Инна Бачинская
Свой ключ от чужой двери

Все действующие лица и события романа вымышлены, и любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Глава 1
Венчание

И живая тень румянца
Заменилась тенью белой,
И, как в странной позе танца,
Искривясь, поникло тело.

Н. Гумилев, Самоубийство

Народу в церковь Казанской Божьей Матери набилось как на ярмарку, яблоку негде упасть. Духота страшная, от запаха ладана, оплывающих свечей желтого воска, аромата духов и пота слезятся глаза и ползет щекотно бесконечная струйка вдоль позвоночника. Самое время почесаться: припасть к какой-нибудь твердой ребристой поверхности и всласть повозить по ней спиной. Козьма Прутков определил самое большое удовольствие – почесать там, где чешется. Прав был. Добавить нечего. Как и не обо что почесаться.

Принесла же меня нелегкая на это мероприятие! Стою, вспотевший, злой, сдавленный толпой. С одной стороны напирает моя бывшая коллега Рита Марковна Атаманенко, устрашающих размеров букет незабудок на ее шляпе норовит выколоть мне правый глаз, и я поминутно встряхиваю головой, как лошадь, замученная слепнями. С другой стороны подпрыгивает ее вечная соперница, первая красавица кафедры романо-германской филологии местного педагогического университета Зарецкая Инна Васильевна. Дамы друг друга терпеть не могут, но ради такого случая объединились и с удовольствием оседлали одну метлу.

– Вячеслав Михайлович, – драматический шепот Риты Марковны бьется в моем ухе, – как вы?

Она смотрит на меня соболезнующе, как на смертельно больного, потом переводит выразительный взгляд на Зарецкую. Та, повинуясь сигналу, немедленно вступает со своей партией и верещит мне в другое ухо:

– Мужайтесь, голубчик! Мы с вами!

Обе в восторге от происходящего до такой степени, что это становится просто неприличным. Головы дам крутятся, как на шарнирах – они твердо намерены ничего не пропустить и завтра же подробно отчитаться об увиденном перед кафедрой, деканатом, уборщицами и даже студентами.

Я с удовольствием убрался бы из церкви куда подальше, но, к сожалению, не могу. Положение обязывает. Сегодня в означенном храме венчается раба Божья Лия Нурбекова-Дубенецкая, моя бывшая жена, рабу Божьему Станиславу Удовиченко, моему другу, который ее у меня увел. Двое близких людей, продавших меня за тридцать сребреников. Каждый. Или в сумме? Между нами говоря, спасибо Стасу. Но об этом – потом. И вот вместо того, чтобы вызвать его на дуэль или хотя бы дать в морду, я, демонстрируя наши высокие отношения, заявился в церковь с каким-то паршивым, облезшим от духоты букетом и стою в первых рядах гостей на свадьбе, привлекая внимание окружающих ничуть не меньше, чем невеста в ослепительном белом туалете и пышной фате, символизирующей чистоту, и жених – торжественный, распаренный, толстомордый, в смокинге с бабочкой. Они венчаются, видите ли. Глубоко верующие, богобоязненные, не убий, не укради, не пожелай жены ближнего своего, не, не, не… Скромный блеск бриллиантов в свете электрических свечей на прекрасной шее, глазки потуплены, в руках скромный пучок белых орхидей, в облике невинность. Ха!

Две ведьмы по бокам от меня не упускают ничего из виду. Они ухитряются смотреть на меня, на Лию, на Стаса, на публику в церкви и друг на друга одновременно, навечно фиксируя в памяти туалеты, прически, ювелирные изделия и выражения лиц. Время от времени то одна, то другая награждают меня сочувствующим тычком под ребра, напоминая: «Мы здесь! Держись!» Как будто я, сдавленный обеими, как начинка бутерброда, могу забыть об этом!

Прекрасное лицо Лии сияет. Огромные темно-карие глаза туманятся чувством, чувственный вишневый рот улыбается, безупречная фигура, чуть располневшая, удивительно женственна, пышная грудь в волнении вздымается. И орхидеи. Скромные, бело-зеленые, чистые, как помыслы младенца. И жених, мужественный, грузный, солидный, уважаемый столп общества. Отличная пара!

…Лия была моей студенткой. Папу-генерала Нурбекова перевели из Западной группы войск в наш военный округ. Я помню, как она впервые появилась на занятиях – восточная красавица, Шахерезада, Шемаханская царица, сладкая, как рахат-лукум, благоухающая, как все благовония Востока, с улыбкой, как… как… у всех райских гурий, вместе взятых. При взгляде на нее немедленно вспоминались хайямовские рубаи, что-нибудь вроде: «Счастлив тот, кто в объятьях красавицы нежной по ночам от премудрости книжной далек». Остальные девочки из группы сразу поблекли – куда им было до генеральской дочки! А та сразу положила на меня глаз. Во время занятий уставится своими бездонными бархатными громадными глазищами и загадочно улыбается. Но я, стреляный воробей, ноль внимания. Не она первая! Расхаживаю по аудитории, шучу с барышнями-студентками, размахиваю правой рукой с зажатой в ней пустой трубкой, левая в кармане твидового пиджака. Объясняю феномены теоретической грамматики английского языка. Тот еще курс, нужно заметить. Одни сослагательные наклонения чего стоят! Не до восточных красавиц.

Девчонки заметили ее пассы и мою индифферентность, радуются и злорадствуют. Так они ей и отдали своего любимца, полного иронии англомана с коллекцией обалденных пиджаков, включая один замшевый, интеллектуального спортсмена-перворазрядника по академической гребле, единственного приличного на вид преподавателя в нашем женском монастыре, которому к тому же не за семьдесят. Холостяка, между прочим.

Красавица метала стрелы взглядов, от которых останавливалось сердце. Я в ответ иронически приподнимал бровь. Она – флюиды обаяния, как кальмар чернила, я – еще более иронически заламываю бровь и «неуд». Вот вам! Она, бедняжка, даже растерялась с непривычки. Но сдаваться не собиралась. Отозвала войска, перегруппировалась, изменила тактику и начала боевые действия по всем правилам военного искусства. Папина дочка. Стала задавать вопросы. Ловить меня в коридоре и класть свою прекрасную ручку на мой рукав, в пустых аудиториях склоняться над непонятным местом в конспекте, щекоча ароматными завитками волос мое ухо, провожать домой, вызывая зависть до хруста шейных позвонков во встречных мужиках. То ей одно непонятно, то другое. А я, полный иронии, с трубкой, в клетчатом шарфе, стоял насмерть, как римлянка Лукреция [1], оберегающая свою честь. «Вы откройте учебник, – советую, – на странице семьдесят восьмой и почитайте. Очень ясно изложено, между прочим». Кстати, изложено отвратительно, но не будет же она читать учебник на самом деле! Лия из тех студенток, которые никогда ничего не читают. Разве что иллюстрированные журналы и рекламу.

После легких орудий Лия двинула против меня тяжелую артиллерию. Узнав адрес, явилась ко мне домой под дурацким предлогом озабоченности собственной успеваемостью. Снежинки таяли на бровях и в черной гриве и сверкали, как алмазы, лицо горело смущением, а глаза… в глазах – призыв и мольба. «Я вас слушаю», – сказал я сдержанно, устроившись за письменным столом напротив – в серебряной египетской пепельнице дымится трубка, сладкий дым табака висит в воздухе, мерцают благородной позолотой корешки книг… Антураж вполне, так сказать. И она, робкая и смущенная…

Продолжалась эта канитель полгода, после чего я сдался. Выбросил белый флаг и пал. На обеде у них в доме попросил ее руки и получил родительское благословение. Папа-генерал озадаченно поглядывал на меня, не зная, с какой стороны подступиться – сожаления о блестящем порученце из «своих», прежнем кандидате в женихи, смутно отражались на его крупном узкоглазом лице. Мама, удивительно моложавая дама славянских кровей, блондинка, была, кажется, рада.

– Пусть хоть Лиечка поживет спокойно, – шепнула на прощание, – без тасканий по казармам и гарнизонных сплетен! Уж я-то нахлебалась за двоих! А мы с отцом обеспечим!

В ее простодушном обещании таилось глубокое неверие в мою способность прокормить семью. Во время обеда она оживленно рассказывала о младенческих годах моей будущей жены. О кори, коклюше, дифтерите, простудах, диатезе и красоте, проявившейся уже в раннем возрасте, а также о всеобщей любви и восхищении окружающих. Послушать ее, так Лия в детстве из болезней не вылазила, но была при этом первой красавицей в детском саду, школе, гарнизоне и генштабе. И теперь вот в вузе. Так что мне, можно сказать, повезло. И папа-генерал в придачу. Старшая сестра Лии Нонна, смуглая, серьезная до мрачности, с диковатым взглядом раскосых глаз девушка, просидела весь обед молча, уткнувшись в свою тарелку. Мое обаяние на нее не подействовало. Мне даже показалось, что она меня не заметила.

К моему изумлению, Лия, пылкая во время жениховства, во-первых, оказалась фригидной. А во-вторых, по паспорту она была не Лия, а Лолита. Лолита Нурбекова! Иногда меня посещала мысль: да знай я раньше, что она Лолита, я бы, возможно, никогда!.. Интересно, знают ли родители Лолит, кто такая Лолита? Читали ли? Или просто слово понравилось?

Очи страстные, с чертиками, львиная грива, раздувающиеся от страсти ноздри крупноватого восточного носика – все это оказалось потемкинскими деревнями. То есть Лия не была в полном смысле фригидной, некоторый опыт у нее все-таки имелся, и желания просыпались время от времени. Но обещала она больше, чем давала. Позже я понял, что для нее главное – блистать на публике, вызывая восхищение масс, поражать, слушать охи-ахи, царить в душах и попирать поклонников ногами, поддерживая репутацию роковой женщины. А тут какой-то надоедливый мужик в единственном числе пристает в постели, чего-то ожидает, требует, руки тянет… Павшая и разграбленная крепость уже не нужна завоевателю, и он бросает ее на милость сорных трав и воющих шакалов.

Кто-то из-за нее стрелялся в гарнизоне, не до смерти, к счастью; мордобои случались. Один раз на моих глазах – глазах законного мужа. Подрались два типа откуда-то из глубинки. Один с ней танцевал, а другой тоже хотел, а тот, первый, не позволял. Мне было стыдно, как никогда в жизни, а Лия, раздувая ноздри, сияющим взором следила за ходом поединка, не обращая ни малейшего внимания на мои настырные попытки увести ее прочь. Прекрасной варварке хотелось зрелищ и вечного праздника. Между делом – поездок на иноземные курорты, бриллиантов, мехов, дорогой еды и баснословно дорогой одежды в невероятных количествах. Она не могла принадлежать одному мужчине, с ее точки зрения, это было бы нечестно по отношению к другим.

Кухня? Ну уж нет! Равно как и учеба. С грехом пополам дотянула моя жена до диплома – профессура стонала от ее ответов, посещаемости, а академические дамы – еще и от туалетов. Рита Марковна, ведущая разговорную практику, говорила, закатывая глаза: «Вячеслав Михайлович, при всем моем к вам уважении, выше «удовлетворительно» – никак, поймите меня правильно!» Конечно, я ее понимал правильно и чувствовал себя отцом дебильного недоросля, у которого, как делился в кулуарах профессор Баран Николай Евменович, историк, одна извилина, да и то прямая. Рита Марковна, с которой он делился, мне же и донесла.

Николай Евменович Баран – ходячая легенда и ходячий анекдот нашего вуза. Фамилия Баран хороша тем, что носящему ее человеку никогда не дадут кличку. Зачем? Все равно лучше не выдумаешь. У доцента Савина, например, кличка Кощей Бессмертный, или просто Кощей, из-за клацающих железных зубов; профессор права и менеджмента, Гилярий Альбинович Нижник, проходит под кличкой Нужник; профессор философии Петр Гаврилович Меркулов, с лысой, как бильярдный шар, головой, известен как Фантомас, причем кличка тянется со времен выхода на экран популярного французского фильма и передается по наследству от выпускников молодняку, который скорее всего и не знает уже, кто такой Фантомас. Ваш покорный слуга – Милорд. Мне не особенно нравится, так и представляешь себе изнеженного фата в кружевных манжетах. Но не я же ее себе выдумал – vox populi [2], так сказать.

Скучаю я по институту, что и говорить. Моя альма-матер… То есть теперь это уже университет – новые времена, новые игрушки. Сначала я учился там, потом преподавал… Хорошо было тогда – физиологии больше, чем интеллекта, и прекрасное пищеварение. Профессор Баран читал нам историю. Я подавил смешок. С ним казус как-то раз приключился в незапамятные времена – он умудрился получить новую кликуху прямо на международном семинаре по археологии, который по традиции раз в три-четыре года проводился в городе по инициативе кафедры истории нашего вуза.

Обстановка в тот памятный день была самая торжественная, присутствовали видные ученые из соцстран, наша профессура, представители культуры, пресса, разумеется, мы, студенты, члены обществ любителей истории и археологии, нумизматики, сфрагистики [3] и т. д., а также передовая общественность и коллекционеры-единоличники. В президиуме – гость из Польши, Януш Карчмарский, два профессора из Германии, один – Иоганн… не помню фамилии, что-то похожее на «Шнапс», другой – Детлеф Ганусяк из Берлинской академии; парторг института Андрей Милованович Шмыгало, профессор Баран. И другие замечательные лица.

Ну, доклады там, приветственные речи, то да се, атмосфера официальная и приподнятая. Под занавес, когда основная программа была выполнена, к микрофону мелкими рыбешками рванулись разномастные кружковцы. Одним из первых – археолог-любитель, пенсионер Родион Германович Ворона. Мы, студенты, экстатически засучили ногами, предвкушая зрелище; у Шмыгало отвисла челюсть; председатель растерялся и упустил драгоценную минуту, а пенсионер-археолог, в прошлом бухгалтер фабрики индпошива обуви, бодро цепляясь за колени аудитории, уже пробирался к сцене. Почему, выйдя на заслуженный отдых, Родион Германович ударился в археологию, никто толком не знал. По слухам, нашел у себя в огороде серебряную монету Карла IV, занесенную, видимо, наполеоновскими солдатами, а может, какими-нибудь шведами, и заболел краеведческой горячкой. Его коньком была хронология поселений древних славян и перевалочные форпосты на пути из варяг в греки. В тот памятный день он подготовил сообщение на тему «Проявления тотемизма и фетишизма в религиях древних славян», где, спотыкаясь на трудных словах, доказывал, что всякое древнеславянское поселение «имело свое божество в форме материального фетиша, но значительно чаще в виде животного-тотема, образующего мир мифических первопредков общественных групп-родов».

