Лоуренс Харрисон
Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма

Lawrence E. HARRISON

JEWS, CONFUCIANS, AND PROTESTANTS

Cultural Capital and the End of Multiculturalism

© Мысль, 2014

© 2013 by Lawrence E. Harrison

Введение

Я убежден, что самое удачное географическое положение и самые хорошие законы не могут обеспечить существование конституции вопреки господствующим нравам, в то время как благодаря нравам можно извлечь пользу даже из самых неблагоприятных географических условий и самых скверных законов. Нравы имеют особое значение – вот тот неизменный вывод, к которому постоянно приводят исследования и опыт. Этот вывод представляется мне наиболее важным результатом моих наблюдений, все мои размышления приводят к нему.

Алексис де Токвиль «Демократия в Америке»[1]

То, что некоторые культуры лучше, намного лучше, чем другие, способны реализовать потенциал тех, кто к ним принадлежит, – не просто вывод, к которому приводит «Главная истина либерализма»[2], это ее определяющая исходная посылка. Белые англосаксы-протестанты – главные бенефициары этой самоочевидной истины, но кроме них таковыми являются еще и евреи, а также те, кому посчастливилось родиться в конфуцианском обществе.

Джон Бирмингем

(John Birmingham in «The Australian», April 4, 2007)

Культура имеет значение. Если миру нужно было еще раз напомнить эту истину, то, надо полагать, авантюра Джорджа Буша в Ираке решила эту задачу. Каковы были шансы на то, что удастся создать прочную демократию – подразумевающую не только выборы, но и полный набор политических прав и гражданских свобод – в Ираке, арабской стране, не имеющей никакого опыта демократии, жители которой принадлежат к двум склонным к взаимным конфликтам исламским сектам, суннизму и шиизму, а также к отдельной этнолингвистической группе курдов, стремящейся к автономии, – и все это в пределах арабского мира, в котором до сих пор ни одна страна не достигла демократической стабильности, несмотря на «арабскую весну»?

Иракская авантюра и столь же обескураживающий опыт в Афганистане поднимают вопрос, который не может не приводить в замешательство живущих в разных частях мира многочисленных сторонников мультикультурализма – идеи, что все культуры хотя и различны, но в сущности равны. Если культурные ценности, испытывающие мощное влияние ислама и различных его течений, служат препятствием на пути Ирака и Афганистана к демократической стабильности, социальной справедливости и процветанию, т. е. к достижению целей, провозглашенных Всеобщей декларацией прав человека ООН, – то не означает ли это банкротства идеи мультикультурализма?

Более того, ценности, верования и установки некоторых других культур, как мы увидим дальше, способствуют достижению этих целей, и в этом отношении особенно выдающиеся результаты демонстрируют еврейская (иудейская), конфуцианская и протестантская культуры. (Я перечисляю их в этом порядке из соображений хронологии: еврейская культура – с соответствующими ценностями, верованиями и установками – существует примерно 4000[3], конфуцианская – 2500, а протестантская – 500 лет.) Эти, а также некоторые другие религиозные или этнические группы, такие как мусульмане-исмаилиты, католики баски, сикхи и мормоны, пользуются плодами того набора ценностей, который может быть назван «универсальной культурой прогресса» (Universal Progress Culture). Сюда входят, например, сосредоточенность на будущем, образование, успех, достоинство, бережливость и этичное поведение. В столь несхожих географических условиях, как Швеция, Гонконг и США, этот набор ценностей создает наиболее успешные общества – общества, получающие наибольший выигрыш от культурного капитала.

Культурный капитал добавляет новое измерение к более ранним понятиям капитала, к числу которых относятся:

• финансовый/ресурсный капитал или капитал как собственность (Адам Смит и Карл Маркс);

• человеческий капитал – качество рабочей силы (Гэри Беккер);

• социальный капитал – свойственная обществу тенденция поощрять объединение своих членов (Гленн Лоури, Джейм Коулмен, Роберт Патнэм и Френсис Фукуяма).

Культурный капитал, который рассматривается в первой главе этой книги, тесно связан с человеческим и социальным капиталом; он может рассматриваться как ключевое условие, способствующее росту последних. В обществах, где ценится успех и образование, больше человеческого капитала; в обществах, делающих упор на этичное поведение и доверие, больше социального капитала.

Конец мультикультурализма

С конца 60-х годов XX в. доминирующей характеристикой политического и интеллектуального ландшафта Запада все больше становился мультикультурализм – особенно в США и Канаде, где иммиграция существенно меняет этнический и религиозный состав обоих обществ. Примечателен связанный с этим факт, что в последние десятилетия в этих двух странах резко снизился уровень доверия, измеряемый в рамках проекта World Values Survey[4]. Недавно Роберт Патнэм в качестве главного фактора, внесшего вклад в это уменьшение, указал на иммиграцию: «В краткосрочной перспективе присутствие вокруг нас людей, от нас отличающихся, увеличивает неопределенность – мы замираем, втягиваем голову в плечи и меньше доверяем кому бы то ни было. Подобно черепахе при появлении некоей пугающей угрозы, мы прячемся в панцирь»[5].

Мультикультурализм стал также доминирующей темой в дискуссиях по поводу международного развития, например во Всемирном банке, где, в частности, заявление экономического историка Дэвида Ландеса на конференции Всемирного банка в 2000 г. о том, что некоторые культуры являются «ядом» для экономического развития, вызвало шок у значительной части слушателей[6]. И мультикультурализм был одной из ключевых неявных посылок доктрины администрации Буша: «Эти ценности свободы правильны и истинны для каждого человека и в любом обществе»[7].

Однако мультикультурализм базируется на хрупком основании – культурном релятивизме, т. е. на представлении, что ни одна культура не лучше и не хуже, чем любая другая, она просто иная. Антрополог Рут Бенедикт, автор классического исследования японской культуры «Хризантема и меч»[8], писала, что все культуры представляют собой «сосуществующие и в равной степени правомерные жизненные модели, которые человечество создало для себя из исходного материала существования». С ее точки зрения, «каждая культура самодостаточна, автономна, отдельна от других, но в то же время равна всем другим. Все имеет смысл в своем контексте, и все, что нам нужно, – это знать контекст, чтобы понимать, что люди делают и почему они делают это»[9].

Несомненно, адресованный антропологам культуры совет заниматься полевыми этнографическими исследованиями – это правильный совет. Если целью является полное понимание системы ценностей, сильно отличающейся от собственной, этноцентризм может сильно исказить процесс поиска и конечные выводы. Но что если задача состоит в том, чтобы оценить степень, в которой та или иная культура способствует продвижению к демократической системе правления, социальной справедливости и ликвидации бедности, т. е. к целям, содержащимся во Всеобщей декларации прав человека ООН? В этом случае культурный релятивизм становится гигантским препятствием, поскольку требуемая оценка предполагает, что одни культуры в большей степени питают прогресс, чем другие, и оспаривает саму суть культурного релятивизма.

Религиозный релятивизм

Религия есть главный источник ценностей, верований и установок – аспектов культуры, в наибольшей степени влияющих на те виды поведения, которые оказывают мощное воздействие на ход общественной эволюции. Сегодня в полном согласии с культурным релятивизмом широко разделяется презумпция, что все религии должны считаться равноценными и ни при каких условиях не должны быть предметом сравнительных ценностных суждений. Эта презумпция – назовем ее религиозным релятивизмом – является доминирующей на Западе. Однако, когда дело доходит до взаимоотношений между религией и человеческим прогрессом, я нахожу убедительными доказательства того, что некоторые религии больше, чем другие, способствуют продвижению к таким целям, как демократическая политическая система, социальная справедливость и процветание.

