Алексей Уразов
Время перемен. Эволюция внешней политики США и Великобритании на Большом Ближнем Востоке в первые десятилетия холодной войны

Моим родителям посвящается

Научный редактор – А.С. Маныкин, д.и.н.

© А.М. Уразов, 2019

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2019

Введение

С древнейших времен Ближний Восток – «колыбель человеческой цивилизации» – находился на перекрестке мировой истории. Сам регион и его место в мировой политике неоднократно изменялись. Крупнейшей вехой в этом процессе была Вторая мировая война, окончание которой поставило мир перед проблемой формирования новой модели системы международных отношений, получившей название «биполярная». Ее основой стала быстрая поляризация мира на два жестко антагонистичных лагеря, образовавшихся вокруг двух сверхдержав – США и СССР.

Послевоенный мир при кажущейся внешней простоте – «двухполюсности» – на деле оказался не менее сложным, чем полицентрические модели международных отношений прошлых лет. В нем появились совершенно новые факторы, решительно воздействующие на функционирование всего системного комплекса. Прежде всего из латентного фактора в разряд активных перешло национально-освободительное движение. С середины 1950-х гг. оно начало серьезно претендовать на самостоятельную роль в мировой политике, и с этим были вынуждены считаться все основные акторы международных отношений.

Бурный всплеск национально-освободительного движения, его реальная заявка на определенную самостоятельную роль сказались на состоянии «конфликтного взаимодействия» США и СССР. Его эпицентр начал смещаться на огромные просторы Азии. Именно там в 1950-е – начале 1960-х гг. решался вопрос: сможет ли какая-либо из двух сверхдержав радикально сломать сложившийся баланс сил?

Первоначально центром противостояния двух сверхдержав была Европа, затем оно переместилось на Дальний Восток и в Юго-Восточную Азию. Однако уже в середине 1950-х гг. наиболее конфликтным регионом становится Большой Ближний Восток[1].

Значение этого стратегически важного региона понимали и в США, и в Великобритании. Однако ключевые акторы системы международных отношений далеко не всегда одинаково воспринимали те крупные изменения, которые охватили эту зону в середине 1950-х гг. Именно в это время в регионе начинается активное проникновение СССР, что еще больше осложняло ситуацию.

Появление СССР в качестве активного актора в этом регионе неслучайно совпало с выходом на внешнеполитическую арену региона сил арабского национализма, начавшимся после Египетской революции 1952 г. Взаимосвязь этих тенденций создала новый статус-кво, не только поставивший под сомнение традиционную модель присутствия в регионе Великобритании, но и открывший «окно возможностей» для лидеров биполярного мира. Образовавшийся «вакуум силы» был постепенно заполнен США и СССР. Сильно ослабевшей в военно-политическом и экономическом отношении Великобритании в новых условиях была уготована роль второстепенного игрока на карте Большого Ближнего Востока. В итоге поступательное усиление США и ослабление Великобритании, повлекшее за собой ее уход как главной политической силы с территории Большого Ближнего Востока, стали закономерным следствием неразрывного процесса глобальной перегруппировки сил в западном блоке.

В этом контексте изучение внешнеполитического опыта США и Великобритании на территории Большого Ближнего Востока в середине 1950-х – начале 1960-х гг. представляет большой научный и политический интерес. Ведь события пятидесятилетней давности находят отображение в сегодняшней международной повестке. В основе многочисленных «вызовов», с которыми столкнулся англо-американский альянс в ходе «волны революций» в арабских странах 2010–2011 гг. и многосторонних этно-конфессиональных конфликтов в Йемене и Сирии, активизировавшихся в 2012 г., лежат в значительной мере те проблемы, корни которых уходят как раз в 1950–1960-е гг. Таким образом, анализ опыта внешнеполитической деятельности США и Великобритании в этот период представляется чрезвычайно важным для понимания проблем современных международных отношений.

Тема данной работы – изучение англо-американского взаимодействия в зоне Большого Ближнего Востока в середине 1950-х – начале 1960-х гг. Поиск оптимального модуса взаимодействия ближайших союзников по западному блоку внутри конкретного сегмента международной системы обернулся на деле крайне сложным процессом, сочетавшим в себе элементы сотрудничества и конкуренции.

Этот тезис имеет принципиальное значение, ибо для корректной оценки результатов внешнеполитической деятельности ключевых представителей западного блока в интересующем нас регионе важно понять, как в ней сочетались эти элементы и какова была динамика изменения их соотношения. Именно на решение данной важной научно-практической проблемы и нацелена эта монография.

В данном исследовании проанализирована внешняя политика США и Великобритании в условиях резкого обострения обстановки в зоне Большого Ближнего Востока в 1950-е – начале 1960-х гг., рассмотрены методы действий и характер взаимодействия этих держав в проведении своей внешнеполитической линии в регионе, изучена динамика англо-американского взаимодействия в конкретном сегменте международной системы, а также обозначены итоги интеграции данного региона в сферу глобального противостояния двух сверхдержав.

Сразу же отметим, что в контур исследования не входит анализ проблематики арабо-израильского конфликта. Фокус направлен на анализ вектора внешней политики США и Великобритании по отношению к арабским странам Большого Ближнего Востока.

В качестве главных исследовательских вопросов в работе планируется рассмотреть следующий блок проблем:

во-первых, изучить логику поведения США и Великобритании в процессе поиска и попыток создания эффективной прозападной модели региональной безопасности на территории Большого Ближнего Востока; понять, какие именно оперативные требования считались приемлемыми в Вашингтоне и Лондоне; какими факторами была обусловлена разница в восприятии ими региона в целом, и в результате соединения интересов какого типа игроков стало возможно образование организации Багдадского пакта;

во-вторых, анализ того, как реагировали на волну нестабильности, охватившую зону Большого Ближнего Востока, правящие элиты США и Великобритании. Автор проводит анализ «доктрины Эйзенхауэра», de facto первого концептуального военного ответа американской внешнеполитической мысли на ситуацию, возникшую в регионе после Суэцкого кризиса и постепенного отказа Лондона от излишних и отягощающих Великобританию внешнеполитических обязательств в этой части земного шара;

в-третьих, автор прослеживает динамику сложного процесса замещения ключевой роли Великобритании в этом регионе Соединенными Штатами Америки, завершившегося в первой половине 1960-х гг., а также дает характеристику процессу выработки сторонами своей новой региональной политики.

В монографии проводится анализ двух внешнеполитических концепций, выдвинутых Вашингтоном и Лондоном в качестве руководящих линий своих действий в зоне Большого Ближнего Востока, в частности доктрины «новых рубежей» администрации демократа Дж. Кеннеди, а также политику «умеренной достаточности», провозглашенную британскими консерваторами во главе с премьер-министром Г. Макмилланом.

В этом контексте автор показывает, в какой мере в обновленной внешнеполитической стратегии двух держав на деле присутствовали элементы разрыва с предшествовавшей линией поведения в этом регионе и в какой степени они впитали прежние программно-целевые установки;

в-четвертых, автор предпринимает попытку посмотреть на взаимозависимость экономических и военно-политических интересов двух западных держав в регионе, проанализировать роль нефтяного фактора и конкретно-исторических событий, обусловивших династический кризис в Саудовской Аравии, ключевой с точки зрения сохранения регионального баланса державе региона.

Наконец, автор обозначает роль, которую сыграли внерегиональные акторы – США и Великобритания – в частичной консолидации региональной подсистемы международных отношений на Большом Ближнем Востоке.

В качестве временных рамок рассмотрен период с середины 1950-х по начало 1960-х гг. Именно в это время западные державы предпринимают интенсивные попытки по созданию блоковой системы безопасности в регионе, который был уже близок к началу «затяжного» ближневосточного кризиса, отправной точкой которого стал Суэцкий кризис 1956 г. Автор анализирует его последствия для дальнейшей перестройки баланса сил в регионе и, рассматривая конкретную реакцию Лондона и Вашингтона на эти события, показывает, как происходило приспособление их политики к быстро менявшемуся политическому ландшафту региона. Важно подчеркнуть, что в это время Великобритания и США столкнулись с ростом интереса СССР к странам данного региона, что в свою очередь стало серьезным фактором, повлиявшим на характер англо-американских отношений на Большом Ближнем Востоке.

Таким образом, начавшаяся модернизация внешнеполитической деятельности этих держав в Ближневосточном регионе фиксирует нижнюю границу в периодизации исследуемого периода.

Верхняя граница обусловлена вполне конкретными событиями в отдельном сегменте Большого Ближнего Востока – на юге Аравийского полуострова. «Моментом истины» для англо-американских отношений в зоне Аравийского полуострова и стран Персидского залива стали Йеменская революция 1962 г. и начавшаяся вскоре гражданская война, которая привела к серьезной модернизации политики США и Великобритании в этом регионе. Классический военный переворот в захолустной стране на юге Аравии переродился в интернационализированный региональный конфликт, втянувший в него ключевых региональных и глобальных игроков. Именно события в Йемене заставили правящие элиты США и Великобритании окончательно пересмотреть шкалу своих внешнеполитических приоритетов и адаптировать их к качественно новым условиям биполярного мира начала 1960-х гг.

Другим не менее важным фактором регионального порядка, определившим верхнюю временную границу, стало отстранение от власти в ключевой стране региона – Ираке – генерала Касема. На глобальном уровне выбранная временная граница обусловлена приходом к власти в США и Великобритании новых лидеров – Л. Джонсона и Г. Вильсона, политика которых способствовала началу очередного этапа во взаимоотношениях двух держав на территории Большого Ближнего Востока. Эти события подвели черту под перегруппировкой сил в регионе.

Регион Большого Ближнего Востока всегда привлекал внимание специалистов по международным отношениям. За годы исследований свет увидели работы видных отечественных[2] и зарубежных историков и политологов[3]. Вместе с тем динамика политических процессов внутри региона и переоценка внешнеполитических подходов со стороны мировых держав значительно меняли фокус внимания исследователей и создавали все новые измерения для исследований. Во многом анализ внешнеполитического опыта западных держав периода «холодной войны» дает ключ к пониманию глубинных элементов внешней политики западных акторов в начале XXI века.

Серьезный импульс для расширения горизонта анализа дал процесс рассекречивания и введения в научный оборот целого ряда новых архивных материалов по внешней политике США и Великобритании 1950–1960-х гг., который планомерно продолжается вплоть до наших дней, предоставляя современным исследователям возможность пересмотреть оценки и стереотипы восприятия политических явлений региона, по-новому взглянуть на внешнеполитические мотивы действий Вашингтона и Лондона.

В монографии сделана попытка дополнить представления о характере процессов, развернувшихся в недрах биполярной системы, новыми данными, способствующими более сбалансированной оценке этой модели системы международных отношений.

