Михаил Мухин
Топливо Победы: Азербайджан в годы Великой Отечественной войны (1941-1945 гг.)

© М. Мухин

© Художественная литература

Введение

Великая Отечественная война стала, не побоимся это сказать, величайшим испытанием для всех народов СССР за всю их историю. Человеконенавистнические планы заправил гитлеровского Рейха не оставляли за гражданами Советского Союза не то чтобы тех или иных политических прав – а попросту отрицали право «унтерменшей» на некую этническую субъектность. Для «не-арийцев» предусматривались лишь два варианта: или германизироваться (если соответствующие структуры Рейха сочтут аборигенов достойными столь высокой чести), или исчезнуть. В будущем мире должны были остаться лишь раса господ и рабы, причём численность рабов определялась только и исключительно нуждами расы господ. Разумеется, определённая градация среди «унтерменшей» предусматривалась – сперва планировалось «решить еврейский вопрос», затем решить в ту или иную сторону судьбу славян, а уж затем руки дошли бы и до других, но в конечном итоге судьба всех «не-арийцев» была бы одинаковой: или германизация, или исчезновение. Поэтому решительно для всех народов СССР это была именно Отечественная война – то есть война за сохранение своего отечества. У этой войны было много аспектов, и каждый из них по своему важен. Сходились в боях танковые армады, поднимались в атаки пехотные цепи, в круговерти воздушного боя ловили друг друга в прицел истребители, в тиши глубин подкрадывались к вражеским транспортам подводные лодки. Это – зримая, наглядная, очевидная сторона войны, о которой вспоминают в первую очередь. Партизаны взрывали железнодорожные мосты в неприятельском тылу, а разведчики-нелегалы передавали в Ставку информацию стратегической важности. Это – война тайная, о которой ничего не знали тогда, но зато часто и много говорят и пишут сейчас. Что ж – и это было важно и нужно. В тиши кабинетов на совещаниях в присутствии первых лиц государств принимались стратегические решения, отдавались приказы, согласно которым в движение приходили многотысячные массы людей и военной техники; дипломаты подписывали документы, определявшие судьбы целых государств на десятилетия вперёд. Это подспудная, непарадная сторона войны, в которой и по сей день неясных и спорных моментов как бы не больше, чем твёрдо установленных фактов. В тылу сражающихся армий рабочие трудились на заводах и фабриках, управленцы (сейчас бы их назвали «менеджеры») изыскивали оптимальные способы организации производства, конструкторы у кульманов пытались превзойти в заочном соревновании соперников по ту сторону фронта. Это – война экономическая. О ней говорят и пишут много и часто, «трудовой подвиг советских граждан в годы войны» стал своеобразным рефреном практически любой публикации о временах военного лихолетья. Но, как правило, львиная доля внимания при этом уделяется в первую очередь именно сфере «оборонки», то есть производству военной техники, вооружений и боеприпасов. Спору нет – в условиях военного времени именно сфера оборонного производства совершенно естественно вышла на первый план, именно от её эффективности зависел в конечном итоге успех или неуспех на фронте, поэтому неудивительно, что основное внимание профессиональных историков и любителей истории приковано к положению дел именно в «оборонке». Однако была в советской индустрии и ещё одна отрасль, в состав оборонного производства формально не входившая, но тем не менее имевшая для воюющей страны значение поистине ключевое.

Вторая мировая война стала войной моторов. Эта истина избита и замусолена от постоянного употребления. В ряде исследований она уже приобрела характер некоего ритуального словосочетания, произнести которое обязательно, а учитывать непосредственно в работе – излишне. Между тем тривиальность данного высказывания ни в коей мере не означает его ошибочности или преувеличенности. Да, степень моторизации армии действительно была одним из основных факторов, определяющих исход не только того или иного сражения, но и той или иной кампании в масштабах всего театра военных действий. Да, возможность обеспечения тысяч и тысяч моторов топливом – действительно играла крайне важную роль в определении суммарного потенциала конкретной страны. Да, нефть действительно была кровью войны, ибо нехватка топлива влияла на ситуацию на фронте не менее, а возможно – и более, чем нехватка боеприпасов или вооружения. И кстати, перебои с горючим практически всегда вели к скорым проблемам с доставкой и вооружения и боеприпасов. Таким образом, нефтяная промышленность, формально не относясь к сфере «оборонки», фактически являлась одной из базовых отраслей промышленности, определявших обороноспособность страны в целом.

