Тимофей Грановский
История Средневековья. Лекции

Вводные лекции
Древняя история[1]

Приступая к слушанию чтений о всяком предмете, вы, естественно, предлагаете сами себе вопрос: какая польза от этого предмета? В других науках нетрудно найти разрешение этого вопроса; так, практическая польза изучения языков, права, естественных наук в их приложении очевидна. Не так легко отвечать историку на этот вопрос: история наука ни чисто практическая, как математика, ни чисто отвлеченная, как философия. Однажды навсегда должно оставить звучные определения истории, ничего не доказывающие и бывшие в ходу еще несколько десятков лет тому назад, как, например: «История есть зерцало бытия и деятельности народов; скрижаль откровений и правил» и т. д. (Карамзин).

Занимаясь историей народов древнего Востока, вы легко поймете, почему на Востоке не могла созреть мысль о всеобщей истории; она могла развиться только при высшем сознании личности всего человечества.

Доселе пребывает Восток в неподвижности. Взгляните на древние произведения индийской поэзии, которые вместе и история, в ней не найдете вы определенности фактов, хронологического порядка и резкого изображения исторического хода событий – нет в ней ни света, ни теней. Другой восточный народ, имеющий богатую историческую литературу, – китайцы, но и она не возвысилась над историей национальной. И как мог народ, смотревший на себя как на центр вселенной и отчуждавший себя от других народов, достигнуть значения истории всеобщей.

Но есть между этими двумя народами Востока, несмотря на противоположность их духа, одна общая характеристическая черта – это расточительность, с которой они употребляют столетия; китайцы возводят свою историю до нескольких десятков тысячелетий, индийцы даже до нескольких сотен тысячелетий. В этом таится глубокий смысл, доказывающий, что народы Востока не привыкли ценить главное благо – время, они не дорожат им. В истории европейской, напротив, события теснятся; начиная с древних историков-художников, отличающихся искусством изложения и рассказа, до средневековых монахов, тщательно, но сухо записывающих слухи, доходящие до их монастыря, везде, говорю я, у всех европейских бытописателей видно старание со всевозможной точностью определить время.

Только на рубеже истории Востока является исторический памятник, в исследование которого надобно углубиться, – это св. Библия. Ветхозаветные книги, особенно последние, не говоря об их святом характере, представляют важность памятника исторического. Но настоящая классическая почва истории – Европа. История есть растение, растущее не на всякой почве и не при всяких условиях. Даже греческая историография, несмотря на всю ее художественность и изящность в рассказе, не сходит со степени истории национальной.

Чтобы показать, до какой степени греки были далеки от понимания всеобщей истории, достаточно указать на прекрасное произведение греческой философии – о политике, в котором Аристотель глубоко исследует все формы правления ему современных народов; в начале этого рассуждения он делит все народы на две части и говорит, что одним суждено повелевать, другим – повиноваться. Первые – это греки, другие – все варвары.

То же можно сказать и о римских историках; для них история имела смысл magistra vitae[2], по выражению Цицерона, к ней обращались за уроками для царей и граждан. История не могла сделать большого успеха при столь близоруких понятиях о ней. Чем высшее значение получила история, тем она стала одностороннее.

Ученые XVIII века, справедливо прозванного великодушным и легкомысленным, с гордостью взглянули на расстояние, отделяющее их от Средних веков; они увидали, что стоят на высшей степени образованности, чем их предшественники, а между тем в истории и помина нет о прогрессе. А где же искать объяснение всякого современного совершенства и недостатка, как не в историческом: развитии? Между тем были другие побудительные причины, заставившие ученых искать в истории чего-то более, чем внешних готовых факторов, именно: вследствие географических открытий пришли в знакомство с дикарями Америки и Африки, не должна ли была одна противоположность между дикарем и европейцем XVIII столетия повести на мысль о прогрессе?

История, как мы говорили, всегда была под влиянием сознательной или бессознательной опеки философии, даже сухие историки, протестовавшие против этого ига, несознательно придерживались какой-нибудь философии. Но если прислушаться ко всем этим жалобам на науку рациональную, то легко увидеть, что они относятся не к философии вообще, а всегда к философии новой; историк, держась еще учения отживающего, естественно, восставал против нового учения, несообразного с его родом мыслей. Философия XVIII века была материальная, и потому ее влияние на историю имело вредное последствие.

В наше время нельзя уже ошибаться в значении этой исторической науки; нельзя удовлетворяться определениями, существовавшими назад тому 50 лет. Карамзин не сказал бы уже теперь, что история есть зерцало прошедшего. Что же такое всеобщая история в отличие от всемирной? Итак, всеобщая история должна проследить прогресс рода человеческого.[3] Но еще и до сих многие считают прогресс рода человеческого вымыслом истории, многие видят в этом пустое мечтание о достоинстве человека. В доказательство прогресса рода человеческого стоит указать на массу истин, приобретенных родом человеческим в его развитии в продолжение стольких тысячелетий; стоит указать, как человек в каждом веке побеждает и разрушает какой-нибудь предрассудок. Поэтому история,[4] с одной стороны, есть наука философская, с другой – чисто практическая. В наше время изучать историю с целью практической не всегда можно, нужны особенные условия общества и самого частного лица. Конечно, в наше время ни один юноша не научится быть полководцем, изучая историю, как это полагали древние; конечно, ни один государственный деятель не станет справляться с историей в затруднительных случаях; но история имеет для нас другое практическое значение. Она помогает угадывать под оболочкой современных событий аналогии с прошедшим и постигать смысл современных явлений – только через историю мы можем понять свое место в человечестве;[5] она удерживает нас от отчаяния, она влагает в нас веру в силу человека, показывая, что совершило человечество на Земле, и позволяет ценить достоинство человека.

Лекции 1848/1849 г
Средняя история

Лекция 1, четверг, 10 сентября[6]

Более, нежели когда-нибудь, история имеет право на внимание в настоящее время. Ввиду великих вопросов, решаемых западными обществами, человеку с мыслящим умом и благородным сердцем нельзя не принимать участия в судьбе человечества, нельзя не оглянуться назад и не поискать ключа к открытию причин тех загадочных явлений, на которые мы смотрели и смотрим с удивлением. Этот ключ найти нетрудно. Этот ключ – история прошедшего времени: деятель на поприще истории – человек, один и тот же, со всеми своими достоинствами и недостатками, и история – живое, связное, органическое целое: мы не поймем настоящего, если не будем знать прошедшего, а события последних 60 лет Европы более объясняют всю древнюю историю, чем другие какие-либо исследования. Мы уже однажды основательно заметили, что к истории надобно приступать с большею простотой мысли и чувства. Надобно отказаться от всякого наперед составленного построения истории – она наука сложная и вместе простая: сложная потому, что в состав свой принимает все другие науки, ибо она требует многостороннего обозрения, и простая потому, что требует простого взгляда, отсутствия всех предрассудков, предубеждений, ложных толкований, парадоксов и всяких чисто самолюбивых толков. Известно, что в великом движении, которое обнаружилось в сфере истории в наше столетие, часто повторялось следующее выражение, девиз, так сказать, который был причиною искаженного понимания истории: «Нужно смотреть на каждое время с его точки зрения, устранив современные взгляды и предубеждения и перенесясь в положение данной эпохи». Мысль, сама по себе глубоко верная и справедливая, в приложении подверглась значительному искажению, особенно, может быть, в Германии, ибо не все ее верно поняли.

Стараясь оторваться от настоящего, большая часть историков смотрит на прошедшее как на нечто, отдельно существовавшее, на нечто, отрезанное, так сказать, от настоящего времени, смотрит на человека древнего и средневекового как на определившегося известным политическим положением, известным складом идей и т. д., так что в формах определений заслоняется самая сущность, т. е. сам человек, и, таким образом, выпускаются из виду исторические деятели, люди, которых действия постоянно изменяются вследствие перемены идей, но которые всегда остаются людьми с теми же страстями и с постоянным стремлением к одной великой цели; так что при одной и той же цели различны только пути, более или менее в ту и другую эпоху сознательные, так что весь прогресс истории заключается в том, что человечество становится сознательнее и цель бытия его яснее и определеннее. Только сказав это, можем мы достигнуть истинного понимания истории. Зная, к чему идет человечество, постоянно мы с небольшим усилием можем видеть, почему в данный момент еще невозможно было достигнуть цели, каких условий недоставало к тому; увидев человечество в различные эпохи жизни его, мы не упадем духом, ибо увидим его после многочисленных мужественных опытов не достигшим цели, но и не падшим.

Нет сомнения, что последние 60 лет европейской истории более поясняют древнюю историю, нежели все исследования филологов, устранившихся от влияния современной жизни, и каждый момент современности, понятый человеком с историческим смыслом, имеет влияние на понимание древней жизни человечества, ибо история есть нечто живое, связное, органическое. Доказательство недалеко – мысль нашу вполне оправдывает настоящая эпоха. Здесь нам, русским, открывается великое и прекрасное поле: устраненные от движения, которое захватило все народы, бросив их на пути, тогда как конец далеко не виден, устраненные от этого движения, мы стоим на пороге, т. е. Европы, наблюдателями движения, и притом не праздными: движения европейской жизни находят отголоски и у нас, мы стараемся понять их и из них извлечь поучительный пример, в чем и состоит собственно русское воззрение на историю. Это, впрочем, не значит, чтобы мы смотрели на историю Запада с исключительной мелконациональной точки зрения; нет, мы должны наблюдать.