Если отбросить шелуху, то смысл его сообщения сводился к тому, что при закладке фундамента жилых помещений, «домов, как говорится», наши предки, оказывается, приносили в жертву черного барана, а не козла, петуха или других животных, как упоминает ряд уважаемых отечественных и зарубежных историков в своих монографиях.

Войдя в раж и брызжа слюной, Ворона кричал с кафедры:

– Баран! Черный баран! Черный баран с рогами! Шерсть черного барана… баран, барану, барана… с рогами!

Студенческий контингент был в отпаде. Иностранцы, сидевшие в президиуме и не понимавшие ни слова, кроме «баран», были уверены, что речь идет об их ученом коллеге – приветливо кивали ему, улыбались и жестами показывали, что хоть и не все понимают, но главное ухватили и присоединяются к оратору в его похвальном слове. Профессор Шнапс поднял кверху большой палец, потом сцепил руки в замок и потрясал ими над головой.

Профессор Баран наливался краской. Председатель, побледнев и хватая воздух в предчувствии последствий, пискнул:

– Регламент!

Его поддержал парторг, но Ворону голыми руками не возьмешь.

– Сию минуточку, – умильно улыбался он, прижимая ладони к груди, – совсем чуток осталось!

И еще минут десять склонял жертвенное животное по падежам. Каждое новое упоминание о баране вызывало хохот с задних рядов, потом, смущаясь, захихикала середина, и вскоре весь зал хохотал как на концерте записного юмориста.

– Баран рогатый! С рогами! – кричал, стаскиваемый с кафедры, пенсионер Ворона и цеплялся за ее деревянные бока. – Черный!

В результате уважаемый профессор Баран получил кликуху – Баран Рогатый, что было, конечно, круто.

Кажется, я рассмеялся. Дамы обеспокоенно уставились на меня: у обеих мелькнула мысль, что у меня истерика, или еще хуже – что я от горя сошел с ума. Я успокоил их печальным взглядом и кашлянул. Они выразительно переглянулись.

Жужжание голосов в церкви меж тем стало глуше, румяный священник скороговоркой тарабанил свой текст на старославянском, что-то спрашивал, молодые отвечали утвердительно и отпивали из массивного золотого кубка. Ходили вокруг аналоя. Свидетели – подруга Лии Лара Бекк и телохранитель Стаса Эдик Исоханов – держали венцы у них над головой и ходили следом. Эдик запутался в шлейфе свадебного платья и чуть не упал, но венец из рук не выпустил. «Какой прекрасный обряд, – думал я. – Интересно, насколько он переменился со времен Киевской Руси?»

Золотые солнечные лучи пронизывали пространство храма. Мама Зинаида Дмитриевна, растроганная, рыдала; присутствующие дамы промокали глаза носовыми платочками; у Нонны был вид человека, которого донимает зубная боль. Завидует счастью сестры, не иначе. Полковник-музыкант Сидоров, новый муж Зинаиды Дмитриевны – генерал Нурбеков скончался четыре года назад во время сердечного приступа, – стоял тут же, поддерживая жену под локоть. С выражением торжественно-озабоченным и слегка растерянным из-за толстых линз очков – полковник сильно близорук.

Молодые меняются кольцами. Шепот восторга в толпе. В католическом обряде в этом месте священник обращается к присутствующим со словами, что, если, мол, кто-то располагает сведениями порочащего характера, то давайте, не стесняйтесь, выкладывайте, пока не поздно. Ведьмы подглядывают за мной, как, мол, реагирует, не затуманилось ли чело, не жалеет ли, что упустил лебедушку, не собирается ли упасть на пол и забиться в падучей. Инна Васильевна на всякий случай берет меня под локоть и кладет голову на плечо. Я слышу резкий запах ее духов. Рита Марковна твердо решила выколоть мне правый глаз своими лакированными незабудками.

Скорее бы занавес!

* * *

Банкетный зал ресторана «Метрополь» – «марьяжный чертог» – сиял белоснежными скатертями, хрусталем и столовым серебром. Цветы, цветы, цветы. Музыка, музыка, музыка. Золотые воздушные шары в форме сердца и почек с разными надписями. Фотовспышки. Нарядная толпа. Смех, возгласы, визг женщин, сдержанные басы мужчин. Все шумно рассаживаются согласно рангу. Водомерками скользят служители, помогают найти места. Я – справа от жениха, рядом со свидетелем, в почетных гостях, как же – друг, деловой партнер, бывший муж, наконец. Около меня – сестра Нонна, неулыбчивая, почти угрюмая, уткнула взгляд в стол.

Лия нежно смотрит на меня, в глазах ее обещание. С нее станется. В городе Лию называли Шемаханская царица. Смотреть на нее одно удовольствие, не то что на Нонну. Сочный полураскрытый рот, затуманенные глаза, пышная грудь… впрочем, про грудь я уже упоминал. Иногда мне казалось, что Лия не живая женщина, а лишь декоративная модель таковой, функционирующая исключительно на публике. «А может, это моя вина, – думал я самокритично, – может, это я не сумел разжечь в ней огонь страсти?» Необходимо заметить, что разочарован я был лишь поначалу, а потом почувствовал скуку и безразличие и с любопытством наблюдал за ее ненасытной жаждой развлечений. Скажи кому – не поймут. Почему я не ревновал Лию? Не устраивал сцен? А лишь злорадствовал при виде нового поклонника, пускающего слюни, предающегся альковным мечтам и получающего вместо ослепительного фонтана страстей тонкий ручеек дохлого секса? Черт его знает! Такое я мерзкое животное, должно быть… с извращенным чувством юмора, о чем она мне, кстати, не раз говорила.

Может, потому, что мне нравятся женщины, с которыми есть о чем поговорить. Например, Соня Ивкина, тоже коллега, преподаватель истории языка, с которой мы… в свое время были достаточно близки, и, кто знает, если бы не Лия…

Я вздохнул. Сонечка… Сонечка – бедный скромный полевой цветочек, проста во вкусах и одежде, притом умна, интеллигентна, начитанна. Поговорить с ней – одно удовольствие. «Если бы интеллект Сонечки да смешать со статями Лии, – иногда лениво думал я, – вот тогда бы… да!»

Почему мы не разбежались? Да все как-то… руки не доходили. Детей, слава богу, не завели, и на том спасибо.

Нужно признать, что Лия была не совсем уж никчемной. Со страстью окунулась она в раскрутку фонда «Экология», нашего со Стасом детища, проявляя недюжинные организаторские способности, и даже талант. Принимала гостей, украшала залы, составляла меню. Ей, например, принадлежала идиотская, с моей точки зрения, идея снять городской исторический музей для празднования трехлетнего юбилея фонда. Но Стас заинтересовался.

– А что, музей – это хорошо, – сказал он задумчиво. – А то рестораны всем уже надоели. Всякий жлоб может отметить в ресторане, были бы деньги.

Идея оказалась весьма плодотворной, что доказывает: и дуракам нужно иногда давать высказаться.

Директор музея, заморенный очкарик, стоял насмерть – ни за что! Но, припертый к стенке изрядной суммой, которую можно было пустить на ремонт протекающей крыши, сдался со слезами на глазах, чувствуя себя классовым изменником. Самые ценные экспонаты, во избежание, спешно спрятали в кладовые и навесили на двери амбарные замки, а крупные, вроде помещичьей мебели, крестьянских телег и ветряка, оставили под бдительной охраной служителей музея. Во время банкета то тут, то там мелькали их бледные испуганные физиономии. Гости фотографировались на фоне мельницы, в телеге и в фамильных креслах старой местной знати. Все были страшно довольны.

– Горько! – закричал тамада, отвязный молодой человек с плешью и зычным голосом ярмарочного зазывалы, возвращая меня в марьяжный чертог.

– Горько! – подхватили гости.

– Горько! Горько! Горько!

Лия поднялась, поправила платье, Стас, окинув собрание взглядом поручика Ржевского, склонился к ее устам. Я почувствовал, как напряжение Нонны передается мне, и прикоснулся к ее руке – не чужая ведь, почти сестра. Ее рука была ледяной.

– Танец жениха и невесты! – объявил неугомонный распорядитель, махнув рукой музыкантам.

Те, поспешно глотая непрожеванные куски, поднялись со своих мест. Сладко и томно запели скрипки – Штраус, «Над прекрасным голубым Дунаем».

Жених протягивает руку невесте, ведет ее на середину зала, прямо под ослепительно сияющую хрустальную люстру.

Трам, трам, трам-пам-пам! Они кружатся по залу, несется за невестой легчайшая, как крыло бабочки, фата, а она, подхватив рукой шлейф платья, улыбаясь, говорит что-то мужу… Гости растроганы. Красивая пара! Трам-пам-пам! Трам-пам-пам!

Вдруг невеста сбивается с шага, поднимает руку к горлу и как-то странно оседает на руки жениха. Голова ее запрокидывается, венок с фатой падает… Стас, не в силах удержать ее, опускается вместе с ней на пол и растерянно оглядывается. Гости вскакивают с мест. Что случилось? Невеста в обмороке. Оркестр начинает играть вразнобой и наконец окончательно смолкает.

– Разойдитесь! – кричит тамада. – Откройте окна!

Мать невесты с отчимом поспешно выбираются из-за стола, спеша на помощь. Нонна сидит, вцепившись руками в край стола так, что побелели косточки, недвижима. Я вскакиваю с места и тоже бегу со всеми в центр зала, туда, где сидит на полу мой друг-соперник Стас, держа на руках прекрасную Лию.

– Врача! «Скорую»!

Врач оказался среди гостей. Он важно берет руку Лии, ищет пульс, хмурится. Прикладывает пальцы к шее, оттягивает веко, заглядывая в глаз. Не поднимаясь с колен, разводит руками. Немая сцена – все ошеломленно переглядываются.

Мужчины осторожно поднимают Лию и переносят ее на банкетку у стены. Все сбились в кучки, все возбуждены, кто-то плачет, с кем-то истерика. Суета, приглушенные голоса, неуместные звуки разухабистого мотивчика из соседнего зала, где гуляет другая свадьба. Хаос.

Я смотрю на Лию, мою бывшую жену Лию – жадную, ненасытную, лживую и нахальную, и чувствую спазм в горле и жжение в глазах. А она, впервые спокойная на глазах толпы, совершенная, без малейшего изъяна, равнодушно смотрит невидящими глазами в потолок, на котором нарисовано голубое небо и караван белых птиц, похожих на аистов. От красоты ее захватывает дух.

Сбоку на банкетке, закрыв лицо руками, сидит мой друг, молодожен Стас Удовиченко.

Глава 2
Из дневника рефлексирующего интеллигента

И кажется: в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.

Н. Гумилев, Капитаны

…Мифы и легенды. Жизнь среди мифов, легенд и стереотипов. Полная оторванность от реальности и полный субъективизм. Взять хотя бы этот, миф номер один, интернационально-основополагающий – добро побеждает зло. Социальное поглаживание и социальный онанизм, пытающийся выдать случайность за закономерность, равно как и миф номер два – все будет хорошо! И самый вредоносный – каждому воздастся по заслугам. Ура! Чушь собачья. Если и воздастся, то чисто случайно.

«Киллер Иванов случайно, по недосмотру, нажал на спуск револьвера во время чистки личного оружия, забыв его разрядить, и снес себе полчерепа, а глушителем звездануло прямо по экрану телевизора, где выступал известный политический экстремист господин N. Негодяю воздалось по заслугам!» – радостно сообщает какая-нибудь «Правда Муходрюпинска». Всеобщее ликование: есть справедливость на свете, есть! Грузная, с квадратной челюстью дама в развевающихся одеждах, с повязкой на глазах, щитом и мечом, или нет, не щитом, а весами, пролетая над миром, случайно сбилась с пути, попала в наши широты и случайно подтолкнула белоснежным крылом руку киллера Иванова – и свершилось! Ему воздалось. Дождались торжества справедливости, можно сказать.

Дети! Ах, дети! Миф номер четыре. Наше продолжение, будущее, надежа и опора. Сейчас, правда, особенно насчет этого мифа не напрягаются в натуре, но тем не менее… «Дети – это те же взрослые, только маленькие!» – выдал в свое время непревзойденный Аркадий Бухов.

…Концерт в берлинском мюзик-холле «Палас», куда мы с Лией попали, можно сказать, случайно. Кто-то сдал в кассу билеты, а мы как раз подошли и… повезло!

Отто Бубке, любимец публики, жидкий блондинистый тенор нордического типа с безукоризненными зубами и пробором до оскомины сладко пел душещипательную песню, таская по сцене коляску в оборках с младенцем. Причем настоящим. Он трогательно склонялся над коляской, поправляя оборки. Сентиментальные немки в зале полезли в сумочки за носовыми платками. Потом он извлек младенца из коляски и таскал его по сцене уже на руках. Женщины, не таясь, плакали. А когда этот прохв… этот Отто поведал аудитории, что «их с сынишкой только двое на целом свете, так как мамочку добрый боженька… это самое…», тут уже и сильный пол не выдержал и взрыдал. Отто Бубке долго не отпускали. Сопли, шмыганья, вздохи, всхлипы, как на похоронах, когда народ еще трезвый и помнит, зачем собрался, заполнили пространство «Паласа». Тут вдруг младенец описался. Папе Бубке удалось сдержаться, и он, криво улыбаясь, держал сына на вытянутых руках и наблюдал резвую струйку, сверкающую в лучах рампы. Зал от рыданий перешел к радостному гоготу. Овации продолжались минут пятнадцать.

Лия, к моему изумлению, прослезилась. И я подумал, а что, если у меня… у нас… Ни за что! Болезни, сопли, вопли, памперсы, первый зуб! Нет уж, увольте. Может, когда-нибудь, лет через сорок… Я понимаю, дети – радость жизни, твое продолжение, смысл и все такое… Я не против, пусть, но не сейчас!

Миф о любви, номер… какой там по счету? А, неважно! Мифы, как карты, можно тасовать и раскладывать в любом порядке. Любовь! Слово-то какое слюнявое, лю-ля-ли-разлюли-малина-розовые-сладкие-слюни! Обыкновенная болезнь вроде гриппа или расстройства желудка. Бывает затяжная – эта уже тянет на геморрой в натуре. Очень емкое выражение, кстати. «В натуре!» – и никаких гвоздей. Великий и могучий не стоит на месте, а мчится вперед, охваченный прогрессом. Если выбирать между расстройством желудка и геморроем – я за первое.