Хорошим примером может служить вуду, господствующая религия на Гаити. Это самая бедная, самая неграмотная и хуже всего управляемая страна в западном полушарии. Вуду – это магическая религия, в которой судьбу человека контролируют сотни духов, очень капризных и похожих на людей. Единственный способ оказать влияние на то, что происходит в собственной жизни, – умилостивить духов посредством вмешательства жрецов и жриц вуду. Эта религия лишена этического содержания и как следствие является главным фактором той высокой степени недоверия, паранойи, чувства беспомощности и отчаяния, которая отмечается в антропологической литературе, посвященной Гаити. Наблюдение, сделанное в 1959 г. Пласидом Давидом, гаитянским эмигрантом, звучит особенно горько: «Наши души подобны мертвым листьям. Мы живем в атмосфере безразличия и молчаливого недовольства… самые вопиющие нарушения наших прав и самые возмутительные злоупотребления властью вызывают в нас лишь чувство покорности»[10].

Корни вуду восходят к региону Дагомея в Западной Африке – сегодня это страна Бенин. Показатели доходов, уровня детского недоедания, детской смертности, ожидаемой продолжительности жизни и грамотности для Гаити и Бенина практически идентичны.

Бóльшая часть жителей Барбадоса также ведет свое происхождение из Дагомеи. Однако в отличие от Гаити, которая завоевала свою независимость от Франции в 1804 г. в результате восстания рабов, Барбадос получил независимость от Великобритании в 1966 г., когда потомки рабов, впервые привезенных на остров в первой половине XVII в., уже доминировали в политике и большей части экономики. За три столетия они настолько усвоили британские ценности и институты, что их иногда называют афросаксами (Afro-Saxons) или чернокожими англичанами (Black Englishmen). Господствующая религия в этой стране – англиканство.

Сегодня Барбадос – процветающая демократия, занявшая в 2010 г. 42-е место по Индексу развития человеческого потенциала ООН (UN Human Development Index), что как раз означает переход его в категорию стран с «очень высоким индексом развития человеческого потенциала». Гаити занимает 145-е место (из 169 стран). Культура имеет значение. А раса не имеет.

«Релятивизм» экономистов

Культурный и религиозный релятивизм составляет основной интеллектуальный фундамент мультикультурализма. Но экономическая наука предоставляет ему дополнительную подпорку. Многие экономисты предпочли бы игнорировать культуру. Как написал бывший экономист Всемирного банка Уильям Истерли, автор книги «Бремя белого человека», рецензируя мою книгу «Кто процветает?»: «Вероятно, можно привести много аргументов в пользу старомодного представления экономистов, что все люди одинаковы, где бы они ни находились, и будут одинаково реагировать на правильные экономические стимулы и возможности»[11].

Это было в 1994 г. Сегодня Истерли смотрит на мир совсем по-другому: «Я намного больше готов признать важность социальных норм, индивидуальных ценностей… короче говоря, культуры»[12]. Он, как и я, отмечает, что в мультикультурных странах, где экономические возможности и стимулы открыты для всех, некоторые этнические и религиозные меньшинства нередко достигают гораздо лучших результатов, чем большинство населения, как это имеет место в случае китайских иммигрантов в Индонезии, Малайзии, Коста-Рике и США, а также в других местах.

Почему рецепты свободной рыночной экономики, предусмотренные «Вашингтонским консенсусом» (такие как дисциплина в бюджетной политике; упор на образование, здравоохранение и инфраструктуру; налоговая реформа; либерализация внешней торговли; открытость для иностранных инвестиций; приватизация), хорошо сработали в Индии и плохо в Латинской Америке, где социализм – или даже, как в случае Венесуэлы при Уго Чавесе, авторитарный социализм – по-видимому, жив и отлично себя чувствует и где лишь Чили оказалась способной достичь темпов экономического роста, трансформирующих общество? Культурные факторы объясняют не всё, но они, несомненно, имеют отношение к делу. (Ключевой фактор чилийской исключительности – непропорционально большая доля населения баскского происхождения.)

Алан Гринспен точно уловил суть дела, когда в 1997 г. сказал: «Многое из того, что мы в нашей свободной рыночной системе принимали как данность и полагали свойственным человеческой природе, было вовсе не природой, а культурой»[13].

Следствия для внешней политики

Если культура имеет значение, влияя на степень восприимчивости общества к демократическим институтам и на степень, в которой это общество выдвигает из своей среды и поддерживает предпринимателей, то каковы вытекающие из этого следствия для внешней политики, в фундамент которой заложена доктрина «Эти ценности свободы правильны и истинны для каждого человека и в любом обществе» – доктрина, которая проникнута мультикультурализмом и корни которой восходят по меньшей мере к Вудро Вильсону? Администрация Буша сделала ставку на применимость доктрины в Ираке, и эта ставка включает в себя огромные человеческие, финансовые, дипломатические и репутационные ресурсы. Сегодня уже ясно, что она не имеет под собой оснований.

Кроме того, становится все более очевидным: иракский опыт релевантен и для случая Афганистана – традиционного общества, в котором, согласно данным Международного чрезвычайного детского фонда ООН (ЮНИСЕФ), в период 2000–2004 гг. грамотными были 43 % мужского и 13 % женского населения[14].

Френсис Фукуяма доказывает, что в долгосрочной перспективе все человеческие общества будут сближаться и сойдутся на демократической капиталистической модели, так как она проявила себя в качестве самого успешного способа поставить человеческую природу на службу прогрессу[15]. Я согласен с этим, даже несмотря на серию тяжелых ударов, которые капитализм получил в ходе нынешнего экономического кризиса. Но как насчет краткосрочной перспективы? Каковы шансы на то, что будет установлена демократия в Ираке и Афганистане – не только выборы, которые можно организовать практически в любой стране, хоть в той же Гаити, но и полный набор политических прав и гражданских свобод?

Чтобы оценить возможности успешного продвижения демократии в Ираке, мы можем начать с характеристики общей ситуации с демократией в арабских странах. Согласно рейтингу Freedom House за 2006 г., измеряемому по шкале, где показатель 2 наилучший, а 14 – наихудший, средняя величина для 15 арабских стран составила 11. В противоположность этому большинство стран «первого мира» получили оценку 2. По данным, представленным в «Докладе ООН о развитии человеческого потенциала» за 2004 г. (Human Development Report), в тех же самых 15 странах средний показатель грамотности составил 77 % для мужчин и 57 % для женщин. В Ираке, Египте и Марокко более половины женщин были неграмотны. В Йемене грамотными были 70 % мужчин и 29 % женщин.

Хотя, как показывает пример Индии, где женская грамотность составляет около 50 %, стабильная демократия может и не зависеть от высокого уровня этого показателя, грамотные женщины, несомненно, укрепляют ее, в частности потому, что женщины вообще играют ключевую роль в воспитании детей. Данные о грамотности в гендерном разрезе ясно свидетельствуют о подчиненной роли женщин по отношению к мужчинам в современном исламе.

Иракская авантюра свидетельствует по меньшей мере об огромных рисках, сопряженных с внешней политикой, основанной на мультикультурном мировоззрении. Но она также указывает на необходимость понимания той роли, которую играет культура во всех аспектах внешней политики, а также на необходимость компетентности в сфере культуры всех агентств, занимающихся внешней политикой, включая министерство обороны.

Мультикультурализм и помощь развитию

Институты содействия развитию, как многосторонние, так и двусторонние, до настоящего времени так и не смогли заняться вопросами изменения культуры. Главная причина этого в том, что при выработке политики доминируют экономисты, не обращающие внимание на культуру, а также приверженные культурному релятивизму антропологи и специалисты по другим общественным наукам. Идея, что некоторые культуры больше тяготеют к прогрессу, чем другие, несмотря на все фактические доказательства, с трудом завоевывает признание в кругу людей, занимающихся развитием. Эту трудность еще больше усиливает политика международных институтов, где правом голоса обладают и доноры, и реципиенты и где намного более комфортно с точки зрения межличностных отношений (и менее опасно для чувства самоуважения) придерживаться точки зрения, что отстающие страны либо являются жертвами более успешных стран, либо пока что не смогли найти подходящее содержание и сочетание политических мер, стимулов и институтов.