Западный человек брошен в различные партии и потому не может быть наблюдателем той драмы, в которой сам принимает участие; он ищет в прошедшем оправдания своей мысли, и на настоящие моменты ему некогда обратить внимание. Итак, нетрудно понять, до какой степени выгоднее наше положение. Не нужно вдаваться в дальнейшее объяснение этой мысли, ибо весь курс будет оправданием идеи, теперь высказанной.

Предметом настоящего курса будет история Средних веков. Она начинается по обыкновенному построению падением Западной Римской империи и оканчивается или открытием Америки, или Реформацией.

Но разделять таким образом историю, значит резать ее по-живому; одним годом нельзя отделить Древнего мира от среднего; переходы от одной жизни к другой совершаются постепенно и медленно и составляют отдельные поучительные эпохи истории. Таков переходный период от древней истории к средней, период разложения древних форм и образования средневековых; такой же мы можем заметить при переходе от средневековой жизни к новой: еще с XIII века заметно начинается постепенное разложение средневековых форм, появление новых идей, требование нового порядка и продолжается до XVI столетия.

Резкое разграничение древней, средней и новой истории существует с недавних пор, именно с начала XVIII столетия, когда историю делили еще на периоды, высказывая к тому довольно наивную причину, что читателю на известной эпохе должно остановиться как бы для отдыха и спокойно обозреть все пройденное. Впрочем, основание деления истории справедливо, хотя и здесь нельзя не сделать нескольких упреков.

Древний мир сам по себе представляет полный завершившийся период развития рода человеческого с дряхлыми неподвижными общинами Востока, коих поучительные развалины до сих пор призывают к созерцанию первобытных форм общества; Греция и Рим представляют картину и юного, и зрелого, и состарившегося человечества.

Так называемый мир классический, греко-римский, имел определенное число идей, лежавших в основе всей его жизни; мы присутствуем при зарождении этих идей, видим изящное осуществление их в известных формах и, наконец, поучаем над разложением этих форм; мы можем проследить жизнь этих начал от первого их зарождения и до последнего конца, т. е. до конца V ст. по Р. X., когда эти начала стали изнашиваться, так сказать, человечеством. Но гораздо труднее отделить среднюю историю от новой и еще доселе можно принять в истории два отдела: мир языческий и мир христианский. Конец XV века и начало XVI лягут рубежом между средневековым порядком и новым, но не таким резким, как V век; здесь осталось то же христианство, многие начала остались те же, только в новой форме, под новыми оболочками. Устранив Россию от западной истории до XVIII века, когда она связывается с Европой Петром Великим, мы можем сказать, что средневековая Европа есть Европа феодально-католическая, а последние три столетия – переходные от этого порядка к другому, которого мы еще не знаем, от средней истории к новой, еще нам не известной. Следовательно, эти три столетия, протекшие со времени окончания средней истории, аналогически сходны с теми, которые оканчивают Древний мир; другими словами: здесь разложение западного общества, там падение республики, падение империи и явление новой формы, нам уже известной.

Окончим введение наше исчислением учебников и руководств. Кроме Кайданова,[7] о котором нечего и говорить, есть история Смарагдова[8] – дурная переработка или переделка книги Лео. Г. Смарагдов ее испортил, потому что многого не понял; крайнее понимание Смарагдова видно даже и из того, что он часто не умеет отличить источника от учебного пособия. Несравненно выше стоит история Лоренца,[9] единственная на русском языке, кроме незначительных переводных. Лоренцу можно сделать один важный упрек: он остался при той же точке зрения, которою руководствовались историки 20 лет тому назад, при всей своей видимой учености. В древней истории он понял связь между наукой и жизнью, между литературою и обществом и представил удовлетворительный обзор греческой и римской литератур. Средние века имеют свою литературу и науку, которые обнаружили огромное влияние на развитие средневековой общественности, но на нее Лоренц употребил только несколько страниц, разобрав прекрасно политическую историю, т. е. он анатомически разложил жизнь и забыл ее духовную часть.

Галлам, переведенный с английского на немецкий и французский языки.

Эта книга пользуется большим уважением, хотя, собственно, это уважение должно быть отнесено к другим трудам автора. В ней есть только один хороший отдел, именно по английской истории – и то история английской конституции, юридической Англии; что же касается до изложения истории других народов, то она ниже посредственности.

Лео заслуживает особенного внимания. Одна книга, изданная им в 1830 г. под названием Lehrbuch der Geschicte des Mittelalters, два тома; он перестал делить историю на внешние периоды, он сгруппировал события около известных направлений. Потом, в 1836 г., вышли два тома его всеобщей истории, заключающие историю Средних веков; здесь много глубоких и остроумных замечаний; относительно внутреннего характера должно указать на некоторые странности: он поклоняется средневековым формам, в которых видит идеал человеческих обществ, а на великие религиозные явления Среднего века смотрит он слишком с ограниченной точки зрения. Кроме того, Лео всегда указывает на литературу предмета, на самые превосходные сочинения, и с той стороны книга его заслуживает преимущественного внимания. Вообще же как учебник она не может быть употреблена.

Книга Кортюма, гейдельбергского профессора, написана с пристрастной точки зрения; в ней недостаточно оценено участие латино-германского племени в образовании средневековых форм. Впрочем, написана дельно, умно и читается с удовольствием.

Из сочинений в большом объеме должно обратить внимание на книгу Шлоссера, патриарха европейских историков, мужа-историка, не имеющего себе подобного в Европе. Около 30 лет тому назад начал он печатать свою всеобщую историю. Первый том заключает древнюю историю, слабо написанную, но свидетельствующую о великой учености автора; остальные 6 (7)[10] томов содержат историю Средних веков до начала XIII столетия; об этом сочинении можно сказать вместе с Лео, что это средневековая хрестоматия; она вся состоит из выписок летописей, потому-то Шлоссер всегда почти говорит словами источников; это не органическое понимание истории, но по ней видно, что автор сам учился, но как ученый. Впрочем, и его должно упрекнуть: а) в недостаточном рассмотрении развития политических форм; б) в том, что он выпустил из виду историю литературы и историю образования, хотя сам указал прекрасный образец этого в своей древней истории и истории XVIII века, и оправдывается в этом только тем, что приводит выписки. Отчасти недостатки этой книги объясняют недостатки книги Лоренца. Теперь он [Шлоссер] издает «Weltgeschichte fur das deutsche Volk» – это популярная обработка ученых его сочинений, в которых сам Шлоссер указал на некоторые недостатки и которые дополнил указанием на литературные памятники редних веков, и в этом отношении это популярное сочинение выше его других сочинений. Заметим вообще, что Шлоссер отличается прямотой нравственного чувства. Лоренц – его ученик и много пользовался трудами Шлоссера, так что сочинения Лоренца можно назвать извлечениями из Шлоссера.

Рем. Handbuch der Geschichte des Mittelalters, восемь томов, сухо написанных, не для чтения, но зато он хорошо уяснил хронологию Средних веков, чрезвычайно трудную, потому что каждый народ в то время имел свою хронологию, свои эры, календари и прочее. Кроме того, драгоценны его генеалогические таблицы, превосходно и точно отделана история мелких восточных династий, богатая литература источников, ибо упомянуты все летописи, из которых заимствовал Шлоссер, и притом с указанием, где какая написана и хранится.

Ц. де Канту издал несколько лет тому назад Всеобщую историю, которая была переведена на французский язык и теперь переводится на немецкий язык. Главная причина успеха этой книги в католическом воззрении автора. В 14 вышедших томах заключается древняя и средняя история. Канту – человек ученый, знакомый с немецкой, английской литературами, отделал свою историю так, что каждый период ее свидетельствует прямо о значительной учености автора, что весьма редко между итальянскими учеными; католическое же воззрение в его истории есть нечто внешнее (мы имеем подобное воззрение в речи о всеобщей истории Боссюэта). Оно односторонне, но величаво и поэтично, и ему нельзя отказать в значительном достоинстве.

Гиббон – о падении Западной Римской империи – носит явные следы своей эпохи, т. е. XVIII столетия. Гиббон не понимал важности христианства и потому не всегда отзывается о нем с выгодной стороны, не всегда прилично мыслящему человеку; потом мало знаком с древностями. Вот дело слабой стороны, но едва ли в какой-либо книге найдем мы такой спокойный, глубокий и ясный взгляд на события. Есть, конечно, много неверностей и устарелости, но это огромный исторический талант, который не может не иметь влияния на читателя.

Географические карты – пробел в нашей науке, который отчасти пополнен французскими монахами Бенедиктинского ордена. Есть карты офицера баварского Шпруннера. Потом наука наша вечно обязана Дюфрень Дюканжу, который составил Glossarium mediae et infimae latinitatis – труд колоссальный; он же издал Glossarium mediae graecitatis. Но как он один не мог истощить всего богатого запаса, то его труды продолжали бенедиктинцы, труды которых вместе со словарем Дюканжа с 1840 г. издаются с исправлениями Дидо, и теперь уже вышло 67 томов. Относительно хронологии Среднего века заметим книгу – неполную, но полезную – Брингмейстера, недавно вышедшую в Лейпциге.