Исторически сложилось (как и почему – мы постараемся рассмотреть ниже на страницах этой книги) так, что основным нефтедобывающим районом СССР в годы войны стал Азербайджан, а если точнее – Апшеронской полуостров на территории Азербайджана. Таким образом, Азербайджанская ССР играла в ходе Великой Отечественной войны особую роль – от надёжности и эффективности работы её нефтедобывающей промышленности и сопряжённых с нею отраслей индустрии, не побоимся этого сказать, напрямую зависел исход фронтовых операций РККА. Именно поэтому мы избрали историю азербайджанской нефтяной промышленности предметом нашего исследования. Однако следует учитывать, что этот сюжет, при всей его важности и многоплановости, в свою очередь, обладает весьма сложной предысторией. Азербайджан вошёл в состав России и не просто, и не быстро. Считая от Каспийского похода до Туркманчайского мира, можно сказать, что в целом этот процесс растянулся на 106 лет. В ходе этих событий азербайджанская национальная элита была вынуждена делать, по сути, цивилизационный выбор между тремя магистральными путями развития – ей предстояло избрать курс на культурное сближение или с Ираном, или с Турцией, или с Россией. Думается, что без деятельной поддержки местных элит Россия вряд ли смогла бы не только захватить восточное Закавказье, но и удержаться в нём. Бурный рост нефтяной индустрии во второй половине XIX века так же привнёс на Апшерон новый, особый, опыт делового сотрудничества местного населения и новоприезжих. И уж само собой разумеется, что на деятельность азербайджанских нефтяников в годы войны огромный отпечаток наложили события 1920–1930-х годов, когда в Закавказье, как и во всём Советском Союзе, формировалась система политических и экономических процессов и феноменов, которую сейчас принято называть «сталинским социализмом». Таким образом, у избранного нами предмета исследования оказывается очень глубокий, как сейчас любят выражаться в публицистике, «бэкграунд» – то есть шлейф событий и явлений, имевших место вроде бы весьма давно, но на практике играющих огромную роль в рассматриваемых сюжетах. И не учитывая этот огромный комплекс факторов социального, культурного, этнического, экономического и политического характера, разобраться в причинах и следствиях того или иного события нам будет крайне сложно. Наконец, следует учитывать, что нефтяники Азербайджана не были изолированы в некой башне из слоновой кости. Рядом с ними жили и трудились их друзья, родные, просто соседи, не имевшие отношения к нефтяной промышленности. Их родные и близкие сражались на фронтах Великой Отечественной войны. Иначе говоря – нефтяники Апшерона были в полной мере вовлечены в повседневность той войны, они были плоть от плоти всего советского народа и вместе с ним преодолевали все невзгоды военного лихолетья. Именно эти соображения и продиктовали структуру предлагаемого вашему вниманию исследования.

Всего работа состоит из шести глав. В главе первой мы предполагаем рассмотреть историю вхождения Азербайджана в состав Российской империи с точки зрения формирования социо-культурного базиса российско-азербайджанских взаимоотношений. Нам представляется, что именно в те годы были сформированы основные паттерны взаимодействия российского и азербайджанского этносов, сыгравшие весьма важную роль в годы Великой Отечественной войны. Разумеется, события начала XIX века весьма далеко отстоят от 22 июня 1941 г., но следует учитывать, что тенденции межэтнического взаимодействия, с одной стороны, развиваются весьма неспешно и на протяжении значительного по протяжённости хронологического периода, а со стороны другой – обладают огромной инерционностью. Поэтому начать рассмотрение этих вопросов со времён даже не Александра, а Петра Первого будет вполне осмысленно и продуктивно.

В главе второй будут рассмотрены сюжеты, связанные с развитием нефтяной отрасли Азербайджана в дореволюционные годы. Как и почему Баку стал «нефтяной столицей империи», почему вслед за бурным ростом начался период стагнации, как была организована нефтеиндустрия Апшерона, какие процессы на неё влияли – именно эти вопросы будут изучены в данной главе.

Третья глава будет посвящена проблемам азербайджанской нефтедобывающей промышленности в межвоенное двадцатилетие. В фокусе внимания окажутся проблемы организации нефтедобывающей промышленности в годы НЭПа и в период индустриализации, влияние на индустрию нефти событий как внутри-, так и внешнеполитического характера, «нефтяной аспект» подготовки Советского Союза ко Второй Мировой войне, а также динамика нефтедобычи в эти годы. Особый интерес, с нашей точки зрения, представляет анализ ситуации в нефтепромышленности Азербайджана в последние предвоенные годы и даже месяцы. Рассмотрение этой проблематики позволяет составить детальную картину положения дел, с которым нефтепромышленность Азербайджанской ССР подошла к роковой дате 22 июня 1941 г.

В четвёртой главе мы планируем сосредоточить внимание на развитии нефтеиндустрии Азербайджана в 1941 г. На первый взгляд, такой подход выглядит несколько нелогичным – целая глава выделена на изучение проблематики событий лишь одного года (а точнее – полугода, так как тенденции и процессы последних предвоенных лет рассматриваются в предыдущей главе). Казалось бы, в данном случае напрашивается деление военного периода на два этапа, прямо связанных с историей всей советской экономики военных лет. К слову сказать, по поводу границы, пролегающей между двумя основными этапами развития советской экономики в годы Великой Отечественной войны, в российской науке до сих пор идут дебаты. Сейчас большинство историков сходятся во мнении, что на первом этапе народное хозяйство СССР осуществило переход на военные рельсы, включавший массовую конверсию гражданских производств на выполнение военных заказов и эвакуацию значительного числа индустриальных объектов на восток; а на втором этапе планомерно наращивало объём выпуска уже в условиях существования налаженного оборонного производства. Однако момент завершения первого этапа и переход к этапу второму исследователи нередко определяют по-разному. Ряд авторов относит переломный момент к середине 1942 г.[1], другие – к концу 1942 г[2]. Однако в любом случае первое полугодие 1941 г. в качестве отдельного этапа развития советской экономики, как правило, не рассматривается. И тем не менее мы сочли, что при изучении азербайджанской нефтепромышленности именно такой подход не только допустим, но и наиболее продуктивен. Как будет показано, именно второе полугодие 1941 г. стало для апшеронской «нефтянки» ключевым моментом, временем, когда нефтяники Баку добились рекордных результатов. Надо признать, что в победах Красной армии зимой 1941/42 годов есть немалый вклад и тружеников Апшерона.

Пятая глава посвящена рассмотрению основных процессов и тенденций нефтепромышленности Азербайджана в 1942–1945 гг. Хотя такое распределение (одна глава – на шесть месяцев второго полугодия 1941 г. и ещё одна глава – на три с лишним года войны) кажется не слишком продуманным, автор этих строк полагает такое членение материала вполне обоснованным. На протяжении всего периода 1942-1945 годов на нефтеиндустрию Азербайджана действовали одни и те же факторы, для неё были характерны одни и те же закономерности и процессы. Причём эти факторы и процессы достаточно чётко и ярко отличались от реалий, доминировавших в 1941 году. Таким образом, период 1942–1945 годов представляет собой чётко выделяемый хронологический кластер, который следует изучать именно как целостность процессов и явлений на протяжении указанных лет.