Глава 1
США и Великобритания в поисках оптимальной модели региональной безопасности на Большом Ближнем Востоке в первой половине 1950-х гг

§ 1. Ближний Восток в системе внешнеполитических приоритетов США и Великобритании в конце 1940-х – начале 1950-х гг

Вторая мировая война радикально изменила политическую карту мира и характер процессов, разворачивающихся в сфере международных отношений. Вскоре после ее окончания на общемировой сцене набирал силу национально-освободительный процесс, что не могло не сказаться на главных колониальных державах – Англии и Франции, которые со временем модифицировали свои колониальные владения в Британское Содружество (1947 г.) и Французский союз (1947 г.)[4].

Учреждение в апреле 1945 г. Организации Объединенных Наций и включение в октябре – декабре того же года в список членов организации Ирака, Ливана, Сирии, Турции и Египта на правах полноценных членов Генеральной Ассамблеи перевели эти государства в качественно новое состояние.

Новые реалии международной жизни девальвировали субъектно-объектные отношения Великой державы и бывшего доминиона, существовавшие на протяжении практически 30 лет.

Хотя к моменту окончания войны факт гегемонии Великобритании в регионе был неоспорим, уже в ходе борьбы с державами «оси» на Ближнем Востоке британский истеблишмент столкнулся с новым явлением политической жизни региона – возрождением имперских амбиций в ряде государств (в 1943 г. эмир Трансиордании Абдалла выдвинул проект создания «Великой Сирии», предусматривавший объединение Сирии, Ливана, Трансиордании и Палестины; премьер-министр Ирака Нури Саид – план «Благодатного полумесяца», предполагавший группирование этих стран вокруг Ирака). Эти тенденции явно говорили о том, что регион стал «переживать» возвращение к так называемому блестящему историческому прошлому, что в рамках политологического анализа рассматривается как один из явных атрибутов государственного национализма[5].

Становилось очевидно, что новые элементы политической жизни Ближнего Востока требовали вписывания в международный контекст. Уже 7 октября 1944 г. в Александрии открылась межарабская конференция в верхах, на которой обсуждались оба проекта. Хотя ни один не получил одобрения, на конференции было принято решение о создании региональной межправительственной организации – Лиги арабских государств (ЛАГ), в состав которой вошли Египет, Саудовская Аравия, Сирия, Ливан, Ирак, Трансиордания и Йемен. На Александрийской конференции обозначилось наличие в арабском мире двух неформальных коалиций. С одной стороны, это были Ирак и Трансиордания, правящие круги которых ориентировались на Лондон, считая необходимым сохранить британское военно-политическое присутствие в регионе; с другой – Египет и Саудовская Аравия, выступавшие за полный «уход Британии». Они пользовались поддержкой США, которые, хотя и весьма осторожно, выступали за ликвидацию «британского заповедника» на Ближнем Востоке.

Так, в рамках этой «скрытой» стратегии под эгидой американского Госдепартамента в Египте был образован Совет по экономической поддержке, деятельность которого напрямую финансировалась из бюджета США. Просуществовав до 1952 г., Совет получал ежегодное финансирование в размере 250 тыс. долл., при том, что деятельность одного американского эксперта-сотрудника Совета оплачивалась 15 тыс. долл. в год. Таким образом, можно говорить, что Совет в большей степени исполнял функции сбора стратегической информации и лоббирования американских интересов в регионе[6].

Инициативу по деколонизации региона взял на себя Египет. В декабре 1945 г. королевское правительство Египта обратилось к Великобритании с просьбой пересмотреть договор 1936 г., согласно которому английские войска имели право присутствия на территории страны. Переговоры начались в апреле 1946 г. и были вынесены на обсуждение в Совете Безопасности ООН в июне 1947 г., где были в итоге похоронены в связи с началом арабо-израильской войны.

В итоге в конце 1940-х гг. Англия все же была вынуждена перейти от тактики поддержания status quo к тактике двусторонних договоров, направленных на укрепление связей с проводниками ее политики в регионе. 22 марта 1946 г. британское правительство признало независимость Трансиордании и поддержало ее просьбу войти в ООН. 11 января 1947 г. Трансиордания подписала союзный договор с Турцией, а 14 апреля – с правительством Ирака. 15 марта 1948 г. был заключен военно-политический договор Трансиордании с Великобританией. В региональных отношениях стали просматриваться контуры системы военно-политических договоров, за которыми стояла Британия.

Наряду с зарождением центробежных тенденций в среде региональных игроков и желанием Лондона пресечь их на корню всевозрастающий интерес к региону стали проявлять США и СССР[7].

К концу 1940-х гг. позиции пяти ведущих нефтяных компаний чрезвычайно усилились[8]. К 1946 г. доля американского капитала в контроле над разведанными запасами составляла 44 % и над добычей – более 31 %[9]. «Sokony vacuum» и «Standard oil of New Jersey» владели 27,5 % активов «Irak Petroleum Oil», «Anglo-Iranian Oil Company» контролировали буровые установки в Кувейте. «Standard Oil of California» и «Texaco» имели преимущественные права в Саудовской Аравии и Бахрейне[10]. В 1945–1947 гг. представители американских деловых кругов вели переговоры о получении концессий в топливном секторе практически во всех арабских странах[11]. К середине 1950-х гг. американские нефтяные компании получили в концессионное пользование 60 % нефтяных месторождений Ближнего Востока[12].

В политическом аспекте США начали первые попытки по внедрению на Ближний Восток (или же Восточное Средиземноморье) с момента провозглашения 12 марта 1947 г. так называемой доктрины Трумэна, которая прежде всего касалась проблем оказания помощи Греции и Турции. Но доктрина была создана и с целью пресечения попыток Советского Союза заполнить образовавшийся на территории Восточного Средиземноморья «вакуум силы».

Британское правительство усиленно муссировало возможное обострение международной обстановки в Средиземноморье и попыталось убедить США в опасности возникновения «вакуума силы» в регионе. Был поставлен вопрос о выводе британских войск из Египта, палестинская проблема готовилась к передаче на рассмотрение ООН. 21 февраля 1947 г. представители британского посольства в Вашингтоне неожиданно попросили аудиенции Государственного секретаря. Ввиду отсутствия госсекретаря Дж. Маршалла на месте встреча была перенесена на понедельник. Подготовленные британским посольством документы, в которых американское правительство информировалось о невозможности для Великобритании даже поддерживать режимы в Греции и Турции, принял руководитель ближневосточного отдела Л. Гендерсон. Ознакомившись с ними, Гендерсон заявил, что «Великобритания только что передала заботу о мировом лидерстве со всеми тяготами и со всей славой Соединенным Штатам»[13].

Госдепартамент начал подготовку документа, в котором содержалась бы декларация политики США в Средиземноморье. В первоначальном варианте послания президента Трумэна конгрессу содержались указания на заинтересованность США в природных ресурсах Ближнего Востока. Лишь под давлением более искушенного в международных делах заместителя госсекретаря Д. Ачесона соответствующий раздел был исключен из речи президента. Выступление Г. Трумэна 12 марта 1947 г. было выдержано в «вильсионистских» традициях, а цель доктрины Трумэна определялась как «защита демократии во всем мире»[14].

Провозглашение «доктрины Трумэна» повлекло за собой поляризацию политических сил в европейских странах. Американское правительство, заявив о готовности оказать военную помощь Греции и Турции, продемонстрировало стремление пресечь возможное проникновение СССР в Средиземноморье. Выступление Трумэна в Конгрессе США было проявлением тенденции к сближению позиций Соединенных Штатов и Великобритании по проблемам политики в этом регионе мира. Однако сохранялись и серьезные разногласия, связанные со столкновением экономических интересов двух стран и особенностями военного планирования США и Великобритании. США по-прежнему были уверены в необходимости форсированного «ухода» Великобритании из Ближневосточного региона. Политической элите Великобритании еще предстояло осознать, что состояние экономики страны и ее позиции в Европе и других районах мира в значительной степени зависят от поддержки Соединенных Штатов. Постепенно придет понимание того, что нужно активнее доказывать Вашингтону необходимость сотрудничества с Великобританией для реализации внешнеполитических устремлений самих США и смириться с мыслью, что Лондону следует договариваться о том, чем Англия может заплатить за американскую поддержку.

Особенностью 1950-х гг. стало то, что процесс деколонизации шел параллельно процессу неоколонизации. Западные державы в свою очередь желали увековечить свое присутствие на Ближнем Востоке в новых формах. Одновременно с этим мир разделился на два противоположных блока, что, соответственно, повлекло за собой проецирование биполярной логики и на Арабский Восток.

Избавившись от прямой политической зависимости, арабские страны получили незавидное «наследство» в виде неразвитой экономики, смешивания традиционных структур с западными формами модернизации, низким уровнем развития политической системы, образования, массмедиа.

Первым событием, показавшим результаты новых дипломатических шагов мировых держав на территории послевоенного Ближнего Востока, стала арабо-израильская война 1948–1949 гг., которая заложила деструктивный потенциал в здание урегулирования на Ближнем Востоке на все последующие десятилетия. Образование в мае 1948 г. государства Израиль стало результатом неспособности Англии контролировать события в Палестине с последующей передачей решения этого вопроса в ООН и воплощением объективно существовавшего на тот момент видения решения еврейской проблемы в верхушке США и СССР. Образование Израиля стало шагом, который привел к появлению сильного, динамично развивающегося и принципиально отличного от других регионального игрока.

Неудачи арабских государств в арабо-израильской войне стимулировали рост националистических настроений, и прежде всего в Египте. 23 июля 1952 г. в результате военного переворота, который возглавила организация «Свободные офицеры», в Египте была свергнута власть короля Фарука.

Для того чтобы понять логику США и Великобритании в построении модели региональной безопасности в середине 1950-х гг., необходимо проанализировать процесс эволюции самой идеи создания военно-политического блока на территории Ближнего Востока с конца 1940-х гг.

Следует заранее сказать, что как британская, так и американская политические элиты уже в конце 1940-х – начале 1950-х гг. осознали необходимость пересмотра своего видения Ближневосточного региона на базе англо-американского сотрудничества. Однако уже на первом этапе работы стало понятно, что Великобритания и США рассматривают регион с разных геополитических позиций и, главное, видят конкурентные механизмы его военно-политической унификации. В конце 1940-х гг. – 1950-х гг. Англия и США предприняли ряд попыток по приданию своим растущим интересам институализированной формы.

Степень участия США и Великобритании в делах региона к концу 1940-х была неравной и разной по характеру. При администрации Гарри Трумэна американский уровень тактического осознания своих политических и экономических интересов только начинал достигать того состояния, когда он мог бы воплотиться в четко сформулированную доктрину действий. Внешнеполитическое видение Вашингтона в тот момент не дифференцировало проблемы Ближневосточного региона, рассматривая их как единый блок[15].