Скоропостижно схватило, промчалось, просвистело – и свободен! Солнце, тучки, небо голубое – оказывается, все на месте, никуда не делось… Собака гуляет – все, как было. Это меня, идиота, не было. Гормоны, конечно, играют и требуют, никто не спорит, но почему-то всегда ожидается большое и красивое, как баранья отбивная в рюшах и листиках мяты. Чтобы ты читал стихи, шекспировские сонеты, например, желательно в оригинале, а она чтобы слушала, была чистая, гордая, любила бродить по улицам вечернего города, непременно под дождем, а в выходные – в лес электричкой. И чтобы говорила: «Слав, мне ни с кем еще не было так хорошо». Боже, какая пошлость! Зачем? Сделать приятное партнеру? Самообман? Замуж пора? А может, не миф, а правила игры? Куда ж они потом исчезают, эти правила, после чего начинается игра без правил? Бои. Самое интересное, веришь ей. Еще как веришь! Ни минуты не сомневаешься – ей ни с кем еще не было так хорошо! Грудь – колоколом, хвост – павлином, головка горделиво поднята. Голова то есть.

И так далее. Ненавижу! Не-на-ви-жу!

Господи, как я устал!!!

А с другой стороны – никто никому эти мифы не навязывает. Мы сами хватаемся, тянем дрожащие ручонки за блестящей цацкой, поглубже загоняя мысль, что грош ей цена. И остаемся у разбитого корыта. Ни любви, ни настоящего, ни будущего и печальный опыт, который все равно ничему нас не научит. Кто меня заставлял жениться на Лии? Путаться со Стасом Удовиченко? Закрывать глаза и уши, отводить глаза, притворяться, что все о’кей?

Так что нечего тут! Нечего разводить голубую муть. Сам вляпался по полной… сам разгребай. А с другой стороны – кому сейчас хорошо?

Бедная Лия…

Глава 3
Старлей Коля Астахов

– Вот тут яблоки и кефир, – сказал старлей Коля Астахов своему начальнику Кузнецову Леониду Максимовичу, пристраивая внушительных размеров пакет в пошарпанный холодильник в углу палаты.

– Не надо, – отвечал Кузнецов, – у меня всего полно. Кефира – так точно до самой смерти хватит. Я его терпеть не могу. Никогда не мог.

– Вам теперь лучше бы на кефир перейти, – вздохнул Коля. – Вид, как у… – он вовремя прикусил язык. – Короче, надо завязывать, печень – дело такое…

– У меня наследственное, – сказал Кузнецов, задетый бестактностью подчиненного.

– Что и обидно! Страдать – так за дело.

– Ладно, – прекратил Колины философские рассуждения Кузнецов. – Давай по существу!

– Хорошо вам! Терпеть не могу такие дела. Все лезут, звонят, требуют результатов…

– Хочешь вместо меня?

Коля задумался. Потом сказал:

– Нет, я лучше завяжу. – Многие вещи он понимал буквально. – Значит, так… Жертва – лицо известное в городе, известный общественный деятель Лия Вердиевна Дубенецкая, возраст – тридцать два года, профессия – организатор в фонде «Экология». Что значит организатор? Ну, связь с общественностью и прессой. Пиар. Организует, утрясает, встречает. Представительствует, одним словом. Двадцать девятого марта сего года, в двенадцать ноль-ноль венчалась в церкви Казанской Божьей Матери с генеральным директором фонда Станиславом Николаевичем Удовиченко. На мероприятии также присутствовал ее бывший муж, Дубенецкий Вячеслав Михайлович.

– Понятно. Значит, это случилось на свадьбе его бывшей жены с партнером по фонду? – спросил Кузнецов.

– Ну! Дубенецкий до фонда работал на кафедре романо-германской филологии пединститута, ныне университета, она была студенткой. Около пяти лет назад они с Удовиченко открыли фонд «Экология» по охране окружающей среды. Заведение имеет статус неправительственной организации, чуть ли не в ООН зарегистрировано. На документах – логотип Объединенных Наций. У меня с собой листовка, покажу потом. Работают с «зелеными», осушают болото, что за химкомбинатом, высаживают елки-палки, всякой фигней занимаются, одним словом, но дела идут. Спонсоры, презентации, связь с заграницей, поездки, симпозиумы.

Дубенецкий этот… неприятный тип. Говорит с тобой, как с двоечником. Я не удивляюсь, что она его бросила. Присутствовала также и семья невесты – мать, отчим и сестра. Из близких – свидетельница Лара Бекк, студенческая подружка, и свидетель, дружок жениха и, как я понимаю, телохранитель – Эдик Исоханов, не из наших, лицо кавказской национальности. Сестра, между нами, страшная, ночью увидишь – закричишь, старая дева. Подруги, друзья, знакомые, всякие случайные прохожие набились. Целая толпа, одним словом.

– Что дал результат вскрытия?

– Незадолго до смерти жертва приняла некий растительный препарат очень сильной концентрации. В его составе ряд трав – танум и… еще какие-то, забыл названия. Собственно, это и ядом-то назвать нельзя. Им широко пользуются в народной медицине при болях в суставах и судорогах. Я оставлю вам заключение, почитаете на досуге. Около двух примерно ей вдруг стало плохо… Произошло это на банкете, во время танца с женихом. Она споткнулась, схватилась за жениха и стала задыхаться. После чего потеряла сознание. Точного времени никто не заметил. Называют разное. Разброс – десять-пятнадцать минут. «Скорая» приехала в два ноль девять, констатировали смерть. Они же перезвонили нам. Работа со свидетелями кое-что дала, но немного. Гости уже приняли на грудь, в церкви с десяти утра занимали места, голодные, пришли, хватили рюмку, другую, были заняты жратвой. Мужики – те вообще мало что помнят. Женщины хоть и рыдали, но намного наблюдательнее. Но все больше типа: «Ах, она побледнела, вскрикнула и прямо на пол!», «Она мне с самого начала казалась какой-то печальной, наверное, предчувствовала свою смерть, бедняжка» и тому подобные дамские замечания. Но все как-то выделяют бывшего, Дубенецкого. Мрачный был, бледный, с Лиечки глаз не сводил… «Мне казалось, он сейчас расплачется», – описала его состояние одна из свидетельниц.

– Самоубийство?

– Исключается. Не тот тип.

– Тайные хвори, нарушенная психика, склонность к публичным выступлениям? Не могла устроить спектакль напоследок? Как у нее с головой?

– Порядок. Я проверил ее карточку в поликлинике. Здорова, как… не знаю что. С публичными выступлениями все в порядке. Постоянно на виду, в прессе и на телевидении. Работа такая.

– Значит, убийство?

– Выходит, убийство. Но какое-то нетипичное… Как я уже говорил, Леонид Максимович, это и не яд вовсе…

– Почему же она умерла?

– Лисица считает, что это могла быть реакция на один из компонентов… аллергия. Пока неясно.

– Понятно. Мысли есть? В чем был… яд?

– Условно яд. Не знаем пока. На банкетном столе чисто. Еда, напитки… нигде ничего. Ее рюмка, стакан… тоже чисто. Вот тут копии заключений. Я проверил по минутам весь день, с самого утра. Встали в восемь. Она не завтракала. Удовиченко съел миску пельменей и запил кофе. В девять приехали мать с отчимом, следом парикмахер, визажистка, модельер, который шил платье. Начали одевать невесту и причесывать. Перед самым выходом мать заставила ее выпить кофе из термоса, который привезла с собой. Сказала – пей, а то свалишься в обморок. Приехал лимузин, и они отбыли. Отчим говорит, было почти одиннадцать.

Удовиченко клянется, что не выпускал ее руки. Она не пила ничего, кроме церковного вина. Потом он заскочил на минуту в бар при ресторане, а невеста с матерью уединились для последних наставлений. Потом она заглянула в бар и позвала жениха, и все вместе проследовали в банкетный зал и сели за стол. Все.

– Если яд был в вине, то почему жених не пострадал? Хоть что-то он должен был почувствовать? Что говорит Лисица?

– Лисица говорит, что танум такой концентрации мог вызвать спазм пищевода или желудка… стошнило бы в крайнем случае. Но жених ни на что подобное не жаловался. Он, правда, здоровый мужик.

– Посуду проверили? Бутылку с вином?

– Проверили. Сначала ни в какую не давали, бабульки в крик – святотатство, мол, не позволим! Потом отец Константин разрешил. Нужно оказывать содействие органам правосудия, говорит, даже если они ошибаются. В бутылке ничего, чисто. Серебряный кубок – тоже, из него еще пар десять пили после этого. Все живы-здоровы. Похоже, дело не в вине, но… тогда даже не знаю. Все клянутся, что невеста ничего не пила и не ела до банкета.

– А жених не мог?

– Зачем ему? Любой на его месте прыгал бы до неба от радости. Уж скорее Дубенецкий! У него в университете кличка была Милорд, представляете? Уж скорее этот самый Милорд с досады, что потерял…

– Враги? Что говорит мать? Сестра? Отчим?

– Мать плачет. Сестра, как мне показалось, не особенно убивается. Типичная история, зависть. Знаете, что она мне сказала? Что Лии все доставалось даром только потому, что она была такая красивая. Всем было глубоко наплевать на ее нравственные качества. Когда-то в Греции, говорит, существовала должность городского красавца. Разодетый как павлин и напомаженный красавец с утра до вечера шлялся по городу, услаждая своим видом горожан. Лия, говорит, тоже была таким городским красавцем. У нее не было настоящих врагов. Хотя, если подумать, многие женщины желали ей провалиться сквозь землю. Например, она уверена, что Софья Ивкина, с которой у Дубенецкого был когда-то роман, ненавидела ее. У свидетельницы Лары Бекк, с которой Нонна дружит, Лия когда-то отбила жениха, еще в институте. Они семь или восемь лет не разговаривали и только перед свадьбой помирились. Нонна уверена, что были и другие. Видимо, ее сестрица была еще тем фруктом.

– Что собой представляет Дубенецкий?

– Неприятный тип, я же сказал. Типичный дряблый интеллигент, говорит с тобой, а сам морду кривит – не туда ударения ставишь.

– В каком слове?

– Что в каком слове?

– Ударение в каком слове не туда?

– В принципе. Удовиченко – тот попроще будет. Свой в доску. Пожрать, упиться, потрахаться – на морде большими буквами. Фонд на нем держится, как я понимаю. Милорд идеи рожают, иностранных гостей встречают, речи пишут, а Удовиченко болота осушает, елки сажает… Такой вот тандем, хотя, если подумать, на хрен кому эта мелиорация нужна? В болото сколько ни вбухай, все без толку.

– Значит, нужна. А ты не думал, почему жених не пострадал? Оба пили, невеста умерла, а он даже не почувствовал.

– Думал… Может, не вино?

– Может. Ищи, работай. Поговори с родными, знакомыми. Восстанови по минутам венчание и банкет. Кто где стоял, кто был рядом, кто входил-выходил… Так не знаешь, почему?

– Проверяете на вшивость? Потому что жених мог не пить вообще, вот почему. Сделал вид, что пьет, а сам не пил.

– Молодец. Вот и докажи. Поговори со священником, узнай, кто пил, а кто не пил. А сам священник что собой представляет?

– Отец Константин. Молодой, у нас всего четыре месяца, сразу после семинарии. Нормальный мужик, понимающий.

– Потряси еще раз гостей. Не может быть, чтобы никто ничего не видел. Не в темном переулке дело было, а на виду у десятков людей. И свадебные фотографии принеси.

– Сегодня в четыре обещали сделать.

– Свободен. Действуй. В семь ноль-ноль жду с фотографиями.

– И вам хорошего дня, Леонид Максимович! – ядовито сказал Коля и отбыл. Хотел хлопнуть дверью, но постеснялся. Через минуту просунул голову в палату и спросил: – А вас когда освобождают?

– Лечащий врач говорит – две недели минимум.

– Понятно.

* * *

Только в восемь вечера Коля Астахов сумел освободиться. Домой идти не хотелось, а хотелось, наоборот, расслабиться в хорошей компании, для чего Коля отправился в бар «Тутси», где его уже поджидали друзья – Федор Алексеев и Савелий Зотов, полные нетерпения узнать об убийстве из первых уст. Федор Алексеев, сам в прошлом капитан полиции, теперь преподает философию в местном педагогическом университете и по старой памяти интересуется оперативными сводками. Савелий Зотов – главный редактор издательства «Арт нуво», человек, воспитанный на книжках и оторванный от реальной жизни, на что ему часто пеняет Коля Астахов, в том смысле, чтобы не лез со своими дурацкими замечаниями, когда разговаривают серьезные люди. Савелий – человек добродушный и не обижается, а Коля иногда все же признает, что… ну да, прав был оторванный Савелий, аж не верится…

– Не томи! – выразил общие чувства Федор, когда Коля не спеша осушил первую рюмку коньяка и зажевал маслинкой. – Рассказывай!

– Устал как собака, – сообщил Коля. – Давайте еще по одной против стресса, а то нервы ни к черту! Ненавижу такие дела!

– Что-нибудь есть? – сделал второй заход Федор.

– Ни хрена нету! При вскрытии обнаружен растительный препарат, алкалоид, который и ядом назвать нельзя, а жертва скончалась в результате аллергической реакции. Первый раз слышу, чтобы от аллергии… у Ирки вон всю весну аллергия, прочихаться не может, и ничего, жива-здорова.

Ирочка была гражданской супругой Коли Астахова, легкомысленной и хорошенькой моделькой, которую он безуспешно воспитывал в свободное от оперативной работы время.

– Разная бывает аллергия, – заметил Федор. – Печально. Нелепая история. Лия Дубенецкая потрясающе красивая женщина… была. Когда убивают красивую женщину, невольно оглядываешься в поисках соперницы.

– Скорее уж бывший муж, Дубенецкий, очкарик недоделанный. Представляете, у него в бурсе… пардон, в вузе, была кликуха Милорд.

– Я его знаю, – встрял Савелий. – И Лию знаю… знал. Они у нас просили денег на экологию.

– Дали? – спросил Коля.

– Нет, кажется. У нас, сами знаете, сейчас не самая… эта… ситуация. – Савелий смутился.

– Пожмотничали, значит. А вообще непонятно, чем этот фонд занимается. Болота осушает за химкомбинатом… это же какие деньжищи надо вбухать!

– Я тоже знаю Дубенецкого, – сказал Федор. – Довелось побывать в музее на юбилейной тусовке. Его партнер… мордатый такой, жених, как я понимаю, был все время на виду – журналисты, фотографы, спичи, тосты, и прекрасная Лия рядом, а супруг Дубенецкий – в последних рядах, как бедный родственник. Ходил, рассматривал экспонаты. Вдвоем с директором.

– Самое для него то, – пробурчал Коля. – Рогов не заметил? У него жену уводят, а он экспонаты изучает, классик. Фотографии посмотреть хотите? – Он полез в папку и вытащил конверт с фотографиями.

– Вот это жених, это – невеста, – Коля тыкал пальцем в персонажей на фотографиях, разложенных на столе. Федор и Савелий внимательно их рассматривали и задавали наводящие вопросы.