Наконец, глава шестая включает в себя рассмотрение сюжетов, которые не имеют прямого отношения к проблематике нефтедобычи, однако позволяют осознать общеисторический фон событий, которые изучались в четвёртой-пятой главах. Как жители советского Азербайджана отнеслись к началу Великой Отечественной войны? Как они сражались на фронте? Как они трудились в тылу? Каков вообще был вклад Азербайджана в ту историческую победу, если вывести за скобки нефтяные сюжеты? Именно на эти вопросы мы будем искать ответы в этой главе.

В нашем исследовании использованы документы из Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ)[3] и Центрального архива министерства обороны (ЦАМО)[4]. Но львиная доля архивных материалов, использованных при подготовке данной монографии, была обнаружена в депозитариях Российского государственного архива экономики (РГАЭ)[5]. Значительная часть используемых документов вводится в научный оборот впервые. Свыше половины использованных при подготовке статьи архивных дел имели девственно-чистые листы использования, то есть до автора этих строк, профессиональные исследователи вообще не обращались к этим материалам.

Разумеется, помимо архивных материалов к исследованию достаточно активно привлекались как уже опубликованные источники, так и труды исследователей, осветивших те или иные аспекты рассматриваемой тематики ранее. Нормы академической этики требуют привести во Введении подробный историографический обзор всей вышедшей по избранной теме научной литературы. Однако ввиду того, что наш предмет исследования носит комбинированный характер и включает, как уже говорилось выше, сюжеты, относящиеся и к Каспийскому походу Петра Великого, и к боевому пути 416-й стрелковой дивизии, и к деятельности треста «Азнефть», и к проблемам дореволюционной нефтепромышленности Апшерона, библиография исследования поневоле становится, с одной стороны, весьма разноплановой, а со стороны другой – количественно необозримой. По правде говоря, качественный обзор всей научной литературы по столь широкому спектру проблем потребует ещё одной книги, сопоставимой по объёму с той, которую сейчас читатель держит в руках. Поэтому мы позволили себе отказаться от библиографической части Введения, уповая на то, что наша работа ориентирована в первую очередь на широкий круг любителей истории, а не профессиональных историков, поэтому некоторые отступления от академических канонов нам извинительны.

Что ж, проблема сформулирована, круг источников определён, вопросы поставлены – давайте искать на них ответы!

Глава I. Россия и Азербайджан. Двести лет под одной крышей

Конечно, достаточно неожиданно начинать разговор о вкладе нефтяной промышленности Азербайджана в победу над гитлеровской Германией с истории вхождения Азербайджана в состав России. Спора нет, от Каспийского похода до треста «Азнефть» путь не близок. Однако, думается, было бы неверно рассматривать «нефтяной фронт» с 22 июня 1941 г. – ведь так или иначе придётся уделить внимание и предыстории, описывая сложившийся к началу Великой Отечественной войны порядок вещей и причины, обусловившие этот порядок. Но, в свою очередь, и эта «предыстория» тоже сложилась не на ровном месте. Вот так, разматывая клубок исторических взаимосвязей назад, выясняя, откуда что пошло, мы и отодвигаемся всё дальше и дальше от 1940-х годов вглубь истории. Уводит ли это от магистральной темы исследования? И да, и нет. Нам представляется очень важным проанализировать – как и почему Азербайджан оказался в составе российского государства. Как азербайджанский социум взаимодействовал с российским обществом и российской государственностью? Как формировался тот социально-политический «бэкграунд», который обусловил поведение жителей Азербайджана вообще и тружеников нефтяной отрасли в частности? Данная глава будет посвящена рассмотрению именно этих вопросов.

Пожалуй, если не брать уж вовсе полубылинные времена закавказских походов древних русов[6], впервые Российская империя всерьёз обратила внимание на восточное Закавказье во времена Петра Первого. Хотя в XVI–XVII веках московские цари и направляли несколько раз посольства в Закавказье, практически всегда основной интерес этих дипломатических миссий был сосредоточен на контактах с Грузией[7], поэтому в отношении Азербайджана к началу XVIII в. в России никакой дипломатической традиции не сложилось. Причём на тот момент Азербайджан как таковой и вообще всё восточное Закавказье интересовали Петра Великого в первую очередь не сами по себе, а как транспортный маршрут, обеспечивающий выход в Персию и далее – в Индию. Ещё в 1716 г. российское правительство пыталось разведать торговые пути в Индию через Хиву и Бухару, однако экспедиция Бековича-Черкасского закончилась трагически[8]. В то же время нельзя сбрасывать со счетов заинтересованность российского правительства в ширванском шёлке-сырце, который потенциально мог стать сырьём для российской шёлкопрядильной промышленности[9]. Рассматривались и иные потенциальные возможности хозяйственного развития региона под российским владычеством. Так, например, «Петр I хотел в Гиляни и других местах Ширвана развести испанский табак, и чрез министра своего требовал из Испании тамошних семян»[10]. Таким образом, для Петра I азербайджанский регион являлся своеобразным сосредоточием сразу нескольких разноплановых возможностей резкой интенсификации российской экономики как за счёт сельскохозяйственных угодий и ремесла, так и за счёт перенаправления торговых потоков.