Основной акцент делался на проблему арабо-израильского конфликта, который в тот момент США предполагали разрешить путем миротворческого посредничества ООН; проблема же сотрудничества с арабскими государствами Ближнего Востока оставалась в тени, о чем явственно свидетельствует доклад Совета по национальной безопасности «Политика США в отношении Израиля и Арабских государств» за номером 47/2, принятый в октябре 1947 г. В докладе отмечаются слабость и ненадежность режимов во всех ближневосточных странах, но в то же время не говорится о политике США в их отношении[16]. Контрастирует с этим пунктом четкая позиция США по вопросу о месте Турции и Греции, которые представляются в докладе как столпы политики безопасности в Восточном Средиземноморье. В докладе не актуализируется линия по увязыванию статуса Турции и Греции с проблемой построения модели региональной безопасности на Ближнем Востоке с их непосредственным участием. Эта мысль будет развита на более позднем этапе (после образования НАТО). Главным проводником политики «Запада» на территории Ближнего Востока США в конце 1940-х гг. видели исключительно Великобританию при малом экономическом и политическом участии США.

Трудно не согласиться с мнением американского историка А. Шлезингера мл. о том, что начавшаяся «холодная война» стала одним из основных факторов, предотвративших возвращение Соединенных Штатов к политике изоляционизма после Второй мировой войны. «Господство принципов интернационализма в период холодной войны, – отмечал Шлезингер, – явилось реакцией на то, что рассматривалось в качестве прямой и непосредственной угрозы безопасности Соединенных Штатов со стороны Советского Союза»[17].

В условиях начавшейся “холодной войны” значительная часть консервативно настроенных республиканцев, стоявших в вопросах внешней политики на умеренно изоляционистских позициях, позитивно восприняли идеи «глобальной ответственности» в связи с превращением СССР в основного врага Соединенных Штатов.

Значительной противоречивостью отличалась позиция Роберта Тафта, который стоял перед дилеммой: присоединиться к сторонникам двухпартийной внешней политики или предложить альтернативный подход. В последующие годы эволюция взглядов Тафта завершилась тем, что сенатор от Огайо стал одним из лидеров «нового изоляционизма». Эта концепция была попыткой трансформации принципов изоляционизма в соответствии с изменившейся расстановкой сил на международной арене и ролью США в мире[18].

Несомненно, что «новый изоляционизм» строился на иных принципах, и его возникновение во многом было связано с неспособностью традиционного изоляционизма оперировать в условиях изменившегося мира и превращения Соединенных Штатов в единственно возможного лидера «Запада». Предпосылки к появлению «нового изоляционизма» возникли сразу же после вступления США во Вторую мировую войну; однако даже к 1946 г. выработка его программных положений еще не была завершена. Сенатор Тафт, будучи одним из наиболее вероятных кандидатов в президенты от республиканской партии на предстоящих в 1948 г. выборах, хотя и призывал республиканцев к выработке внешнеполитического курса, отличающегося от позиции демократов, опасался, что обвинения в изоляционизме окажутся серьезной помехой на пути в Белый дом.

Знаковой тенденцией в послевоенной политической культуре США и Великобритании стало усиление роли главы государства. Уже начало 1950-х гг. ознаменовано не только падением роли дипломатических ведомств в процессе принятия внешнеполитических решений, но и усложнением процесса выработки самих решений, где влияние на конечный курс имели до 40 правительственных органов[19].

Как подчеркивал О. А. Колобов, немалое влияние на внешнеполитический курс США на Ближнем Востоке оказывали также и особенности строения профильных ведомств исполнительной ветви власти. Уже на раннем этапе «холодной войны» Совет по национальной безопасности, Государственный департамент, Министерство обороны, Центральное разведывательное управление стремились обосновать именно свою точку зрения относительно перспектив выработки курса в регионе, а также реализовать его на практике[20]. Этот фактор привел к определенной противоречивости курса Вашингтона на Ближнем Востоке в начале – середине 1950-х гг.

Другое видение региона в тот период демонстрировал британский Форин-офис. В январе 1947 г. лейбористский кабинет К. Эттли выработал внешнеполитическую линию «трех столпов» Британского Содружества, которая подразумевала оборону Британских островов и национальную безопасность Великобритании, охрану морских коммуникаций как гарантии экономической стабильности и сохранение Ближнего Востока в зоне английского влияния, причем последнему придавалось значение форпоста на территории, граничившей с Закавказьем и югом СССР[21].

На официальном уровне линия англо-американского сотрудничества на Ближнем Востоке была закреплена на встрече глав военных ведомств, прошедшей в октябре – ноябре 1947 г. В подписанных документах говорилось, что впредь страны будут проводить политику партнерства и «параллельности интересов»[22]. В ноябре 1949 г. правительства двух стран закрепили за собой и обязательства по сотрудничеству, направленному на экономическую помощь странам региона.

В тот период времени в Вашингтоне были склонны рассматривать Ближний Восток лишь с точки зрения проведения потенциальных военных операций в рамках «доктрины сдерживания». В мае 1948 г. Пентагон выдвинул так называемый план Полумесяца, согласно которому в рамках англо-американского военного сотрудничества в регионе ВВС США могли быть расквартированы в районе Каира и Суэцкого канала с целью нанесения упреждающего удара по территории СССР, в случае военного конфликта с ним. Однако вскоре идея «обороны Полумесяца» была заменена планом военного контроля за регионом посредством сил 6-го флота ВМС США, в зону внимания которого входило все Восточное Средиземноморье, включая Ближний Восток.

Внешнеполитическое видение Вашингтона и Лондона стало меняться, когда разгорелась серия локальных военных конфликтов на территории Восточной и Юго-Восточной Азии – в Китае, Вьетнаме и Корее. Именно начало войны в Корее стало для США тем «первым экзаменом», который принципиально повлиял на логику их политического истеблишмента в глобальном масштабе, поставив его лицом к лицу с новой мировой реальностью. «Игра с нулевой суммой» не оставляла другой альтернативы, как только заполнить образовавшийся «вакуум силы».

Для Великобритании события в Восточной и Юго-Восточной Азии послужили примером того, как некогда подконтрольные западным колониальным державам страны быстро революционизируются, ставя под вопрос не только правомерность присутствия на их территории сил бывшей метрополии, но делая вполне реалистичной перспективой переход в орбиту советского влияния. Для Соединенных Штатов послевоенные явления политической жизни на Ближнем Востоке поставили на повестку дня вопрос о борьбе с качественно новым вызовом.

Идеи необходимости сохранения в послевоенный период «особых» англо-американских отношений настойчиво внедрялись британскими политиками в общественное сознание США. Так, в 1944 г. изданы две книги видного деятеля Консервативной партии Э. Григга, в которых автор утверждал, что важнейшей задачей для Великобритании является обеспечение морского и воздушного сообщения в Средиземноморском бассейне при использовании связей со странами Британского Содружества. Техническое решение этой задачи должно было быть обеспечено за счет помощи США[23].

В течение 1950-х гг. проблема соблюдения сторонами моральных обязательств в рамках «особых» англо-американских отношениий выходила на авансцену внешней политики Великобритании три раза: в июне 1952 г., когда по инициативе главы Форин-офиса Э. Идена словосочетание было внесено во внутриведомственную документацию; в июне 1956 г., июне 1958 г.[24]

При том, что данная стратегия была призвана решить экономические проблемы Великобритании, глава Форин-офиса Э. Иден говорил и о том, что столь звучное название как «особые отношения» нацелено на поддержание внешнеполитического имиджа Великобритании во всем мире. «Вместе с тем вполне очевидно, что внешнеполитические обязательства, которые несет сегодня кабинет Ее Величества, абсолютно не соотносятся с экономическими возможностями»[25]. После окончания Второй мировой войны изменилось экономическое положение держав. Речь идет прежде всего о значительном ухудшении основных экономических показателей экономики Великобритании. За 1939–1945 гг. на 3 млрд ф. ст. увеличился внешний долг, утрачен 1,1 млрд ф. ст. зарубежных активов. По сравнению с довоенным периодом экспорт упал на 30 %, потеряна половина торгового флота[26]. Такое положение невольно вынуждало британский истеблишмент искать новые формы проведения внешней политики.

В качестве главного аргумента в пользу корректировки внешнеполитической линии Иден выдвинул тезис о том, что английская экономика больше не может нести бремя финансирования расквартированных по всему миру частей Армии Ее Величества – в Западной Европе, на Ближнем Востоке и Юго-Восточной Азии. По мнению Идена, единственный способ соотнести реальное положение вещей в экономике с необходимостью сохранить за Великобританией имидж мировой державы заключался в постепенном отказе от непосредственных обязанностей в сторону укрепления уз партнерства с США и как следствие передачи американской стороне части обязанностей в рамках «особых» отношений. «Престиж державы превыше всего, – подчеркивал Иден[27]. – Наш внешнеполитический курс на данном этапе нацелен в первую очередь на создание на территории Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии международных оборонительных союзов с широким участием сторон. В отношении США нашей основной целью является убедить Вашингтон взять на себя в рамках создаваемых структур серьезные обязательства; нашей целью является удержание в руках рычагов политического контроля над ситуацией»[28].

Необходимость осмысления процесса радикализации региона Ближнего Востока вынудила английских и американских экспертов обратиться к вопросу о культурно-политическом базисе этого процесса.

Политические элиты стран Запада с началом 1950 х гг. также стали присматриваться к проблеме исламского фактора, как к силе, способной в перспективе оказать серьезное воздействие на международную политику.

В вышедшей в апреле 1952 г. в журнале New York Times Magazine статье, озаглавленной «Мир, возможно, находится в руках мусульман», аналитик, специалист по Северной Африке Ром Ландау утверждал, что «отношение мусульманского мира к странам Запада, возможно, в будущем станет определяющим в судьбе рядового американца, англичанина или француза»[29].

Уже в конце 1940-х гг. Дж. Ф. Даллес, тогда ведущий эксперт Республиканской партии по вопросам внешней политики, проводил сравнение деструктивных с точки зрения американских государственных интересов потенциалов коммунизма в ХХ в. и ислама ХIX в.[30] Сама постановка вопроса и исторические параллели, которые проводил Даллес, говорили в пользу того, что с приходом в Белый дом администрации республиканцев курс в отношении Ближневосточного региона будет гораздо более тонким и гибким. Уже на раннем этапе «холодной войны» представители американской элиты поставили вопрос об исламе как о модели культурной и государственной идентичности, а главное, попытались спрогнозировать возможные политические последствия роста влияния ислама для стран Запада.

Слова Дж. Ф. Даллеса во многом совпадали с уже сформулированной в 1993 г. на страницах Foreign Affairs Самуэлем Хантингтоном концепцией «столкновения цивилизаций», правда, в отношении постбиполярного мира[31].

Уже в начале 1950-х гг. эксперты отметили, что «наряду с некоторой внутренней разобщенностью ислама, выражающейся в конкуренции суннитов и шиитов, по отношению к внешнему миру, ислам представляет собой серьезную монолитную силу, более консолидированную, чем какая либо из существующих на данный момент мировых религий»[32].

Прогнозы западных аналитиков в этой связи строились вокруг одного вопроса: какие формы может принять эта внутренняя «перегруппировка» ислама?