– Это кто? В стороне?

– Сестра невесты Нонна Нурбекова. Страшная, тощая, просто не верится, что сестра. Мать рыдала, а этой хоть бы хны. Слезинки не уронила, как каменная. Между прочим, ветеринар, разбирается в травах.

– Ты с ней говорил?

– В общих чертах. Мы тут разошлись во мнениях с Кузнецовым, он говорит, что технически трудно было вылить эту дрянь в кагор, в алтарь никому хода нет, там такие бабульки… я лично убедился. Мы расписали весь день буквально по минутам, с утра до самого… финала, пытались выяснить, где она могла хватануть это зелье. Все как на ладони, и никаких зацепок, кроме кагора. То, что там бабульки… это дело такое. Кузнецов говорит, давай проводи следственный эксперимент – попробуй проникнуть, налить и выйти незаметно. Я бы провел, но теперь без толку – они там все начеку, близко не подойдешь. Стоило мне заикнуться, начался такой базар, я едва ноги унес. По-моему, они меня прокляли.

– Что говорят гости?

– Что, что… Ты же знаешь этих свидетелей. Смотрели на невесту, жениха, все на виду, церковь тесная. Интриги добавляло присутствие бывшего мужа. Я бы на его месте… не знаю! А этот слюнтяй как ни в чем не бывало, с цветочками.

– Думаешь, мог отомстить?

– Да нет, куда ему! – сказал с досадой Коля. – Ему главное, чтобы экспонаты не сперли.

– А это кто? – спросил Савелий.

– Это друзья жениха с Дальнего Востока, супруги Разумовы. Странная парочка, между прочим. Он нормальный здоровый мужик, она… совсем девчонка, и вроде как не в себе – жмется, испуганная, спрашиваешь – не понимает…

– А это?

– Лара Бекк, подруга и свидетельница, бывшая студентка Милорда. Тоже какая-то перепуганная, плачет, слова не выжмешь. Лия у нее когда-то жениха отбила. А теперь такое горе. Подруга Нонны, кстати.

– А дамы в шляпках?

– Бывшие коллеги Милорда Дубенецкого. Характеризуют его исключительно положительно – и преподаватель прекрасный, и товарищ замечательный, всегда выручит, поможет, вот только женился неудачно. Лия была… как бы вам это сказать… хотя о мертвых нигиль… как это?

– Аут бене, аут нигиль [4], – подсказал Федор.

– Ага. Была, говорят, не особенно старательной студенткой. – Коля хмыкнул. – Кто бы сомневался – с такими внешними данными! Все выложили, вот уж кого не надо было за язык тянуть! Не забыли даже про отбитого у Лары Бекк жениха.

– Лия отбила жениха, а Лара у нее свидетельницей? – удивился Савелий. – Она что, простила ее?

– Когда это было! Эта Лара все время плачет. Вообще, ревмя ревут все, кроме Нонны. Характерец еще тот.

– А Лара… что, такое горе?

– Откуда я знаю, может, за компанию. Что ты имеешь в виду?

Федор пожал плечами:

– А что Дубенецкий?

– Твой Дубенецкий страшно перепугался – нервничал, заламывал руки, заикался. На вопросы не отвечал, юлил… параноик.

– У него же горе! – встрял Савелий. – Двойное!

– Как это? – не понял Коля.

Федор ухмыльнулся.

– Ну… с одной стороны, она его бросила, а с другой стороны… умерла.

Коля только вздохнул, окинув Савелия соболезнующим взглядом.

– Почему они разошлись?

– Не знаю почему. Не сошлись характерами. Не удивлюсь, если он сбежит!

– Ты думаешь, он виноват? – испугался Савелий.

– Не знаю. Может, и виноват. От таких неврастеников никогда не знаешь чего ждать. А кроме того, он уверен, что мы его подозреваем, нервы сдадут.

– Бедный Дубенецкий, – вздохнул Савелий. – Хоть любимая работа есть… Говорят, он основатель фонда…

– И тут облом! – с удовольствием сказал Коля. – Накануне свадьбы жених выпер его из фонда по моральным соображениям, как он заявил. Третий должен уйти, говорит.

Впечатлительный Савелий ахнул:

– И что теперь?

– В каком смысле? Не возьмет ли он его обратно? Не возьмет, Савелий. Я бы не взял.

– Яд – женское оружие, – заметил Федор.

– Но это же не яд! Может, она не от этой травы умерла, – сказал Савелий. – Аллергию может вызвать все, что угодно.

– Вскрытие показало наличие препарата, который ни в чем больше не нашли, – объяснил Савелию Федор. – Значит, был злой умысел, который привел к смерти. Ее напоили этим снадобьем, а уж была смерть следствием аллергии или яда… это уже вторично.

– Был-то был, но… – Коля пожал плечами. – Как-то несерьезно. Как можно было всерьез рассчитывать, что жертва умрет… от этого? Не знаешь, что и думать.

– И что ты намерен делать?

– Прощупаю всех еще раз, кто, где, с кем стоял, о чем говорили, ведь видел же кто-то, не мог не видеть… Был яд, был человек.

Они еще долго обсуждали смерть Лии, рассматривали фотографии и строили версии.

– Все считают… ищите женщину, – вспомнил Савелий.

– Раз считают, поищем, – пообещал Коля, довольно мирно на удивление. – Хочешь к нам консультантом?

Глава 4
Старая любовь

Ноги сами принесли меня к знакомому дому. Сейчас, как никогда, мне нужен был живой теплый человек рядом. И, удивительное дело, единственным человеком, к которому я мог прийти, оказывается, была Соня Ивкина. Больше податься мне было некуда. Мы в свое время дружили с Сонечкой. Единственная женщина, с которой мне было интересно. Все интересно – и теоретическая грамматика, и сонеты Шекспира, и международная политика. Мы могли проговорить всю ночь напролет. Я, конечно, свинья, но, с другой стороны, я ей ничего не обещал. О будущем даже разговора не было. А тут Лия. Года через два после нашей с Лией свадьбы Сонечка стала встречаться с каким-то работягой и даже вышла за него замуж. Но еще через год или два они расстались. Работяга пил и дрался. Ей не удалось его перевоспитать. Иногда я испытывал страшное желание навестить Сонечку, но каждый раз спрашивал себя, а что я могу ей предложить? Дружбу? Да и стыдно было.

Сейчас я шел знакомой дорогой к бывшей подруге. Усталый, измученный путник шел припасть к целебному источнику. Сонечка, с ее светлой головой и умением все расставить по своим местам, была нужна мне как никто другой. Я шел излить душу, позволить себе роскошь быть откровенным без боязни быть ложно понятым. Я не видел ее почти четыре года, с тех пор, как ушел из института. В моих воспоминаниях она была хрупкой, нежной и почти красивой. Пепельные волосы, серые глаза, острый подбородок. К сожалению, Сонечка не пользовалась косметикой. В ней было мало собственных красок, и немного румян и губной помады ей бы не повредило. От нее веяло монашеской кельей и ослепительно-холодной чистотой вечной девственницы. Она обладала замечательным неженским умом, умением выявить суть событий, отделить главное от второстепенного. И это было именно то, чего мне сейчас недоставало. Я хотел рассказать ей все и услышать в ответ, что она об этом думает.

Как мне хотелось услышать слова… не утешения, нет! Я хотел, чтобы Сонечка, которой я верил безмерно, как древние греки верили пифии, сказала мне – успокойся! То, что произошло… это был несчастный случай, сердечный приступ, марсианская болезнь, которая нападает на человека внезапно, протекает бессимптомно и коварно убивает во время свадьбы, или… еще что-нибудь столь же фантастичное и достоверное. Что угодно, только не насильственная смерть!

Потому что, если смерть моей жены насильственная (что само по себе страшно!), то я – подозреваемый-фаворит. Я – единственный, кто имел мотив. Дохловатый, правда, мотив, но у других и такого нет. Брошенный женой неврастеник-интеллигент, выставленный из фонда неудачник, преданный другом лопух. Открыто дело, следствие ведет знаток-следопыт Коля, старлей Николай Как-его-там, который, имея меня в руках, в силу классовых соображений и не почешется искать настоящего убий… не хочу даже произносить этого слова! И все-таки не верю! Не верю! Кому была нужна смерть моей жены Лии? Кому она стала поперек дороги? Одураченному любовнику? Которому? Оскорбленной сопернице? Которой из них?

Мне как воздух нужна была тощая Сонечкина грудь, облаченная в удобную жилетку. Причем блеклые стати моей старинной подружки на расстоянии виделись ярче и объемнее. Воображение – великий художник, ни на миг не выпускающий из рук кисти.

Я нажал на знакомый звонок. Внутри квартиры мелодично тренькнуло. Раздались торопливые шаги – у Сонечки была стремительная походка, она не ходила, а бегала. Я, растроганный, стоял – весь ожидание. Дверь распахнулась, и Сонечка предстала передо мной в старом линялом халатике и жутких тапочках на босу ногу. Бледное личико, красные веки – видимо, читает по ночам.

«Ты?» – «Я!» – «Проходи».

И я прошел. Простая обстановка, много книг, беспорядок. Я уже и забыл о вечном беспорядке, царящем в ее квартире. На письменном столе – компьютер, учебники, засохший бутерброд на салфетке и чашка, возможно, забытая еще с вечера. Книги везде, даже на подоконниках и диване. Книги и журналы.

Я отодвинул книги и уселся в уголок дивана на свое некогда излюбленное местечко.

– Привет, – сказал беззаботно. То есть мне показалось, что беззаботно. На самом деле далеко не беззаботно.

– И тебе привет, – ответила Соня, устраиваясь в кресле напротив дивана, выжидательно глядя на меня. Как человек прямой, она не нуждалась во всяких «как ты?», «как дела?», «как, вообще, все?» – предпочитала сразу перейти к делу. Конечно, она была в курсе. Весь город был в курсе и полнился слухами и сплетнями, причем из самых достоверных источников. Других у нас просто не бывает.

– Плохо? – спросила Сонечка.

– Очень плохо! – честно ответил я. – Ты даже не представляешь себе, до какой степени плохо.

– Кофе?

– Давай!

Она вышла. Я проводил ее взглядом. Тонкие бледные ноги, из-под халатика торчит край ночной рубашки – рано еще, лишь слегка после двенадцати. Нечесаная и, скорее всего, неумытая. Это только Лия могла, едва продрав глаза, тянуться рукой за зеркалом и губной помадой. Нормальные женщины этого, как правило, не делают. Но и шляться в ночной рубашке за полдень тоже, знаете ли… как-то…

Предательское воображение мое, притворившись слепоглухонемым, уползло в глубины организма. Выворачиваться наизнанку мне перехотелось. А хотелось немедленно убраться подальше. Но как, чтобы не обидеть?

Я с благодарностью принял чашку с кофе, отпил. Кофе был хорош. Это она всегда умела. Сделал задумчивое лицо. Еще отпил. Нахмурился. Сонечка, наблюдая за моими маневрами, спросила прямо:

– Хочешь поговорить?

Сказать «Уже нет» я не посмел. Только кивнул – да, мол, хочу. За тем и пришел. Поместив чашку с кофе на правое колено, я задумчиво помешивал в ней ложечкой. Чашка в конце концов упала на пол, разбилась, и кофе красиво растекся. Я вскочил и преувеличенно засуетился. Бросился в кухню за тряпкой, собрал осколки, стал вытирать кофейную лужу. Сонечка не двинулась с места, как сделала бы на ее месте любая другая… Стоп! Сонечка не была любой другой нормальной женщиной. Она была… просто другой. Равнодушная к тряпкам, косметике, дамским разговорам, нелюбопытная, обладающая жесткой мужской (вы мне льстите!) логикой, хваткой, организаторскими способностями и… и…

Собственно, если составить опись типично женских черт характера и поместить их слева на листе бумаги, а сверху правее написать имена моей бывшей жены и моей бывшей подруги, то с закрытыми глазами против каждой строчки в графе «Лия» можно было ставить жирную птичку, а в графе «Соня» – тощий минус. Студенты ее побаивались.

Нельзя вечно возить тряпкой по полу. Я наконец закончил и уселся обратно в угол дивана. И что теперь? Соврать, что разболелась голова? Я недооценил Сонечку. Она ловила ситуацию на лету и ничему не удивлялась. Ну, пришел друг поговорить и понял, что к разговору не готов. Придет еще раз. Манеры смертельно обижаться по любому пустяку у нее тоже не было. Именно за это я ее всегда ценил. Но женился на Лии. Прекрасно зная, что жена из Лии – как из меня коммивояжер. Мужская логика называется.

Пауза затягивалась.

– Который час? – вдруг спохватывается Соня.

Умница! Я, пробормотав что-то о том, что явился без звонка, понимаю, мол, что не вовремя и приду в другой раз, поднялся.

– Я была рада тебя видеть, – сказала она уже в прихожей. Как будто бы мы виделись в последний раз неделю назад, а не… о, сколько же? Целую вечность! С тех пор, как я ушел с кафедры и полностью посвятил себя фонду.

Глава 5
Вова Былдин

Вова Былдин – худой, неприметной внешности молодой человек лет двадцати с небольшим – сидел, глубоко задумавшись, в сарае, где у него была научная лаборатория. Вова – персонаж для нашего романа далеко не первостепенный, и если честно, то можно было бы прекрасно обойтись и без Вовы, но так уж получилось, что провидение выбрало именно Вову своим орудием, чтобы поставить точку в… Впрочем, всему свое время.

Вова Былдин с детства был решительно ничем не примечателен. Разве что своим хобби. Вова любит все, что способно взрываться, производя огонь, дым и грохот. Хлопушки, петарды, ракеты, фейерверки, пистоны, гремучие смеси из селитры, пороха, керосина, самодельные бомбы и взрывные устройства разных степеней надежности и размаха – Вова съел на этом собаку. Свои детища, если можно так выразиться, он испытывал на личном полигоне, попросту говоря, свалке с горами мусора и отбросов. Место, конечно, не того-с и воняет, но зато без свидетелей.

Неделю назад Вова провел серьезную диверсионную операцию, направленную на ликвидацию «Резервного банка», которая, увы, успехом не увенчалась. Чего-то он недоучел в составе взрывсмеси, и вместо взрыва, способного снести с лица земли четырехэтажное здание, получился несильный «пшик» и много черного дыма. Как говорится, пострадавшие отделались легким испугом. Паника, правда, имела место. Сирена завыла, дверь подвала с золотым запасом автоматически закрылась по приказу детектора, учуявшего запах дыма, на улице собралась толпа. Ну, народ! Бомбы рвутся, а им хоть бы хны – варежки поразевали, с места не сдвинешь. Дверь закрылась намертво, пришлось потом резать автогеном.