Надо отметить, что информационно-разведывательная подготовка к продвижению по каспийскому вектору была начата правительством Петра I задолго до начала собственно Каспийского похода 1721 г. Уже в 1700 г. из Астрахани морским путём был направлен в Баку флотский офицер Меер, однако сефевидская администрация, справедливо рассматривавшая Меера в первую очередь как разведчика, отказалась впустить его в город[11]. В 1716 г. в Сефевидское государство было отправлено посольство во главе с подполковником А. П. Волынским. Судя по всему, именно основываясь на результатах этого посольства, Пётр I с середины 1710-х годов, с одной стороны, начинает всё более детально обдумывать «Шамахинскую экспедицию», а с другой стороны – придавать вопросам торговли шемаханским шёлком куда большее значение, чем планам торговли с Индией[12]. Что ж, надо признать, тому были причины. Скажем, в дневнике Волынского, в записях, сделанных во время посольства в Иран, указывалось, что «одних только лишь пошлин с продажи шелка собирается почти по 1.000.000 руб. и эта сумма составляла 1/6 годового дохода шахской казны»[13]. В свете таких сведений становится понятным всё возрастающий интерес Петра I к торговле шёлком.

Надо отметить, что в «шёлковом» вопросе столкнулись интересы сразу трёх акторов. Разумеется, российское правительство было заинтересовано в активизации вывоза ширванского шёлка в Россию, поэтому настаивало на открытии в столице Ширвана – Шемахе – российского консульства. Правительство сефевидского Ирана, в свою очередь, стремилось переключить основные торговые потоки на свою столицу – Исфаган, поэтому настаивало на открытии русского консульства именно там. Наконец, Османская Турция была заинтересована в сохранении сложившегося порядка вещей, при котором львиная доля ширванского шёлка вывозилась через Смирну и Алеппо, поэтому турецкие эмиссары требовали от Исфагана, чтобы русским вообще было запрещено мореплавание по Каспию[14]. Так или иначе, но Волынскому удалось найти компромиссное решение, устраивавшее и Петербург, и Исфаган – основное консульство России открывалось в Исфагане, а в Шемахе открывалось вице-консульство[15]. В 1720 г. в Шемаху действительно был назначен вице-консул А. Баскаков, однако прибыть в Ширван он не успел. Рост налогов и гонения на мусульман-суннитов, проводимые сефевидским правительством, привели к резкому росту социальной напряжённости в Ширване, и в 1721 г. регион охватило восстание во главе с Хаджи-Даудом. Достаточно быстро новый лидер придал стихийным и неорганизованным выступлениям целенаправленный характер и сформировал новую политическую доктрину, суть которой сводилась к «свержению иноземной власти и избавлению правоверных суннитов от тирании исказителей и врагов ислама – шиитов[16]». Восстание охватило как Дагестан, так и Ширван. Вскоре повстанцы заняли и Шемаху[17], причём после того как 7 августа 1721 г. вожаки восстания Сурхай-хан и Хаджи-Дауд приказали перебить русских купцов, торговавших в Шемахе, и конфисковать принадлежащее им имущество[18], стало очевидно, что руководители повстанцев ориентируются скорее на Турцию, чем на Россию. Волынский, вернувшийся из Персии, характеризовал Сефевидский Иран как очень слабое государство, не способное оказать сопротивление в случае войны с обученной по-европейски армией[19]. С другой стороны, существовала вероятность того, что, воспользовавшись восстанием Хаджи-Дауда, Турция попытается распространить своё влияние на Ширван вооружённой силой[20]. Видимо, именно эти донесения Волынского, а также вести о ширванском мятеже, и подвигли Петра I сразу после окончания Северной войны попытаться закрепиться в Ширване и Гиляне вооружённым путём[21].

Впрочем, судя по всему, возможность силового решения постоянно учитывалась в Петербурге. И Волынский и Баскаков получили инструкции, предусматривавшие в том числе и сбор разведывательной информации, а в 1719-1720 гг. морская экспедиция под командованием капитан-лейтенанта фон Вейдена обследовала побережье Каспия от Дербента до устья Куры, что также может быть отнесено к гидрографической подготовке Каспийского похода 1721 г.

Подводя итог, можно признать, что причиной Каспийского похода Петра I стал целый комплекс факторов, включавший в себя заинтересованность в налаживании торговых контактов с Ираном и Индией, опасение османской экспансии в Закавказье и стремление обеспечить торговлю ширванским шёлком, причём постепенно именно последняя причина вышла на первый план.

Подготовка к походу была весьма разноплановой. Как уже говорилось выше, для гидрографического обеспечения операции было осуществлено несколько географических экспедиций. Так как возможность военного противостояния не только с сефевидским Ираном, но и с Османской Турцией рассматривалась как вполне вероятный вариант, заранее были налажены дипломатические контакты как с картлийским царём Вахтангом VI, так и с армянским каталикосом Аствацатуром I. Наконец, специально для Каспийского похода было сформировано 20 отдельных батальонов, насчитывавших в своём составе около 22 тыс. человек[22].

Поход начался 18 июля 1722 с того, что вышеупомянутые пехотные батальоны погрузились на суда транспортной флотилии (274 корабля, специально для этой задачи построенные в Казани) и, выйдя в Каспийское море, двинулись вдоль западного побережья. Кавалерийская часть армии, выделенная для осуществления Каспийского похода (7 драгунских полков суммарной численностью в 9 тыс. чел., а также калмыцкая и татарская иррегулярная конница), двинулась в Дагестан по берегу. 27 июля пехота высадилась на берег несколько южнее устья реки Сулак и после соединения с подошедшими конными частями двинулась на юг. Часть горской знати Дагестана выступила на стороне России, однако отдельные горные владетели пытались отстоять свою независимость[23]. Впрочем, существенно российское наступление эти инциденты не задержали, и уже 23 августа армия Петра I вошла в Дербент, ещё до этого занятый союзным России кумыкским шамхалом Адиль-Гиреем. Надо отметить, что большинство населения Дагестана в целом приветствовало переход края под российский суверенитет. Посетивший в те годы Дагестан польский миссионер И. Т. Крусинский (а польского миссионера крайне сложно заподозрить в пророссийской позиции) писал: «Население, живущее около Каспийского моря, ни о чем так не молится, как о том, чтобы московиты как можно скорее пришли и освободили его от ига персидской монархии»[24]. Впрочем, придворный историограф Надир-шаха Мирза Мехдихан объясняет пророссийскую настроенность широких слоёв дагестанского населения несколько по-иному: «когда… падишах русских Петр прибыл в Дербент, то народ тамошний, опасаясь владычества турок как непримиримых врагов, без разрешения шаха явился к нему с покорностью»[25]. Впрочем, как видим, оба современника сходятся в одном – приход русских войск большинством населения Дагестана был воспринят с облегчением.