Так, известный английский востоковед, профессор Гарвардского университета, специалист по древней истории Гамильтон Гибб выступил в 1945 г. в стенах Чикагского университета с курсом лекций «Современные тенденции в исламе». Гибб утверждал, что в «данный момент мусульманский мир переживает кризис, выражающийся в новом размежевании». «Мир технологий», выстроенный Западом в межвоенный период, невольно спровоцировал исламские страны на ответную реакцию, которая неизбежно выразится в радикализации политических процессов в странах Ближнего Востока. Но главная загадка, по мнению Гибба, заключалась в том, «по какому пути пойдет этот процесс – по пути нарастания национализма либо по пути усиления махдистских тенденций и роли духовенства»[33].

Исследователи, которые рассматривали проблему кризиса ислама как противостояние модернистских и традиционалистских сил, к которым можно также причислить Роберта Монтеня, опубликовавшего в 1952 г. в журнале Foreign Affairs статью «Нации и Ислам»[34], они утверждали, что наибольшую опасность странам Запада несут именно традиционалистские силы.

Возникновение в конце 1940-х гг. на Ближнем Востоке государства Израиль оказало сильнейшее воздействие на степень сплоченности арабских государств Ближнего Востока. Фактически борьба с Израилем стала для политических элит мусульманских стран одним из основных внешнеполитических приоритетов. Такое положение невольно бросало тень на США – одних из главных сторонников образования этого государства. «Палестинская проблема способствовала сплочению всех мусульман против Запада, а также укрепила позиции ближневосточных царьков», – писал в июне 1948 г. корреспондент New York Times Magazine Даниэл Клифтон[35].

Зимой 1952 г. бывший посол США в Турции (декабрь 1951 – декабрь 1952 г.), а также помощник Государственного секретаря США по ближневосточным делам Джордж Макги направили госсекретарю серию должностных записок, в которых говорили, что «усиление панисламизма в среде мусульманских стран – это знак времени. Но этот процесс не является безусловным злом для стран Запада, если нам (США. – А.У.) удастся размежевать религиозную и политическую составляющую этого процесса». Именно в религиозной стороне процесса Макги видел потенциальную угрозу для политики стран Запада на Ближнем Востоке. В качестве контрмеры высокопоставленный чиновник Государственного департамента предлагал «оказать максимальное влияние на Пакистан и страны Ближнего Востока, дабы они пересмотрели модели политического единения в сторону светского базиса. Западные державы должны предложить арабским странам модель политической и экономической унификации региона, которая бы смогла нейтрализовать возможные источники проблем для западных держав»[36].

Посол США в Кабуле Джордж Меррелл также выражал мнение о том, что «именно политико-экономический базис – это единственно возможный выбор для Запада на Ближнем Востоке. США необходимо отсечь от власти религиозных фанатиков, дабы не произошло слияние антизападных и традиционалистских тенденций, столь сильных в арабском мире»[37].

Однако посол США в Саудовской Аравии Реймон Хеир видел в религиозной составляющей панисламизма один из возможных вариантов проникновения США на Ближний Восток. «Ведь, выставляя напоказ коммунистический нигилизм СССР, мы сможем добиться доверия ближневосточных лидеров»[38].

В итоге возобладала линия Дж. Макги. Советник госсекретаря по ближневосточным делам, а также его сторонники, в числе которых были глава ближневосточного департамента Государственного департамента Дж. Льюис Джоунс, а также глава департамента Южной Азии Л. Меткалф, направили госсекретарю Дину Ачесону записку следующего содержания: «Государственный департамент считает одним из главных достижений Кемаля Ататюрка его концепцию секуляризированной внешней политики. Госдепартамент считает применение этого принципа в отношении Пакистана и Афганистана самым приемлемым вариантом ведения внешней политики»[39].

Один из основных вопросов, волновавших экспертов Государственного департамента, заключался в том, каковы взаимоотношения ислама и коммунизма, а также ислама и национализма. Логика анализа говорила экспертам, что ислам и коммунизм вряд ли могут образовать какой-либо прочный союз; слияние ислама и национализма в Госдепартаменте представлялось гораздо более опасным, что, впрочем, не мешало США выдвигать в качестве основной угрозы своим интересам на Ближнем Востоке проникновение коммунизма.

Однако ситуация стремительно менялась с возвышением в Египте Г. А. Насера, набиравшего вес в глазах арабского мира как панарабистского лидера, националиста и нейтралиста. Надежда «увидеть нового Ататюрка», которая возлагалась на Насера в Вашингтоне, быстро развеялась уже в течение 1952–1955 гг.[40]

В мае 1959 г. эксперты Госдепартамента признали, что ислам перестал быть фактором, оказывающим значительное влияние на политические процессы на Ближнем Востоке, что в условиях 1950-х гг. ислам фактически изжил себя как одна из движущих сил в регионе[41].

Новые мировые национально-освободительные явления ставили под угрозу британские интересы в нефтеносных районах Ближнего Востока. Не имея соответствующих сил по удержанию под контролем ситуации на Ближнем Востоке, в британских политических кругах все чаще говорили о необходимости более действенного вовлечения США в политические процессы в арабском мире Ближнего Востока.

Исходя из тактических расчетов о советском сухопутном вторжении на периферию Ближневосточного региона, британский Генштаб разработал план, согласно которому «кризисная дуга» обороны Ближнего Востока проходила по территории так называемого Большого кольца обороны, включавшего территорию юго-востока Турции, горы Загроса и порт Бандер-Аббас на юге Ирана. Однако сил армии Ее Величества было достаточно лишь для обороны «линии Рамаллы». Дабы компенсировать нехватку военных сил, британские стратеги предполагали привлечь части ВВС США для контроля над нефтеносными областями Персидского залива[42].

Реакция Вашингтона была весьма предсказуема, – и официальные, и военные круги отклонили планы по созданию линии военной обороны вдоль так называемой дуги кризиса. План de facto подразумевал решение английских тактических целей за счет американского военного присутствия. По мнению Вашингтона, опорой англо-американского присутствия в регионе должна была стать Турция, а не Египет, как это виделось в Лондоне; непосредственный военный контингент американские эксперты предлагали сформировать английской стороне из армий стран Британского Содружества[43].

Отвергнув конкретный план по построению оборонной модели на Ближнем Востоке, американская сторона ввиду событий в Корее не собиралась отвергать перспективу проникновения на Ближний Восток для защиты интересов «Свободного мира».

Объединенное командование начальников штабов разработало план (получивший название «Серп»), согласно которому к 1 июля 1954 г. на территории Евразии должна быть сформирована дуга обороны, проходящая по линии Осло – р. Рейн – Альпы – Адриатическое море – о. Крит – Турция – Персидский залив. На территории Ближнего Востока эта дуга совпадала с британским планом «Внешнего кольца обороны». Американские силы, по замыслу его создателей, не должны были участвовать в обороне этой линии. Тактические задачи предполагалось решать войскам Великобритании, Турции, Ирана, Ирака, а с момента «Д+3», т. е. с 1 октября 1954 г. оперативные возможности должны быть расширены за счет сил Австралии и Новой Зеландии[44].

Военный подход к решению проблемы безопасности на Ближнем Востоке к началу 1950-х гг. перестал быть всецело довлеющим. В Вашингтоне искали новые более тонкие подходы к «арабскому лабиринту». Становилось понятно, что военная мощь в чистом виде, без учета политической, культурно-религиозной, а зачастую и династической специфики не может дать адекватного результата.

Сторонником более тонкого подхода к политике США на Ближнем Востоке стал глава Ближневосточного и Африканского отдела Государственного департамента США Джордж Макги. Призывая к чуткости в отношении политической культуры стран Востока, Дж. Макги в то же время говорил и о тонкости в выборе регионального автохтонного партнера, что на деле означало невольную идеологизацию внешнеполитической линии в регионе.

Но в то же время сам Макги в публичных заявлениях прямо говорил о месте Ближнего Востока во внешнеполитической иерархии Вашингтона в начале 1950-х гг. На конференции глав дипломатических миссий США, состоявшейся в Стамбуле в середине февраля 1951 г, Макги заявил, что «Ближний Восток является, безусловно, второстепенным театром по сравнению с Европой», где США должны действовать «малыми силами, но суметь создать картину того, что США жизненно заинтересованы в Ближнем Востоке» и стремятся создать модель региональной безопасности на взаимовыгодных для всех региональных игроков условиях[45].

Однако активная дипломатическая манера госсекретаря США Джона Фостера Даллеса, получившая уже в скором времени название «пактомания», постепенно распространилась и на Ближний Восток[46].

Первой важной деталью, говорящей о большей зрелости американской политики в отношении региона, было то, что уже с 1951 г. официальная документация Государственного департамента США начала оперировать термином «Ближний Восток» вместо более обобщенного «Восточное Средиземноморье», а во внешнеполитическом анализе преобладал подход, развивающий проблемы региона в целом больше, нежели проблемы отдельно взятых государств Ближнего Востока. Вторая важная деталь заключалась в том, что Дж. Макги вслух говорил о Турции как о стране, «тяготеющей к арабскому Ближнему Востоку», а греко-турецкий барьер в Вашингтоне стали рассматривать как связующее звено между европейской структурой на базе НАТО и зарождавшейся моделью ближневосточной безопасности. Третья принципиальная черта заключалась в том, что в публичных речах Дж. Макги допускал и даже считал нужным начать активное проникновение США в регион.

Однако в начале 1950-х гг. было еще рано говорить о широкомасштабном проникновении США на Ближний Восток. госсекретарь США в администрации Трумэна Дин Ачесон не раз упоминал в служебной переписке, что «пока мы должны хорошо сыграть, дабы уверить ближневосточную элиту в серьезности своих намерений»[47].

Это мнение отражало реальное положение вещей. После арабо-израильской войны 1948 г. США не могли излишне активно действовать в арабской части Ближнего Востока, так как это могло вызвать недовольство одного из самых верных партнеров США в регионе – Израиля.

Для политики США и Великобритании начала 1950-х гг. характерно скорее преобладание элементов партнерства, основанного на единстве стратегических целей, т. е. недопущении выхода региона из-под контроля западных держав и акции по превентивному пресечению ожидаемого проникновения в регион СССР.

Частичным отображением этих тенденций стало трехстороннее соглашение, подписанное Великобританией, Францией и США 25 мая 1950 г. Хотя соглашение было нацелено прежде всего на локализацию арабо-израильского конфликта, основные положения документа регламентировали «совместные усилия сторон в деле поддержания мира на Ближнем Востоке», а также введение режима мониторинга поставок вооружений любой из сторон странам региона[48].

Американская сторона пошла навстречу Англии, согласившись принять ограниченное участие в военных инициативах на территории Ближнего Востока. Базой для этого решения стала резолюция Совета по национальной безопасности № 47/2 и дополнившая ее за № 47/5. План проведения мероприятий подразумевал ограниченное военное присутствие в регионе, основанное на соглашениях с определенным числом стран региона.