Лекция 25

Мы остановились на состоянии Германии и вообще Западной Европы по смерти Генриха III. Теперь рассмотрим отдельные элементы тогдашней средневековой общественности и начнем с фео-дализма. С именем феодализма соединено в Западной Европе множество воспоминаний, большей частью враждебных. Между тем феодализм, как мы увидим, принес богатые плоды для европейской цивилизации. Но нельзя упрекать и Западную Европу в неблагодарности: есть причины, оправдывающие ее ненависть к феодализму.[11] Мы сначала рассмотрим феодализм как учреждение (общественное), и следует ли обвинять западные народы в неблагодарности к такому учреждению, кое принесло столько пользы, или есть другая причина, оправдывающая их ненависть к феодализму. Лучшим ответом на этот вопрос послужит подробное изложение того, чем был феодализм в политическом, потом – в нравственном отношениях, посмотрим на него как на производителя новой цивилизации и продукт старой.

В новейших сочинениях нередко сравнивали феодализм с восточными учреждениями. Еще знаменитый Шлёцер, говоря о турецких участках земли, которые давали за военные услуги, прибавляет: c’est tout comme chez nous[12]. Это правда – во всей Европе и у славян мы видим этот обычай платить участками земли за службу. Но не в этом существенный характер феодализма. Равно ошибочно хотят выводить феодализм из римских учреждений, из римских бенефиций, которые давались императорами ветеранам с условием защищать эти пожалованные земли, находившиеся на границах; но феодализм имеет глубокое нравственное значение, а не одно политическое.

Мы видели, как совершилось завоевание римских областей немецкими дружинами. Когда окончательно занимали область, цель, с которую составилась дружина, была достигнута. Теперь надо было получить награду за понесенные труды; эта награда заключалась в земле. Германские завоеватели делили земли по жребию; каждому доставался свой sors[13], свой аллод. Говоря об устройстве германских общин, мы сказали о характере свободной собственности Германии. Земли свободных германцев были изъяты от всех повинностей, с них не платили податей. Этот вид собственности полной, не обложенной податями, назывался у германцев аллод (all – чистый, весь, и od – собственность), чистая собственность, mere proprium – по объяснению латинских словарей.

Из всех соображений можем заключить, что все земли раздаваемы были чистою собственностью, что каждый получал свой участок аллодом. Участки раздавались сообразно с заслугами каждого. Вождю дружины, конунгу, доставалась наибольшая часть; сверх того, ему доставались еще другие земли; это было наследие впоследствии императоров – земли казенные, государственные. Собственно, вместе с разделом земли между дружинниками оканчивались их отношения с вождем: дружинники становились свободными собственниками. Но надобно было поселившимся отражать натиск новых дружин, которые искали новых аллодов или притекали снова из общего движения народов. Эта связь общей опасности и общих выгод соединяла дружинников с вождем. Но у вождя были еще свои частные цели, для которых он должен был создать себе особенную дружину. Образование ее и обусловило происхождение феодальной собственности, и этим новым дружинникам раздавал он свои земли: является феод (собственно владение, данное в уплату, от слова fee – мзда, плата, сохранившегося в английском языке), собственность, данная в вознаграждение. Конунг имел огромное количество земель, коими мог располагать и большая часть коих была не обработана. Конунг раздавал множество земель новым пришельцам германским, но раздавал уже не в чистую собственность, а с известными условиями.

Получивший такой феод обязан был нести известные повинности. Слово феод (франц. – fief) встречается в памятниках не ранее исхода IX в., в царствование Карла Толстого. Но французские публицисты и историки напрасно различают феоды от бенефиций: оба слова означают одно и то же. Несравненно важнее вопрос о том, на каких условиях раздавались первоначальные лены – на срок ли, пожизненно или потомственно. Ошибка прежних исследователей, по справедливому мнению Гизо,[14] заключается в том, что они полагали, что лены перешли все эти степени, будто феодализм прошел постепенно, начиная от отдачи срочной до пожизненной и потомственной. Эти виды существовали в самом начале совместно; уже в VII столетии бенефиций дается потомственно. Одной из причин глубоких раздоров в государстве Меровингском была попытка ленников обратить свои бенефиции в аллоды, которой, разумеется, должны были противиться государи, ибо чрез это они лишались всех своих средств; в этом успели было государи Франкские. Но в 877 г., при Карле Простом, все лены объявляются наследственными, и государям предоставляется право утверждать каждого нового владельца присягою.

Между тем это же распространилось и на аллоды:[15] бывшие члены дружины в эпоху совершенно военную, в эпоху насилий и переворотов, где общество не могло охранять, а каждый должен был своими силами охранять свою личность, старались создать себе небольшую собственную рать; они следовали примеру Конунга и дробили свои земли, аллоды на участки, раздавая их во владение дружин с военными повинностями), бездомным людям, покидавшим общества, более обширные. В конце VIII столетия характер феодальный был везде перенесен на аллоды; незначительные остатки старинной собственности переходили в феодальные лены. Этому содействовало смутное положение тогдашней Европы.[16] Свободные люди, имевшие небольшие аллоды, притесняемые императорскими сановниками и сильными соседями, отдавали свои земли знатным лицам и получали их обратно в виде лен. Карл Великий уже принимал меры против этого, но не мог противиться общему движению событий. Его законодательство старалось только обеспечить, утвердить на законных основаниях эти отношения между ленниками и их вассалами.[17] Чрез два столетия после ленников французских и немецкие получили тоже право наследственного владения. Во Франции сделал это Карл Простой, в Германии – император Конрад II в 1030-х годах, отправляясь в Италию.

Таким образом, исторически сложилась эта феодальная форма и система. Теперь посмотрим на феодального владельца, на его отношение к земле, к равным себе и к верховному властелину. Особенный характер феодальной собственности состоял в том, что с нею соединены были права державного государя. Эти права произошли естественным порядком. Еще в Германии свободный германец живет во дворе своем, окруженный подвластными вассалами, которых он судит по дворскому праву, не отдавая никому отчета. Эти же отношения были перенесены и в земли римского владычества, и здесь еще с большим самоуправством владельцы стали распоряжаться римскими колонами и рабами. В Германии владелец начальствовал еще над соплеменными ему подчиненными, но здесь господин-чужеземец сел над иноплеменниками. Прежнее отличие между колонами и рабами не было уважаемо германцами: те и другие подвергались почти одинаковой участи.[18] Но, сверх этого подвластного, крепостного народонаселения, было еще другое: свободные люди, пришедшие впоследствии из Германии, не получившие земли при разделе, часто селились на землях своих родственников, получали небольшие участки, служили на войне, принадлежа к более близким людям владельца. Постепенно эти свободные люди прирастали к почве. Уже император Карл Великий запретил им переходить от одного владельца к другому. Они отчасти вступали в отношения прежних колонов, и, таким образом, на всем пространстве, занятом германцами, мы видим три класса народонаселения: 1) феодальные владельцы; 2) вилланы, обложенные разными повинностями, жители городов, потом свободные германцы, селившиеся на чужой земле, и 3) чистые рабы – servi. Из вилланов образовались общины, целое особенное сословие.[19] Каждый владелец лены, каждый член феодальной аристократии располагал по произволу своими рабами и отчасти своими вилланами. На него не было апелляции; апелляция на вассалов появилась уже позднее, в XIII столетии. Кроме того, у него не было общих юридических положений: при каждом колодезе было свое право, по известному французскому выражению. Владелец судил по преданиям и обычаям своей местности, но и эти обычаи не обеспечивали подданных от его произвола. Уже в этом было много тяжкого для народа, который не находил нигде управы и защиты.

Читая сборники французских обычаев, составленные в XVI, XVII и XVIII веках, мы поражаемся множеством бессмысленных подробностей, количеством разных пошлых повинностей, которые при всем том не приносили владельцу никакой существенной пользы. Например, в одном владении Восточной Франции крестьяне обязаны были в определенное время собираться перед замком господина и целый день бить друг друга в грудь, делая гримасы друг другу и показывая язык. В другом месте крестьяне обязаны были привезти владельцу в известное время яйцо, положив его на телеге, запряженной восьмью волами. Далее, в одном селении, принадлежащем фамилии Монморанси, ежегодно в известный срок посылался к господину цирюльник, который должен был его выбрить, где бы ни находился господин. Жители были обязаны в известные дни приходить к замку и целовать замки, запоры замке.[20] Это были, очевидно, чисто бессмысленные требования, капризы владельца. Никогда мы не видим такого страшного развития эгоистической личности.[21] Особенное почетное право феодального владельца состояло в том, что он имел свою виселицу перед замком. Поборы с крестьян определялись его собственной волею. Он не только облагал их огромными налогами, но к этому присоединялись еще несколько обстоятельств, коих не найдется нигде в мире, кроме феодального порядка вещей: часто, например, умиравший без близких родственников оставлял свое имение господину; если после него ничего не оставалось, сборщик подати феодала отсекал руку у трупа и приносил господину. В этом обряде выражается взгляд феодального владельца на своих подданных.

