, что битву при Клушино можно было выиграть даже при потере всех пушек и поражении фланговых полков, если бы не измена английских, французских и немецких наемников, мушкетный огонь которых рассеял русскую рать. Изменнически повели себя и шведские командиры, вступившие в переговоры с гетманом Жолкевским и договорившиеся с ним о перемирии отдельно от русского войска. В результате шведы ушли к Великим Лукам, бросив русские полки на произвол судьбы.

* * *

На другой день в Москву въехал воевода Дмитрий Шуйский на тощей крестьянской лошаденке без свиты и слуг, которых он растерял по дороге. Из одежды на Дмитрии Шуйском были синие атласные порты, вымазанные в грязи, и белая рубаха с красным оплечьем, на кожаном поясе висела сабля. Шапки на воеводе не было. Не было на нем и сапог. Погоняя усталую клячу босыми пятками, Дмитрий Шуйский проехал в Кремль, миновав мост через ров и распахнутые Фроловские ворота.

Люди, толпившиеся на Красной площади близ торговых рядов, узнавали в лицо всемогущего государева брата и торопливо кланялись ему. При этом кто-то негромко посмеивался в кулак, кто-то тихо ругался, провожая взглядом Дмитрия Шуйского, внешний вид которого красноречиво говорил о свалившихся на него несчастьях.

Неласково встретил младшего брата Василий Шуйский. После того как Дмитрий Шуйский помылся в бане, откушал в трапезной и отоспался после долгой дороги, у него состоялся разговор наедине со старшим братом.

– Ты воевода или хрен поросячий? – сердито выговаривал брату Василий Шуйский. – Я с таким трудом собрал войско и деньги для привлечения шведов в войну с польским королем, а ты, пьяная рожа, одним махом лишил меня и войска, и денег. Все мои труды пошли прахом по твоей вине, сучий хвост! Что теперь делать? Какому Богу молиться? Отвечай, свинячья задница!

– Каюсь, брат! – тяжело вздыхал Дмитрий Шуйский. – Бес меня попутал! Я и не предполагал, что Жолкевский со столь малыми силами отважится напасть на наше большое войско. Это Делагарди-подлец споил меня вином накануне сражения. Я думаю, у него был тайный сговор с Жолкевским. Вот почему поляки позволили шведам уйти с поля битвы, едва те заикнулись о перемирии. Не иначе, Горн и Делагарди поделились с Жолкевским серебром, полученным от нас в виде жалованья для своих воинов.

– Я объявил тебя, брат, своим наследником перед Боярской думой, но теперь решение мое изменилось, – непреклонным голосом продолжил Василий Шуйский. – Завтра же боярам и стрелецкому войску будет объявлено, что не ты получишь шапку Мономаха в случае моей смерти.

– Как же так, государь? – опешил Дмитрий Шуйский. – По закону я должен трон наследовать, ведь у тебя же нет сыновей, брат. Или ты надумал объявить наследником нашего среднего брата Ивана?

– Ничего я еще покуда не решил, брат, но ты моим наследником не будешь, запомни это! – сказал Василий Шуйский. – Ты пьяница и тупица! Ты вечно мешаешь мне как палка в колесе. Будешь сидеть на воеводстве где-нибудь на окраине вятских земель, стеречь наши рубежи от разбойных черемисов.

Из покоев старшего брата Дмитрий Шуйский вышел на подгибающихся ногах, с бледным лицом и со слезами на глазах.

Василий Шуйский вызвал к себе постельничего Трифона Головина и долго о чем-то с ним шептался с глазу на глаз. Соглядатаи из дворцовой челяди и стрельцов после донесли думным боярам о том, что Трифон Головин вдруг зачастил в терем боярина Никифора Обадьина, у которого имелась на выданье дочь-красавица.

Глава вторая
Матрена Обадьина

Вскоре по Москве прошел слух о том, что царь Василий Шуйский надумал сочетаться браком с боярышней Матреной Обадьиной. Поскольку у семнадцатилетней Матрены Обадьиной не было отбою от женихов, поэтому слух этот в какой-то мере переполошил московскую знать. Сыновья бояр и дворян приуныли, поскольку тягаться в сватовстве с самим государем им было явно не по плечу.