Хорошей иллюстрацией этой интеллектуально-эмоциональной трудности служит неприятие, с которым были восприняты в некоторых арабских кругах четыре нелицеприятных Доклада о развитии человеческого потенциала в арабских странах (2002–2005) (Arab Human Development Reports), представленные в рамках Программы развития ООН при поддержке Программы по Персидскому заливу под эгидой организаций ООН по развитию (Arab Gulf Programme for United Nations Development Organizations) и написанные арабскими экспертами. Во всех четырех докладах главное внимание уделяется необходимости культурных изменений; в частности, доклад 2005 г. поддержал гендерное равенство.

Симптоматичной для мультикультуралистской среды Всемирного банка была стычка, которая у меня случилась несколько лет назад после того, как я сделал презентацию на конференции Всемирного банка по сокращению бедности. (Полагаю, что я получил приглашение выступить из-за популярности книги «Культура имеет значение» в книжном магазине Всемирного банка. У меня и прежде было несколько контактов с банком, благодаря которым я имел представление об институциональной враждебности ко всему, что бросает вызов культурному релятивизму.) В ходе вопросов и ответов одна сотрудница африканского происхождения с некоторой горячностью заявила: «Я полагала, что мы уже давно оставили в прошлом все объяснения в духе “жертва сама виновата”».

Я могу лишь надеяться на то, что неизменное и широко разделяемое неудовлетворение и разочарование по поводу вялых темпов прогресса в беднейших странах побудит институты помощи развитию задуматься над основным посылом книг «Культура имеет значение», «Главная истина либерализма» и этой книги. Немалый интеллект, творческие способности и самоотдача, проявленные профессионалами в сфере экономического развития на протяжении последней полусотни лет, не привели к успеху в том, что касается трансформации подавляющего большинства бедных и авторитарных обществ. Там, где трансформация имела место, она обычно либо питалась культурами, тяготеющими к прогрессу (например, в конфуцианских обществах Восточной Азии), либо происходила в случаях, когда культурные изменения играли центральную роль в преобразованиях (например, в Испании, Ирландии и Квебеке).

Мультикультурализм, раса и иммиграция

В основе мультикультурализма лежит идея, что все культуры в сущности равны. Но что если это не так? Что если именно афроамериканская субкультура, а не расизм и дискриминация сегодня является главным препятствием, мешающим прогрессу чернокожих американцев? И что если именно иберо-католическая культура, а не империализм, колониализм и зависимость является основной причиной того, что латиноамериканские страны бедны, несправедливы и авторитарны по сравнению с англо-протестантскими Канадой и США (а также Барбадосом)? Что если культура есть ключевой фактор в объяснении того, почему чернокожие американцы и испаноамериканцы в США достигают сравнительно худших результатов, – и что если некоторые люди, уверенные в правильности такого объяснения, сами являются латиноамериканцами, испаноамериканцами, африканцами и афроамериканцами?

Два выдающихся латиноамериканца – аргентинский интеллектуал Мариано Грондона и кубинский эмигрант, журналист-обозреватель Альберто Монтанер – считают, что стремлению Латинской Америки к демократии и процветанию мешают иберийские культурные традиции, такие как фатализм, авторитарность, узкий радиус доверия и идентификации, презрение к экономической активности. Так же думают писатели, нобелевские лауреаты по литературе Марио Варгас Льоса и Октавио Пас; лауреат Нобелевской премии мира, бывший президент Коста-Рики Оскар Ариас[16] и бывший президент Эквадора Освальдо Уртадо.

Американец мексиканского происхождения Лайонел Соса в своей книге «Мечта об Америке»[17] доказывает, что та же самая система ценностей служит препятствием для вертикальной мобильности латиноамериканских иммигрантов в США. То же самое говорит бывший американский конгрессмен Эрман Бадильо, пуэрториканец, чья книга «Одна страна, один стандарт»[18] есть одновременно и обвинительный акт против принижения латиноамериканцами ценности образования, и призыв к изменению культуры. И о том же пишет американец мексиканского происхождения Эрнесто Каравантес в своих трех книгах «От плавильного тигля к ведьминому котлу: как мультикультурализм подкосил Америку»[19]; «Подрезая собственные крылья: несовместимость латиноамериканской культуры и американского образования»[20] и «Мексикано-американское сознание»[21].

В своей статье «Познай самого себя: Латинская Америка в зеркале культуры»[22] президент Уртадо приходит к следующему выводу:

«Взаимосвязь между неудачами Латинской Америки и ее культурой – трудный предмет для обсуждения. Этот вопрос неполиткорректен и вызывает чувство неловкости, особенно если он поднимается чужаками. Большинство латиноамериканцев в частном разговоре полностью подтвердит бóльшую часть приведенных здесь наблюдений, но те же самые люди будут совершенно не склонны произнести это публично, особенно в смешанной компании, состоящей из людей, принадлежащих к разным культурам. Более того, поскольку для ученых практически невозможно описать культуру в количественных терминах, сегодня они с легкостью могут ее игнорировать. Но самое главное – анализ культуры обнаруживает такие вызовы, на которые не существует готового ответа.

И все же мы должны говорить правду о Латинской Америке, и не только в доверительном личном общении – в противном случае мы будем создавать препятствия для собственных усилий, направленных на улучшение ситуации. Конечно, изменение любой культуры – дело нелегкое. Оно требует времени. Но до тех пор, пока лучшие латиноамериканские мыслители и лидеры общественного мнения не преодолеют свои предрассудки и не признают проблемы, связанные с культурой, Латинская Америка не изменится. Но она должна измениться, и она может измениться. Культурные ценности не являются неизменными или неотъемлемо присущими той или иной расе, религиозной группе или общественному классу. Они могут быть трансформированы при помощи политических и правовых мер, экономических и социальных реформ, посредством усилий просвещенных политических лидеров и с помощью силы образования и воспитания через школы, церкви и средства массовой информации. И благотворное внешнее влияние, вероятно, тоже может помочь – даже то, которое идет из Испании и США».

Сэмюэл Хантингтон в своей последней книге «Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности» подчеркивал центральную роль англо-протестантской культуры в успехе Америки. К составляющим этой культуры относятся верховенство права; честная игра; индивидуальные права; ограничение государственной власти; сочетание индивидуализма с чувством общности; свобода, включая религиозную свободу; этический кодекс, воспитывающий доверие; трудовая этика; приверженность человеческому прогрессу, особенно тому, который достигается через образование. Эти ценности в основе своей разделяются большинством развитых стран мира, например странами Северной Европы. Однако обычно они не обнаруживаются в странах исламского мира, Африки и Латинской Америки.

Испаноамериканцы – более бедные и хуже образованные, чем афроамериканцы, – сегодня являются самым многочисленным меньшинством в США и, согласно прогнозам Бюро переписей, к 2050 г. будут составлять почти треть населения страны[23]. Опыт их жизни в США воспроизводит в сокращенном виде латиноамериканскую отсталость, формируемую культурой. Например, доля латиноамериканцев, выбывающих из старших классов школы до завершения образования, достигает тревожно высоких значений – 25 % и более (см. главу 9); в Латинской Америке, где образование имеет гораздо меньший приоритет, чем в США и Канаде, эта доля намного выше. Кроме того, вялый экономический рост в странах этого региона отчасти есть отражение дефицита предпринимательства, на который влияют культурные факторы, высвеченные Лайонелом Сосой и другими авторами.