Следы этого обычая остались в названии manus mortua, droit de main morte[22]. Иностранец, умерший на земле владельца, оставлял собственность свою в пользу последнего (droit d’aubaine). Это сохранилось до 819 года, когда имение поступало уже в казну короля. Каждый владелец, как бы ни были мелки его поместья, брал пошлину с товаров, провозимых по его владениям; даже с самого купца бралась подать. Часто, однако ж, ни купец, ни товары не проезжали чрез владение и оставались в нем навсегда, поступая в собственность владельца.

Лекция 26

Мы видели, каково было положение феодального владельца среди его вилланов и рабов. Частная собственность, обладание землею соединялись с правами самодержавными. Владелец был верховным судьей, законодателем, вождем всего народонаселения на своей земле; он чеканил монету: так что в конце IX и X столетий во Франции ходили более 200 видов монеты с разными чеканами.

Никогда, может быть, во всей истории человек не подвергался такому унизительному состоянию, в каком находились сельские классы под владычеством феодального порядка. Не говоря уже о материальной тягости, о нестерпимых налогах, о произвольных и жестоких наказаниях, рабы и вилланы подвергались, кроме того, еще всем насмешливым прихотям своего властителя. Некоторые произведения литературы этого времени всего лучше показывают презрение владельца к вилланам и рабам. Между прочим, ясным свидетельством этого служит духовное завещание одного известного барона, который велел погрести себя стоймя в одной из колонн церкви, чтобы никогда нога виллана не ступала на то место, где было скрыто его благородное тело.

Но не к одним только рабам и вилланам находился в отношениях феодальный владелец; у него были еще отношения к верховной власти, к своим соседям, графам и пэрам, к равным себе. Собственно, между одним феодальным владельцем и другим, равным ему, не было никакой общественной, гражданской связи. Их земли граничили между собою, они сами могли быть в дружественных и враждебных отношениях, но эти отношения не условливались гражданскими законами. Они считались равными пэрами, если были ленниками одного и того же князя или барона. Между лицами феодального общества были единственные отношения – отношения ленников к властителям.

Вся собственность Западной Европы в течение X и XI столетий приняла характер феодального владения.

Люди, имевшие аллоды, добровольно отдавали их сильнейшим владельцам и вступали с последними в состав ленного союза, чтобы пользоваться его правами и льготами. Но эти союзы беспрестанно повторялись и подтверждались. У нас каждый новый рождающийся член известного государства и известного гражданского сословия волею или неволею принимает известные обязанности и пользуется известными правами. Не так было тогда. Когда утвердилась наследственность лен, по смерти прежнего ленника сын наследовал его права. Но если эти права и условия ему не нравились, он мог отказаться от лены, выйти вон из известной корпорации и перейти к другому ленному владельцу. Но чаще он оставался на той же почве. Обычный обряд, сопровождавший акт нового наследства и называвшийся ominium, или omagium[23], совершался таким образом: наследник лены по смерти прежнего являлся к ленному владельцу, давал ему присягу в верности и соблюдении известных феодальных условий и повинностей и получал от владельца кусок земли, ветвь или что-нибудь подобное: это было символом передачи лены. Тогда между ними составлялся союз юридический и вместе нравственный, но, конечно, более нравственный, чем юридический. Ленник обязывался соблюдать следующие четыре главные обязанности. 1) Обязанность военной службы, условия которой чрезвычайно как изменялись, смотря по характеру самой лены: иногда ленник обязывался служить 60, иногда 20 дней в году, более и менее, но обыкновенно число – 20, 40, 60. Отслуживши свой срок, ленник, если не хотел, мог отказаться от дальнейшей службы, и владелец за лишнее время должен уже был ему платить особо, или давать еще новую лену. 2) Fiducia – это обязанность ленника присутствовать при судебных собраниях, на которые мог позвать его аллодиальный владелец, обязанность присутствовать в ленном суде. 3) Iustitia (очевидно, все это условные частные выражения средневековых юристов) – обязанность подчиняться приговорам ленных судов. 4) Обязанность auxilia, несравненно более неопределенная, заключала в себе несколько видов денежных повинностей: а) ленник должен был помогать деньгами владельцу в следующих случаях: когда тот попадал в плен, ленник должен был участвовать в выкупной сумме; когда старший сын владельца делался рыцарем, ленник должен был давать на празднество; когда, наконец, дочь того выходила замуж, ленник должен был давать на приданое. Суммы эти, по всему вероятию, были произвольные, неопределенные, но в некоторых местах они, вероятно, обозначались в ленном договоре; б) когда лена переходила во владение другого лица, наследник вносил relevamentum – сумму, приблизительно равняющуюся сумме годовых доходов лены. Эта сумма бывала обыкновенно причиною сильных и горячих споров между владельцем и ленником; впоследствии во Франции установился обычай просто взимать владельцу доходы на первый год после смерти ленника; в) владельцу предоставлено было очень выгодное право опеки над малолетними детьми после покойного ленника; во все время опеки он пользовался большею частью дохода; г) наконец, когда наследство переходило к женщине (сначала она была исключена из этого права, но в XI и XII столетиях запрещение было снято), ленный владелец пользовался правом выбирать ей мужа; этот муж должен был понести все повинности, следовательно, владелец только и сообразовался с этим расчетом. Часто наследница должна была платить дорого за желание собственного сердца. Таковы были главные и общие повинности лены, к которым приходило часто много частных местных обычаев.

Мы здесь видели только юридические отношения, но несравненно важнее были отношения нравственные между ленником и владельцем. Вассал обязан был блюсти не только выгоды своего суверена, но и честь его; он обязывался не посягать на жену и детей его и в случае, если узнает здесь что-нибудь дурное, обязан был донести. Наконец, они заключали между собою клятву во взаимной верности. Суверен обязан был помогать леннику в случае притеснения последнего со стороны какого-либо сильного владельца и защищать семейство его. Эти нравственные обязанности, конечно, не всегда строго соблюдались, но тем не менее нарушение их осуждалось общественным мнением, и это составляло отличительную черту феодальных отношений.

Из всего сказанного нетрудно вывести, что, собственно, в феодальном мире у ленника были только отношения к его владельцу, до других было мало ему дела. У французского короля было много ленников, но ленники эти – вассалы, бароны и князья – не были в зависимости от короля. Вассал герцога Бургундского присягал своему герцогу, а не королю и шел даже против короля под знаменем первого. Эти отношения, очевидно, были запутаны и могли быть даже опасны в больших владениях. Часто одно и то же лицо является ленником многих других лиц и в то же время их сувереном.

Король был сувереном графства и в то же время часто ленником монастыря, находившегося в графстве. Но мы найдем еще другого рода примеры и именно в Германии. Здесь значительная часть графов, князей и герцогов была ленниками монастырей, духовенства. Духовенство, чрезвычайно богатое в то время владениями и поместьями, не могло само защищать их в эпоху насилия; чтобы сохранить их, оно отдавало их в лены баронам, герцогам, графам, тем, которые были сильны. Таким образом, герцог, во владении которого было аббатство, сам был ленником этого аббатства, и сам аббат в свою очередь брал у него лену.

Оставляя в стороне низшие классы народонаселения, рабов, вилланов, жителей городов, мы должны сказать, что никогда не бывало в истории такого общества, где личная свобода была бы так развита до такого своенравного полномочия и эгоизма. Удовлетворив общему требованию феодального права, ленник не знал над собою никого, кроме владетеля; но права и обязанности были весьма неточно определены юридически. Соседи ленника были равны ему – отсюда и название pares[24]. Когда между ленниками одного господина возникала тяжба, он призывал их к двору, призывал вместе и всех равных: каждый судим был судом только равных себе. Подсудимый настолько подчинялся этому приговору, насколько приговор сообразовался с его выгодами и насколько он был силен или слаб. Если приговор был не в его пользу, и он был силен, он удалялся в свой замок и там посмеивался над решениями суда.

Единственным способом для окончательного решения тяжбы была феодальная война. Ни одним из прав не дорожили так, как правом войны. Это был поединок. Каждый ленный владелец мог объявлять войну равному себе по праву; каждый ленник мог воевать со своим соседом и владельцем другого лена. В этой войне обыкновенно принимали участие не он только один, но и его родственники и друзья – честь их была замешана в этом деле. Таким образом, распри мелких владельцев были нередко причиною войны, охватывавшей целые области. Французские государи старались, по крайней мере, определить эти отношения войны законодательством, определяли лица, которые должны были участвовать в такой войне, степени родства, дававшие на то право. Наконец, положены были сроки, ранее которых нельзя было начинать военные действия. Надо было оповестить заранее, приготовить противника. Это так называемые сорокадневные сроки короля – la quarantaine de roi, получившие силу уже при Людовике Святом. В Германии все это было подведено под одно имя: Landfriede – земной мир.

Мы видим, что церковь еще в начале XI столетия пыталась обуздать и смягчить ужасы этих войн. Она установила божие перемирие, но ее попытки не имели полных успехов. В феодальном поединке выражалась опять одна из личных сторон свойств феодального владельца. Это было гордое сознание, что он сам прав и что он сам для себя право; он не предоставляет другому решать дело, он сам решает его.