Основой для стратегических построений зарождавшейся модели региональной безопасности стал план «Внешнего оборонного кольца», который покрывал «линию Рамаллы», чего требовала британская сторона. Региональными партнерами предполагалось избрать Турцию и Пакистан. Командные функции планировалось сосредоточить в едином центре, главенство в котором по замыслу авторов плана должно было принадлежать британским военачальникам. Американская сторона в таком случае сознательно отстранялась от военных обязательств. Эта модель ближневосточной безопасности в дальнейшем получила название «Ближневосточное командование», которое впервые появляется в документах в начале 1951 г. Стороны выработали соглашение по созданию Объединенного верховного командования Ближнего Востока, входившее в зону ответственности британской стороны. Создание этого органа можно рассматривать в качестве образной компенсации британской стороне в связи с созданием в тот же период в рамках расширения Южного командования НАТО в Европе и учреждения в нем Объединенного верховного командования НАТО в Атлантике, во главе которого встали американские военные чины, в введение которых входил контроль над Средиземноморьем[49].

Участвуя в создании новой модели безопасности на Ближнем Востоке, США преследовали двуединую цель: с одной стороны, цель регионального порядка, т. е. создание механизма контроля над странами региона, а с другой – цель глобальная, а именно создание непрерывной оборонной цепи региональных блоков, аффилированных с НАТО. Связующим звеном в этой логической схеме должна была стать Турция, имевшая наряду с Грецией статус кандидата на вступление в НАТО с сентября 1951 г.[50]

Объединенный комитет начальников штабов (ОКНШ)и Госдепартамент в тот период стали однозначно рассматривать Турцию как стратегического партнера США в рамках НАТО и проводника американских интересов на Ближнем Востоке[51]. Однако такого рода ставка, как это показали события середины 1950-х гг., могла привести к ограничению американского внешнеполитического маневра в регионе. Турция с момента своего вступления в НАТО превращалась в глазах арабского Востока в безоговорочно прозападную державу. Такая идеологическая коннотация не могла не сказаться на региональном балансе сил в условиях растущего национального движения, что в итоге изначально закладывало элемент эрозии в военно-политические построения Англии и США.

Позиция Великобритании отличалась от расчетов США. По мнению британской стороны, факт ориентации на Турцию как на регионального лидера бесспорен, однако в Лондоне опасались, что принятие Турции в Северо-Атлантический альянс может привести к «размыву» смысла Ближневосточного командования, где Турция должна была стать одним из системообразующих элементов. Ориентация Турции на проблемы безопасности юга Европы в рамках членства в НАТО неизбежно, по мнению англичан, означала решение проблем за счет пренебрежения их интересами на Ближнем Востоке[52].

Конкретные очертания модель Ближневосточного командования приняла в мае 1951 г. Американская сторона пошла на уступки, согласившись с тем, что турецкие военные силы должны будут вступить под начало Объединенного верховного командования на территории Ближнего Востока. Стороны пришли к мнению, что будущее образование должно быть полноценной военной организацией, функционирующей постоянно. Для достижения этой цели предполагалось установить четкий механизм блоковой координации с НАТО, когда организация Объединенного верховного командования выступала бы в подчиненном положении по отношению к Североатлантическому блоку. Как один из вариантов предлагалось сделать Ближневосточное командование институциональным элементом НАТО в регионе, т. е. одним из отдельных региональных блоков в составе Североатлантического блока[53].

Необходимо также сказать о тенденции внутри Госдепартамента США, которую на тот момент олицетворяли Дж. Макги и глава отдела Ближнего Востока в департаменте по делам Ближнего Востока и Африки Льюис Джонс. По мнению этих дипломатов, ахиллесовой пятой Ближневосточного командования был его ярко выраженный военный характер. Излишняя «милитаризация» намерений могла отпугнуть региональных политиков от сотрудничества. Для создания амортизационных механизмов Госдепартамент США предлагал организовать в рамках Ближневосточного командования Совет по совместной оборонной политике, в состав которого войдут представители как Великобритании и США, так и ближневосточных стран[54].

В конце августа 1951 г. стороны пришли к конкретным решениям о параметрах Ближневосточного командования. Блок должен был быть учрежден при участии США, Великобритании, Франции, Турции и нескольких членов Британского Содружества. С целью усиления стратегической обороны Ближневосточное командование должно было войти в подчинение руководству НАТО. В структуре Ближневосточного командования предполагалось образовать Совет по совместной оборонной политике, цель которого – повышение уровня политического сотрудничества в рамках блока[55].

Дополнительные сложности в процессе создания Ближневосточного командования возникли в июне 1951 г., когда в патовую ситуацию зашли англо-египетские переговоры о пересмотре соглашения 1936 г., дававшего Англии право на военное присутствие на территории Египта. Британская сторона, рискуя потерять статус члена Ближневосточного клуба, рассматривала меры по интернационализации военных баз в районе Суэцкого канала. Другим решением англо-египетского спора могло стать включение Египта в новый Ближневосточный пакт на условиях многостороннего договора, страны-участницы которого автоматически выступали и как гаранты присутствия Великобритании в районе Суэца.

15 августа 1951 г. министр иностранных дел Великобритании Герберт Моррисон обратился с телеграммой к госсекретарю США Д. Ачесону с просьбой поддержать британскую инициативу по включению в Ближневосточное командование Египта на правах полноправного члена[56]. В ответном письме Д. Ачесон положительно отозвался о такой перспективе. Новая британская инициатива органично вписывалась в видение проблем главами ближневосточных департаментов (Макги, Джонс), выступавших за расширение количества участников Ближневосточного командования.

Так, под воздействием объективных процессов на территории Ближнего Востока и благодаря поддержке американских дипломатических кругов идея Ближневосточного командования претерпела важнейшую трансформацию, означавшую изменение в корне самой идеи блока на территории Ближнего Востока. Идея исключительно военного блока США, Великобритании, Франции и Турции была заменена идеей военно-политического блока с широким участием автохтонных региональных лидеров. Совет по совместной оборонной политике, существовавший в изначальном проекте как консультативный комитет в составе Военного командования, теперь фактически заменил его, наполнив Ближневосточное командование новым политическим содержанием.

Между тем ситуация вокруг пересмотра англо-египетского договора 1936 г. развивалась для Великобритании негативно. 8 октября египетский премьер-министр Наххас-Паша подписал указ о расторжении англо-египетского договора 1936 г. Министерства иностранных дел США, Англии, Франции и Турции срочно послали в Каир телеграммы с приглашением египетской стороне стать участником Ближневосточного командования на правах полноценного члена[57]. 15 октября Египет ответил официальным отказом присоединиться к схеме, рассматривая ее как «увековечивание английской оккупации». Более того, египетская сторона потребовала, чтобы арабские государства, к которым обратится Запад с аналогичным предложением, посоветовались с Египтом до принятия каких-либо решений[58].

Вопреки ожиданиям британской стороны, Госдепартамент не стал пересматривать свою позицию о необходимости создания Ближневосточного командования даже без участия Египта. На прошедшей в Париже в ноябре 1951 г. четырехсторонней встрече стран-учредительниц Ближневосточного командования США призвали государства Ближнего Востока к диалогу и началу полноценного политического сотрудничества, в первую очередь со странами прозападной ориентации[59].

Параллельно этому процессу подходили к завершению переговоры о вступлении в НАТО Турции и Греции. Однако на финальной стадии турецкая сторона выступила с требованием включения ее сил в Европейское командование сил НАТО, отказавшись от членства лишь в Ближневосточном командовании. Исходя из кемалистских установок политические круги Турции позиционировали себя как страну в большей степени европейскую, нежели ближневосточную. Лондон расценил это заявление как неприемлемое, неконструктивное и подрывающее основы идеи создания Ближневосточного командования.

Английские дипломаты и военные предлагали провести прием новых членов в НАТО как «пакетное решение». Один из вариантов предусматривал первоначальное вступление Турции и Греции в Ближневосточное командование с последующим вступлением в НАТО.

В итоге судьбу плана по созданию регионального блока, названного Ближневосточным командованием, предрешила общемировая политическая конъюнктура.

Хотя члены ОКНШ указывали, что непосредственное принятие Турции и Греции в Североатлантический блок затруднит подготовку к созданию военной организации в Восточном Средиземноморье, Совет ОКНШ в итоге выдвинул предложение о допуске стран в НАТО[60].

Логика «холодной войны» не давала США возможности долгих переговоров для удовлетворения всех сторон. Задача образования линии стратегической обороны на протяжении западной и южной границы с СССР стояла несравнимо выше в шкале внешнеполитических приоритетов Вашингтона, чем задача создания пакта региональной безопасности на Ближнем Востоке. В тот момент в Вашингтоне были склонны видеть в этой инициативе прежде всего желание Великобритании элегантно решить свои региональные проблемы.

В декабре 1951 г. американская политическая элита окончательно пришла к выводу, что английские и турецкие притязания не могут быть приведены к компромиссу. В феврале 1952 г. Совет НАТО официально принял Турцию и Грецию в Североатлантический блок, отнеся войска этих стран к Южному командованию НАТО[61].

Этот шаг Вашингтона вызвал бурю негодования в Лондоне. Обосновывая эти претензии, английский журнал «The Economist» в статье «Чье Средиземноморье?» доказывал, что «ближневосточный район всегда представлял собой стратегическое целое и <…> всегда охранялся единственно английской силой»[62].

Однако по окончании визита премьер-министра Великобритании У. Черчилля в Вашингтон в январе 1952 г. английская сторона все же согласилась с этим решением. В ходе встречи американская сторона вновь указала на то, что Ближний Восток является зоной «первостепенного английского политического и военного внимания»[63], с чем, впрочем, Черчилль никак не мог поспорить.

Неудача в практическом воплощении плана создания Ближневосточного командования, однако, не сняла с повестки дня проблемы региона, а главное, убежденность английских и американских элит в необходимости их решения. Идеи, высказанные американской стороной на Парижской конференции, не вызвали большого энтузиазма даже у прозападных Ирака и Саудовской Аравии. Серия дипломатических неудач США в политическом урегулировании англо-иранского и англо-египетского споров явственно говорила о необходимости конструирования более совершенных механизмов в регионе. В опубликованном 17 марта 1952 г. докладе ЦРУ о проблемах Ближнего Востока говорилось, что «гарантией успешного военно-политического построения в регионе может стать ориентация на одного из региональных лидеров, Египет или какую-либо другую страну»[64].

Первая неудачная попытка создания военно-политического блока на территории Ближнего Востока, в сущности, оставила старые вопросы открытыми, главным из которых по-прежнему оставалась проблема примата военной или политической составляющей будущего блока. Разделение, так же, как и раньше, проходило между позициями Объединенного командования национальных штабов и Госдепартаментом. Однако уже среди членов ОКНШ стали появляться представители генералитета (генерал Коллинз), выступавшие за смешанную модель, предполагавшую наличие элементов политического сотрудничества между западными и арабскими государствами и военного элемента, который, правда, оставался всецело в ведении западных держав[65]. Однако большая часть генералитета (глава ОКНШ генерал Омар Брэдли, министр обороны Роберт Ловетт) ориентировалась на план Большого оборонного кольца, которое в дальнейшем могло стать базой для политических построений. Именно в этот период Госдепартамент предлагает в качестве прогнозируемых сроков 1956–1957 гг., когда, по мнению его экспертов, на территории Ближнего Востока мог бы возникнуть военно-политический блок[66].