Однако дальнейшие планы смешала погода. В конце августа в ходе сильного шторма погибла большая часть транспортной флотилии, которая должна была обеспечить бесперебойный подвоз продовольствия для продолжения наступления на юг. В этой ситуации Пётр I решил кампанию 1722 г. завершить, оставив в Дербенте сильный гарнизон, а основные силы армии отвести на север[26]. Тем не менее в ноябре на южном побережье Каспия, в иранской провинции Гилян был высажен десант в составе пяти рот под командованием полковника Шипова, которому удалось занять Решт.

Однако эти успехи России вызвали крайне резкую реакцию Турции. В самом конце 1722 г. подданство Блистательной Порты в качестве верховного правителя Дагестана и Ширвана принял Хаджи-Дауд[27]. Таким образом, Турция фактически провозглашала свой протекторат над прикаспийскими областями. В апреле 1723 г. великий визирь Ибрагим-паша предложил российскому правительству план раздела сфер влияния на Кавказе, согласно которому интересы Петербурга не должны были распространяться к югу от реки Терек. Одновременно, с целью побудить российских представителей принять эти предложения, начались демонстративные сосредоточения турецких войск в Бессарабии и Крыму. Тем не менее Петербург не отступил, и переговоры, продолжавшиеся в Стамбуле в мае-августе 1723 г., закончились безрезультатно[28].

Боевые действия в Закавказье возобновились в следующем, 1723 г., но на этот раз Пётр I уже не руководил армией, передав командование генералу М. А. Матюшкину. В июне турецкие войска заняли Тифлис, но 6 июля русские войска подошли к Баку, таким образом в восточном Закавказье развернулась своеобразная темповая игра, в которой побеждал тот, кто успевал обеспечить себе наиболее выгодные условия к началу финальных переговоров. Городские власти Баку отказались сдать город без боя. Более того – 21 июля корпусу Матюшкина пришлось отражать вылазку осаждённых. Для того, чтобы добиться успеха, русское командование выработало неординарный план – город было решено штурмовать с моря. Используя корабельную артиллерию, удалось пробить с набережной стороны несколько крупных брешей в городских стенах, и на 25 июля был назначен штурм. Однако накануне решительной атаки море опять разгулялось, и корабли были вынуждены отойти от берега. Воспользовавшись этой паузой, жители Баку восстановили разрушенную стену, но тем не менее 26 июля сочли за благо всё же капитулировать. 12 сентября 1723 г. Россия и Иран заключили в Петербурге договор, по которому к России отошли Дербент, Баку, Решт, а также провинции Ширван, Гилян, Мазендаран и Астрабад. По сути, к России отходило всё западное и южное побережье Каспия. Судя по всему, для правительства сефевидского Ирана на тот момент достижение договорённости с Россией и формирование единого антитурецкого фронта было куда важнее потери нескольких провинций. Таким образом, Петербургу не только удалось получить всё желаемое, но ещё и сохранить относительно удовлетворительные отношения с Ираном. Что касается Турции, то с ней в 1724 г. был заключён Константинопольский договор, по которому Порта признавала российские приобретения в прикаспийском регионе, а Россия – турецкие в Западном Закавказье. Таким образом, и эту дипломатическую проблему российскому руководству удалось решить оптимально.

К сожалению, успешно решив военные и дипломатические задачи, с проблемами экономическими российское руководство так и не справилось. Хотя в результате Каспийского похода Петра I Каспийское море практически стало внутренней акваторией России[29], в результате затяжных войн торговля и ремесло отошедших к России регионов пришли в полное расстройство, наладить приемлемую логистику для транспортировки грузов в Россию из южного Прикаспия наследники Петра I так и не сумели, поэтому вскоре новые провинции стали для Российской империи попросту убыточны[30]. Некоторое оживление экономики региона, наступившее в 1730-х годах[31], уже не могло изменить общую тенденцию – интерес к прикаспийским областям в Петербурге стремительно падал. Позднее, опасаясь обострения отношений с Турцией и надеясь противопоставить ей Иран, Россия предпочла вернуть Персии все прикаспийские области по Рештскому договору 1732 г. и Гянджинскому трактату 1735 г.

Итак, что можно сказать о первом опыте непосредственных контактов России и Азербайджана на государственном уровне? В начале XVIII в. Азербайджан и азербайджанцы ещё не представляли из себя субъектов мировой политики, поэтому Каспийский поход Петра I стал элементом сложной военной и дипломатической интриги между Россией, Ираном и Турцией, а интересы и желания собственно азербайджанцев на тот момент были отодвинуты на второй-третий планы. Но обращает на себя внимание, что единственным актором конфликта, который был заинтересован именно в экономическом развитии если не всего Азербайджана (тем более, что на тот момент территория азербайджанской государственности только формировалась), то хотя бы Ширвана – была Россия. Для Турции главным было вытеснить Россию за Терек, для Ирана во главе угла стояла борьба с османами, и лишь Петербург был заинтересован в Азербайджане как таковом. Да, «первый подход к снаряду» оказался не вполне успешным – одолев конкурентов в военном и дипломатическом плане, российские администраторы спасовали перед экономическими проблемами. Но, думается, именно тогда в России начало складываться понимание важности Азербайджана как такового, а в Азербайджане стало формироваться понимание того, что Россия относится к Азербайджану несколько не так, как Иран и Турция.