Одним словом, смотря только на юридические, гражданские отношения этого феодального общества, мы придем к следующим результатам. Никогда состояние низших классов не было так тягостно и унизительно, никогда личность отдельных властителей и одного сословия не получала такой неограниченной свободы. Никогда не было более недостойного общества: были законы, но они были только обязательны для слабых; условий порядка, понуждений уважать закон не было. Король был только первый между равными.

Французский король до XI столетия был несравненно слабее своих вассалов, герцогов норманского, бургундского, аквитанского: эти герцоги повиновались королю, когда только сами того хотели. Мало того, в землях короля французского, которых было не более пяти департаментов нынешних, он не был еще полным господином. Под самым Парижем стояли феодальные замки, откуда боролись с королем вассалы, так что из Парижа нельзя было безопасно его гонцу проехать до Орлеана.

Читая современные памятники, мы можем легко и живо представить себе внешний вид тех стран, где господствовал феодализм. Разбитые на мелкие участки, не связанные между собою, враждебные, эти земли носили какой-то воинственный характер. Почва была покрыта замками, города укреплены. Видно, что все боятся беды и опасности: она угрожала каждую минуту. Весьма любопытны попытки государей еще в X ст. возвратиться к построению замков, ибо начало их постройки в первоначальном виде относится к последним временам Римской империи. Новые постройки вынуждены были тогдашним порядком вещей: надобно было, например, защититься от норманнов. Но за этими целями скрывалось еще другое: стремление к разобщению, личной самостоятельности, составлявшее отличительный характер феодального права; при тогдашних средствах стены замков были непреодолимы. В подробных описаниях феодального периода любопытно сравнить постройку замков X столетия с замками следующих веков начиная с XII. Мы увидим значительную перемену. В замках X ст. видна исключительная цель обороны и разобщений; строители вовсе не заботятся об удобствах жизни в покойном помещении: главная цель – воинственная, враждебная.

Таковы же здания и в XI ст. Но в XII и XIII архитектура является уже другой. Главное назначение замков то же: безопасное прибежище от врагов, начиная от виллана до соседнего пэра и далекого пришельца; но, сверх того, ленный владелец этого времени заботится уже о просторном помещении. Мы видим, что в самих замках, стала быть, в их внутренности произошли известные перемены, что образ жизни изменился. Особенно это заметно в XIII и начале XIV ст.

Огромный двор замка, которого не бывало прежде, назначен был для игрищ жителей замка. Не одна уже воинственная дружина барона, живет здесь: при дворе каждого владельца образуется небольшой двор, у него свои чиновники, он несколько раз в год дает праздники.

В самой архитектуре более изысканности, более притязаний на красоту. Одним словом, видно, что нравы смягчались и что феодальные владельцы далеко уже не то, что их предки.

Всякое учреждение всемирно-историческое, всякая форма, в которую человечество облекается на пути своего развития, имеет две стороны. Таков и феодализм. Мы видели одну его сторону, сторону темную, обращенную к вилланам и рабам, обращенную к тем условиям жизни, которые должны были миновать в истории. Но у него была еще другая сторона, и справедливость требует и на нее обратить внимание.

Мы должны отдать справедливость и показать то, что хорошего выработал феодализм и завещал новому миру.

Древний мир не признавал самостоятельности, самоуправства личности; он признавал только гражданина; лицо как таковое для него не существовало.

Когда распалось древнее общество, древнее государство со своею неограниченной властью над личностью, на место его явилось другое общество, где нет государства, если только лицо. Это лицо должно быть сначала определиться в чрезвычайно грубых, жестких и резких формах. Это лицо эгоистическое, презирающее все, что вокруг него, подавляющее все около, но вместе лицо, сознающее свое право или, лучше, не признающее никакого другого права, кроме своего. Собственно, в лене других лиц, кроме владельца и его семейства, не было. Только с этими лицами связан владелец, и эта семья скреплена самым крепким союзом. Каковы бы ни были феодальные уклонения от семейных законов, но феодальное семейство представляет все-таки много прекрасного. Между владельцем и живущими у подножия его замка, между им и соседями не было хороших и прочных отношений;[25] тем более нежности и любви должен был он обращать на свое семейство; только его члены были ему близки, только в их преданности и участии он был уверен.

Ко всему другому, что было вне семейства и живущих в замке, обращался он с грозным лицом. Выезжая из замка, он поручал его жене и детям, и они только дороги были ему в замке.

Вся эта внешняя форма имела для феодализма огромное значение. Отнимите у феодалов рыцарский замок, не было бы феодализма; даже более, отнимите только род его вооружений – эта горсть грозных, но малочисленных рыцарей не могла бы угнетать целое народонаселение без замков и доспехов, не могла бы иметь такой силы.

Кто видел средневековые доспехи, тот знает, что рыцарь, выезжая из каменного, надевал на себя железный замок. Такая форма доспехов вынуждалась условиями той жизни. Рыцарь был закован, чтоб никуда не проникла в него стрела виллана.[26] Человек в таких доспехах, разумеется, был более способен к оборонительной, чем к наступательной войне. Оттого-то так неудачны были военные предприятия вне Европы: это доказывает история крестовых походов, где гибнет цвет европейского народонаселения под ударами турецких наездников. Стоит только убить коня под феодальным рыцарем, он не в состоянии был подняться с земли в тяжелом доспехе. Но эти доспехи были рассчитаны для той среды, в которой он жил. Мы видим в феодальных войнах, что в битве с обеих сторон находится, бесспорно, много храбрых людей, не боявшихся смерти, и между тем раненых к концу битвы немного, побеждают большей частью пленом: рыцари были почти неуязвимы. Этим объясняются те почти баснословные рассказы, как десятки рыцарей разбивали тысячи, десятки тысяч вилланов и сельских возмутившихся жителей. Новейшие исследователи приписывали это пристрастию Фруассара к рыцарству, но это на самом деле должно было быть не иначе: горсть рыцарей, вооруженных в железо, достаточна была, чтобы разогнать и раздавить нестройные толпы плохо вооруженных крестьян. Кроме того, это было единственное приученное к войне сословие. От самых ранних лет феодальный владелец воспитывался для войны. 7-летним мальчиком поступал он пажом в какому-либо известному феодалу, где до 14 лет исполнял разные домашние службы, что не наносило, впрочем, ему никакого бесчестия. На 14-м или 15-м году он делался оруженосцем, сопровождал господина на войне, нес его оружие, за обедом разрезывал мясо, наливал вино, служил домашним рыцаря и учился в этом обществе принятому обращению и хорошим манерам и, наконец, сам вступал в рыцарство.

Мы употребляем слова «рыцарь», «рыцарство», но мы не сказали еще, что это было такое. Это было замечательное явление средневековой жизни. У большей части так называемых образованных людей даже в некоторых сочинениях существовало мнение, что рыцарство существовало только в романах, что эта мечта, призрак, форма, во имя которой совершалось в действительности нисколько не похожее на нее. Это мнение отчасти даже высказал и Гизо в своей Ilistoire de la civilisation, но это мнение совершенно ложно.[27] Кто хочет ближе познакомиться с этим предметом, укажу на сочинение ученого XVIII ст. De Sainte Palaye, которого немецкий перевод Клюбера гораздо лучше подлинника по примечаниям; сверх того, превосходная глава[28] о рыцарстве у Форнеля – не очень много фактов, но самое верное и глубокомысленное сочинение. Еще у древних германцев мы видим обычай сопровождать вооружение юноши известными торжественными обрядами. Когда молодой человек достигал известного возраста, отец его и вообще его семейство делало большой праздник, на юношу надевали меч, вручали ему оружие в сопровождении некоторых особенных обрядов. Обычай этот сохранился и по занятии германцами римской почвы – Карл Великий несколько раз участвовал в таких праздниках. Естественно, что в обществе столь воинственном, каково было общество феодальное, тот день, когда юноша впервые надевал доспехи и получал меч, был великолепным – лучшим семейным праздником.

Этим-то праздником воспользовалась церковь, давно боровшаяся с феодализмом, давно пытавшаяся впустить в эту суровую среду более мягкие элементы: тогда она сама пришла на праздник. Вообще в истории Средних веков мы беспрестанно встречаем факты, показывающие, как благородно и вместе с тем ловко действовала церковь, как она пользовалась всеми обстоятельствами, чтобы смягчить нравы и облагородить общество, чтоб и дурную сторону его обратить на что-либо хорошее. Церковь осталась верна этому призванию и в деле рыцарства. В лекции Гизо об истории французской цивилизации мы находим целый ряд клятв, которые должен был произнести рыцарь при вступлении в рыцарство. Ясно, что эта – для посвящаемого – не внушение отца его: здесь совсем другие понятия – они из церкви. Церковь дала религиозный характер обряду вступления. Оруженосец накануне вступления в рыцарство проводит целый день в посте и молитве, ночь проводит он в церкви: он омывается, церковь возлагает на него белые одежды в знак чистоты нравственной. Обряд посвящения совершается в храме при общественной молитве. Старый рыцарь спрашивает нового, с какою целью вступает он в ряды рыцарей, не из выгод ли корыстных и мирских выгод? Если так, он не достоин рыцарства. Очевидно, этот вопрос подсказан феодальному барону церковью. Рыцарь отвечает отрицательно и тогда дает присягу служить леннику, защищать церковь, вдов и сирот и вообще слабых против сильных. Ударом меча по плечу делают посвящаемого рыцарем. Таким образом, в недрах самого феодализма является как бы реакция против него самого: он основан на утеснении слабых, а юноша, облекаясь в рыцарство, принимает обязанность защищать слабого против сильного. Это учреждение принимает огромное развитие в XI, XII и XIII вв. Конечно, церковь не могла переродить людей того времени, не могла внушить не понятной феодалу мысли, что виллан и раб – тоже такой же человек, как он сам; но, по крайней мере, она сделала, что могла, и создала из рыцарства, если употребить несколько пошлое выражение, средневековую полицию.