Таким образом, прогресс испаноязычных иммигрантов, не говоря уж о гармонии в обществе в целом, зависит от привития им ценностей этого общества. Попытки законсервировать латиноамериканские ценности в рамках мультикультурного винегрета – например, длительное образование на двух языках – препятствуют усвоению культуры большинства и социальному продвижению; их результатом скорее всего будет сохранение низкого образовательного уровня, бедности, рес-сентимента и конфликтов. То же самое можно сказать о вынужденном появлении билингвизма в США – прежде ни один язык в нашей истории не конкурировал с английским до такой степени, что можно чуть ли не ежедневно услышать, как автоответчик коммерческого предприятия говорит: «Если вы хотите говорить по-английски, нажмите 1; Si quiere hablar an español, oprima el botón número dos».

Вполне уместно высказывание Сэмюэла Хантингтона из книги «Кто мы?»: «Была бы Америка Америкой, если бы в XVIIXVIII вв. ее заселили не английские протестанты, а французские, испанские или португальские католики? Ответ простой – нет. Это была бы не Америка, это был бы Квебек, Мексика или Бразилия»[24].

Структура книги

В главе 1 задается концептуальная рамка для всего последующего изложения. Глава посвящена разработке идеи культурного капитала с использованием типологии ценностей – верований – установок. Согласно этой типологии имеется 25 факторов, отношение к которым различно в культурах, тяготеющих к прогрессу и сопротивляющихся ему.

В главе 2 представлен анализ результатов, достигнутых 117 странами, сгруппированными на основе господствующей религии; эти результаты оцениваются на основании десяти показателей, характеризующих политические, социальные и экономические достижения. Эта типология и анализ 117 стран в совокупности обосновывают идею «универсальной культуры прогресса», которую разделяют евреи, конфуцианцы и протестанты, а также некоторые другие религиозные и этнические группы.

Глава 3 содержит обзор истории еврейских достижений и прослеживает их связь с истоками еврейских ценностей, начиная с Десяти заповедей.

В главе 4 рассматривается конфуцианство и другие источники восточноазиатских ценностей, верований и установок – а также способов поведения, – такие как даосизм, буддизм и поклонение предкам[25]. Затем в ней дается обзор восточноазиатских экономических «чудес», а также достижений китайских, японских, корейских и вьетнамских иммигрантов в разнообразных географических условиях.

Глава 5 начинается с рассмотрения значимости Реформации – я считаю ее самым важным событием в истории из числа тех, которые поспособствовали прогрессу. Затем она переносит фокус на поразительное различие путей, которыми пошли после Реформации Шотландия и Ирландия – обе первоначально кельтские, – и на лютеранство как общий знаменатель «чемпионов прогресса» – скандинавских стран (Nordic countries), т. е. Дании, Финляндии, Исландии, Норвегии и Швеции.

В главе 6 обсуждаются две группы, обладающие большим культурным капиталом, но при этом составляющие меньшинство населения соответствующей страны или стран: баски, исповедующие католичество, и индийские сикхи.

Глава 7 посвящена обсуждению двух других меньшинств с большим культурным капиталом – мормонов и исмаилитов; последние являются мусульманами. Главу завершает раздел, в котором рассматривается вопрос о реформировании ислама на основе опыта исмаилитов.

В главе 8 анализируются недостатки католических стран, особенно стран Латинской Америки, по сравнению с протестантскими США и Канадой. Ее завершают некоторые комментарии по поводу реформы католической церкви.

Глава 9 содержит обзор условий жизни латиноамериканских иммигрантов в США и достигнутых ими результатов. Фактические данные, свидетельствующие о медленном усвоении культурных ценностей и социальном продвижении иммигрантов, – высокие показатели отсева из образовательных учреждений, низкий уровень самозанятости – вызывают большую тревогу, особенно в свете прогнозов Бюро переписей на 2050 г.

Глава 10 посвящена анализу двух главных объяснений низкого уровня достижений афроамериканцев: расизм/дискриминация и культурные препятствия; кроме того, в ней обсуждаются последствия избрания Барака Обамы президентом страны.

Глава 11 завершает книгу (1) настоятельной рекомендацией отстающим странам стремиться к культурным изменениям, которые приблизят их к универсальной культуре прогресса, посредством следующих действий:

• усовершенствование методов воспитания детей;

• религиозная реформа / религиозное обращение;

• реформа образования;

• повышение ответственности со стороны средств массовой информации;

• внесение изменений в экономическую политику:

• программы развития, учитывающие культуру;

• повышение восприимчивости к культурным факторам в частном секторе;

• руководство, приверженное культурным изменениям.

и (2) обзором опыта Института культурных изменений в течение первых четырех лет его работы.

Глава 1
Определение культурного капитала

Культурный капитал есть совокупность ценностей, верований и установок, ведущих общество к достижению целей Всеобщей декларации прав человека ООН, а именно:

• к демократической форме правления, включающей верховенство права;

• к социальной справедливости, включающей образование, здравоохранение и благоприятные возможности для всех,

и

• к ликвидации бедности.

В «Типологии культур, тяготеющих к прогрессу и противящихся прогрессу»[26] эти ценности, верования и установки были дезагрегированы. По мере рассмотрения этой типологии в данной главе будет становиться все более и более очевидным, насколько сильно культурный капитал влияет на человеческий капитал и социальный капитал.

В книге «Последствия культуры», написанной Гертом Хофстеде и его коллегами, я обнаружил полезную схему, которая изображает три фундаментальные силы, мотивирующие человеческое поведение, в виде треугольника, разделенного на три горизонтальных слоя: в основании лежит человеческая природа, ближайший к вершине слой соответствует индивидуальной личности, а между ними лежит культура (рис. 1.1)[27].

Три уровня уникальности в психическом программировании

Рис. 1.1. Три фундаментальных фактора, влияющие на человеческое поведение

Пьер Бурдье и культурный капитал

В качестве автора, впервые применившего понятие культурного капитала, часто называют, выдающегося французского философа общественных наук Пьера Бурдье, который использовал его в совместной с Жан-Клодом Пассероном статье «Культурное воспроизводство и социальное воспроизводство»[28]. Однако в фокусе его внимания находился индивид, а не общество в целом. «Культурный капитал [состоит из] форм знания, навыков, образования и преимуществ, которыми обладает личность и которые дают [ему или ей] более высокий статус в обществе. Передавая своим детям установки и знание, необходимые для успеха в существующей в данный момент времени образовательной системе, родители наделяют их культурным капиталом»[29].

В статье «Формы капитала»[30] Бурдье выделяет три подтипа культурного капитала: инкорпорированный (embodied), объективированный (objectified) и институционализированный (institutionalized).

 Инкорпорированный культурный капитал составляют как сознательно приобретенные, так и пассивно «унаследованные» свойства человеческого «я» (где «наследование» понимается не в генетическом смысле, а как приобретение в течение длительного времени и, как правило, от семьи через социализацию, традицию и культурные влияния). Лингвистический капитал – владение языком – есть форма инкорпорированного культурного капитала.

 Объективированный культурный капитал состоит из физических объектов, находящихся в собственности, таких как научные приборы и произведения искусства. Эти культурные блага могут передаваться и ради получения экономической прибыли, и с целью «символического» выражения культурного капитала, приобретению которого они способствуют.

 Институционализированный культурный капитал заключается в институциональном признании культурного капитала, которым владеет индивид, чаще всего в форме дипломов и аттестатов о получении образования.

Хотя все эти идеи весьма ценны, Бурдье не выявил структур, которые дали бы возможность сравнительной оценки различных культур, – по крайней мере мне не удалось их у него найти. К счастью, это сделали другие.