Однако годы шли, а исторические судьбы России и Азербайджана всё не пересекались. По сути, во второй-третьей четвертях XVIII века Петербург очень мало интересовался событиями в Закавказье, рассматривая их исключительно в контексте русско-турецких отношений. Между тем политический ландшафт региона стремительно менялся. В период правления шахов из династии Зендов Азербайджан в политическом плане являлся провинцией, население которой испытывало различные притеснения и гонения как инонациональной, так и иноконфессиональной иранской аристократии. Однако в 1790-х годах к власти в Иране пришла династия Каджаров, которая, по крайней мере, территориально, считалась азербайджанской. Казалось бы, это должно было если не полностью, то хотя бы в значительной мере ослабить гнёт центральных персидских властей по отношению к Азербайджану и его обитателям. Однако достаточно быстро выяснилось, что Каджары были не столько «азербайджанцами вообще», сколько гянджинцами, поэтому и благоволили в основном своим родственникам, продолжавшим править в Гяндже. Таким образом, вместо сглаживания конфликта между Ираном и Азербайджаном приход к власти Каджаров в первую очередь вызвал рост внутриазербайджанских конфликтов. В политическом плане Азербайджан на тот момент представлял собой комплекс из нескольких ханств, которые в Тегеране считали вассалами Ирана – сами азербайджанские властители не всегда разделяли эту точку зрения, например, карабахские ханы настаивали на своей независимости[32]. Собственно, реальные действия Каджаров нередко шли вразрез с их же риторическими заявлениями об их якобы господстве над азербайджанскими ханствами. Так, например, 22 июня 1800 г. Фетх-Али-шах Каджар, правивший на тот момент в Иране, отправил грузинскому царю Георгию XII фирман, в котором заявлял, что направляет в Азербайджан и Дагестан своего сына Аббас-Мирзу во главе 30-тысячного войска[33]. Так как в этот период шла активная подготовка вхождения Восточной Грузии в состав России, фирман был оперативно доведён до сведения российского командования. Генерал К. Ф. Кноринг, докладывая в Петербург, уточнил, что перед Аббасом-Мирзой, согласно фирману, стояла задача привести «В должное повиновение… Грузию, Дагестан и Ширван»[34]. Таким образом, Ширван так же входил в число регионов, которые только лишь предстояло в 1800-м году привести в «должное повиновение» каджарскому Ирану. Если же учесть, что «Ширван» упоминался в фирмане наряду с такими географическими регионами, как «Грузия» и «Дагестан» (на тот момент не объединёнными в рамках какого-либо политического формирования), то можно смело предположить, что «в повиновение» Аббас-Мирзе предстояло приводить не одно только Ширванское ханство, но практически все азербайджанские ханства восточного Закавказья. Кроме того, обращает на себя внимание готовность каджарского Ирана распространить свою экспансию куда дальше собственно восточного Закавказья – амбиции Тегерана распространялись и на Грузию, и на Дагестан, поэтому говорить о некой оборонительной позиции Ирана, который, дескать, всего лишь пытался «защитить своё» и отстаивал сложившееся «статус-кво» от экспансионистских поползновений Петербурга, было бы неправильно. Безусловно, Россия, как всякая расширяющаяся империя XIX века, стремилась к увеличению сферы своего влияния, но и Иран стремился к тому же. По сути, правомерно будет говорить о столкновении двух экспансий – российской и иранской в Кавказском регионе в начале XIX века, и каждый кавказский этнос должен был искать в этом циклопическом конфликте свою сторону.

Наконец, следует учитывать и ещё один аспект этого конфликта. Было бы серьёзной ошибкой рассматривать собственно азербайджанские элиты как некий безмолвный инертный фон событий начала XIX в. Называя вещи своими именами, можно сказать, что по большому счёту высшие слои азербайджанского общества в те годы должны были сделать свой цивилизационный выбор между Россией, Турцией и Ираном. Причём результаты этого выбора впоследствии должны были в полной мере определить (как ни пафосно это звучало бы для нашего уха) судьбу этноса на многие десятилетия, а возможно, и на века – вперёд.