Соседка работает в банке уборщицей, приносит свежие новости. Террорист оставил бомбу под столом в зале выдачи в черной пластиковой торбе. Торба сгорела, а то собачка взяла бы след. ОМОН примчался, повалил всех на пол, руки на затылок. Как же, будет он их дожидаться! Потом нашли записку. А в той записке написано: «Олигархам – хана! Следующий на очереди – банк «Отечество». И подпись – Михаил!

Вова поморщился. Записка действительно была. И подпись была. Не «Михаил», конечно, а «мститель». Дура-баба, все перепутала.

Что же он сделал не так? Нахмурившись, Вова в сотый раз, бормоча себе под нос, прорабатывал список составных частей взрывсмеси.

В дверь осторожно постучали.

– Вовик, это я! – Мать принесла нелегкая.

– Ну, чего тебе? – неохотно отозвался террорист-любитель.

– Тут тебе письмо пришло, сынок. Я принесла. И с работы звонили, просили завтра выйти в утреннюю, работать некому. Кушать будешь? Выходи! Я как раз разогрела, давай, пока горяченькое.

Вова принял протянутое в дверную щель письмо. Упал обратно в продавленное плетеное кресло, на плоскую, как блин, подушку с неразличимой от времени вышивкой крестиком.

«Убью! – подумал. – Если опять этот гад, псих, мерзавец – убью! Усовершенствованную модель подложу! Ты у меня попрыгаешь!»

Он решительно надорвал конверт, вытащил сложенный вдвое листок, развернул и прочитал следующие стихи:

Он был нигде никем не признан,
Бродил по улице, как тень,
И занимался альпинизмом
В Международный женский день!

Рука с письмом бессильно опустилась на колени.

– Ну, давай, иди уже! – напомнила о себе мамаша.

– Не хочу! – заревел Вова. – Не хочу! Оставьте меня все в покое!

История с письмами началась ни с того ни с сего около полугода назад, осенью, и стала кошмаром Вовиной жизни. Письма без подписи приходили по одному в месяц. Сегодняшнее было шестым. Остальные пять хранились в лаборатории, в шкафу, под старыми подшивками «Науки и жизни». Ни подписи, ни объяснений, ничего – только стихи неприличного содержания со всякими грязными намеками. В первом, например, анонимщик написал про мальчика, который бродил по лесу злой, утомленный и обросший бородой, якобы забытый школьной экскурсией.

Бред и чушь собачья! Вова глазам своим не поверил – какой мальчик? Какая экскурсия? Он, Вова, никогда не был в лесу на экскурсии. При чем тут ребенок с бородой, забытый в лесу?

Он целую неделю ходил под впечатлением от дурацких стихов, допускал конфликты с пассажирами, а одного пассажира даже толкнул и обозвал «падлой безбилетной». Толкнул правильно, так как у него не было билета. А то, что обозвал… Какая разница? Доведут же, так и поубивал бы всех на месте! Если бы у Вовы было право рукоприкладства, он бы быстро перевоспитал всех городских зайцев. Но нет у него такого права, к сожалению. И приходится повторять, как попугай, с утра до вечера: «Ваш билетик, пожалуйста!», «Будьте добры, ваш билетик!».

За целый день так наговоришься, так натаскаешься по троллейбусам, что думаешь только об одном – скорей бы домой, да супчику горячего, да картошечки, да на диванчик к телевизору. Так нет, мамаша тут как тут из-под руки, все ей интересно – скольких оштрафовал, да на каких рейсах, да то, да се. А потом непременно скажет:

– Жениться тебе, сынок, пора…

Вова вспыхивает жарко. Есть у него любимая женщина… женщина-ангел, с улыбкой, за которую не жалко отдать жизнь. Умная, нежная, заботливая… работает в фонде «Экология», зовут Лия Вердиевна.

Выступала по телевизору, рассказывала о фонде, о любви к родному краю, о добрых спонсорах и о жлобах, которым экология родного края по барабану и копейки не дадут – удавятся. Например, «Резервный банк» и издательство «Арт нуво»…

Однажды Вова, умирая от собственной дерзости, написал прекрасной Лии о своих чувствах. Это письмо стоило ему много крови – не привык Вова писать. Он перевел пачку бумаги, рычал на мать, вскакивал ночью и бросался к столу…

Письмо получилось не очень длинным, но Вова больше ничего не смог придумать. Приводим его полностью.

«Здравствуй, дорогая Лия!

Долго думал и решился написать. Сил моих больше нет. Наверное, это любовь. Все мои мысли днем и ночью только о тебе. Я видел тебя по телевизору.

Ты единственная такая, как хорошо, что ты есть. Не сердись на меня.

Твой Владимир Б.»

Он несколько раз перечитал письмо, потом старательно переписал и запечатал в красивый конверт и два дня носил на груди, не решаясь с ним расстаться. Потом опустил в почтовый ящик на площади и стал ждать ответа, как соловей лета. Но ответа от Лии все не было, зато стали приходить письма от неизвестного придурка с мерзопакостными стишками. Вова все их знает наизусть. Не то чтобы специально старался запомнить, само получилось, как влезли в голову, так и не выбьешь ничем.

Вова достает все письма и раскладывает их перед собой, уже в который раз пытаясь понять, что бы это значило…

Глава 6
Жизнь моя пропащая…

«По-моему, он меня подозревает, – думал я, шагая по тротуару после очередной встречи со старлеем Колей Астаховым. – Я бы на его месте тоже подозревал. Is fecit cui prodest [5], что и ежу понятно – делает тот, кому выгодно. И кто этот тип, по-вашему?»

Этот тип – я, бывший преп универа, бывший зиц-председатель фонда, бывший муж… везде списанный и пущенный в расход. Мне терять нечего, вот только выковыряю булыжник из мостовой и по мордасам всем обидчикам!

Именно так старлей и понимает ситуацию. Не то, что выгодно, какая выгода, а вот месть – это да! Это святое! Месть сразу обоим – не мне, так никому не доставайся! И ты, коварный друг, и ты, Брут! Как я ухитрился проделать это на глазах широкой общественности, не спускающей с меня глаз, где взял яд – надавят, все вспомню. Методы известны. Общая камера, общак, кажется… Или, нет, общак – это касса у воров в законе. Неважно!

Для этого простого парня, который сверлил меня взглядом и не верил ни одному моему слову, я – подозреваемый номер один. Фаворит, который, даже если будет плестись в хвосте, все равно придет к финишу первым. Зачем искать других? Соперников? Соперниц? Затрачивать государственные средства?

Стас – холостяк. С Лией у него, по моим расчетам, постфактум, так сказать, завязались отношения месяца три-четыре назад. До этого у него была женщина из мэрии, намного старше, с которой он спал по расчету, для пользы фонда. Довольно страшная. Вряд ли она метила в мадам Удовиченко, а раз не метила, то что поменялось бы в их отношениях после свадьбы? Ничего. Он по-прежнему спал бы с ней для пользы дела.

Ну почему это все случилось со мной? Чем я провинился? Даже миф номер следующий не помогает – жизнь, черт бы ее побрал, полосатая. Полоса белая, полоса черная. И еще целый ряд псевдополезных избитых истин: всякое бывает, кто не падал, тот не поднимался, и на нашей улице будет праздник, после дождя всегда светит солнце, за одного битого двух небитых… Тошнит просто от моря житейских истин. Но, если честно, то помогает. Только повторять нужно без продыху – все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо. День, два, три – все будет хорошо… хорошо… хорошо… распрекрасно! К черту!

Любимая ушла к другому, а другой – бывший (да, да, бывший!) партнер по бизнесу, крутой, козырный, хам, но женщинам нравится – настоящий полковник, в отличие от вашего покорного слуги, занюханного интеллигента. Который ну никак не может сказать «ты» официанту, даже зная, что тот его за это тихо презирает. А Стас Удовиченко говорит ему:

– Так, ты свое меню налепи себе на ж…, а нам неси шашлычок из осетринки – раз, баранинки – два, эскарго – три… А ну, дай понюхать! Воняет! Убери к растакой-то матери… Шримпы, анчоусы, каперсы, лобстер – четыре, пять, шесть, семь! «Мерло» девяносто шестого? А пораньше нету? Давай!

И официант счастлив, морда сияет, глаза как у преданного буля – маленькие и радостные. Социальная справедливость для него зависит от размера чаевых.

А шампанское из туфельки на потеху ресторанной публике не хотите? А туфелька родной жены, гордой и слегка смущенной, напрочь забывшей о муже, который с приклеенной улыбкой и бабочкой на тощей шее присутствует здесь же. Ты что, чудак, юмора не понимаешь? Это юмор такой, чудак! А чудак – интеллектуальный потенциал и зачинатель фонда, многоязычник, идеалист, то есть генератор идей, в левой – вилка, в правой – нож, глаза – в стол, тоскует, хочет домой, в свой кабинет, к своим книгам, дневнику и научному труду по филологической герменевтике [6], зачатому в те счастливые времена, когда мнилось, что это кому-нибудь нужно.

Стас тоже умеет держать вилку в левой, навострился, но любимый имидж сибирского медведя – «мы гимназиев не кончали» – требует купеческой шири, гульбы и рвания на груди рубахи. Побузить хочется. Правда, буза уже приелась и набила оскомину. Сейчас отечественный бомонд кушает грамотно и живет по-европейски – овсянка и пробежка вокруг собственного участка по утрам, плюс массаж, тренажер, маникюрша, стилист, диет-инструктор, сексопатолог, юридический советник и пиарщик. Деловые встречи, связи, ланчи, тусовки, презентации, теннис. Не забыть теннис! Стас молодец, освоился, крутится, не жалуется.

А интеллектуальный потенциал в это время сидит, задвинутый в шикарную заднюю комнату с видом на забор, смотрит в окно, ковыряет в носу, придумывает новые проекты. Хотя, надо заметить, раньше, по бедности, шестеренки резвее крутились. А в баньку или на медвежью охоту – увольте! Это со Стасом. Да и от встреч со спонсорами тоже оттерли придурка потихоньку, а он и рад – ах, не мешайте мне чертить! Философские эссе пишет о смысле жизни. Джойса перечитывает в оригинале, смакует. Зачитывает экстракты из Монтеня в собственном переводе любимой жене, все еще считая себя неповторимым, а она смотрит трезвым оком – взгляд нехороший, от скуки уши свело, мыслями в каком-нибудь шалмане, где гикает с подиума лихой казак-джигит Руслан Богатырев со кунаки. Шампань опять-таки из туфельки, другим бабам на зависть. И презент в маленькой коробочке красного сафьяну. Триумф, успех!

Конечно, Лия не пропустила Стаса. Бурный роман и наша серьезная беседа в результате. Лия… ох, Лия!

– Ты только пойми меня правильно, браток (ненавижу их сленг!), – начал он. – Мы с тобой типа соперники, и хоть верю, зла на меня не держишь, но вместе нам быть уже как-то не выпадает!

Я, дурень, слушал снисходительно, уши развесил. Говорю, понимаю, любовь, зла не держу, претензий у меня к вам нет, с кем не бывает, совет вам да любовь и подспудно – мысль о собственном благородстве.

– Ты не понял, Славик, – говорит он и смотрит испытующе. – Мы не можем оставаться деловыми партнерами… Понимаешь, в данных обстоятельствах это неэтично.

«Неэтично» в его устах – как седло на корове.

– Как это? – проблеял я растерянно, все еще не понимая.

– Я думаю, тебе придется уйти из фонда.

– Что? – до меня наконец доходит. – Что?!

– То есть, – дрогнул он, – не совсем уйти, ты останешься почетным консультантом, ну, сообразим что-нибудь… с твоим опытом, но с поста президента, извини…

– Как это с поста президента? Это выборная должность, ты не можешь решать за всех! И кроме того, это мой фонд, мой! И вообще…

– Ты подашь заявление по состоянию здоровья, – перебил он, – и тебя освободят досрочно. Все поймут тебя и оценят твой поступок. Между прочим, не один я так считаю. Пойми меня правильно, для тебя же лучше уйти без скандала, по-хорошему. Репутация фонда, сам понимаешь. И Лия очень просила. Женщины – тонкие натуры, – добавил ни к селу ни к городу.

Лия – тонкая натура? Защищаясь, сознание вцепилось в эту фразу. Это Лия – тонкая натура? Иуды! Предатели! Мавр сделал свое дело, мавр может уйти! Он отнял у меня не только жену, но и любимое детище. Я был смят, оскорблен, уничтожен до такой степени, что, рвя бумагу пером, написал это проклятое заявление – подавитесь! Я и дня не хотел оставаться с этой нечистой парочкой. Сгоряча я отшвырнул от себя предложение стать почетным консультантом (идиотизм, что значит «почетный консультант»?!). Но Стас сказал: не глупи, ты нужен фонду, а фонд нужен тебе.

Прекрасное качество – умение отсекать лишнее, которым мой друг владел в совершенстве. Я бы так не смог. Мне бы это просто не пришло в голову. Я помнил, как мямлил и заикался, подыхая со стыда, когда пришел к Сонечке… сказать, что женюсь… А этот взял и отсек, как аппендикс, и смотрит сочувственно – понимаю, сочувствую, но хоть ты мне и друг, но истина дороже. Истина – это фонд, ради фонда, для фонда, ничего, кроме фонда. Красиво!

Признайтесь, Вячеслав Михайлович, вы ведь всегда считали его ниже себя? Подсмеивались над его словечками, одеждой, чувствуя себя неизмеримо выше и умнее. А ему ваши смешки по барабану. Не задевают. Потому что хозяин жизни – он, здоровое мурло с толстой непробиваемой шкурой бегемота. А вы продолжайте строить смешки, что вам еще остается? Ирония – оружие слабых!

Как этот старлей допытывался, знал ли я об их отношениях, да почему ушел из фонда, да встречался ли с бывшей женой накануне свадьбы! Как он сверлил меня пытливым взглядом!

Знал ли я об их отношениях? Не знал, конечно. Хотя, если честно, мне было все равно. Но разве объяснишь это моему мучителю? Не поймет. Да за такую бабу, то есть женщину, он бы из Стаса котлету сделал, а я утерся, отдал, да еще и из фонда ушел.

– А из фонда вы почему ушли? – допытывался старлей. Ну, не бывает так по жизни, в натуре, чтоб все бросил и ушел! Все, что непонятно, – подозрительно.

Когда пришел в церковь? Где стоял? Кто был рядом? Не отлучался ли? Были ли скандалы в семейной жизни? Мордобой?

Нет, нет, нет. Не было, не состоял, не скандалил, не дрался, не отлучался. Я ему не симпатичен. Он из породы таких, как Стас. В его глазах я – хлюпик, зануда, гнилой интеллигент. Не мужик. Он меня презирает.