Дезагрегирование «культуры»

В 1999 г. аргентинский ученый и журналист Мариано Грондона опубликовал книгу под названием «Культурные условия экономического развития»[31]. Грондона – обозреватель La Nación, ведущей газеты Буэнос-Айреса, профессор государственного управления в Национальном университете Буэнос-Айреса и ведущий популярной еженедельной телепрограммы, посвященной общественным вопросам. Кроме того, он преподает в Гарвардском университете.

На протяжении многих лет исследований и наблюдений Грондона разработал теорию экономического развития, имеющую форму типологии культурных характеристик, которые позволяют противопоставить культуры, благоприятствующие экономическому развитию (высокий уровень культурного капитала), и культуры, противящиеся ему (низкий уровень культурного капитала). Иными словами, если процитировать главу из книги «Культура имеет значение», написанную Грондоной на основе его книги:

«Ценности могут быть сгруппированы в непротиворечивый паттерн, который мы можем назвать “системой ценностей”. Реальные системы ценностей являются смешанными; чистые системы ценностей существуют только в уме, как идеальные типы. Можно сконструировать две идеальные системы ценностей: одна будет включать только те ценности, которые способствуют экономическому развитию, а другая – только те, которые противятся ему. Страна является современной в той мере, в какой она приближается к первой системе; она остается традиционной в той мере, в какой приближается ко второй. Ни та, ни другая система ценностей не существует в реальности, и ни одна страна не укладывается полностью в какую-либо одну из этих двух систем. Однако некоторые страны близко подходят к крайней точке, максимально благоприятствующей экономическому развитию, в то время как другие близко подходят к противоположной крайней точке.

Реальные системы ценностей являются не только смешанными, но и меняющимися. Если они двигаются в направлении благоприятного полюса шкалы систем ценностей, то это приводит к повышению шансов на то, что страна будет развиваться. Если они движутся в противоположном направлении, то они тем самым снижают шансы страны на экономическое развитие»[32].

Четверо коллег Грондоны – Ираклий Чкония, Рональд Инглхарт, Маттео Марини и я – приняли участие в работе по расширению его типологии с тем, чтобы она охватывала не только экономическое, но также социальное и политическое развитие.

Я хотел бы еще раз подчеркнуть данную Грондоной характеристику этой типологии как «идеализированной». Кроме того, она обладает высокой степенью обобщения. Монолитных культур не существует; во всех культурах существуют течения, идущие вразрез с основным фарватером, – и это в равной мере справедливо как в отношении аргентинской/латиноамериканской культуры, которая послужила моделью для столбца типологии, соответствующего культурам, противящимся прогрессу, так и для культуры США, которая послужила в качестве модельной культуры, тяготеющей к прогрессу. Это очень важный момент. Как напоминает нам Роберт Хефнер, антрополог из Бостонского университета, «тема [неоднородности культур] позволяет нам осознать, что даже в культурах, сравнительно враждебных прогрессу, существуют альтернативные течения, и некоторые из них могут содержать элементы прогрессивных ценностей»[33].

Рональд Инглхарт, президент проекта World Value Survey, провел проверку 25 компонентов этой типологии на основе данных, собранных в рамках этого проекта; по ходу обзора типологии я буду ссылаться на его результаты. В целом «эти эмпирические результаты свидетельствуют в поддержку “типологии прогресса”, и порой очень убедительно»[34]. Из 25 факторов 11 нашли «строгое подтверждение» в данных World Values Survey, 3 – «умеренно строгое подтверждение», 2 – не получили «значимого подтверждения», а для 9 остальных соответствующих данных не нашлось. Как подчеркивает Инглхарт, «[проект] World Value Survey не был предназначен для проверки “типологии прогресса”. Но он задумывался как инструмент всестороннего исследования всех основных человеческих ценностей, а потому и охватывает бóльшую часть… категорий, включенных в “типологию прогресса”»[35].

В последующих разделах описываются категории, указанные в документе «Типология обществ с высоким и с низким уровнем культурного капитала», основанном на первоначальной структуре, разработанной Мариано Грондоной, доработанной при участии Ираклия Чконии, Лоуренса Харрисона, Рональда Инглхарта и Маттео Марини, – она показана в табл. 1.1.

Таблица 1.1

Типология обществ с высоким уровнем культурного капитала и с низким уровнем культурного капитала

(Основана на первоначальной структуре Мариано Грондоны, доработанной при участии Ираклия Чконии, Лоуренса Харрисона, Рональда Инглхарта и Маттео Марини)

МИРОВОЗЗРЕНИЕ

1. Религия. Религия может быть влиятельной – а в некоторых случаях и главной – силой прогресса в той мере, в какой она воспитывает рациональность и объективность, стимулирует накопление богатства и побуждает к этичному поведению. Эта характеристика ухватывает самую суть протестантской этики, которой Макс Вебер приписывал заслугу быть причиной зарождения капитализма. Она находит отражение во многих последующих факторах данной типологии, таких как судьба, этический кодекс, образование, труд, бережливость, предприимчивость и отношение к инновациям.

Религия – или, когда мы говорим о конфуцианских странах, этический кодекс – является важным источником ценностей, которые могут долгое время сохраняться и после того, как религиозные практики начнут приходить в упадок, что можно наблюдать на примере лютеранских стран Скандинавии. Эти ценности могут содействовать или препятствовать демократии, экономическому развитию и социальной справедливости. В работе «Демократия в Америке» Алексис де Токвиль замечает: «[Британские поселенцы] принесли в Новый Свет христианство, которое точнее всего можно определить как демократическое и республиканское. С самого начала и до нынешнего времени политика и религия жили в согласии»[36].

Если же религия воспитывает в людях иррациональность, не дает стремиться к материальным целям и основное внимание уделяет потустороннему миру, ее последователи скорее всего будут безразличны к экономическому развитию. При этом они также будут склонны к пассивности и покорности, которые являются благоприятной почвой для авторитаризма и несправедливости.

Бассам Тиби пишет, имея в виду величие ислама в первые столетия его существования: «Читая Коран и изучая его заповеди… я… нахожу в исламе глубокую приверженность рационализму и стремлению к успеху, а также обращенность к делам этого мира… но я не встречаю этого духа у современных мусульман»[37].

Подобно тому как Гаити является прототипом общества, противящегося прогрессу, вуду служит прототипом религии, воспитывающей иррациональность.

Рональд Инглхарт, анализируя взаимосвязь приведенной типологии с данными, полученными в рамках его проекта World Values Survey, сделал интересное наблюдение: «Сильный акцент на религии отрицательно коррелирует с прогрессом [несмотря на исключительность Америки в этом отношении]. Общества, в которых религия сочетается с рационализмом, преследованием материальных целей и сосредоточенностью на посюстороннем мире, обычно придают гораздо меньшее значение религии»[38]. В этом высказывании Инглхарта громким эхом отдаются прозвучавшие более двухсот лет назад слова основателя методизма Джона Уэсли: «Я опасаюсь того, что там, где растет богатство, в той же мере уменьшается религиозное рвение. Поэтому… я не вижу возможности, чтобы возрождение подлинного благочестия… могло быть продолжительным. Ибо религия неминуемо должна порождать как трудолюбие, так и бережливость, а эти свойства, в свою очередь, обязательно ведут к богатству. Там же, где увеличивается богатство, создается благодатная почва для гордыни, страстей и привязанности к мирским радостям жизни во всех их разновидностях»[39].

2. Судьба. И опять-таки Тиби находит в Коране слова, которые могут быть истолкованы как прогрессивный взгляд на судьбу: «Всякое выпадающее тебе благо… от Аллаха, а все зло – от тебя самого»[40].