Однако вернёмся к проблемам непосредственно восточного Закавказья. Собственно, вопрос степени зависимости азербайджанских ханов от персидских властей, видимо, будет дискуссионным ещё достаточно долго, однако не подлежит сомнению, что каждое азербайджанское ханство уже имело к этому времени собственную фискальную службу, казначейство и денежную систему[35], что позволяет характеризовать их как вполне полноценные государства. В то же время следует учитывать, что азербайджанские ханства как политические субъекты возникли (по историческим меркам) незадолго до начала XIX века, и само их появление стало свидетельством и следствием глубокого кризиса сефевидского Ирана. Непосредственно управление этим комплексом политических образований на рубеже XVIII–XIX веков со стороны Персии осуществлял наследный принц Аббас-Мирза, однако, будучи Каджаром, он оказывал покровительство в первую очередь именно своим родственникам из Гянджи. Неудивительно, что в этой ситуации всё чаще прочие азербайджанские ханы начинали либо с оружием в руках выступать против Каджаров, либо искать той или иной формы покровительства у России. Так, например, Ибрагим Халил-хан из династии Джеванширов, правивший в Карабахе, в 1783–1784, а затем в 1797–1799 годах вёл тайные переговоры о принятии Карабахского ханства в российское подданство[36], а в промежутке между этими раундами переговоров – вёл в 1795 и 1797 годах полноценную войну против персидских войск Ага Мохамммед-хана[37], причём в 1797 г. карабахский хан был вынужден бежать от иранских войск в Джаро-Белоканское сообщество[38]. Несколько отвлекаясь в сторону, надо отметить, что положение ханов из рода Джеваншир в Карабахе было особенно щекотливым. До 1736 г. Карабах относился к домену Каджаров, но после переворота 1736 г. Каджары остались приверженцами свергнутых Сефевидов. Поэтому пришедший к власти в Иране Надир-шах Афшар отнял у Каджаров Карабах, оставив в их домене лишь Гянджу[39]. Хотя Джеванширы также не были в фаворе у Надир-шаха, в 1747 г., при создании Карабахского ханства после смерти Надир-шаха и последовавшего за этим периода политической нестабильности, именно Панах-Али-бек из рода Джеваншир успел захватить власть в Карабахе. В этом свете неудивительно, что Каджары (и в Гяндже, и в Тегеране) были предубеждены против сменивших их в Карабахе[40] Джеванширов, а Джеванширы это хорошо понимали.

Впрочем, вернёмся к политической ориентации азербайджанских ханов в начале XIX века. Явно пророссийски был настроен Мухаммед-Хасан-хан, правивший в Шеки. В 1795-1797 годах он был вынужден бежать от карательной экспедиции Ага Мохаммед-хана, а в 1805 г. добровольно перешёл в российское подданство. Ещё в 1795 г. с просьбой о покровительстве обратился в Россию талышский Мир Мустафахан, который объявил свои владения русским протекторатом практически сразу после начала русско-персидской войны. Лишь в 1809 г. Аббас-Мирза смог разгромить сопротивление талышского хана, отстаивавшего свою пророссийскую ориентацию. Таким образом, к началу XIX века в Азербайджане часть политической элиты ориентировалась на Иран, часть на Россию, часть – колебалась между двумя этими векторами.

Вопрос о причинах российско-персидской войны 1804–1813 годов до сих пор активно обсуждается историками, и, видимо, эти дебаты завершатся ещё не скоро. Так как для нас эти сюжеты носят в определённом смысле маргинальный характер, мы позволим себе описать основные суждения по этому вопросу очень кратко и, можно сказать, конспективно. Не подлежит сомнению, что изначально в Петербурге отнюдь не планировали крупномасштабного военного конфликта в Закавказье. Очевидно, что в начале XIX века, по мере обострения политической обстановки в Западной Европе, всё более ясной становилась неизбежность нового столкновения наполеоновской Франции с прочими европейскими державами, что, собственно, и случилось уже в 1805 г. В этой ситуации было бы весьма странно со стороны российского правительства планировать какие-то крупные военные операции в Закавказье в то время, как каждый штык потребовался бы на европейском театре военных действий. Косвенно спонтанность для России этой войны подтверждает и крайне малый наряд сил, выделенный российским командованием для действий на Кавказе. Напомним – в 1722 г. Пётр I привлёк для Каспийского похода только пехоты более 20 тыс. чел., а с учётом регулярной и иррегулярной кавалерии численность войск, участвовавших в походе можно смело удвоить (а некоторые исследователи полагают, что в 1722 г. Пётр двинул в Дагестан и вовсе стотысячную армию). Разумеется, в 1723 г. русские располагали уже куда меньшими силами, но надо учитывать, что в любом случае это были войска, выделенные специально для операций в Ширване и Гиляне, то есть воинские контингенты на Кубани, Тереке и других регионах Кавказа в это число не входили. Между тем в начале XIX века все российские войска по обе стороны Кавказского хребта были сведены в так называемый «Грузинский корпус», причём его суммарная численность на 1 мая 1805 г. насчитывала всего 9888 человек[41]. Очевидно, что если бы в Петербурге изначально планировали бы крупный завоевательный поход и полномасштабную войну против Персии, то и группировка войск на Кавказе была бы увеличена в два-три раза с тем, чтобы хотя бы приблизиться к численности войск, выделенных Петром I для Каспийского похода.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Куманев Г. А. Трудный путь к победе. 1941–1945 гг. М., 1995. С. 17; Эта же точка зрения высказывается и в других исследованиях: Вторая мировая война: Итоги и уроки. М.: Воениздат, 1985. С. 221; Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945: Краткая история. М.: Воениздат. 1984. С. 176; Вещиков П. И. Подвиг тыла // СОЦИС. 1995. № 5. С. 31; Основные проблемы истории упрочения и развития социализма в СССР; В 2 т. Т. 1. М., 1984. С. 127. Мухин М.Ю. Авиапромышленность СССР в годы Великой Отечественной войны. М., 2011. С. 172.; и мн. др.

Вернуться

2

Источники победы советского народа в Великой Отечественной войне. 1941–1945. М. 1985. С. 159; Великая Отечественная. Народная, 1941–1945: Краткий исторический очерк. М., 1985. С. 259; Великая Отечественная война 1941–1945: Вопросы и ответы. М., 1984. С. 180.

Вернуться

3

Фонд 85 – личный фонд Г. К. Орджоникидзе; фонд 644 – ГКО СССР.

Вернуться

4

Фонд 209 – полевое управление Закавказского фронта.

Вернуться

5

Фонд 4372 – Госплан СССР.

Вернуться

6

Подробнее на эту тему см., например, Карабущенко П. Л. Военные походы русов на Каспий в X в.: «Русское княжество на Каспии» 943-945 гг. // Каспийский регион: Политика, Экономика, Культура. 2004. № 2. С. 46–57.