– Подпишите, – говорит он с отвращением, и я, не читая, подписываю протокол и подписку о невыезде. Подписываю под его пристальным взглядом.

Скорей бы на воздух, доползти до какой-нибудь пристани, перевести дух, зализать раны и подставить лицо солнцу. Насладиться свободой, пока не поздно.

Завтра похороны, идти или не идти? Тоже вопрос. Нужно. Представляю себе взгляды, перешептывания, нездоровое любопытство аудитории. Потом, устыдившись, думаю, что моей бывшей теще, Зинаиде Дмитриевне, в сто раз хуже. В двести, в тысячу. И Стасу не позавидуешь. Кого они все назначат в убийцы? Ведь турбина на мельнице слухов и сплетен вертится в полную мощь. Меня?

В городском парке благодать. Солнце не апрельское, а вполне июньское, зелень – трава-мурава, яркие примулы, крокусы, нарциссы вот-вот расцветут. Насекомые летают. Одно ударило меня в лоб. Хорошо хоть не ужалило. Или не в глаз. Давайте все на одного! А воздух такой сладкий, такой пронзительно-чистый, что не надышаться, звуки голосов и шагов, автомобильные шумы гулки и объемны. На скамейках молодые мамы с колясками, в колясках загорелые личики младенцев. Шум, как на птичьем базаре.

Иду в глубь парка, где никого нет. Прохожу мимо одной скамейки – поломана, мимо другой – испачкана, народ, видимо, сидел на спинке, поставив ноги на сиденье, на третьей сидит женщина. Я, как записной приставала и бонвиван, развязно спрашиваю: «Не помешаю?» и плюхаюсь рядом. Она молча пожимает плечами. И я с трудом удерживаюсь, чтобы не сказать:

– Извините, я не такой. Просто настроение препаршивое. Но к вам это не имеет ни малейшего отношения, мадам!

Опять выпендреж. Пир во время чумы. Рассматриваю ее украдкой. Бледна, рыжа, неброско одета, миловидна. Чем-то напоминает Сонечку Ивкину. В черном. Руки в веснушках сложены на коленях. Задумчива каменной задумчивостью, из которой ее не выводит ни весенний радостный день, ни мое появление.

Как ни незавидно мое положение, переключаюсь на незнакомку. Что-то в ней такое… безрадостное? Товарищ по несчастью? Украдкой взглядываю в ее сторону. Она забыла обо мне. Я уязвлен. Хорошая линия лба, носа, губ, все предельно четко, узел волос на затылке, несколько прядок выбилось и красиво падают на шею. Напоминает женские головки-виньетки в толстых книжках журнала «Вестник знанiя» за 1908, которые свалены у меня в кладовке. Альфонс Муха [7], завидев такой профиль, немедленно схватился бы за карандаш. У ее ног стоит, не замеченная мною раньше, большая дорожная сумка. Ушла из дома, оскорбленная? Приехала к любимому, а он оказался женат? Уехал? Разлюбил?

Я так пристально уставился на женщину, прикидывая, что могло ввергнуть ее в подобную каменную задумчивость, что она наконец слегка порозовела. Сначала зарумянились мочки ушей, потом вспыхнули щеки. Но держится стойко, ко мне не поворачивается. Похоже, правда, что сейчас встанет и уйдет. Что бы ей сказать такое? Что я говорил в подобных случаях лет двадцать тому назад? Механизм знакомства с печальными красивыми женщинами явно заржавел. Она все-таки поворачивается ко мне. Губы дрожат, в глазах подозрительный блеск. Сейчас расплачется. Идиот! Довел до слез несчастную брошенную женщину…

– Извините, – говорю я в ужасе, – ради бога, извините. Я понимаю, что это невежливо… но… у вас какое-то горе?

Это было, видно, последней каплей. Бедняжка не сдержала слез, и они покатились из глаз, крупные, как горох. Я зашарил по карманам в поисках платка, нашел, протянул. Она взяла. Не оттолкнула мою руку, а взяла, просто, без неуместного кокетства. Почти по-родственному. Сидела, тихо всхлипывала, а я индифферентно смотрел в сторону и думал о том, как все в мире относительно. Увидев плачущую женщину, я забыл о старлее. Почти забыл.

Перестав плакать, она протянула было назад мой носовой платок, но тут же отдернула руку. И мы оба улыбнулись.

– Ничего, – сказал я великодушно, – высушите и вернете.

Она ничего не сказала, но посмотрела на меня… так посмотрела, что спина моя непроизвольно выпрямилась. Она смотрела на меня так, как женщина смотрит на мужчину, если вы понимаете, о чем я. Я был мужчиной, она – женщиной. Два полюса, стремящихся друг к другу. Была в ней удивительная, естественная женственность, не слабость, робость, неуверенность или притворство, приписываемые по традиции женщинам, а женственность, чуть-чуть с оттенком мудрого материнского понимания, которая говорила, что я – мужчина не в физиологическом смысле, а скорее в моральном. Хотя и в физиологическом тоже… весьма…

От мужчины ожидают мужских поступков, и я спросил:

– Я могу чем-нибудь помочь?

Она не знала. Это было видно по ее лицу. И тогда я сказал:

– У меня умерла жена.

Я не сумел рассказать о том, что произошло, моей старинной приятельнице Сонечке Ивкиной, но этой женщине я рассказал все. Беспардонно оперся на ее хрупкое плечо. Я рассказал ей о Лии и Стасе, и, самое главное, я рассказал ей о фонде «Экология», моем детище, моей гордости, смысле моей жизни, так грубо, с мясом и кровью, вырванном у меня из рук.

Глава 7
История моей жизни…

Зовут меня Вячеслав Михайлович Дубенецкий, мне сорок четыре года, до недавнего времени я работал преподавателем английского языка и литературы на кафедре романо-германской филологии местного пединститута, перекрещенного в «университет» на волне перестройки. Работу свою я всегда любил, будучи гуманитарием по природе, женился по любви, отношения со студентами, вернее, со студентками – на инязе в основном студентки, – складывались самые доверительные: они все были в меня влюблены, что естественно в их возрасте. Писал диссертацию, философские заметки и вел дневник. Жена Лия помогала смотреть на жизнь философски. Но однажды вдруг почувствовал странное томление… Подумал: а что у меня впереди? Ну, напишу докторскую, ну, получу кафедру в конце концов (возможно), ну и что? Буду, как профессор Меркулов, тяжело дыша, шаркать по коридору ногами, цепляться к студентам с замечаниями по поводу их внешнего вида и зеленых волос, а они, в свою очередь, будут крутить пальцами у виска и шипеть: «Лысый Фантомас!» Я не Фантомас, конечно, но тем не менее… Впереди что? То же самое? До почетных проводов на пенсию? Боже, какая скука! Не хочу. А что тогда? Лечь на диван – и размышлять!

Искусство размышлять исчезло из нашей жизни вместе с лошадьми, ветряными мельницами и дамским рукоделием. Не совсем, правда, исчезло, остались низменные его категории – прокручивать варианты, соображать, прогнозировать…

И вот однажды, рассматривая трещину в потолке и паутину в углу, которые видны исключительно из позиции лежа, я валялся на диване и думал. Хотелось чего-то… глобального, мощного, судьбоносного… что в корне переменит мою жизнь, придаст ей смысл… Приносить пользу хочется. Наступает момент, когда спрашиваешь себя: а что ты сделал? Коллекционировал трубки и пиджаки? Сочинял никому не нужный научный труд? А слабо, например, осушить болото? А потом на этом месте посадить сад, чтоб яблони цвели?

Болото! Ну конечно! Наш местный химический комбинат лет сорок, коптя небо, производил сельхозхимикаты, бытовые моющие средства, горючее для зажигалок, а также, по слухам, целый ряд закрытой продукции для нужд обороны. Все это хозяйство внесло свой вклад в увеличение озоновой дыры над нашим регионом и планетой в целом, а также образовало вышеупомянутое черное болото, где, по слухам, водились черти.

«А что, если покопаться в архивах, – думал я, лежа на диване, – да поговорить с бывшими рабочими, да взять анализы почвы и ядовитой субстанции из черных озер, да связаться с «зелеными», да ударить в набат, взывая к совести, да подоить сначала местных «новых», потом столичных, а потом выйти на международный уровень… Вот тогда – да!»

Идей было в избытке. Не было топлива.

«Нельзя быть и генератором идей, и пиарщиком, и финансовым гением», – продолжал раздумывать я. Мне был известен лишь один такой человек. Профессор Николай Евменович Баран, Баран Рогатый, который артистически выбивал деньги из городского бюджета на археологические нужды. Все лето он проводил со студентами в палаточном городке на раскопках. Однажды, по преданию, они украли гуся у местных крестьян, зажарили на костре и сожрали под выпивку.

Он не баран, он мамонт! Мастодонт! Студенты его обожают. Постарел, конечно, шаркает ногами, ходит с тростью. Сердчишко прихватывает, давление скачет, артрит погоду предсказывает – куда там метеослужбе! Но орел. И каждое лето в поле. И анекдот неприличный еще выдаст, вызывая дружный визг академических дам.

Профессора, к сожалению, интересует только археология, а не осушение болот. Так что… думаем дальше. Только бы ввязаться, а там посмотрим. Конечно, создать неправительственную организацию ох как непросто. Неправительственная организация – штука тонкая и нежная, малоизученная у нас, непривычная, требующая терпения, оборотистости, нахальства и творческого огонька.

Мечты, мечты… Знаем мы таких, которые по диванам… и мечтают! Мое недоразвитое детище так и не вылезло бы из скорлупы, если не историческая встреча с другом детства, с которым мне, мальчику из хорошей семьи, не разрешали в свое время дружить, Стасом Удовиченко. Он-то и стал повивальной бабкой фонда «Экология».

Предприимчивый, нахальный, всегда в прекрасном расположении духа, Стас, несмотря на слабую успеваемость, был лидером класса. Он поднимал массы на прогул уроков, срыв сельхозработ, устройство пакостей в химкабинете – и всегда успевал исчезнуть до начала разборок. Ни разу за все время он не был пойман с поличным, а на гневные обвинения пострадавших и неприятные вопросы постфактум отвечал: «Главное, вовремя смыться! Я кричал «атас»? Кричал! Так чего же вы? Сами виноваты!» Он был убедителен, и мы, чувствуя себя последними дураками, все ему прощали.

И вот в разгар моих теоретических раздумий о возможности раскрутить «дело», судьба, ухмыляясь, послала мне Стаса.

– Старик! – закричал однажды кто-то у меня над ухом, вслед за чем последовал дружеский тычок между лопаток, от которого у меня перехватило дыхание. – Ты?

Был он шумен, вальяжен, самоуверен, прекрасно одет и откровенно толст.

– Пошли! – распорядился он и, не ожидая ответа, двинулся, как крейсер, вперед, а я – за ним, спрашивая себя, зачем. Не сообразил соврать вовремя, что спешу. Таково обезоруживающее обаяние настоящего лидера.

– Ты где? – задал он традиционный мужской вопрос после утряски меню. Женщины обычно спрашивают: «Ты с кем?» – На инязе? В этой богадельне? С твоими мозгами?

Он вылупил на меня круглые бледно-лиловые, в белесых ресничках глаза альбиноса. Я был польщен, и меня можно было брать голыми руками. Лесть – тоже разновидность взятки. Чувствуешь себя обязанным соответствовать.

– Ну-ка, давай по порядку, – заинтересовался он, услышав про неправительственную организацию, о которой я, поддерживая реноме мужика с мозгами, небрежно упомянул – есть тут, мол, один нехилый проект, да все упирается в ряд труднорешаемых вопросов, а короче – в деньги на раскрутку… Да и дело слабоизученное у нас, так что…

– Труднорешаемые вопросы тоже решаются, запомни это, – сказал он веско. – Главное – человеческий фактор!

Это было начало. Мы нашли спонсоров, и Стас взял их за горло. Историческая встреча напоминала встречу Остапа Бендера и Кисы Воробьянинова со старгородскими предпринимателями. Я, разумеется, был Кисой.

В результате мы сняли помещение, заказали красивую зеленую с золотом вывеску и открыли собственный сайт в Интернете. Придумали логотип – сплюснутый голубой земной шар, прорастающий зелеными побегами – и заявили о рождении новой неправительственной организации фонд «Экология». Заявили на весь мир на трех языках – русском, английском и французском, с приложением устава, истории создания, портретами основателей и другой информацией, включающей номер банковского счета и адреса. Плюс бизнес-карточки, фирменные папки, бумага, сувениры вроде книжных закладок, открыток и шариковых ручек – все выдержано в благородных золотисто-зеленых тонах. В самом начале обязанности распределились четко: я отвечаю за идеи, планы и связи с заграницей, а также за лекции, семинары и слеты – словом, за лирику. За физику – деньги – взял на себя ответственность Стас.

И пошла писать губерния. Связи с профильными зарубежными неправительственными организациями, энергичный обмен корреспонденцией, приглашения приехать, поделиться опытом и подкинуть на бедность. Зарубежные коллеги при правильной постановке дела много чего могут. Они там нас не понимают и никогда не поймут, наша бизнес-культура для них – тайна за семью печатями, а душа – загадочна и непостижима. Но деньгами делятся, как с братьями по оружию. Подсказывают, к кому обратиться, чтобы дали еще. Просят в ответ отчеты о проделанной работе.

Я с гордостью могу сказать, что сделали мы много. Оборудовали диагностический кабинет в онкоцентре, каждый год детишек из семей с низким доходом вывозим к морю, устраиваем новогодние праздники. Совместно с мэрией разбили парк – там, где стояли старые заводские бараки. Стариков стали подкармливать бесплатными обедами. Потом взялись за болото – из-за чего, собственно, весь сыр-бор разгорелся. Там, по нашему замыслу, будет кольцевая зеленая зона – легкие города. Часть земли пойдет под частные дачи.

– Какой дурак купит там дачу? – спросил я скептически.

– Ты недооцениваешь силу рекламы, старик, – сказал Стас. – Сейчас главное – перетянуть на свою сторону городские власти, усек?

Если хотите правду, то усекал я далеко не все, но Стасу верил и восхищался его деловой хваткой. Не усекал не по глупости, а скорее по лени. Потом к нам от скуки присоединилась Лия. Довольно успешно, нужно заметить. В нашем союзе было божественное триединство – интеллект, мускулы и красота, и он был обречен на успех.

Я рассказал женщине на скамейке все, вплоть до последнего разговора со Стасом, когда он сказал: «Мы не какой-нибудь бизнес, старик, мы неправительственная организация, что налагает на нас определенные моральные обязательства. Так получилось… и тебе лучше уйти, поверь мне».