Боярин Никифор Обадьин был человеком завистливым и расчетливым. Будущую свадьбу своей дочери Никифор Обадьин рассматривал как выгодную сделку. Он намеренно тянул время, приглядываясь к женихам, которые сватались к его дочери. Никифору Обадьину был нужен зять не просто знатный и богатый, но еще и вхожий в круг ближайших царских советников. Никифор Обадьин происходил из довольно захудалого боярского рода, пришедшего в Москву из Мурома еще при Дмитрии Донском. Предки Никифора Обадьина не прославились ни в ратных делах, ни в посольских, хотя верой и правдой служили московским государям. Из-за своего худородства Никифор Обадьин не имел доступа в Боярскую думу, не приглашали его и на царские застолья. Страдающий тщеславием Никифор Обадьин намеревался протиснуться в Боярскую думу, используя связи и влияние своего будущего зятя.

В самый разгар смотрин женихов на двор к Никифору Обадьину пришел царский постельничий Трифон Головин с ошеломляющим известием. Оказывается, царь Василий Шуйский давно положил глаз на Матрену Обадьину. Если родственники Матрены не будут против, то государь готов обвенчаться с нею уже этим летом.

От такого известия у Никифора Обадьина поначалу отвисла нижняя челюсть и на несколько мгновений он лишился дара речи. Придя в себя, Никифор Обадьин, то смеясь, то плача, заверил Трифона Головина, что воля государя для него священна, поэтому он сам готов доставить свою дочь во дворец пред светлые царские очи.

Собственно, при первом же визите царского постельничего в дом Никифора Обадьина все было решено и обговорено. Однако Трифону Головину пришлось наведаться в терем боярина Обадьина еще несколько раз, дабы обсудить и разрешить множество мелких вопросов и забот. Прежде всего Никифору Обадьину надлежало обдумать и принять условие Василия Шуйского, который был согласен сочетаться законным браком с Матреной Обадьиной лишь после того, как она родит от него сына.

«Василию Шуйскому позарез нужен наследник, ибо братья его к государственным делам совершенно непригодны, – напрямик заявил боярину Обадьину Трифон Головин. – Государь желает удостовериться, что Матрена не бесплодна, а посему ей надлежит в ближайшие дни перебраться во дворец, чтобы делить с ним ложе».

Никифор Обадьин без долгих колебаний согласился со всеми условиями Василия Шуйского.

Супруга Никифора Обадьина Алевтина Игнатьевна была столь же завистлива и тщеславна, как и он сам. Она ни минуты не колебалась в том, чтобы отказать всем прочим женихам-боярам и отдать дочь в жены Василию Шуйскому.

Придя в покои дочери, Алевтина Игнатьевна с сияющим лицом объявила Матрене:

– Радуйся, душенька моя! К тебе посватался сам государь! Не зря я молилась Богородице денно и нощно, видать, дошли до нее мои молитвы. Ты станешь царицей, милая моя! Будешь жить во дворце без печали и забот, в роскоши, в окружении множества слуг…

– Матушка, ты рехнулась, что ли?! – недовольно воскликнула Матрена, стремительно вскочив со стула и швырнув на пол покрывало, на котором она вышивала затейливый узор. – Государь уже глубокий старик! Не лягу я со стариком в постель. Лучше я повешусь!

Матрена с детских лет была до такой степени избалована родителями, что могла позволить себе любую грубость и бесцеремонность в общении с ними. Осознание того, что она неотразимо красива, делало Матрену излишне заносчивой и самонадеянной. За прошедший год перед Матреной прошло много самых разных женихов, добивающихся ее руки. Не все из этих женихов были знатны и богаты, но все они были молоды. Некоторые из них были просто писаные красавцы. Матрена млела в душе, представляя себя в объятиях прекрасного лицом и телом княжича или боярича. В Матрене зрело и копилось негодование против отца с матерью, которые раз за разом давали от ворот поворот всем приходящим женихам, ожидая для своей дочери какого-то сказочного принца. И вот наивыгоднейший жених наконец-то объявился! Им оказался сам государь!

Матрена была высокого роста и статного сложения, у нее были безупречно красивые черты лица и очень длинные белокурые волосы. Она металась по светлице в своем длинном голубом сарафане, подобная рассерженной фурии. Длинная толстая коса от стремительных движений и поворотов то хлестала Матрену по широким бедрам, то падала ей на грудь, то обвивалась вокруг ее гибкой талии.