Мы видим, что это учреждение быстро распространяется. Где оно возникло, трудно сказать: такие учреждения являются вдруг на целой поверхности известной страны. Так было и со средневековой Европой.

Рыцарство соединило в себе все благородные элементы феодального мира. Из рыцарских обетов образовался целый кодекс, целое уложение нравственности для рыцарства. Уклонения от этих законов хотя были нередки, но подвергались строгим нареканиям.

Были особенные прилагательные эпитеты, которые хотел себе усвоить каждый рыцарь. В первые времена рыцарство, конечно, было выше и лучше; но вообще в нем воспиталось особенное воззрение, особенное чувство чести, понятие о достоинстве человека, обычай защищать слабого против сильного. Эти-то понятия достались от феодализма народам Западной Европы; за такое наследство многое, конечно, можно простить феодальному миру. Классической землей рыцарства, где оно явилось в изящнейших своих формах, была Франция, особенно Южная. Но здесь рыцарство развивалось иначе, чем в Германии: оно получило здесь какой-то изящный, мягкий характер. В Южной Франции рыцарем мог сделаться всякий талантливый горожанин, певец и даже простой человек. Отсюда из памятников провансальской поэзии мы можем почерпнуть многие доказательства в пользу действительного существования рыцарских учреждений. Говорят, странствующих рыцарей не было, что это выдумка новейших романистов, но в Южной Франции мы видим их бесчисленное множество; они переходят от одного двора к другому, посвятив жизнь свою исключительно защите слабых, любви и поэзии. В эту систему южнофранцузского рыцарства вошли Северная Испания и Северная Италия. Мы здесь найдем исторически доказанные блестящие подвиги рыцарей. Таковы подвиги маркграфа Конрада Монферрата, сильнейшего из князей XII века на границах Франции и Италии, не раз подвергавшего себя опасности потерять жизнь, чтоб защитить какую-нибудь бедную девушку, утесняемую родственниками, которые хотели выдать ее за нелюбимого. Таковы же точно исторические рассказы о многих из князей Южной Франции, Барселоны, о королях французских. Обстоятельства, в которых живет какое-либо сословие или целый народ, условливает возникновение их цивилизации и вышедших из этих обстоятельств воззрений на жизнь. Потому мы смело можем сказать, что была особенная феодальная цивилизация; она высказалась в богатой литературе, и никогда памятники средневековой литературы не любопытны так, как здесь.

Теперь нам следует познакомиться с другими элементами средневекового общества – городами, церковью, низшим народонаселением и рабами, о коих не имеем почти известий, но и этот класс имеет право на наше внимание. Прежде будем говорить о возникновении общины средневековой. Исторические источники для городовых общин: чтения Гизо об общинах, последние лекции в «Истории цивилизации»; Hullmann. Stadtewesen des Mittelalters; он хотел написать целую историю городов, но, собрав материалы, увидел, что она еще невозможна, и потому напечатал только материалы с некоторыми рубриками в 4 томах. Весьма любопытна книга молодого Гегеля Italienische Stadteverfassung, где он касается французских и немецких городов. О немецких городах – Эйхгорна «Uber die Enstehung der deutschen Stadte». Отдел знаменитых «Lettres sur l’histoire de France» Ав. Тьерри. Кроме того, средневековые летописи, грамоты и т. п. Вообще всех первоначальных источников и нельзя пересчитать: каждый город, каждая община имели тогда свою историю. Тьерри поручено собрать документы относительно среднего сословия Франции, но до сих пор они еще не явились в свет.

Лекция 27

Предметом нынешнего чтения будут европейские городские общины. Мы видели, какой огромный перевес получил феодализм над всем гражданским бытом Европы X и XI столетий. Он был господствующей формой и наложил печать на все отношения. Характер феодального владения был не только перенесен на поземельную собственность, но и на все другие права и на должности, которые раздавались как лены; рабу право на жизнь давалось господином как бы лена. Но такого рода властительная форма не могла не вытребовать резкой реакции и сопротивления. Человечество не выдерживает долго подобных односторонних явлений.

В церкви не раз уже высказывалась реакция против феодализма: но мы увидим сейчас еще одну из таких реакций. Мы сказали, что самая внешность Западной Европы получила особый характер: феодализм покрыл ее замками, башнями и крепостями, как будто повсюду жило племя исключительно воинственное. Феодализм обратил даже древние памятники после Рима к своим целям, таким образом, римские башни и укрепления вдоль Рейна обращены были в феодальные замки; великолепные остатки римского зодчества, арены, амфитеатры, находившиеся в Южной Галлии, были также обращены в укрепления. Но промежду этих замков существовали еще значительные сборища людей, значительные и населенные местности – города. История городов Западной Европы во время возникновения и развития феодализма как бы запущена летописцами и историками того времени. В городах, за исключением Италии, живет обыкновенно утесненная, презренная часть народонаселения, поставленная почти наравне с рабами. Но откуда же взялись здесь смелые учреждения и требования свободы начиная с X столетия и далее?

Решение этого вопроса очень важно. Мы укажем на две теории. По основам одной, которой талантливейшим защитником явился Савиньи, городские учреждения возникли из уцелевших обломков к остатков римского муниципального устройства; Савиньи подкрепляет это мнение некоторыми судебными формами средневековых: городов, заимствованными из римского права, некоторыми сходными учреждениями, именами и т. д.

Вот основная мысль Савиньи: «Когда явились германские завоеватели и заняли римские области, тогда образовались две общины; одна – римская, укрывшаяся в городах, спасшая здесь остатки муниципальных учреждений и продолжавшая по возможности прежнюю жизнь; вторая община – завоеватели, рассыпавшись вне городов, жили по-прежнему германскому праву». Теория эта чрезвычайно остроумна и проста; но не выдерживает строгой критики в том широком значении, которое хотел ей придать Савиньи.

Другая, противоположная, теория приписывает возникновение городовых прав и общин исключительно германскому элементу. Представители этой теории, самые замечательные, явились в Италии. Несмотря на наклонность итальянцев отрицать все германское,[29] в Италии в наше время возникла самостоятельная глубоко ученая историческая школа (граф Цезарь Бальбо и др.), которая стала в противоположность со школой Савиньи, доказывающая, что города в Ломбардии обязаны были своими свободными учреждениями германцам, лангобардам, что среднее состояние римское обращено было во время нашествия германцев в состояние рабов и колонов и что только остатки свободных римлян, слившись с лангобардами, образовали свободные города. Исключение оставалось только за Венецией, Пентаполисом, городами Южной Италии, вообще за местами, где не были лангобарды. Прочие города обязаны своим оригинальным и свободным существованием германцам.

Собственно, обе эти теории справедливы, но справедливы местно, и мы не имеем абсолютной истории всех городов средневековой Европы.

Во-первых, не подлежит сомнению, что римские муниципальные учреждения сохранились в городах европейских, не только в Южной Галлии, в Испании, в Южной Италии, где следы их: осязательны, но даже и в Германии. Эйхгорн неоспоримо доказал, что в Кельне, другие – что в Регенсбурге и других городах сохранились именно римские учреждения.

Посмотрим теперь, как могло это произойти.[30] Мы знаем, что в Галлии, в городах римских была могущественная богатая аристократия, когда ее застигло германское нашествие. Эти богатые аристократические дома удалились в свои неприступные поместья, где они могли найти безопасность от нападения находивших варваров; но большинство римской аристократии утвердилось в укрепленных городах – здесь легче жить. Они здесь снова основали сенат и городские общины; падшие, униженные органы администрации возникли снова. Председателями этих общин были вначале епископы: вообще роль их здесь имеет очень большое значение. Епископы городов пользуются обыкновенно большим уважением со стороны германских конунгов и употребляют свое предстательство пред конунгом, чтобы снять с города часть податей. Обыкновенно конунги взимают с городов весьма тяжелую подать и назначают для этой цели в город своего графа, но тем не менее предоставляют городу внутреннюю помощь и конечную расправу, и суд в более мелких делах, касающихся внутренней администрации города. Таким образом, пользуясь этими правами, города скромно и незаметно, но свободно прошли от V до Х столетий. Здесь они являются со странными по тому времени именами – с консулами, сенатом. Объяснить это весьма просто: эти учреждения и не умирали, только города в X столетии воспользовались слабостью центральной власти и разгаром феодализма и воротили себе прежние формы. В других городах римские учреждения забылись или погибли совершенно, именно там, где были лангобарды: вступая в города, лангобарды поселились здесь сами. Стало быть, господствующим народонаселением было здесь германское, и, стало быть, здесь всю силу получили германские учреждения.