К ноябрю 1952 г. Госдепартамент и ОКНШ выработали единое мнение о том, что США должны начать играть гораздо более активную роль в Ближневосточном регионе. Новое видение упиралось на сотрудничество с региональными державами, как в военном, так и в политическом аспектах. Генерал Бредли, рассматривая перспективы нового подхода, проводил параллель с процессом создания НАТО, говоря, что «при его образовании идея и принцип предшествовали непосредственным шагам»[67].

Британская сторона в телеграммах в первой половине 1952 г. высказывала соображения, которые противоречили американскому видению проблем региона. Главный пункт, по которому разнились взгляды сторон, заключался в вопросе о включении в члены новой оборонной структуры других стран региона помимо Турции. Второй точкой расхождения была проблема первичности политической либо военной составляющей. Британская сторона говорила о первичности последней. Третьим пунктом расхождения мнений был вопрос о подчинении создаваемой Ближневосточной оборонной организации непосредственно НАТО или же ее организации по принципу автономности управления[68].

Рубежом в истории взаимоотношений стран Запада на территории Ближнего Востока стала Египетская революция июля 1952 г., во главе которой стояла «группа свободных офицеров», возглавляемая генералом Мохамедом Нагибом. Официально провозгласив себя новой политической властью, организация «Свободные офицеры» встала на нейтралистские позиции, не ассоциируя себя ни с капиталистическим, ни с коммунистическим миром. Однако, невзирая на лозунги, Нагиб вскоре обозначил свою убежденность в неизбежности вывода войск Великобритании из зоны Суэца и решения проблемы Судана.

Западные державы решили подождать укрепления египетского режима в надежде, что новые лидеры проявят большее желание сотрудничать с Западом. Действительно, вопреки лозунгам, ранние контакты «Свободных офицеров» с западными державами были благоприятными: Нагиб заявил на встрече с официальными представителями США, что желает сотрудничать со странами Запада по плану, предусмотренному моделью Ближневосточного командования, в обмен на финансовую и военную помощь с их стороны[69].

Ко второй половине 1952 г. Великобритания пересмотрела принципы «трех столпов» во внешней политике. Ближний Восток теперь занимал второе после Европы место в иерархии внешнеполитических приоритетов Великобритании. В региональном масштабе английские стратеги выдвинули идею ориентации на Ирак, Иорданию и страны Леванта[70]. В терминах военного планирования это означало, что отныне Великобритания присоединялась к тактическому плану Внешнего кольца[71].

С октября 1952 г. в процесс построения Ближневосточной Оборонной Организации включилась Турция, принимавшая участие в формировании Ближневосточного командования. Турция положительно отнеслась к перспективе создания оборонной организации, выдвинув также новый принцип отбора региональных участников, а именно их лояльность странам Запада.[72] Таким образом, уже в этот период на авансцену истории вышли региональные противоречия и борьба за право называться региональным лидером. Логика турецких рассуждений четко поляризировала арабский Ближний Восток на два лагеря: проанглийский лагерь и начавшую зарождаться проегипетскую группу стран.

Однако администрация республиканцев не спешила с созданием Ближневосточной Оборонной Организации. Июльская революция в Египте обозначила переход всего региона в иную политическую реальность. Относительно осени 1952 г. было бы некорректно говорить о новом балансе сил, но уже тогда в Вашингтоне стали понимать, что революционный Египет – это хотя и не коммунистический режим, но качественно иное явление на политической карте Ближнего Востока. Именно поэтому старые схемы построения системы безопасности – «мертворожденные» Ближневосточное командование и Ближневосточная Оборонная Организация – не могли быть применены для новой политической ситуации на Ближнем Востоке[73].

5 октября в письме из Белого дома американская сторона проинформировала Даунинг-стрит о том, что в связи с революционными событиями в Египте она не считает более правомерным рассматривать Ближневосточную Оборонную Организацию планом, воплотимым в реальности[74]. И хотя эта идея еще не раз будет фигурировать во внешнеполитической документации вплоть до середины 1953 г., она уже не будет находиться в поле реального политического действия.

В качестве новой логики работы с ростками национализма на Ближнем Востоке в Вашингтоне предлагали многосторонний подход к проблеме, имевший целью вписывание динамики арабского национализма в западный сценарий; проблему прямого противостояния с ним в тот момент в Вашингтоне даже не поднимали[75]. Но главное, что уже в тот момент поняли в Вашингтоне, – это недопустимость разделения явлений «холодной войны» и так называемой горячей войны[76], к которой можно было отнести арабо-израильский конфликт. События середины 1950-х гг. на территории Ближнего Востока стали переплетением элементов «холодной войны» в целом и регионального ближневосточного конфликта.

§ 2. Создание Багдадского пакта как попытка воплощения прозападной модели региональной безопасности

В период с 11 по 27 мая 1953 г. новый государственный секретарь США Джон Фостер Даллес с целью более конкретного изучения региональных проблем совершил дипломатическое турне по странам Востока, которое включало Египет, Израиль, Иорданию, Сирию, Ливан, Ирак, Саудовскую Аравию, Индию, Пакистан, Турцию, Грецию, Ливию[77].

В ходе одного из визитов Даллес сделал заявление, отражающее видение Госдепартаментом США проблем Ближнего Востока на тот момент: «Ближневосточное командование, о котором так много было сказано, является скорее делом будущего, нежели возможным решением сего дня. Страны-члены Арабской лиги так поглощены своими спорами с Израилем, Великобританией и Францией, что перестали помнить о возможности внезапного советского проникновения в регион. Между тем почва для опасений существует»[78]. Даллес подчеркнул, что работа на предыдущем этапе (т. е. попытка создать Ближневосточное командование и Ближневосточную Оборонную Организацию) показала нечеткость в артикуляции самого замысла. В связи с этим, резюмировал госсекретарь, США берут на себя обязательства работать с оборонными инициативами на уровне региона, укрепляя стремления, исходящие от стран Ближнего Востока, а не навязывать генеральный план извне[79]. Действия госсекретаря вписывались и в видение группы интернационалистов в Сенате. За полгода до турне Даллеса по Ближнему Востоку, в январе 1953 г., в докладе в рамках работы сенатского комитета по международным отношениям сенатор от штата Арканзас Джеймс Уильям Фулбрайт высказал точку зрения о «целесообразности в условиях брожения в регионе развития двусторонних отношений США со странами Ближнего Востока»[80].

Реакция региональных лидеров на новые инициативы Даллеса не была однозначной. 13 мая 1953 г., т. е. за сутки до прибытия делегации США в Каир, Арабская лига выпустила коммюнике, где объявляла, что «Арабский пакт рассматривается как адекватная гарантия защиты арабских стран»[81]. Несомненно, что содержание и выбранное время заявления были сделаны с намерением продемонстрировать, что арабский мир не противостоит западной интервенции и что сотрудничество возможно через Арабский коллективный пакт безопасности, где была бы обеспечена египетская гегемония. В ходе переговоров с Даллесом Нагиб и Насер отметили, что египетский народ обеспокоен и напуган, когда он слышит о ближневосточных пактах обороны с участием западных держав. К тому же Насер заявил, что Египту будет также трудно участвовать в проектах региональной защиты даже после английской эвакуации, так как общественное мнение встретит это как «замаскированную форму новой совместной обороны»[82].

Аналогичная реакция последовала и от других арабских стран. Адиб Шишакли, лидер Сирии, хотя и показывал обеспокоенность возможной советской угрозой, но тем не менее подчеркнул, что «народы Ближнего Востока будут лучшими защитниками своей собственной территории»[83]. Иракские лидеры также принимали во внимание фактор «советской угрозы», но утверждали, что их руки связаны общественным мнением. Даже Нури Саид колебался в принятии решения, пока оставалась неразрешенной Суэцкая проблема.

По окончании своего турне Дж. Ф. Даллес высказал мысль о построении нового регионального блока, названного им Северным Ярусом Обороны. Даллес озвучил поистине инвентивную формулу безопасности на Ближнем Востоке, гарантами которой должны были выступить Турция и Пакистан при участии США. Именно Пакистан и Турция являлись в тот момент главными субъектами военно-финансовой помощи США в регионе. Согласно данным сенатского комитета по международным делам, помощь для Пакистана составляла 26 млн долл. в год (20 млн долл. – на модернизацию вооружений, 6,7 млн долл. – на техническое обслуживание), Турции (финансовая поддержка поступала по каналам НАТО) – 70 млн долл.[84]

Оговаривалось также условие дальнейшего расширения блока за счет Сирии и Ирака[85]. Новый блок должен быть основан на союзническом пакистано-турецком договоре (подписан в апреле 1954 г.) и должен охватить гораздо более широкий, чем Ближний Восток, регион, а именно часть Южной и Центральной Азии[86].

Идея создания Северного Яруса обороны затрагивала сразу несколько пластов международных отношений в Азии.

На военно-стратегическом уровне инициатива Даллеса вписывалась в концепцию так называемого нового взгляда Пентагона. На практике это означало, что американские базы должны создаваться в непосредственной близости к границам СССР, а их охрана должна возлагаться на вооруженные силы стран региона[87].

На региональном уровне план Даллеса касался прежде всего проблемы выделения регионального лидера, на которого западные державы могли бы ориентироваться для дальнейшего выстраивания более сложной модели безопасности.

Турция, традиционно испытывавшая патерналистские чувства по отношению к территориям, некогда входившим в Османскую империю, после вступления в НАТО стала рассматривать себя как «уполномоченного Западом» в решении принципиальных вопросов региона. Именно этим объясняется ее активное участие во всех внешнеполитических инициативах Лондона и Вашингтона в регионе.

Участие Пакистана в создаваемом Северном Ярусе Обороны было вполне логично. Будучи крупной исламской страной на территории Южной Азии, Пакистан также испытывал патерналистские чувства по отношению к своим мусульманским соседям по Центральной Азии и Ближнему Востоку. Так, Пакистан активно поддерживал режим Моссадыка в Иране, что вызывало озабоченность в рядах членов Арабской Лиги, многие из которых были представителями ближневосточных государств. Стремление к «мусульманской унификации» по сценарию Карачи невольно вызывало ревность у Египта. Неудачная попытка Пакистана организовать в 1952 г. съезд представителей арабских государств Ближнего Востока, Афганистана, Индонезии, Ирана, Ливии и Турции закончился провалом[88]. Но вместе с тем этот шаг стал знаковым для Пакистана, обозначив его притязания на роль лидера в мусульманском мире.