Как в старой песне про третьего, который должен уйти. Рассказал все, как исповеднику. В деталях. Вы, возможно, уже заметили, что я люблю поговорить?

Она слушала внимательно и молча. Без всяких дамских: «Ах, что вы говорите!» и «Да не может быть! Какой ужас!». Поставив точку, я почувствовал себя выжатым как лимон. Она все еще молчала, не рвалась утешать. Я был разочарован. Подсознательно я рассчитывал именно на это. Потом она сказала:

– Почему же вы все-таки ушли из фонда?

– Неужели непонятно? – ответил я с досадой. – Мне стало противно, я хотел оказаться от этих людей как можно дальше. Тем более если все правление против… – Я не закончил фразу. Даже для моих ушей она звучала чистоплюйски и неубедительно.

– Это неизвестно, – ответила она задумчиво. – Вам следовало встретиться с этими людьми и объясниться.

– Вывернуться наизнанку? – сыронизировал я.

– Вы местный?

– Отец тридцать лет был областным травматологом, мама работала кардиологом в городской больнице.

– Я уверена, что ваших родителей прекрасно помнят. Ведь в фонде не только молодые люди, есть и старые, правда?

Я кивнул. По раздумии, после разговора со Стасом я почувствовал то же самое… Но теперь все равно поздно.

– Есть вещи, – сказала она мягко, не дождавшись моего ответа, – ради которых стоит унизиться.

Я не ответил. Да и что было отвечать? Я поступил как обиженный мальчишка и теперь жалел об этом. Мне было стыдно и горько…

– А вы? – пробормотал я. Это значило: – А вы как оказались в наших краях? Вы одна? Кто вы? Надолго?

– У меня в пять поезд, – ответила она на все мои вопросы сразу.

Я посмотрел на часы – четыре.

– Я отвезу вас на вокзал. – Ничего умнее я придумать не сумел.

Она кивнула. Уже в машине я догадался спросить, как ее зовут. Она рассмеялась. Анна. Я тоже рассмеялся. И решился:

– А вы не можете уехать завтра?

– Могу, – ответила она просто.

И я повез ее к себе домой.

Глава 8
Новости следствия, а также рассуждения об уличных знакомствах

– Это – невеста, это – жених, этот тощий в бабочке – бывший муж, Дубенецкий.

Кузнецов рассматривал фотографии, старлей Коля комментировал.

– Дамы справа и слева – бывшие коллеги Дубенецкого. По их словам, оказывали ему моральную поддержку, для чего, собственно, и явились в церковь. Вячеславу Михайловичу было тяжело, но держался он превосходно. Они его очень уважают. – В голосе Коли звучали саркастические нотки. – Это – мать невесты, это – ее новый муж, военный дирижер. Эта, похожая на хана Батыя, сестра невесты Нонна Нурбекова. Вот эта тонкая – Лара Бекк, свидетельница. Этот черномазый красавчик – Эдик Исоханов, свидетель. Вот священник – отец Константин. Вино из кубка жених и невеста пьют три раза. Я заскочил вчера на венчание, чтобы иметь представление. Сначала жених, потом невеста, и так три раза. Невеста пьет последняя и допивает до дна.

Отец Константин не заметил, пил жених или нет. Прикладывался во всяком случае. На фотографиях в основном одни и те же люди. В первом ряду работники фонда. Этот пацан – Алексей Дергунец, программист, бывший студент Дубенецкого. Это опять жених. Невеста с матерью. Нонна… сестра, смотрит в сторону, недовольна. Эдик хлопает патрона по плечу. Снова Лара Бекк и сестра Нонна.

А вот это – Разумов Андрей Иванович с женой Еленой Константиновной, бывший партнер Удовиченко по рыбному бизнесу. У них в Находке был свой завод по переработке рыбы. Шесть лет назад начались неприятности, кто-то на них там наехал, с кем-то они не поделились вовремя, третьего партнера убили, и Удовиченко вернулся домой. Разумов остался – он местный, и деваться ему было некуда. Сейчас прилетел с женой на свадьбу друга.

– Я разделил фотографии на три группы, – продолжал Коля. – До венчания, венчание и после. Венчание и после нас не интересует. Рабочая версия – яд в кубке. Значит, после предыдущего, десятичасового, венчания кто-то проник в алтарь и налил в кубок яд. Между прочим, мужчине это проделать было бы легче – женщинам в алтарь хода нет. Там такие бабульки, что только держись, сожрут живьем.

Вот фотографии до венчания – народ стоит кучками, невеста и жених, семья, бывший супруг Дубенецкий с букетом, свидетели. Разумов, который из Находки, его жена – совсем девчонка, вид отсутствующий, она никого здесь не знает. Удовиченко уехал из Находки до их женитьбы, и она его едва помнит. Скучает.

Все свои, одним словом. Чужих не было…

Кузнецов хмыкнул. Коля взглянул вопросительно.

– Понимаешь, Николай, в алтарь просто так не зайдешь…

– Да знаю, мне уже бабульки объяснили, – махнул рукой Коля. – Но, говорят, всегда находится персонаж, который норовит заглянуть. Они сурово пресекают. Однако и на старуху бывает проруха.

– Ты говорил с женихом?

– Говорил. Спросил, как ему церковное вино…

Коля делает паузу, как фокусник, собирающийся вытащить из рукава кролика.

– И?

– И… – начинает Коля, но Кузнецов его перебивает: – Вина он не пил!

– Откуда вы знаете?

– Догадался по твоей выразительной физиономии.

– А почему?

– Я уверен, причина уважительная.

– Он не переносит красные вина. Любые. Сразу начинает кашлять, тоже аллергия. От белого ничего, водки и коньяки – в любом объеме, а от красного кашляет. Он сделал вид, что пьет, а сам не пил. А невеста, значит, приняла и за него и за себя. Разумов показал, что запомнил, как Лия запрокинула голову, допивая вино. Она до банкета ничего не ела и не пила. Только церковное вино. Рядом с алтарем, слева, стояли близкие, в том числе сестра, свидетельница Лара Бекк, свидетель Исоханов, бывший муж Дубенецкий с группой поддержки и Разумовы. Узкий круг.

Кузнецов задумчиво рассматривал старшего лейтенанта.

– Церковь небольшая, теснота, чтобы попасть в алтарь, нужно протиснуться мимо семьи. За алтарем, тоже слева, в нише, которая вроде кладовки, стоит столик с вином и кубок. Весь народ на виду, никого чужих. На фотографиях чужих тоже нет. Так что… это была своя. Или свой.

– Что за конфликт был между невестой и свидетельницей?

– Это еще в институте. Лия отбила у Лары Бекк парня. Через два месяца бросила его, он вернулся к Ларе, и потом они поженились. Жили неплохо, пока муж не попал в аварию два года назад. Лара – учительница английского языка и еще репетиторствует. Муж нигде не работал до недавнего времени, инвалид. Очень нуждаются. Лара просила Лию взять его в фонд на любую работу, хоть вахтером. Лия обещала поговорить с мужем, но потом сказала, что пока ничего не получается. Лара подстерегла Дубенецкого на улице около фонда – она была его студенткой, – расплакалась и попросила помочь. Это мне Дубенецкий рассказал, а не Лара. Он удивился – Лия ни словом не обмолвилась о Лариной просьбе. Это произошло примерно за три недели до свадьбы.

– Он ей обещал что-нибудь?

– Нет, ему было уже не до того. Посоветовал обратиться к Удовиченко.

– Почему он ушел из фонда?

– Сказал, что не мог больше оставаться там. На самом деле Удовиченко выставил его. Лара Бекк считает, что Лия вышла замуж за Дубенецкого, чтобы получить диплом. А коллеги Дубенецкого, которые присутствовали в церкви, в один голос заявили, что, хотя о мертвых – ничего, кроме хорошего, Лия была очень ленивой студенткой. А Дубенецкий очень порядочный человек и прекрасный товарищ. И родители его люди в городе известные. Если бы не Лия, разбившая ему жизнь, он бы женился на Сонечке Ивкиной, которая читает лексикологию у них на кафедре, и они были бы счастливы. Она, бедняжка, с горя вышла замуж за какого-то сомнительного типа, который, говорят, ее бил.

Но это, так сказать, лирические детали, не относящиеся к делу. Удовиченко крутой мужик. И получается, что Дубенецкий потерял сразу и жену, и работу. То есть мотив налицо. Но! Он не мог не знать, что Удовиченко не переносит красного вина, и, следовательно, пить не будет. А если бы даже выпил, то без ущерба для здоровья. Криминалисты утверждают, что зелье – не яд. Лии просто не повезло – этого никто не мог предвидеть. Так что не знаю, что и думать, дурацкое дело складывается. То есть я что хочу сказать… кто-то с риском быть схваченным за руку налил это в бокал, рассчитывая… на что? На спазм желудка? Хотел испортить свадьбу? Мелко отомстить? А получилось на полную катушку.

Если хотите знать мое мнение, Дубенецкий неврастеник и слабак. Такие, как он, бросаются тарелками, хлопают дверью и убегают, а не варят яды. Кроме того, он был в курсе… увлечений жены, так сказать. Весь город был в курсе. Воспринимал их философски. Его коллеги называют это «золотым характером». – Коля хмыкнул.

– И тут еще такой интересный момент… Лара Бекк показала, что видела Нонну с Удовиченко в кафе в аэропорту. Они с мужем встречали его мать, она летела из Челябинска. Еще зимой, в феврале. Самолет задерживался, и они зашли в кафе. Нонна и Удовиченко сидели в самом углу и, похоже, выясняли отношения. Лара, по ее словам, ничего не сказала Лии. Я уверен, Нонна знала, что Удовиченко не употребляет красного. И мотив налицо – ревность к сестре. Кроме того, она врач… ветеринар и разбирается в… лекарственных препаратах…

– Вот и поговори с ней. Нам, Коля, нужно восстановить по минутам весь день. Что-то мы пропускаем. Жертва приняла яд из рук кого-то, кто был рядом, причем на глазах десятков людей. Чужих там не было, были только свои. Прощупай в деталях их отношения, дай выговориться. Собери сплетни, наконец…

– Я понимаю, Леонид Максимович. – Коля достал из портфеля пакет с продуктами, протянул Кузнецову. – Побегу.

– Кефир забери! У меня вон… – Кузнецов раскрыл дверцу холодильника, и Коля увидел с десяток разнокалиберных пластиковых бутылок с кефиром. – Глаза б мои не видели!

Глава 9
Старые и малые

Девочка Таня и ее бабушка Лидия Варламовна жили в маленьком городке Зареченске, даже не городке, а поселке городского типа, в старом кирпичном доме, где, кроме них, жили еще медсестра Лада, вдова с тремя детьми, Адель Францевна Заремба, старая дама польских кровей, невесть каким образом залетевшая в эти края, и семья Коваленко, Петр и Оксана. Петр – местный, Оксана – родом из-под Черкасс, где Петр в незапамятные времена служил в армии. Там они встретились, полюбили друг друга и с тех пор уже не расставались.

Дом был дружный, несмотря на новые суровые времена, когда каждый за себя, и по-прежнему жил старыми понятиями, не поспевая за временем. У всех огороды за домом, по две-три яблони в общем саду, почти одичавшем, несмотря на мичуринские эксперименты Петра Коваленко. За садом – сараи, где обитают всякие домашние животные и птица. У Лады, например, кабанчик Толик, названный в честь покойного мужа, пьяницы, который попал под грузовик четыре года назад. Назло мужу Лада называла всех кабанчиков, которых летом покупала на откорм, Толиками. Мужа уже нет, а кабанчики по-прежнему Толики. У Лады трое детей. Старшей девочке Свете уже восемнадцать, и она учится в райцентре в торговом техникуме. Близнецам, Степану и Федору, по девять лет. Федор обстоятельный, серьезный, надежный и тугодум – настоящий мужчина, опора матери. Степка – хулиган и разгильдяй, весь в отца.

Оксана Коваленко – женщина хорошая, хозяйственная, певунья, но крикливая и очень ревнивая. Когда ссорится с мужем, орет на весь поселок.

Петр, спокойный и молчаливый, золото, а не мужик, как считает Лада, не опускается до пререканий с женой. Если дело происходит летом, неторопливо удаляется в сарай, где мастерит нехитрую мебель, вроде табуреток и скамей, отдыхая от поездок и Оксаны. «Снимает стресс, – говорит Адель Францевна. – Физическая работа – та же психотерапия». Оксана, покричав, остывает и как ни в чем не бывало бежит через час к сараю и кричит: «Петро, ужинать!»

Петр – шофер-дальнобойщик, неплохо зарабатывает. Оксана работает диспетчером на районной автобазе, день и ночь на работе, два дня дома. Оксана домовитая и моторная, она не ходит, а бегает. Бежит в магазин и кричит бабушке: «Лида Варламовна, вам в лавке чего не треба?» Бежит обратно и кричит: «Хлебчик свиженький, тильки завезли, я и вам купила!» Осенью Петро привозит из поездок картошку, помидоры и огурцы на всех соседей. Покупает, где подешевле. Кроме него, мужчин в доме нет. В прошлом году Оксана приревновала мужа к Ладе, и они подрались. «Скаженная», – только и сказал Петр, покрутив пальцем у виска.

Лада за глаза называет Оксану «Сельпо». Обе они женщины горячие, темпераментные и любят выяснять отношения.

– Твой Степка потоптав в горо́ди помидоры! Здоровый та дурный! – жалуется Оксана Ладе.

– Ага, ты на своего хулигана посмотри! – обижается Лада. – Кто у меня осенью яблоню сломал?

У Коваленко тоже мальчик, Андрей, ровесник Федора и Степана. Вся троица держится вместе и хулиганит тоже вместе. Когда их ловят в чужом саду с поличным и ведут к родителям, Оксана и Лада еще долго выясняют, кто из парней виноват больше, и в итоге, рассорившись навеки, запрещают мальчикам дружить. На другой день все забывается, и Оксана учит Ладу печь пироги с вишнями, или варить борщ, или солить помидоры в бочке, или еще чему-нибудь столь же полезному и почти забытому по теперешним временам. Оксанины помидоры славятся на весь поселок – тугие, острые, они щиплют язык, прокусишь – и резкий пьяный дух шибает в нос.

– Хрен тертый ложить надо, – охотно делится мамиными рецептами Оксана. – Хрену побольше, потом цыбулю. Отак, ведро помидор, потом резаную кружками цыбулю и сладкий перец для духу. И еще не забыть листья смородины или вишни. Но главное, хрену побольше! А в яблоки моченые – обратно листья смородины или вишни и непременно меду. Рассол начинает бродить, настаивает градусы, и яблоко набирается. Только антоновку надо брать, – говорит Оксана. – Можно, конечно, и другое яблоко какое, но вкус уже будет не тот!