– Низкий поклон и сердечная благодарность тебе от меня, матушка, – гневно молвила Матрена, не находя себе места от переполняющего ее раздражения. – Отличного женишка ты мне присмотрела, ничего не скажешь! Сколь дивных молодцев пред очами твоими прошло за целый-то год, а ты их будто и не разглядела вовсе. Зато старикашка Шуйский, седой и сморщенный, вмиг очаровал тебя!

– Так он же царь, доченька! – торопливо вставила Алевтина Игнатьевна. – Ей-богу, глупо такую возможность упускать! Через твое замужество с государем и все мы возвысимся. Отец твой думным боярином станет, брат твой в воеводы выйдет…

– А ты подумала о том, матушка, каково мне будет обнимать и целовать старика постылого! – выкрикнула Матрена прямо в лицо матери. – Каково мне будет чувствовать на себе старческие руки, которые станут прикасаться к моему нагому телу! Ужели для того я расцвела, чтобы согревать в постели холодные старческие кости Василия Шуйского!

– Шуйский не вечен, доченька, – пыталась вразумлять Матрену Алевтина Игнатьевна. – Сойдет он в могилу, и ты уже сама сможешь супруга себе выбрать из московской знати. Сможешь и иноземного королевича в мужья взять. Смекай, голубушка!

– У тебя токмо выгода на уме, матушка! – негодовала Матрена. – До моих чувств тебе и дела нету. Ты и батюшка хотите меня в жертву принести своей алчности и властолюбию! Судьбу мою под корень рубите и не сознаете этого!

Гневное возмущение сменилось в Матрене потоками слез. Убежав в свою уютную спаленку, Матрена упала на мягкую постель и забилась в рыданиях.

Пришлось Алевтине Игнатьевне звать на помощь мужа, чтобы с ним вдвоем уговорить Матрену смириться с высокой долей царской супруги.

«Пусть дочь наша проплачется, – сказал супруге Никифор Обадьин. – Пусть она свыкнется с мыслью, что иного выбора, кроме как стать женой государя, у нее нет. Ломать мы ее не станем, а согнуть согнем!»

Подключился к уговорам и старший брат Матрены Матвей Обадьин. Это был жадный до богатств и совершенно бесталанный детина двадцати четырех лет, лень и капризы которого были постоянной головной болью его отца и матери. Матвей, знавший слабые стороны характера сестры, стал напоминать ей о том, с каким надменным пренебрежением зачастую к ней относятся дочери родовитых московских бояр.

«Сестрица, ты красавица, каких поискать по всей Москве! – молвил Матрене Матвей. – Однако ж в дома бояр Голицыных, Сицких, Захарьиных, Трубецких и Шереметевых ты невхожа из-за своего худородства. На молебне в храме ты не можешь стоять рядом с имовитыми дочерьми боярскими, хотя те внешней прелестью не могут с тобой сравниться. Неужто тебя не коробит, сестрица, зазнайство имовитых боярышень, которые ходят в шелках и золоте, а на лицо страшнее смерти! Вот станешь царицей, тогда разом утрешь нос всем нашим соседям и недоброжелателям!»

Неизвестно, чьи уговоры подействовали на Матрену сильнее, но через три дня она согласилась поехать во дворец на смотрины.

Василий Шуйский произвел на Матрену отталкивающее впечатление. Хлопоты и тревоги, выпавшие на время царствования Шуйского, связанные с голодом, крестьянскими восстаниями и вторжением поляков, состарили государя. В свои шестьдесят пять лет Василий Шуйский выглядел на все семьдесят. От его былой бравой статности не осталось и следа. За последние годы Василий Шуйский сильно поседел и сгорбился, его все чаще донимали разные хвори и нервные припадки, отнимавшие много физических и душевных сил.

Прежде Василий Шуйский имел возможность видеть Матрену Обадьину только издали где-нибудь на Красной площади или в храме. Теперь же, увидев Матрену вблизи, одетую в роскошное длинное платье, с покрывалом на голове, Василий Шуйский пришел в полный восторг от ее неотразимой красоты. Будучи в хорошем настроении от встречи с красавицей Матреной, Василий Шуйский тут же назначил Никифора Обадьина думным боярином, а его сына Матвея назначил своим стремянным. Должность царского стремянного позволяла Матвею сопровождать Василия Шуйского во всех поездках, ближних и дальних, а также он имел право присутствовать на царских пирах и приемах иноземных послов.

Благодарные за такую милость Никифор Обадьин и его сын пали ниц перед восседающим на троне государем, после чего оба трепетно облобызали его руку, унизанную золотыми перстнями.