В отличие от Турции Пакистан испытывал трудности экономического характера, которые в итоге привели к попаданию Пакистана в внешнеполитическую орбиту Вашингтона. Продовольственный кризис 1952–1953 гг. был смягчен американской экономической помощью. Политической базой для американского влияния на Пакистан стали предварительные американо-пакистанские переговоры о заключении военного договора, подписанного в итоге 25 февраля 1954 г.[89]

В военном отношении Турция и Пакистан были не так слабы по меркам Ближнего Востока. Согласно условиям подписанного в 1947 г. договора о переподготовке турецких войск, к 1954 г. в составе армии Турции было 375 тыс. хорошо обученных солдат и офицеров. На вооружении – американские средние танки «Паттон М-47», бомбардировщики F-84. Армия Пакистана представляла собой гораздо более эклектичное образование, сухопутные войска созданы на базе английских корпусов. Военная техника, стоявшая на вооружении, была смесью британских, чешских, швейцарских и шведских образцов вооружения. ВВС Пакистана состояли из нескольких тяжелых американских бомбардировщиков типа «Галифакс», ВМС – из 4 крейсеров и нескольких миноносцев времен Второй мировой войны. Однако в тот момент армиям Турции и Пакистана в военном отношении в составе Северного Яруса Обороны никто не мог составить конкуренции.

Для сравнения: армия Ирака едва составляла 40 тыс. чел., ударные силы Иордании, так называемый Арабский Легион, – 20 тыс., Сирии – 10 тыс. Иран же, будущий член Багдадского пакта, имел армию в 150 тыс. чел. И именно Иран рассматривался Даллесом как необходимое недостающее звено в будущем оборонном блоке[90].

Выбор Турции и Пакистана в качестве стран-учредительниц Северного Яруса Обороны породил неоднозначную реакцию среди всех стран региона. По сути, план Даллеса пересматривал существовавшую иерархию стран в регионе, ставя перед каждым государством сложный вопрос нового самоопределения.

Крайне негативно о плане отозвался премьер-министр Индии Д. Неру, заявивший, что план Даллеса превращает Азию в «зону войны»[91]. Афганская сторона также негативно отозвалась о плане Даллеса, заявив, что усиление Пакистана приведет к силовому решению «пуштунского вопроса» в пользу Карачи.

На закрытых заседаниях комитета Сената по международным отношениям американские сенаторы не раз отмечали, что после обретения независимости Пакистан начал проводить потенциально агрессивную политику в отношении ближайших соседей, прежде всего Индии, что, по мнению членов комитета, требовало обязательной нейтрализации. Так, на прошедшем 21 июля 1954 г. заседании комитета по проблемам Ближнего Востока приглашенный в качестве эксперта глава департамента Южной Азии в Государственном департаменте Дональд Кеннеди высказал мнение о том, что «хотя с 1949 г. в зоне индо-пакистанского конфликта не было замечено вспышек насилия, ситуация в Кашмире настолько нестабильна, что может перейти в активную фазу в любой момент, особенно если мы будем иметь в виду сильные юнионистские настроения в правящих кругах Карачи»[92].

Напротив, положительно к плану создания Северного Яруса Обороны отнеслись в Тегеране. Установившийся диалог в отношениях США и Ирана после свержения Моссадыка 19 августа 1953 г. делал Иран «кандидатом № 1» в дальнейшем расширении блока. Традиционно настроенный прозападно Ирак также положительно отнесся к инициативе Вашингтона.

Премьер-министр Иордании Аль-Джамали оказался в весьма сложном положении. Подписав контракт с Вашингтоном о военных поставках, он вместе с тем не желал полного разрушения внутриарабского Коллективного пакта, подписанного на базе Арабской Лиги. Ярко выраженная поддержка плана Северного Яруса Обороны могла создать предпосылку для выхода и без того сильно тяготевшего к Англии и США Ирака из пакта с дальнейшей перспективой вхождения в союз с Турцией и Пакистаном. Подтверждением этих опасений стал подписанный 22 апреля 1954 г. американо-иракский договор о поставках вооружений из США[93].

Однако самым важным вопросом в данном случае была реакция Египта. Проект Даллеса по созданию Северного Яруса Обороны объективно пересматривал существовавший на протяжении второй половины 1940-х – начала 1950-х гг. английский план радиальной обороны вокруг баз в районе Суэцкого канала (так называемое Большое кольцо), замещая его новой северной зоной стратегической обороны. Появившись как альтернатива Суэцкой системе обороны в регионе, план Даллеса ориентировался на региональные государства и тем самым проводил черту размежевания на два лагеря: формально прозападный и египетский (проникнутый духом арабского национализма). Будучи усиленным по воле американской стороны, это размежевание в дальнейшем станет почвой для роста нестабильности в регионе во второй половине 1950-х гг. В подтверждение этому министр иностранных дел Египта Мухаммед Фавзи заявил, что «все эти меры направлены против Египта»[94]. Но точка зрения министра иностранных дел Египта не была выражением коллективного мнения правящей верхушки Египта. В марте того же года Г. А. Насер сделал заявление, в котором подчеркнул, что он «склонен рассматривать новый турецко-пакистанский договор как положительный шаг на пути пресечения коммунистической угрозы в регионе»; вместе с тем Насер считал для Египта неактуальным вхождение в блок до тех пор, пока не будет решен вопрос о пребывании англичан на территории военных баз в районе Суэца[95].

Новый план Даллеса, еще не ставший политической реальностью, уже тогда обнажил все старые проблемы региона, к которым постепенно добавились и новые, главной из которой были растущие амбиции Египта на гегемонию.

План создания Северного Яруса Обороны нес новые элементы и для политики Великобритании в регионе. Во-первых, план Даллеса распространялся на «святая святых» внешнеполитической системы Англии, а именно на Британское Содружество. Испытывая и без того массу сложностей в послевоенных отношениях с бывшими доминионами и колониями, Англия столкнулась с неожиданным сюрпризом со стороны своего союзника по «англоязычному союзу» – США[96].

И действительно, США, преследуя цель обороны и успокоения ближневосточного региона, выбрали такое решение, которое грозило Великобритании невольным умножением проблем и противоречий в рамках Британского Содружества, а также замораживанием англо-египетских противоречий по вопросу баз в районе Суэца. Забегая вперед, оговоримся, что именно это противоречие так и не было решено, и именно оно стало одной из причин Суэцкого кризиса 1956 г.

В терминах стратегического планирования план Северного Яруса Обороны противоречил английскому видению модели региональной безопасности на Ближнем Востоке. Исходя из соображений о принципиальной важности Суэцкого канала британские стратеги упорно старались выстроить линию обороны так, чтобы район Суэца был в зоне ее непосредственного покрытия. Именно в это время министерство обороны Великобритании публикует доклад «Оборона Ближнего Востока»[97]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Термин «Большой Ближний Восток» (Bigger Middle East), широко использующийся в современной историографии, подразумевает политико-экономический макрорегион – от восточной части Средиземноморья до региона Центральной Азии. Подробнее см.: Гусейнов В., Денисов А., Савкин Н., Демиденко С. Большой Ближний Восток: стимулы и предварительные итоги демократизации. – М., 2007; Воскресенский А. Д. (ред). Предмет и задачи изучения региональных подсистем международных отношений // Восток/Запад. Региональные подсистемы и региональные проблемы международных отношений. – М.: Росспэн, 2002.

Вернуться

2

См.: Громыко А. А. Модернизация партийной системы Великобритании. – М., 2007; Колобов О. А. Процесс формирования региональных направлений внешней политики великих держав в Новое и Новейшее время. – Горький, 1987; Мельников Ю. М. Внешнеполитические доктрины США. Происхождение и сущность программы «Новых рубежей» президента Дж. Кеннеди. – М.: Наука, 1970; Мирский Г.И. Авторитаризм и демократия в «третьем мир»»: сб. статей. – М., 1991; Наумкин В. В. Национальный фронт в борьбе за независимость Южного Йемена и национальную демократию (1963–1969). – М., 1980; Никонов В. А. От Эйзенхауэра к Никсону. Из истории республиканской партии США. – М., 1984; Пелипась М. Я. Скованные одной цепью: США и Великобритания на Ближнем и Среднем Востоке в 1945–1956 гг. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003; Печатнов В. О. От Джефферсона до Клинтона: Демократическая партия США в борьбе за избирателя. – М., 2008; Примаков Е. М. Ближний Восток: на сцене и за кулисами. – М., 2006; Румянцев В. П. Ближневосточная политика США и Великобритании в 1956–1960 гг. – Томск, 2010.

Вернуться

3

Ashton N. Eisenhower, Macmillan and the Problem of Nasser: Anglo-American Relations and Arab Nationalism. 1955–1957. L., 1996; Bowie R. Eisenhower, Dulles, and Suez Crisis // Suez 1956. The Crisis and Its Consequences / ed. by W. R. Louis, R. Owen. Oxford, 1989; Boyle, Peter The «Special relationship» with Washington // The foreign policy of Churchill’s peacetime administration (1951–1955), Leicester, 1988; Carlton D Britain and the Suez, Blackwell, 1988; Donald Maclean, British Foreign Policy: The Years Since Suez, 1956–1968. L., 1970; Epstein Leon British Politics in the Suez Crisis, Univ. of Illinois, 1964; Gaddis, John Lewis Strategies of containment, Oxford, 2005 (1st ed. 1982); Little D. American Orientalism. The US and the Middle East since 1945. Chapel Hill North Carolina, 2002; Neff D. Warriors at Suez: Eisenhower takes America into the Middle East. N.Y., 1981; Nigel J. Ashton Eisenhower, Macmillan and the Problem of Nasser: Anglo-American Relations and Arab Nationalism, 1955–1959. Macmillan, 1996; Ovendale, R. British defense policy since 1945, Manchester-New York, 1994. (Documents and contemporary history); Spencer Mawby British Policy in Aden and the Protectorates 1955–1967: Last Outpost of a Middle East Empire, Abingdon, 2005.

Вернуться

4

Англия объявила об отмене мандата на Трансиорданию (принявшую название «Иордания») в 1946 г. В заключенном с ее правительством договоре был оговорен пункт, согласно которому английские войска оставляли за собой право оставаться на территории страны. Схожие нормы были оговорены и относительно Ирака и Египта.

Вернуться

5

См.: Мирский Г. И. Внешняя политика развивающихся стран. – М., 1983. С. 31. См. также: Андерсон Б., Бауэр О., Хрох М. Нации и национализм. – М., 2002; Drucker H. The Political Uses of Ideology, London. N.Y., 1974; Sargent L. T. Contemporary Political Ideologies. 7th ed. Chicago, 1987.

Вернуться

6

См.: Пелипась М. Я. Суэцкий кризис 1956 года. Холодная война. 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива: сб. ст. / Рос. Акад. наук. Ин-т всеобщей истории / отв. ред. Н. И. Егорова, А. О. Чубарьян. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. С. 549.

Вернуться

7

Haas Richard N. The New Middle East // Foreign Affairs. November-December, 2006. P. 3.

Вернуться

8

Гутуайт З. И. Нефть Ближнего и Среднего Востока как объект борьбы империалистических стран. – М., 1958.