Но я нахожу эти слова двусмысленными: если считать, что благо приходит только от Аллаха, то подрывается сама идея ответственности человека за свою судьбу, хотя Коран и возлагает на людей обязанность избегать зла. В любом случае, заключает Тиби, «воздействие фаталистического мировоззрения можно наблюдать в реальности, хотя оно и опровергается… исламским откровением».

3. Ориентация во времени. «Пунктуальность не относится к числу сравнительных преимуществ Латинской Америки», – писал журнал The Economist в статье, посвященной национальной кампании за пунктуальность, провозглашенной президентом Эквадора Лусио Гутьерресом, который появился на церемонии ее начала «в самую последнюю минуту»[41]. По оценке общественной организации Prticipación Ciudadana («Гражданское участие»), инициировавшей эту кампанию, опоздания обходятся Эквадору более чем в 700 млн долл. в год – больше 4 % ВВП.

Эквадорская кампания за пунктуальность впоследствии стала темой статьи в журнале New Yorker, автор которой, Джеймс Шуровьески, писал: «Установки по отношению ко времени имеют тенденцию пронизывать собой практически все аспекты культуры. В суперпунктуальных странах вроде Японии пешеходы ходят быстро, коммерческие сделки происходят быстро, а часы в банке всегда показывают точное время… Иными словами, эквадорцы пытаются произвести революцию в том, как они живут и работают»[42].

В связи с этим Тиби упоминает египетскую расшифровку аббревиатуры IBM: Inshallah (если на то будет воля Аллаха); Bukra (завтра); Ma’lish (не имеет значения).

4. Богатство. Мировоззрение, представляющее мир как игру с нулевой суммой, подавляет инициативу, потому что любой выигрыш одного неизбежно оказывается проигрышем кого-то другого. Во многих традиционных обществах действует психология «раков в корзинке»: если кому-то удается «выбраться наверх», к нему начинают применяться всевозможные санкции, тянущие его назад, включая перераспределение его богатства между остальными членами общества. Человек чувствует себя оскорбленным, если кто-то другой более успешен; эта темная сторона человеческой природы, вероятно, служит источником чувства злорадства, удовлетворения от зрелища чужих неприятностей – удовлетворения, которое становится еще сильнее, если человек, испытывающий трудности, – какая-нибудь знаменитость (например, Марта Стюарт[43]).

Согласно антропологу Джорджу Фостеру, для крестьянских обществ во всем мире характерно восприятие мира как игры с нулевой суммой. В этой «универсальной крестьянской культуре» господствует «представление об ограниченности блага», которое Фостер определяет следующим образом: «Говоря о “представлении об ограниченности блага”, я имею в виду, что поведение крестьян в самых разных сферах жизни структурировано так, что это позволяет предположить: весь окружающий мир – природу, общество и экономику – они воспринимают таким образом, как если бы все нужное для жизни – земля, богатство, здоровье, дружба и любовь, мужество и честь, уважение и статус, власть и влияние, защищенность и безопасность – имелось в нем всегда в ограниченном количестве и всегда – в недостаточном… Все это и многое другое из “хороших вещей” не только существует в ограниченном и недостаточном количестве, но и найти способ сделать так, чтобы всего этого стало больше, крестьяне совершенно не в силах»[44].

5. Знание. Очевидно, что если общество не относится уважительно к фактам, то это крайне неблагоприятно для него не только в плане производительности, конкурентоспособности и экономического развития, но и с точки зрения возможности создать демократические и справедливые институты. Это в особенности относится к фактам (и их интерпретациям), которые ставят под вопрос самоуважение и идентичность, – это наблюдение приводит на ум слова Бернарда Льюиса: «Когда люди видят, что дела идут из рук вон плохо, они склонны задавать себе один из двух вопросов. “Что мы сделали не так?” – таков первый вопрос. “Кто виноват в наших несчастьях?” – таков второй. Из второго родятся теории заговора и паранойя. Первый же ведет к совершенно иной модели мышления: “Каким образом мы можем исправить ситуацию?”»[45] Дэвид Ландес отмечает: «Латинская Америка во второй половине XX века выбрала доктрину “зависимости” и паранойю. Япония же столетием раньше задалась вопросом:

“Каким образом можно исправить ситуацию?”»[46] В рукописных заметках на черновике нашей типологии Майкл Новак добавил к словам «Практическое, верифицируемое; значение имеют факты», помещенным в колонку, характеризующую тяготеющие к прогрессу культуры, фразу: «Эволюционная космология, в соответствии с которой должны процветать прогресс и свобода».

ЦЕННОСТИ/ДОБРОДЕТЕЛИ

6. Этический кодекс. Жесткость этического кодекса оказывает глубокое воздействие на ряд других факторов, в том числе на такие, как верховенство закона / коррупция, радиус идентификации и доверия, общественные связи. Три этих фактора попадают в рубрику «социальное поведение», но этический кодекс сильно связан и с экономическим поведением. Он порождает поведение, формирующее доверие, а доверие имеет центральное значение для экономической эффективности, как подчеркивает Вебер, говоря об этических проповедях Бенджамина Франклина[47]. То, что скандинавские страны занимают очень высокие места в экономических индексах, почти наверняка связано с тем фактом, что они занимают сравнительно высокие места по шкале доверия World Value Survey (табл. 1.2).

И наоборот, Уганда находится в самом низу и по индексу конкурентоспособности, и по индексу доверия. Она, как и Гаити, относится к числу стран, где сохраняются традиционные религии, включающие в себя колдовство, нередко существуя в тандеме с христианством или, как в Уганде, с исламом.

Демократия первоначально возникла и прижилась в тех странах, где укоренена ценность честной игры по правилам, имеющая центральное значение для англо-протестантской традиции. В этом состоит ключевой элемент в подмеченном Токвилем сродстве между американской культурой и демократией. Что касается католических стран, в которых установление демократии происходило с большим запозданием, я хочу привести наблюдение Вебера: «Кальвинистский Бог требовал от своих избранных не отдельных “добрых дел”, а святости, возведенной в систему. Здесь не могло быть и речи… о характерном для католицизма, столь свойственном природе человека чередовании греха, раскаяния, покаяния, отпущения одних грехов и совершения новых»[48].

7. Житейские добродетели. Хорошо сделанная работа, опрятность, учтивость, пунктуальность – это «смазка», необходимая для функционирования экономических и социально-политических систем. Как демонстрируют более 700 млрд долл., теряемые Эквадором из-за опозданий, житейские добродетели могут выражаться во вполне конкретных экономических показателях. Пунктуальность характерна для всех 15 стран, занявших высшие места в последнем Индексе конкурентоспособности Мирового экономического форума, из которых 8 – протестантские, а 2 – конфуцианские (Сингапур и Япония).

Таблица 1.2

Достижения скандинавских стран и уровень доверия в них

8. Образование. Ценность, придаваемая образованию как мужчин, так и женщин, тесно связана с модернизацией. Она испытывает сильное влияние религии или этического кодекса: протестантизм и иудаизм, в отличие от католицизма, поощряли образование, потому что иначе верующие не смогли бы читать Библию; в конфуцианстве ученость занимает высшее место на шкале авторитета; это подтверждается высоким положением ученых чиновников в императорском Китае. Стоит упомянуть, что в 1905 году более 90 % японских мальчиков и девочек начального школьного возраста посещали школу – больше, чем в любой другой стране того времени[49].

Мы считаем, что именно образование является эффективным связующим звеном между человеческим и культурным капиталом. Нобелевский лауреат по экономике Гэри Беккер определяет человеческий капитал следующим образом: «Школьное обучение, компьютерные курсы, затраты на медицинское обслуживание и лекции о пользе пунктуальности и честности – тоже капитал. Это объясняется тем, что они приводят к росту заработков, улучшению здоровья, а также развивают полезные привычки и навыки человека на протяжении большей части его жизни. Поэтому экономисты рассматривают расходы на образование, подготовку, медицинское обслуживание и т. п. как инвестиции в человеческий капитал. Все это называется человеческим капиталом, так как люди не могут быть отделены от их знаний, умений, здоровья и ценностей таким же образом, каким они могут быть отделены от своих финансовых или физических активов»[50].

ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ

9. Труд/достижения. Труд как средство достижения благополучия и хорошей жизни – это еще одна ценность, общая для протестантизма и иудаизма. В католической доктрине, унаследовавшей многие черты древнегреческой и древнеримской философии, хорошая жизнь отождествлялась с духовными предметами, созерцанием и художественными достижениями. Труд, особенно физический, ниже достоинства людей, принадлежащих к элите, это удел низших классов. Экономическая деятельность непрестижна. А если вспомнить о преимуществе, которое католическая доктрина отдает бедности («Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти в Царствие небесное» (Мф 19, 24)), легко понять, почему и сегодня в католицизме сохраняется двойственность в отношении к капитализму.

Католические ценностные приоритеты по сути дела разделялись конфуцианскими странами – в случае Японии до второй половины XIX в., а в случае Южной Кореи, Китая и родственных ему Тайваня, Гонконга и Сингапура – до второй половины XX в. Однако из соображений национальной безопасности и авторитета экономическая активность, которая в конфуцианской традиции считается менее престижной, чем занятия ученого, солдата и крестьянина, была выдвинута на передний план. Результатом стало раскрепощение всех ценностей, которые объединяют конфуцианство с протестантизмом: образования, роли личных достоинств, бережливости, стремления к достижениям, житейских добродетелей.

Сходную трансформацию ценностей, имеющих отношение к экономической деятельности, претерпели и католические – теперь именуемые порой «посткатолическими» – общества Ирландии, Италии, Квебека и Испании, хотя неполнота этой трансформации очевидным образом проявилась во время нынешнего кризиса евро.

Данные World Value Survey подтверждают значимость того, как люди относятся к труду. Инглхарт приходит к выводу: «Внутренняя мотивация к труду положительно коррелирует с прогрессом. Общества, в которых труд воспринимается только как источник средств к существованию, демонстрируют низкий уровень прогресса»[51].

10. Бережливость. Экономические «чудеса», явленные миру Японией, Южной Кореей, Тайванем, Гонконгом, Сингапуром, а сегодня также Китаем и Вьетнамом, во многом стали возможны благодаря очень высокому уровню сбережений. В 2001 г. в Сингапуре сбережения составляли 44,8 % ВНП, а в Китае – 40,1 %[52]. Высокий уровень сбережений в сочетании с такими конфуцианскими ценностями, как образование, почитание личных достоинств и стремление к достижениям, а также с экспортно-ориентированной экономической политикой в значительной мере объясняет эти чудеса.

Но бережливость не всегда является экономической ценностью – затянувшаяся экономическая стагнация последних лет в Японии частично может быть вызвана низким уровнем внутреннего потребления. Кроме того, бережливость не есть вечная ценность, о чем свидетельствует низкий уровень сбережений в США, плохо согласующийся с основами протестантской этики.

11. Предпринимательство. Йозеф Шумпетер, американский экономист австрийского происхождения, видел в предпринимательской функции основной двигатель экономики. Он доказывал, что одних сбережений и инвестирования недостаточно. Формула должна быть дополнена творческим духом человека: «Функция предпринимателей заключается в том, чтобы реформировать или революционизировать производство, используя изобретения или, в более общем смысле, используя новые технологические решения для выпуска новых товаров или производства старых товаров новым способом, открывая новые источники сырья и материалов или новые рынки, реорганизуя отрасль и т. д.»[53].

Шумпетер считал, что предпринимательство требует «совершенно особых способностей, которые присущи лишь небольшой части населения»[54]. Думаю, в данном случае он был не прав в двух отношениях: (1) доля предпринимателей в обществе зависит от культуры: в Швеции культура, тяготеющая к прогрессу, порождает в относительном выражении намного больше предпринимателей, чем противящаяся прогрессу культура Аргентины, не говоря уж об исламском мире и Гаити; и (2) в культурах, тяготеющих к прогрессу, предпринимательство – гораздо менее элитистская функция, чем полагал Шумпетер: взрывная индустриализация и бурный рост торговли в США и Японии были осуществлены усилиями буквально миллионов предпринимателей, из которых кое-кто создал крупные предприятия, но гораздо большее число создало мелкие. Более того, предпринимательство не ограничено лишь частным сектором – государственные администраторы, внедряющие инновации, могут сыграть важнейшую роль в прогрессе общества, творчески разрабатывая и осуществляя политические меры.

Тот факт, что доля предпринимателей среди жителей Гаити мала, ставит под сомнение действенность магического рецепта решения проблемы неразвитости, предлагаемого перуанским автором Эрнандо де Сото в книге «Загадка капитала»[55]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (London: David Campbell Publishers/Everyman’s Library, 1994), pp. 322–323.

Вернуться

2

Харрисон Л. Главная истина либерализма. М.: Новое издательство, 2008. – Прим. ред.

Вернуться

3

Пол Джонсон в своей «Истории евреев» (Paul Johnson, A History of Jews (Ney York: Harper & Row, 1988) [Джонсон П. История евреев. М.: Вече, 2007]) датирует возникновение иудаизма временем Авраама, т. е. около 2000 г. до Рождества Христова). В начале 2009 г., когда пишутся эти строки, идет 5769 год по еврейскому календарю – отсчет времени идет с момента сотворения мира; это значит, что до Авраама прошло что-то около 1750 лет.

Вернуться

4

Ronald Inglehart, Miguel Basáñez et al., eds., Human Beliefs and Values: A Cross-Cultural Sourcebook Based on the 1999–2002 Values Surveys (Mexico City: Singlo Veintiuno, 2004). На включенный в анкету 1990 г. вопрос «Можно ли доверять большинству людей?» ответ «да» дали 52 % американцев. В 2000 г. положительный ответ дали 26 % американцев и 39 % канадцев. Обществами с наибольшим уровнем доверия в 2000 г. были Дания и Швеция, где ответили «да» соответственно 67 и 66 % респондентов. Наименьший уровень доверия продемонстрировала Бразилия, где положительный ответ дали 3 % респондентов.

Вернуться

5

Harvard Kennedy School, Robert Putnam on Immigration and Social Cohesion, March 20, 2008, www.hks.harvard.edu/news-events/publications/insight/ democratic/robert-putnam.

Вернуться

6

Ландес употребил это слово [toxic] на конференции «Принимать в расчет культуру» [ «Culture Counts»], проходившей во Флоренции летом 2000 г. при финансовой поддержке Всемирного банка. Это замечание, а также книга «Culture Matters» (New York: Basic Books, 2000) [Культура имеет значение. М.: Московская школа политических исследований, 2002], содержащая главу, написанную Ландесом, и ставшая бестселлером в книжном магазине Всемирного банка, могли стать одной из существенных причин решения Всемирного банка выпустить книгу Culture and Public Action (Palo Alto, Calif.: Stanford Social Sciences, 2004).

Вернуться

7

National Security Strategy of the United States of America. The President’s Report to Congress on a New National Security Strategic Doctrine for the U.S.A. by President George W. Bush, September 20, 2002.

Вернуться

8

Бенедикт Р. Хризантема и меч. Модели японской культуры. М.: РОССПЭН, 2004. – Прим. ред.

Вернуться

9

Цит. по: Renato Rosaldo, “Of Headhunters and Soldiers,” Issues in Ethics 11, 1 (Winter 2000). [Цитата взята из книги Ruth Benedict, Patterns of Culture. Boston etc.: Houghton Mifflin Harcourt, 1934. – Ред.]