«Набравшиеся» Оксанины яблоки тоже известны всему поселку. За ними даже из города приезжают. Большие, светло-желтые, они будто светятся изнутри. На базаре, где Оксана приторговывает в свободные дни, их ждут с нетерпением и сразу же расхватывают.

У Тани с бабушкой одна комната с большим окном во двор, очень уютная и совсем маленькая кухня. Им хорошо вместе, только иногда скучно без мамы, особенно зимой. Мама живет в городе, и Танюша мечтает, что когда-нибудь мама заберет их с бабушкой к себе. Мысль эту подсказала ей соседка Лада, славившаяся прямотой характера, которая сказала как-то: «А что это, Лидия Варламовна, дочки вашей давно не видно? Дите тут одно, скучает, да и вы тоже не молоденькая, а в городе жизнь, как ни крути, легче. Может, замуж вышла?»

Бабушка почти тридцать лет проработала учительницей начальных классов в местной школе и учила и Ладу, и Петра Коваленко. Она рассказала Тане по секрету, что хулиган Степка удался скорее в мать, чем в отца, который тоже был бабушкиным учеником. Толик был тихим пьяницей. Работал на автобазе и пил, но особого озорства за ним не водилось. Напившись, он сразу же засыпал где придется. В подъезде, на скамейке во дворе, в мастерской или в сарае. То ли дело Лада! Хулиганка была известная на всю школу, а вот, поди ж ты, вышла в люди. Закончила медучилище, работает медсестрой в районной больнице, может лекарство нужное достать или кардиамин уколоть – у бабушки пошаливает сердце.

Лада и мама Танечки учились в одном классе, но Лада никогда не называет маму по имени, а всегда только «ваша дочка» в разговоре с бабушкой, или «твоя мама», если говорит с Таней.

У Тани есть кошка Лиза, хомяк Усик и бойцовая рыбка Джерик, которую привезла из города мама. Джерик похож на лоскуток темно-синего полупрозрачного шелка, он совсем крохотный, но сообразительный. Когда Таня заглядывает в круглую банку, где рыбка пасется в корнях водяного растения, листья которого свисают из банки, она утыкается тупой мордочкой с выпуклыми лягушачьими глазами в стекло и внимательно смотрит на девочку.

– Ему будет скучно одному, – сказала Таня маме.

– Я тоже так думала, – ответила мама, они сидели, обнявшись на тахте, – но мне объяснили в магазине, что эта рыбка живет одна, а если подселить к ней другую, то они подерутся насмерть.

– Такая маленькая и такая драчунья, – удивилась Лидия Варламовна, готовившая ужин на кухне. От помощи она отказалась, но попросила девочек накрыть на стол. Мама привезла тогда шипучий виноградный сок, который был как шампанское и вкусный до невозможности. Мама привозила из города много вкусных вещей. Ореховый торт, ананас, копченую рыбу и конфеты. И они пировали.

Лидия Варламовна молча смотрела на дочь и внучку и была счастлива. Одно беспокоило ее – неустроенность дочки в личной жизни. Подумать только, умница, прекрасная работа, много друзей, а одна. Слава богу, хоть Танюля родилась, не погубила Сонечка дитя. А ведь не хотела дочка ребенка. Она чуть не на коленях умоляла оставить, обещала сама вырастить и воспитать… Да и узнала случайно, а не узнала бы, так и не было бы Танечки, страшно даже подумать. Сонечку сильно тошнило, и мать догадалась спросить. Лидия Варламовна зябко поводит плечами. Жалко дочку, сердце сжимается от обиды за свое дитя. Не передать, как жалко! Иногда она осторожно выспрашивает дочку, с кем та встречается, да где была, да кто подружки, надеясь в один прекрасный момент услышать, что есть у нее друг. И умная, и добрая, и работящая. Встречалась она года три с коллегой по кафедре, и Лидия Варламовна ожидала, что они поженятся, да не вышло. «Как же так, Сонюшка?» – только и сказала она тогда. А дочка ответила: «Так получилось, мама», и все! Ни слез, ни жалоб, как каменная.

Лидия Варламовна осталась вдовой в тридцать четыре, и у дочки судьба не задалась. Замужество Сонюшки не принесло ничего, кроме страха за нее. Радик был какой-то странный, со звериным взглядом исподлобья, молчаливый. Вездесущая Лада, у которой были связи в медицинском мире, вызнала, что он состоит на учете в психдиспансере и уже был женат. Первая жена его, беременная, сбежала из дома зимой чуть не босая, когда Радик бросился на нее с ножом. К счастью, через год они с Сонечкой развелись. Радик приходил к ней несколько раз, угрожал, плакал, да так и отстал. А потом и вовсе сгинул. А Сонечка все одна. И морщинки под глазами уже наметились, и губы побледнели, и седые волоски на висках, незаметные еще, правда. Неудивительно, Танюшке уже девять! Совсем взрослая барышня.

– Ты бы, Сонька, лик раскрасила, что ли, а то ходишь, чисто привидение, – сказала однажды Лада, яркая, чернобровая, с кирпичным румянцем, но Сонечка только плечами пожала в ответ.

– А чего это Сонька никогда с огородом не поможет? – ехидно спрашивала Лада у Лидии Варламовны. – Подумаешь, барыня городская!

– Пусть отдыхает, – отмахивалась та, – мы и с Танюшкой управимся.

– Мама, – говорила Соня, – зачем тебе эта морока, я же посылаю вам деньги, неужели не хватает? Не трать силы, лучше книжку почитай.

– А для меня это радость, – отвечала Лидия Варламовна, – я каждую травинку люблю. Да и овощи свои, картошечка молодая, огурчики, зелень – и вкус и запах, не то что у магазинных.

Кошке Лизе тоже девять лет. Для кошки это много, а для человека – мало. У хомяка смешная толстощекая морда и усы в разные стороны – потому и Усик. Каждый год в мае бабушка и Таня берут в инкубаторе дюжину цыплят, желтеньких, пушистых, писклявых, и девочка за ними ухаживает. Однажды им попался цыпленок с клювом ножницами. Он не мог клевать с земли, и бабушка сажала его в решето с просом. Сидя в просе, несчастный цыпленок ухитрялся подхватить зернышко-другое. А потом его сожрал кот Адели Францевны, бандюга Марик. Танечка даже заплакала, так ей было жалко цыпленка. А Степка предложил проучить Марика. Поймать и запереть у них в кладовке на неделю. Сказано – сделано. Марик в кладовке не растерялся и сожрал полбанки смальца без хлеба. От смальца у него случилось расстройство желудка. Лада, отмывая кладовку, костерила Степку на чем свет стоит, а Марика грозилась поймать и прибить на месте. Танечка жалела Марика и тайком выносила ему поесть в бумажке.

Новый год соседи справляли вместе. Стол ставили прямо в длинном коридоре. Петр вкручивал лампочку на сто свечей вместо сорокасвечовой, у окна ставили елку. К Адели Францевне приезжала приятельница из Москвы – московская штучка Любовь Арнольдовна, всю жизнь проработавшая в «Интуристе». Это была крошечная женщина, питавшая пристрастие к балахонистым блузам и юбкам до пят. На руках ее звенели по пять-шесть крупных серебряных браслетов, на шее висели коралловые и малахитовые бусы, причем одновременно. Она была такая миниатюрная, что любая одежда казалась на ней размера на три больше, чем нужно.

Любовь Арнольдовна любила рассказывать о странах, куда возила туристов. Она объездила чуть ли не весь мир. Все мужчины, попадавшиеся ей в жизни – начальники, коллеги, фирмачи и туристы, свои и чужие, – немедленно в нее влюблялись. Истории ее звучали примерно так: «Менеджер гостиницы в Стамбуле… здоровенный красавец… Турки вообще потрясающе красивый народ, мужчины, я имею в виду… женщины у них совсем неинтересные. Я подхожу, представляюсь, говорю, господин Кероглы, группа прибыла… Он смотрит на меня… глаза сверкают… Мадам, говорит, мадам… И все – он у моих ног!»

Любовь Арнольдовна делает жест рукой, как будто треплет по голове собаку. Или еще: «Швеция… Принимающая сторона… Отвечает за прием господин Оле Швансен, громадный детина… метра под два ростом. Как увидел меня, залился краской весь, слова сказать не может, губы дрожат – все! Готов!»

Или: «Лондон. Британский музей. Наш принимающий гид господин Чарльз Уиллис, высокомерный сноб, аристократ, как увидел меня… растерялся, заикается… Все! У моих ног!»

Любовь Арнольдовна задумчиво смотрит куда-то вдаль, где проплывают вереницей образы мужчин, некогда любивших ее.

Оксана пихает локтем Ладу, и они переглядываются. Танечка смотрит во все глаза на необыкновенную женщину.

– До сих пор дарят бриллианты, – говорит Любовь Арнольдовна, – и целуют пальчики ног!

Оксана смотрит на Любовь Арнольдовну круглыми терновыми глазами, на лице ее сомнение – верить? Не верить? Лада пихает Оксану локтем – во дает! Между собой они называют Любовь Арнольдовну ненормальной Любашей.

– Бабушка, а как это, – спросила Танечка на следующий день, – как это – целуют пальчики на ногах? Они же грязные! Хотя, если их помыть хорошенько… – добавляет она, подумав. Лидия Варламовна рассмеялась.

На Новый год Оксана готовит свои фирменные блюда – холодец, «капусточку» со свиными ребрами и винегрет. Лада – салат оливье («ай лав ю» – острит молодежь) и гуся с черносливом. Лидия Варламовна – голубцы, Адель Францевна – торт «Наполеон». Рецепт торта невероятно сложный, его готовят чуть ли не три дня. У ненормальной Любаши нет семьи, она была когда-то замужем, даже родила сына, но лет двадцать тому назад бросила своих мужчин, купила однокомнатную кооперативную квартиру и зажила в свое удовольствие. На Новый год Любаша привозит московские деликатесы – маслины, маринованные артишоки, каперсы или что-нибудь в том же духе.

– Ну и гадость! – кривится Оксана, надкусив маслину. – И как только люди такое едят?

Глава 10
Свидетельница

– На каком этапе следствие? – спросил Федор Алексеев старлея Николая Астахова. Мужчины удобно устроились в углу бара «Тутси». Федор и Коля беседовали, Савелий внимательно слушал, переводя взгляд с одного на другого.

– Ничего нового. Какое-то бессмысленное дело… То есть мотив есть у Дубенецкого, у Лары Бекк, у Нонны… но, черт его знает, что убийца задумал. Хотя его и убийцей не назовешь. Все как на ладони – Лара Бекк, Разумовы, семья, жених Удовиченко, свидетель Исоханов и бывший муж Дубенецкий. Это, так сказать, узкий круг. Гости… в основном друзья семьи, коллеги Дубенецкого, несколько мордоворотов со стороны Удовиченко. Все. Разумовы впервые в городе, Лию никогда раньше не видели. Елена даже Удовиченко едва помнит.

– Что говорит Кузнецов?

– Приказал собрать сплетни и пропустить через мясорубку, может, всплывет что-нибудь.

– Коля, а как, по-твоему, это… могло быть? – спросил вдруг Савелий.

– Что именно?

– Ну… яд этот хранился в контейнере – небольшой бутылочке или пробирке. И убийца держал… держала его в кармане или сумочке…

– Ну?

– …или в руке!

– Допустим, хотя сомнительно, – заметил Федор. – Неудобно и могут заметить. Да и то при условии, что ее напоили этим в церкви. Но, допустим, что там, гипотетически.

– Ладно, не в руке, – согласился Савелий. – И он… или она проникла… проник в алтарь… гипотетически, достал контейнер, отвинтил (или вытащил) пробку и вылил яд в кубок. Спрятал контейнер в сумочку или карман. Что он сделал потом?

– Ушел! – буркнул Коля.

– Нет! – возразил Федор. – Он налил немного вина из бутылки в кубок, чтобы замаскировать яд. То есть «икс» открыл бутылку, налил вина в кубок, закрыл бутылку и только после этого вышел. Как по-твоему, сколько времени ему понадобилось на всю операцию?

– Ну… я думаю полторы-две минуты…

– Накинь полминуты на то, чтобы завернуть контейнер в носовой платок. Капли с него не должны были попасть на сумочку или ткань костюма. Что было дальше, Савелий?

– Нужно избавиться от улики…

– Молодец, Савелий. И куда же ее деть?

– Выбросить!

– Куда? В церкви урн нет.

– А снаружи… Коля!

Коля только рукой махнул.

– Там, по-моему… ящик деревянный, – вспомнил Савелий.

– Надо бы взглянуть, – сказал Федор, и оба посмотрели на старлея.

* * *

Деревянный ящик, похожий на большой сундук, прятался в голых еще кустах сирени справа от церкви. Крышка его прилегала неплотно из-за мусора, которого было с верхом. Они подошли ближе и остановились, рассматривая ящик.

Принимая во внимание предстоящее задание, Коля вырядился в старый свитер с лыбящейся фоторожей и надписью «Jerk of New York», подаренный когда-то Ирочкой, Савелий – в вытянутые на коленях тренировочные штаны и старую футболку, и только Федор был элегантен, как всегда, – в пижонских белых брюках и белой же кепочке. У Коли на правой кроссовке периодически вспыхивала красная лампочка.

– Мусор хороший, – заметил Федор, рассматривая содержимое ящика.

Старший лейтенант кивнул. Металлические и бумажные венки с крошечного кладбища рядом с церковью, где еще до революции были похоронены двое местных святых и несколько священников, букеты увядших цветов, оберточная бумага, сухие ветки деревьев. Никакой дряни в виде пищевых отходов и, следовательно, никакой вони.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лукреция (ок. 500 г. до н. э.) – римская женщина, славившаяся своей красотой и добродетелью; ее образ был необычайно популярным в западноевропейском искусстве эпохи Возрождения.

Вернуться

2

Vox populi (лат.) – глас народа.

Вернуться

3

Сфрагистика (от греч. σφραγιζ – печать) – вспомогательная историческая дисциплина, изучающая печати (матрицы) и их оттиски на различных материалах.

Вернуться

4

De mortuis aut benel, aut nihil (лат.) – О мертвых или хорошо, или ничего.

Вернуться

5

Is fecit cui prodest (лат.) – Делает тот, кому выгодно.

Вернуться

6

Филологическая герменевтика – искусство толкования, теория интерпретации и понимания текстов, в том числе текстов классической древности.

Вернуться

7

Альфонс Муха (1860–1939) – чешский живописец, декоратор, график, основатель и мастер театральной и рекламной афиши в стиле модерн, в частности стиля арт-нуво (Art Nouveau).

Вернуться