Вернуться

9

См.: Санталов А. А. Империалистическая борьба за источники сырья. – М., 1954. С. 193; Политика США на Ближнем и Среднем Востоке (США и страны СЕНТО). – М., 1960. С. 9.

Вернуться

10

Foreign Relations of the United States, 1947. Vol. V, The Near East and Africa, 1971. P. 551–556, 613–619, 627–667.

Вернуться

11

Ibid. P. 556–557, 761–814.

Вернуться

12

US News and World Report. 17th August. 1956. P. 53.

Вернуться

13

Пелипась М. Я. Проблема сохранения «особых» американо-британских отношений в условиях осложнения после окончания Второй мировой войны международной ситуации в восточном Средиземноморье // Американские исследования в Сибири. Вып. 7. Материалы Всеросс. науч. конференции «Мир и общество в ситуации фронтира» 14–16 апреля 2003 г. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. С. 54.

Вернуться

14

McGhee G. The US-Turkish-NATO Middle East Connection. How the Truman Doctrine Contained the Soviets in the Middle East. N.Y., 1990. P. 19. Gardner L. C. Architects of Illusion. Men and the Ideas in America Foreign policy 1941–1949, Chicago, 1970. P. 217.

Вернуться

15

Foreign Relations of the United States. Vol. V. The Near East, South Asia and Africa, Part 1. Wash., 1975. P. 23–27.

Вернуться

16

Ovendale R. The English-speaking alliance: UK, USA (1945–1951). P. 69.

Вернуться

17

Schlesinger A. Back to the Womb? Isolationism’s Renewed Threat // Foreign Affairs. July/August 1995. P. 5.

Вернуться

18

См.: Миньяр-Белоручев К. В. Американский изоляционизм в годы Второй мировой войны. Формирование послевоенного внешнеполитического курса США. – М., 2001. С. 131.

Вернуться

19

Burham W. D. Democracy in the Policy-making. American Government and Politics. Englewood Hills Prentice Hall, 1983. P. 550.

Вернуться

20

См.: Колобов О. А. США – Израиль и арабский мир // Палестинский сборник. Вып. 29 (92). – М., 1984. С. 93; Колобов О. А., Корнилов А. А., Макарычев А. С., Сергунин А. А. Процесс принятия внешнеполитических решений: исторический опыт США, государства Израиль и государств Западной Европы. – Н. Новгород, 1992. С. 10.

Вернуться

21

British interests in the Mediterranean and Middle East /A report by Chatam house group, Oxford. 1958. P. 18.

Вернуться

22

Ovendale R. Ibid. P. 576.

Вернуться

23

См.: Пелипась М. Я. Проблема сохранения «особых» американо-британских отношений в условиях осложнения после окончания Второй мировой войны международной ситуации в Восточном Средиземноморье // Американские исследования в Сибири. Вып. 7. Материалы Всеросс. науч. конференции «Мир и общество в ситуации фронтира» 14–16 апреля 2006 г. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. С. 30.

Вернуться

24

Lawrence D. Freedman The Special Relationship, Then and Now // Foreign Affairs. May-June, 2006. P. 61.

Вернуться

25

The Foreign Policy of Churchill’s Peacetime Administration, 1951–1955 (Leicester: Leicester University Press. 1988), P. 8–11.

Вернуться

26

British Documents on the End of the Empire (BDEE). Series A. Vol. 2, The Labour Government and the End of Empire 1945–1951. Part II. Economics and International Relations. L., 1992. P. 313.

Вернуться

27

Ibid.

Вернуться

28

Ibid.

Вернуться

29

New York Times Magazine. April, 1952.

Вернуться

30

John Foster Dulles, World Brotherhood through the State // Foreign Affairs. 8th September 1946. P. 8.

Вернуться

31

Samuel Huntington, The Clash of Civilizations // Foreign Affairs 72, N 3, Summer 1993. P. 22–49.

Вернуться

32

Rom Landau, Peace May Be in Moslem Hands // Foreign Affairs. 24th March 1951. P. 14

Вернуться

33

Hamilton A. R. Gibb, Modern Trends on Islam, Chicago, 1947. P. 117.

Вернуться

34

R. Montagne Modern Nations and Islam // Foreign Affairs. Febr. 1952. N 2. P. 591–592.

Вернуться

35

Clifton D. The Moslem World Watches Palestine // New York Times Magazine. 1948. 12 June. P. 56.

Вернуться

36

Foreign Relations of the United States. Vol. V. The Near East, South Asia and Africa, Part 1. Wash., 1975. P. 57.

Вернуться

37

Ibid. P. 65.

Вернуться

38

Ibid. P. 69.

Вернуться

39

Ibid. P. 78.

Вернуться

40

Jacobs Matthew F. The Perils and Promise of Islam: The United States and the Muslim Middle East in the Early Cold War // Diplomatic History. Vol. 30, Number 4, September 2006. P. 733.

Вернуться

41

Digest of Discussion, Sixth Meeting of the Discussion Group on the Middle East and Modern Islam, 18 May, 1959. P. 2.

Вернуться

42

Ovendale R. British defense policy since 1945, Manchester-New York, 1994. (Documents and contemporary history). P. 193–196.

Вернуться

43

Ibid. P. 217–21.

Вернуться

44

Эта инициатива коррелировала с процессом создания Манильского пакта, подписанного в сентябре 1954 г.

Вернуться

45

Toru Onozawa Formation of American Regional Policy for the Middle East, 1950–1952: The Middle East Command. Concept and Legacy // Diplomatic History Vol. 29, N 1, Jan.2005. P. 125.

Вернуться

46

Gaddis John Lewis Strategies of containment, Oxford, 2005 (1st edition 1982), P. 150–151.

Вернуться

47

Ibid. P. 126.

Вернуться

48

Hutchison E. Violent Truce. A military Observer Looks at the Arab-Israeli Conflict 1951–1955. L., 1955. P. 196–197.

Вернуться

49

FRUS 1951. Vol. P. 94–95.

Вернуться

50

NATO and the Mediterranean. / Ed. by Lawrence S. Kaplan, Robert W. Clawson, Raimondo Luragh. Wilmington, Delaware, 1985. P. 9.

Вернуться

51

Toru Onozawa Ibid. P. 128.

Вернуться

52

The Times. 1951. 15th Febr.

Вернуться

53

Foreign Relations of the United States. 1951. Vol. V. P. 528–535.

Вернуться

54

Ibid. 1951. Vol. V. P. 569–574.

Вернуться

55

NATO Strategy Documents. Ed. by G. Pedlow. Brussels, 1997. P. 185; FRUS. 1951. Vol. V. P. 568–574.

Вернуться

56

Foreign Relations of the United States, 1951. Vol. V. P. 173–175.

Вернуться

57

Ibid. 1951. Vol. V. P. 209–210.

Вернуться

58

The Times. October, 16th.

Вернуться

59

Toru Onozawa. Ibid. P. 134.

Вернуться

60

См.: Пелипась М. Я. Экспансионистская политика США на Ближнем Востоке в 1947–1952 гг. – Томск, 1989. С. 171.

Вернуться

61

NATO Strategy Documents / ed. by G. Pedlow. Brussels, 1997. P. 201; FRUS. 1951. Vol. V. P. 725–726.

Вернуться

62

The Economist. 1951. 28th April.

Вернуться

63

The New York Times. 1952. 15th January.

Вернуться

64

Toru Onozawa. Ibid. P. 138.

Вернуться

65

FRUS. 1952–1954. Vol. IX. P. 237–247.

Вернуться

66

FRUS. Vol. IX. P. 266–67.

Вернуться

67

Ibid. P. 319–326.

Вернуться

68

Ibid. P. 188–189, P. 271–274.

Вернуться

69

The Middle Eastern Journal. 1952. Oct. P. 239.

Вернуться

70

Выделение «особых» партнеров в регионе противоречило американскому принципу всецелого охвата региона как такового.

Вернуться

71

British interests in the Mediterranean and Middle East / A report by Chatam house group. Oxford, 1958. P. 98.

Вернуться

72

Foreign Relations of the United States, 1952–1954. IX, The Near and Middle East. P. 350–352.

Вернуться

73

Ibid. P. 359.

Вернуться

74

Ibid. P. 350–352.

Вернуться

75

Ibid. P. 364–371.

Вернуться

76

В англоязычной историографии в качестве антонима к понятию «холодная война» применяютcя термины «hot war» или «shooting war».

Вернуться

77

The Middle East Journal summer. 1953. Vol. 7, N 3. P. 349.

Вернуться

78

Foreign Policy Bulletin 1953. June. P. 8.

Вернуться

79

Ibid. P. 34.

Вернуться

80

US Congress Committee on Foreign relations, Overseas information programs of the United States. Washington. 1953. P. 6.

Вернуться

81

Белоусова К. А. Последствия неоколониальной политики США в Иордании, Сирии и Ливане во второй половине 1950-х // Родригес А. М., Белоусова К. А., Киселев К. А., Шахов А. С. Арабские страны Ближнего Востока. История и современность. – М., 2000. С. 90.

Вернуться

82

Foreign Relations of the United States, 1952–1954. Vol. IX. P. 21.

Вернуться

83

Ibid. P. 30.

Вернуться

84

US Congress, Committee on Foreign relations, The Mutual Security Act. Wash., 1954. P. 35.

Вернуться

85

Ibid. P. 384; US Congress, The Senate Committee on appropriations. United States Senate, Mutual Security appropriations plan for 1955. Wash., 1954. P. 189.

Вернуться

86

Проект Даллеса не был беспрецедентным. Модель Северного Яруса Обороны невольно напоминала Садабадский пакт, заключенный 8 июля 1937 г. под эгидой Лиги Наций при участии Ирака, Ирана, Афганистана и Турции. Целью этого блока было также поддержание безопасности на Ближнем Востоке. Хотя пакт юридически продолжал действовать, совет четырех не проводил встреч с 1939 г.

Вернуться

87

См.: Пелипась М. Я. Суэцкий кризис 1956 года / Холодная война. 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива: сб. ст. / Рос. Акад. наук. Ин-т всеобщей истории; отв. ред. Н. И. Егорова, А. О. Чубарьян. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. С. 550.

Вернуться

88

The Middle Eastern Journal. 1954. Vol. 8, N 3. P. 254.

Вернуться

89

Ibid. P. 254.

Вернуться

90

Foreign Relations of the United States, 1952–1954. Vol. IX. P. 395.

Вернуться

91

New York Times. 1953. 16 Nov.

Вернуться

92

US Congress, The Senate Committee on appropriations, Mutual Security appropriations plan for 1955. Wash., 1954. P. 203–204.

Вернуться

93

New York Times. 1954. 22 Apr.

Вернуться

94

The Times. 1954. 23 Mar.

Вернуться

95

The Middle Eastern Journal. 1954. autumn.Vol. 8, N 3. P. 259.

Вернуться

96

New York Times. 1953. 2 June.

Вернуться

97

Foreign Relations of the United States. 1952–1954 P. 259.

Вернуться