Такое раболепство Никифора Обадьина и его сына пришлось по душе Василию Шуйскому, который желал иметь побольше лично преданных ему людей в своем окружении.

Глава третья
Дмитрий Пожарский

Со времен Ивана Грозного и его отца Василия Третьего Боярская дума являлась главным совещательным органом при царе. Вместе с окончательным упразднением княжеских уделов все бывшие удельные князья волей-неволей были вынуждены поступать на службу к московскому государю. Сыновья и внуки еще недавно самостоятельных князей теперь теснились вокруг царского трона.

Вельможи, входившие в Боярскую думу, подразделялись на три разряда: бояре, окольничие и думные дворяне. В Думу входили также несколько думных дьяков, выполняющих обязанности секретарей.

Всякий представитель знатной боярской фамилии, заседающий в Думе, носил сан истого боярина. Этот сан считался высшим достоинством в московской служилой аристократии; он давался царем только лицам из самых знатных и старинных родов, как княжеских, так и некняжеских. Так, многие московские истые бояре являлись потомками удельных князей. Сохраняя свой княжеский титул, они тем не менее называли себя думными боярами.

Наравне с потомками бывших удельных князей стояли выходцы из старого московского боярства, предки которых служили еще великим московским князьям в пору ордынского ига.

Ступенью ниже стояли окольничие, это были, как правило, члены менее знатных княжеских фамилий и неродовитого боярства.

После бояр и окольничих третью ступень в Думе занимали думные дворяне. Чаще их называли «детьми боярскими, кои в Думе живут». «Детьми боярскими» в Московской Руси называли не родственников, а зависимых людей: дворян, смердов и кабальных холопов. Московские цари принимали в Думу дворян в противовес истым боярам, поскольку дворяне в большинстве своем всегда выступали на стороне государя, от которого они получали земельные наделы и денежное жалованье. Думные дворяне принадлежали обыкновенно к захудалым и обедневшим родам бояр и удельных князей. Численно дворян было намного больше, чем истых бояр и окольничих.

Думные дьяки иногда жаловались царем в думные дворяне и могли даже выйти в окольничие, но в боярство им доступа не было.

Боярская дума, как правило, заседала в Кремлевском царском дворце. Боярин, председательствующий в Думе, назывался конюшим и назначался на эту почетную должность царем. В зале заседаний бояре, окольничие и думные дворяне рассаживались на длинных скамьях вдоль стен сообразно своей знатности. Самые родовитые бояре имели право сидеть ближе к царскому трону, менее знатные бояре и окольничие садились поотдаль от государева трона. Дальше всех, возле самых дверей, в зал рассаживались думные дворяне.

Всякий новый член Думы, будь то боярин, окольничий или дворянин, должен был сначала предъявить свою родословную, дабы занять подобающее ему место среди прочих думных заседателей. Нередко в Думе доходило и до драк, когда бояре силой стаскивали новичка с места, занятого им «не по чину». За соблюдением надлежащего порядка в Думе строго следил конюший. Особо острые местнические споры между боярами был обязан разбирать царь.

Появление Никифора Обадьина в Боярской думе вызвало недовольство многих родовитых бояр. Причем громче всех возмущались конюший Федор Мстиславский и боярин Василий Голицын. Эти двое напрямик заявили Василию Шуйскому, что он сажает Никифора Обадьина в Думе не по родовому укладу. Мол, по своей родословной Никифор Обадьин должен стать окольничим, но никак не думным боярином.

Целый хор боярских голосов выступил в поддержку Федора Мстиславского и Василия Голицына. Из-за этих яростных прений Василий Шуйский никак не мог начать заседание Думы, а раздосадованный Никифор Обадьин долго слонялся по залу, пытаясь найти для себя место на скамьях, но его отовсюду гнали, награждая тычками и обзывая «худородным псом». Наконец Никифору Обадьину удалось-таки втиснуться там, где сидели вдоль стены окольничие.

Федор Мстиславский, читая родословную Никифора Обадьина, написанную на узком бумажном свитке, гримасничал и презрительно усмехался. Увидев, что Никифор Обадьин уселся на скамью среди окольничих, Федор Мстиславский громко объявил, обращаясь к писарю-дьяку, чтобы тот записал будущего царского тестя в думном списке не боярином, а окольничим. «Хотя по своему худородству Никифору Обадьину более пристало быть среди думных дворян», – добавил при этом конюший.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.