Наконец, возникает в Западной Европе значительное число новых городов. Когда после Карла Великого империя его сделалась театром опустошительных набегов со стороны германцев, славян, сарацин (арабов), естественно, что деревенские жители, не защищенные ничем от этих набегов, стекались к замкам и монастырям и укрывались в их оградах. Очевидно, что в таких местечках должны были возникнуть новые известные права мены, торговли, промышленности, и эти все обычаи и учреждения концентрировались около известных пунктов и обусловливали развитие новых городов.

Церковь тотчас поняла всю важность этих поселений: епископы, аббаты тех монастырей, около которых они заводились, начали давать жителям этих новых местечек и городов некоторые права и льготы, стараясь как можно привлечь сюда более народонаселения, ибо с этим вместе соединялись их личные выгоды и богатства монастырей. Нет никакого сомнения, что во всех этих городах играет важную роль древнегерманское учреждение (исследование профессора Вильда) – гильдии.

Мы знаем, что у древних скандинавов, германцев, англосаксов существовали братства. Члены этих братств собирались для общих пиров, в которых по всем ходил один рог, сходились для жертвоприношений, но цель братств этим не ограничивалась: члены его обязаны были защищать друг друга и стоять в виде свидетелей в суде, если кто совершал преступление. Если один из них делался предметом кровавой мести, 12 членов гильдии берегли его денно и нощно; если с него взималась сильная пеня, вира, члены складывались и платили за него. Если ему надобно было бежать и скрываться, члены гильдии обязаны были доставать ему коня или лодку, дать на дорогу пищу и топор для защиты.

Таких братств была чрезвычайно много; иногда они учреждались для целей совершенно частных; например, у англосаксов они существовали для поклонения святым местам: отправлявшиеся для этой цели обязаны были беречь друг друга, если один захворал – лечить его, если умер – похоронить. Это были учреждения чрезвычайно замечательные, недавно только выяснившиеся и получившие огромное значение в развитии германской общественности. У англосаксов мы тотчас при первом взгляде замечаем, что в основе их городов лежат братства: новые жители, завладев городом, составляют тотчас братство с целью общих торговых оборотов, и из этих-то братств впоследствии развились ганзы.

Некоторые правительства Западной Европы, особенно англосаксонское, пользовались гильдиями как средством приводить к единству народонаселение, дотоле ничем не сплоченное. В Галлии, напротив, духовенство восстает против этого, видя здесь остатки языческих обычаев, а может быть, предвидя здесь попытки создать здесь более независимые самостоятельные общины. Все эти элементы вошли в состав европейских городов до X столетия. В этом столетии Европа уже богата городами, но городовых общин, собственно, нет: города находятся во власти королей, герцогов, епископов, аббатов. Значительною частью своего будущего развития города обязаны системе изъятия – immunitas, в древнегерманском праве – zundarella. Граф есть наместник конунга, судья: под его управою живут ленники короля и свободные люди, которых он судит по древнему праву. Но духовенство, еще при Меровингах, начало хлопотать об изъятии из-под суда графов: отсюда самые земли, изъятые от такого суда, назывались immunitates. Выхлопотав для земель эту льготу, епископ ставил над городом своего сановника, который собирал подати с жителей, доставляя их конунгу, и водил на войну этих подданных духовенства. Пример такого изъятия был соблазнителен для феодального общества: много городов и местечек старались выхлопотать себе то же, и вскоре мы видим значительное число поместий и городов, совершенно изъятых от королевской власти. Это явление относилось не к одной части Европы, а повторилось всюду.

Нельзя себе представить ничего пестрее народонаселения этих городовых общин, изъятых от непосредственной власти или пользовавшихся известными льготами. Мы видим, например, часто города, которых часть принадлежит епископу, часть королю, часть другим ленным владельцам. Такое дело было очень обыкновенно. У англосаксов видим мы, что часто король дарит кому-нибудь часть города, даже два-три гражданства; это значит, что он дарит право судить их.

В городах новых был один владелец – владелец того замка или монастыря, около которого раскинулся город. Но вообще в большей части городов живут: 1) ленники того владельца, которому принадлежит город, получившие от него землю или вообще какие-нибудь городские угодья; 2) непосредственные ленники короля; 3) значительная часть людей вольных, свободных, которые или пришли сюда и платили владельцу подать за полученную землю, или это были свободные германцы,[31] имевшие здесь прежде свои клочки земли; 4) наконец, значительная часть ремесленников и рабочих люден.

Разумеется, граф, в области которого были такие города, старался приобрести их себе, ибо в таком случае он имел выгодное право суда над ними.

Такое столкновение разнообразных судов затрудняло историческое понимание: мы видим часто в одном городе десятки различных судов. Аббаты и епископы из личных видов и из видов единства начали, как сказали мы, просить королей дать им одним право суда над городами; таким образом, в руках их соединились все права графов, по крайней мере все то, что мог им подарить король.

Непосредственные ленники какого-либо одного владельца собираются в один коллегиум, другие в другой; над коллегиумами становится епископ: он от себя выбирает для каждого коллегиума председателя в суде и расправе. Это advocatus (casi).[32]

Иногда только король от себя назначает наместника для дел уголовных, ибо в такие дела неприлично входить епископу, духовному лицу; но иногда и здесь епископы не теряют всей власти. Вследствие таких усилий духовенства и вследствие общего сочувствия к их деятельности является значительное число городов, во главе которых стоят духовные лица: от них зависят Городские фогты и графы, которые собирают подать в пользу Конунга и судят жителей.

Таким образом, значительная часть городов, принадлежа духовенству, находилась, собственно, от него в зависимости, а не от графов; графы эти – уже не сановники короля, а епископа. При изложении истории саксонского дома мы заметили, что Оттон и его преемники именно старались ограничить графов властью епископов и аббатов. Короче, к концу XI столетия на всем пространстве Северной Италии почти нет города, в котором бы не был главным сановником епископ. Но в Германии и Франции есть еще значительное число городов, подвластных непосредственно королю и графу.

Мы сказали, что в местечках, раскинувшихся около монастырей и замков, должны были развиться некоторые потребности промышленности и торговли. Тем сильнее должны были развиться эти потребности в городах более древнего происхождения: здесь они существовали как привычки и предания; таким образом, и будущее развитие торговли зародилось в римском быту. В городах сосредоточивается вся торговля; здесь выделываются все произведения, которыми пользуется барон в своем замке; но они не существуют только для барона и даются ему не даром. Правда, он иногда отнимает их, но главное их значение все-таки – обмен и торговля. Как бы то ни было, но промышленность и торговля всего более нуждается в обеспечении и прочном порядке вещей. Естественно, что в городах, как и в церкви, руководившейся здесь другими началами, было всего более порядка и законности посреди феодального общества, и из этих-то высших потребностей выходили восстания городов против феодализма.[33]

В исторических сочинениях мы часто встретим выражение: восстание городов, освобождение общин. Но здесь никак не должно думать, чтобы эти факты были фактами единовременными: они совершались более чем в продолжение двух столетий, в разное время на разных концах Западной Европы. Мы говорили уже, что каждая городская община имела тогда свою историю; это самые богатые эпизоды средневековой истории.

В Италии города воспользовались, с одной стороны, отсутствием императора и ослаблением его влияния по смерти Оттона III, чтобы торговаться с епископами о правах и власти; с другой стороны, они успешно воспользовались впоследствии возникшими раздорами между светской и духовной властью. Здесь в городах бывало по два епископа – один от государя, другой от папы; Городские сословия признавали того, который был уступчивее. В городах Северной Италии XI столетия мы встречаем следующие однообразные формы.

Во-первых, городской совет, consules или judices: это были сначала судебные коллегии, в которых епископ назначал председателя; каждое сословие судилось своим судебным порядком, ибо каждый судился только судом равных – pares jurati. В течение X столетия эти отдельные коллегиумы начали сливаться в один, председателями которого опять были consules, judices; число членов здесь определялось числом сословий.

Крепостное народонаселение городов в течение X и в начале XI столетия достигло личной свободы, города сделались чрезвычайно важны в этом отношении: вне их не было другого средства отбиться из-под рабства феодального владельца.[34] Городские консулы, во главе которых стоит сановник и наместник епископа, в отсутствие епископа и пользуясь различными обстоятельствами, прогоняют часто наместника и захватывают себе правление. Тогда из среды своих сословий город избирает собственных чиновников и им поручает администрацию, так что в конце XI столетия у епископов остается весьма мало прав в городе. Лица, которым вверяется городское управление, следующие: 1) прежние оставшиеся консулы – consules deplacites, но кроме того, 2) consules communes, выбранные и 3) во многих городах был еще третий совет, тайный – consules decredentiae. Такова была форма итальянских городов в конце XI столетия. Они присвоили себе право верховной власти и суда, право чеканки монеты, сбора доходов, податей с товаров и т. д.[35]

Это движение совершалось здесь без кровавых потрясений: общины пользовались затруднительными обстоятельствами прежних властей.