Вернуться

7

См., например, Полиевктов М. А. Экономические и политические разведки Московского государства XVII в. на Кавказе. Тифлис, 1932.

Вернуться

8

Кривошеев М. В. Россия и Средняя Азия. Геополитические очерки // Учёные записки Международного Банковского института. 2013. № 5. С. 98–100.

Вернуться

9

Абдулаев Г. Б. Азербайджан в XVIII в. и взаимоотношения его с Россией. Баку, 1965. С. 14.

Вернуться

10

Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа. С 1722 по 1803 год. Часть II. – СПб., 1869. С. 146.

Вернуться

11

Алиев Ф.М. Азербайджано-русские отношения. Баку, 1985. Ч. 1. С. 45.

Вернуться

12

Мамедова Г. Ширван в сфере интересов Российской империи в начале XVIII в.: подготовка к «Шамахинской экспедиции» 1721 года // Современная научная мысль. 2015. № 6. С. 13.

Вернуться

13

Лысцов В.Г. Персидский поход Петра I. 1722-1723. М., 1951 С. 45.

Вернуться

14

Армяно-русские отношения в первой трети XVIII в. Сб. док. Т.II., Ч. I. Ереван, 1964. С. XIII.

Вернуться

15

Чулков М. Историческое описание Российской коммерции. Т.II., Кн. 2. СПб., 1781. С. 203.

Вернуться

16

Махмудова К.З. Кавказский вектор в восточной политике Петра I (1700-1722 гг.) // Вестник Владикавказского научного центра. 2015. Том. 15., № 1. С. 6.

Вернуться

17

Алиев Ф.М. Антииранские выступления и борьба против турецкой оккупации в Азербайджане в первой половине XVIII в. Баку, 1975. С. 21–95.

Вернуться

18

Оруджев Ф. Н. Влияние Каспийского похода Петра Великого на пророссийскую ориентацию дагестанской политической элиты // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2015. № 7-1(57) С. 112.

Вернуться

19

Мамедова Г. Указ. соч., С. 14.

Вернуться

20

Гациева Т. И. Северо-восточный Кавказ в период Каспийского похода Петра I // Вестник Северо-Осетинского университета имени К.Л. Хетагурова. 2011. № 2. С. 21.

Вернуться

21

См. Вердиева Х. Ю. Азербайджан в контексте кавказской политики Российской империи: от Петра до Павла // Международный академический вестник. 2014. № 5 (5). С. 6–11.

Вернуться

22

Гизетти А. Л. Хроника Кавказских войск. В двух частях. Тифлис, 1896. С. 1.

Вернуться

23

См., например, Абдусаламов М.Б., Магарамов Ш.А. Из истории Каспийского похода Петра I: битва под Утемишем 1722 г. и её итоги // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2013. № 10-2(36) С. 13–16.

Вернуться

24

Цит. по Ашфарян К. З. Падение державы Сефевидов // Очерки по новой истории стран Среднего востока. М., 1951. С. 202.

Вернуться

25

Цит. по Гаджиев С. А. Роль русского народа в исторических судьбах народов Дагестана. Махачкала, 1964. С. 9.

Вернуться

26

Бассевич Г.-Ф. фон. Записки, служащие к пояснению некоторых событий из времени царствования Петра Великого // Юность державы. М., 2000. С. 400–401.

Вернуться

27

Гациева Т.И., Указ. соч. С. 23.

Вернуться

28

Сотавов Н.А., Касумов Р.М. Дагестан и Каспий в международной политике эпохи Петра I и Надир-шаха Афшара. Махачкала, 2008. С. 58.

Вернуться

29

Давтян В. С. Россия на южном Кавказе. Геополитическая ретроспектива // Россия XXI. 2014. № 6., С. 8–9.

Вернуться

30

Подробнее см. на эту тему Курукин И.В. Персидский поход Петра Великого: Низовой корпус на берегах Каспия (1722–1735). М., 2010.

Вернуться

31

Мустафазаде Т.Т. Хозяйственная деятельность русских властей во временно присоединённых в 1722-1735 гг. прикаспийских провинциях // Русь, Россия. Средневековье и Новое время. 2013. № 3. С. 320.

Вернуться

32

Джеваншир М. Д. История Карабаха. Баку, 1959. С. 13, 47.

Вернуться

33

Сотавов Н. А. Дагестан на стыке геополитических интересов России, Ирана и Турции в период от Георгиевского договора до Гюлистанского трактата (1802-1813 гг.) // Труды географического общества республики Дагестан. 2011. № 39. С. 63–68.

Вернуться

34

Акты Кавказской археографической комиссии. В 13-ти тт. Тифлис. 1866. Т. 1., Ч. 2. С. 643.

Вернуться

35

Там же, Т. V. 1873. С. 201–207.

Вернуться

36

Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 год. Ч. II. СПб, 1869 С. 144.

Вернуться

37

Кузнецов О. Гюлистанский договор: 200 лет спустя // Кавказ и глобализация. 2013. Том 7. Вып. 3-4. С. 166.

Вернуться

38

Исмаилов Э. Э… Указ. соч., С. 150.

Вернуться

39

Джаваншир Н. А. О родословной Мелик-Аслановых // Известия Азербайджанского историко-родословного общества. Баку, 2001. Вып. 2. С. 23–34.

Вернуться

40

Исмаилов Э. Э., Ханы Карабахские: происхождение рода, подчинение ханства Российской империей и упразднение ханской власти // Кавказ и глобализация. 2014. Том 8. № 1-2. С. 146.

Вернуться

41

Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе: В 8-ми тт. СПб., 1871–1888. Т. IV. С. 437.

Вернуться