Вернуться

10

Placide David, L’Heritage Colonial en Haiti (Madrid: publisher unknown, 1959).

Вернуться

11

William Easterly, The White Man’s Burden: Why the West’s Efforts to Aid the Rest Have Done So Much Ill and So Little Good (New York: Penguin, 2006); the World Bank and the International Monetary Fund, Finance and Development, March 1994, p. 51.

Вернуться

12

Из письма, полученного мной по электронной почте 28 января 2009 г.

Вернуться

13

Washington D.C., The Federal Reserve Board: Remarks by Chairman Alan Greenspan at the Woodrow Wilson Award Dinner of the Woodrow Wilson International Center for Scholars, New York, June 10, 1997.

Вернуться

14

United Nations International Children’s Emergency Fund, “Afghanistan: Statistics,” www.unicef.org/infobycountry/afghanistan_statistics.html.

Вернуться

15

Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Harper Perennial, 1993). [Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М.: АСТ, 2004.]

Вернуться

16

Oscar Arias, “Culture Matters,” Foreign Affairs (January—February 2011).

Вернуться

17

Lionel Sosa, The Americano Dream (New York: Dutton Adult, 1998).

Вернуться

18

Herman Badillo, One Nation, One Standard (New York: Sentinel (Penguin) 2006).

Вернуться

19

Ernesto Caravantes, From Melting Pot to Witch’s Cauldron: How Multiculturalism Failed America (Lanham, MD: Hamilton Books, 2010).

Вернуться

20

Ernesto Caravantes, Clipping Their Own Wings: The Incompatibility between Latino Culture and American Education (Lanham, MD: Hamilton Books, 2006).

Вернуться

21

Ernesto Caravantes, The Mexican-American Mind (Lanham, MD: Hamilton Books, 2008).

Вернуться

22

Osvaldo Hurtado, “Know Thyself: Latin America in the Mirror of Culture,” American Interest (January—February 2010): Vol. 5.

Вернуться

23

Census Bureau, National Population Projections 2008: Projections of the Population by Sex, Race and Hispanic Origin for the United States: 2010 to 2050; www.census.gov/population/www/projections/summarytables.html

Вернуться

24

Samuel Huntington, Who Are We? The Challenges to America’s National Identity (New York: Simon & Shuster, 2004), p. 59. [Хантингтон С. Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности. М.: АСТ, 2008. С. 104–105.]

Вернуться

25

В тексте этой книги я использую термин «конфуцианство» в качестве условного обозначения нескольких течений внутри китайской культуры, из которых собственно конфуцианство является лишь одним, хотя и самым влиятельным.

Вернуться

26

Mariano Grondona, with Irakli Chkonia, Ronald Inglehart, Matteo Marini, and Lawrence Harrison, “Typology of Progress-Prone and Progress-Resistant Cultures,” in Lawrence Harrison, The Central Liberal Truth: How Politics Can Change a Culture and Save It from Itself (New York: Oxford University Press, 2006), Table 2.1, 37–38. [Харрисон Л. Главная истина либерализма: Как политика может изменить культуру и спасти ее от самой себя. М.: Новое издательство, 2008. С. 50–52.]

Вернуться

27

Geert Hofstede, Gert Jan Hofstede, and Michael Minkov, Culture’s Consequences: International Cooperation and Its Importance for Survival (New York: McGrow-Hill, 2010), p. 6.

Вернуться

28

Pierre Bourdieu and Jean-Claud Passeron, “Cultural Reproduction and Social Reproduction,” in Richard K. Brown (Ed.), Knowledge, Education and Cultural Change (London: Tavistock, 1973).

Вернуться

29

http://en.wikipedia.org/wiki/Cultural_capital.

Вернуться

30

P. Bourdieu, “The Forms of Capital,” in J. Richardson, ed., Handbook of Theory and Research for the Sociology of Education (New York: Greenwood, 1986), pp. 241–258. [Бурдье П. Формы капитала // Западная экономическая социология. М.: РОССПЭН, 2004. С. 519–536.]

Вернуться

31

Mariano Grondona, Las Condiciones Culturales del Desarrollo Económico (Buenos Aires: Grupo Editorial Planeta, 1999).

Вернуться

32

Mariano Grondona, “A Cultural Typology of Economic Development,” in Lawrence E. Harrison and Samuel P. Huntington, eds., Culture Matters: How Values Shape Human Progress (New York: Basic Books, 2000), pp. 44–55. [В русское издание книги эта глава не вошла. – Ред.]

Вернуться

33

Записка, полученная автором от Роберта Хефнера (Robert Hefner) 28 апреля 2004 г.

Вернуться

34

Ronald Inglehart, “Testing the Progress Typology,” presented at the final Culture Matters Research Project conference at the Fletcher School, Tufts University, March 27–28, 2004, p. 10.

Вернуться

35

Ibid., p. 6.

Вернуться

36

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (London: David Campbell Publishers, 1994), p. 300. [Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 220–221.] Далее Токвиль утверждает, что католичество тоже взращивает демократию, пока оно отделено от государства.

Вернуться

37

Bassam Tibi, “Political Innovation in the Gulf: Society and State in a Changing World,” presented at the ninth annual conference of the Emirate Center for Strategic Studies, Abu Dhabi, January 10–13 2004.

Вернуться

38

Inglehart, “Testing the Progress Typology,” Table 5.

Вернуться

39

Цит. по: Max Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism (London and New York: HarperCollins Academic,1992), p. 175. [Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 200.]

Вернуться

40

Tibi, “Political Innovation in the Gulf,” p. 13.

Вернуться

41

The Economist, November 22, 2003, p. 38.

Вернуться

42

James Surowiecki, “The Financial Page: Punctuality Pays,” New Yorker, April 5, 2004.

Вернуться

43

Американская телеведущая, автор книг по кулинарии и предприниматель. В начале 2000-х была осуждена за использование инсайдерской информации при торговле акциями. – Прим. ред.

Вернуться

44

George M. Foster, “Peasant Society and the Image of the Limited Good,” in Jack M. Potter, May N. Diaz, and George M. Foster, eds., Peasant Society: A Reader (Boston: Little Brown, 1967), p. 304. (Курсив в оригинале. – Л. Х.)

Вернуться

45

Bernard Lewis, “The West and the Middle East,” Foreign Affairs (January— February 1997), p. 121.

Вернуться

46

David Landes, “Culture Makes Almost All the Difference,” in Culture Matters, p. 7. [Культура имеет значение. С. 44.]

Вернуться

47

Weber, The Protestant Ethics, 48–50. [Вебер М. Указ. соч. С. 73–76.]

Вернуться

48

Ibid., p. 117. [Там же. С. 152.]

Вернуться

49

Hara Hiroko and Managawa Mieko, “Japanese Childhood Since 1600.” Рукописный перевод на английский язык статьи из: Zur Sozialgeschichte der Kind-het, eds. Jochen Martin and August Nitschke (Freiburg/München: Verlag Karl Albert, 1985), p. 176.

Вернуться

50

Gary Becker, Library of Economics and Liberty, “The Concise Encyclopedia of Economics: Human Capital,” www.econlib.org/library/Enc/HumanCapital. html.

Вернуться

51

Inglehart, “Testing the Progress Typology,” Table 5.

Вернуться

52

The World Bank, World Development Indicators 2003, Table 3.15.

Вернуться

53

Joseph A. Shumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy (New York: Harper, 1950), p. 132. [Шумпетер Й.А. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. М.: Эксмо, 2007. C. 512.]

Вернуться

54

Ibid. [Там же.]

Вернуться

55

Hernando De Soto, The Mystery of Capital: Why Capitalism Triumphs in the West and Fails Everywhere Else (New York: Basic Books, 2000). [Сото Э. де. Загадка капитала: Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М.: Олимп-Бизнес, 2001.]

Вернуться