Стало быть, различие города и общины городской было в том, что города обыкновенно подведомственны были графу или королю, община была независима или зависима мало. У итальянских городов уже являются знамена; город обыкновенно находился под покровительством какого-либо святого; его изображение обыкновенно укреплялось на мачтовом дереве и возилось на колеснице перед городовым ополчением и на празднествах: это была неприкосновенная святыня города.

Город был, таким образом, подведомственен только одному святому; округ под его покровительством назывался orbis sancti.[36] Во Франции освобождение городов шло другим путем.[37] Города Южной Галлии последовали итальянским, собственно римских элементов здесь сохранилось даже более, чем в Северной Италии: Марсель, Бордо, Ним являются в XI столетии со своими консулами и сенаторами. Но в Северной и Средней Франции в городах преобладало германское начало. Здесь коллегиумы составляли jurati, члены, во главе которых стоял епископ или герцог. Здесь также началась борьба за независимость, где гильдии явились во всей своей силе и значении. Горожане города Манта около 1070 года составили братство с целью освободиться от притязаний аббатов. Попытка была подавлена, но воскресла на другом конце Франции.

Доныне плохие историки Франции повторяют, что Людовик VI был основателем городовых общин во Франции – мнение, не стоящее и опровержения: однажды навсегда должно сказать, что не короли основали общину, а община основала и укрепила королевскую власть.

Первое и самое резкое восстание общины является в Северной Франции, в Пикардии и во Фландрии. Если бы с этими общинными восстаниями мы соединяли какие-нибудь новые понятия, это было бы совершенно несправедливо: общины борются упорно и отчаянно со своими притеснителями, но требования их очень умеренны. У одного летописца – Гиберта, аббата Ногентского – мы встречаем следующие выражения: communitas novum ао pessimum nomen.[38] Он говорит с ненавистью о движении общин и вместе высказывает, в чем оно заключалось. Эти слова, в которых заключается определение общинного движения, показывают, до какой степени уверены были в правах своих тогдашние властители.

По словам аббата, граждане требовали, чтобы их повинности были определены, чтобы им платить их один раз в год, а не собирали бы их во всякое время; чтобы за каждый проступок определено было известное наказание и положена была пеня и т. п. Одним словом, мы видим, до какой степени требования эти были умеренны, а между тем они возбуждали сильное негодование в окружающем обществе и оскорбляли даже аббата. Во Франции низшие классы и вилланы получили от феодалов название людей, у которых можно брать по произволу, что угодно и когда угодно. Общины потребовали теперь не избавления от этих повинностей, а определения, чтобы они не были произвольны. На этом основании начинается война общин с владельцами, продолжавшаяся несколько столетий с различным успехом: одни общины отбились и получили независимость, другие кончили дело взаимным договором и сделкой, третьи подверглись еще более тяжкой участи. Мы найдем превосходное изложение истории отдельных французских общин у Ав. Тьерри в его Leltres sur I’histoire de France. Притязания общин заставили владельцев прибегнуть к заблаговременным уступкам. Таким образом, короли французские предоставили городам некоторые права, обеспечивавшие их от произвола государственных чиновников; тогда-то возникла bourgeoisie, различие которой от общин состояло в том, что последние имели вид внешней самостоятельности, заключали договоры, имели свой суд, тогда как bourgeoisie этого не имела, разве только в мелких делах, и ограждена была только от притеснений и произвола чиновников.

Развитие городовых общин Германии начинается только с XI столетия. Во время войн с папами императоры искали помощи городов.[39] Сказанное доселе вообще о городах можно приложить к городам Франции, Италии, Германии, Англии с тем только различием, что в Англии они не имели в первое время политического значения и этот характер усвоили себе только с XII столетия; в XIII столетии они посылали своих представителей, депутатов. Но здесь только есть города, нет общин самостоятельных. Скандинавские общины развились из гильдий и не играли роли городов итальянских.

Города Пиренейского полуострова не представляют в этот период еще никакого особенного значения до самого XIV–XV столетия.

Теперь посмотрим на историческое значение городов относительно феодализма. Мы знаем характер феодализма. В нем было что-то гордое, энергическое: непреклонная личность, с одной стороны, с другой – потребность деятельности преимущественно воинственной, готовность на самые страшные и опасные предприятия, что-то суровое, жестокое, оскорбительное для нравственного чувства, если посмотреть на отношение феодального владельца к вилланам, и вместе что-то готическое, если посмотреть на его отношение к равным. Очень неудивительно, что такие личности были глубоко оскорблены, когда общины потребовали некоторых прав и предложили условия. От них потребовали уступок, с ними хотели договоров, как равные, – кто же? Бывшие его рабы, вилланы, низшее сословие! Долго феодальный владелец не мог отделаться от презрения к ним. Иногда это презрение высказывалось в формах поэтических,[40] например: в Брабанте вспыхнуло восстание городов; несколько благородных рыцарей застигнуты были на дороге толпою крестьян и окружены ими. Мы говорили, как легко было рыцарю управиться с крестьянами и по вооружению, и по привычке; тем не менее брабантские рыцари не захотели марать рук своих в «подлой» крови виллана и дали перебить себя.

Между тем городские общины носили совершенно иной характер; сначала они имели бедные цели: каждый гражданин искал обеспечение для собственной своей личности, стоял за свое личное право, заботился о том, чтобы никому нельзя было отнимать у него собственности без суда, чтобы его не заключили без расправы и чтобы за проступок брали с него должную пеню, чтобы его повинности были определены и не взимались с него по одному произволу, наконец, чтобы побор не сопровождался притеснениями. Он действовал сообразно закону и праву и мог трудиться для себя, не опасаясь потерять плоды трудов своих. Горожане получали хартии от королей, которые засвидетельствовали их права и льготы и в которых представляемы были взаимные ручательства за исполнение условий с обеих сторон. Горожане, однако, не слишком доверяли этим ручательствам на одной только бумаге; они обвели города свои стенами, окружили цепями, и в течение XII века общины во внешнем виде получили тот же воинственный характер, как и вся окрестность.

В каждой общине есть особенная колокольня, на которой постоянно стоит часовой и ударяет в набат в случае тревоги или нападения. Эта колокольня с вечевыми колоколами обыкновенно строилась на общий счет города, и горожане особенно любили украшать ее; это заметно преимущественно в городах фландрских. Но не только против внешних врагов, община должна была часто защищаться против внутренних: иногда феодальный владелец имеет замок среди самого города, тогда граждане обводят этот замок цепями; даже самый город иногда разделялся на две, на три враждебные части; Берлин до XV столетия разделялся на две части, на два города – Берлин собственно и Кёльн берлинский; промежду находился мост, опускавшийся каждую ночь во избежание нападений с той или другой стороны.

Но какой же должен был здесь возникнуть склад ума и какое воззрение? Здесь было скоплено народонаселение трудолюбивое, Заслужившее благодарность Европы, но чрезвычайно прозаическое, тупое, недоверчивое; горожане боролись сначала за собственные личные цели, потом защищали общину, но все-таки они считали себя отличными от баронов и других феодальных владельцев: они говорили с ними только как члены общины одного нравственного лица, а не сами от себя; сознание личного достоинства было здесь чрезвычайно слабо. В городах Южной Франции были особенные явления: здесь феодальное рыцарство само поселилось в городе и сообщило ему более изящный и свободный характер. Здесь горожане сами могли поступить в рыцари, как и в Италии, и не отличались от последних внешними формами. В Германии же купец надевал меч не на себя, а на шею лошади, чтобы благородный рыцарь при встрече не счел его за равного себе. В городах жил народ совсем иной, чем в рыцарских замках, и потому литература городов была совсем иная; она чрезвычайно замечательна, но в ней отразились совершенно другие воззрения.[41] Не надо смешивать средневековые города со средним сословием: среднего сословия тогда не было. Во Франции оно началось только с XV столетия.

Каждый город есть индивидуум, нравственное лицо, преследующее свои цели; его народонаселение – купцы, ремесленники. Среднее же сословие – адвокаты, медики, ученые, художники, хотя и живут в городе, но не принадлежат[42] городской жизни.[43]

Лекция 29. 1849 г., 14 февраля

Мы изложили вкратце состояние составных элементов средневековой общественности до XI в., мы видели феодализм, общину и церковь, видели их враждебные отношения друг к другу и готовность к борьбе, целью которой должно было быть преобладание одного из этих элементов. Внизу под этими элементами были еще другие, менее замеченные историей классы общества, о которых известны только их страдания, о которых история ничего не сказала до сих пор. Сюда относятся рабы и вообще сельское население Западной Европы во все продолжение средневекового порядка вещей. Нет никакого сомнения, что христианство принесло великие перемены в жизнь раба; античное[44] рабство было невозможно, но перевороты в сфере идей медленно переводятся на факты, поэтому положение средневекового раба, виллана, вообще всего сословия, стоявшего на различных ступенях этой лестницы, немногим было лучше состояния древнего раба, хотя немецкие историки с особенною гордостью говорят об улучшениях, принесенных германцами в это сословие.

Улучшение совершалось более в сфере идей, нежели в сфере практических отношений. Мы не имеем ни одной достаточной монографии об этом предмете. Недостаток[45] объясняется трудностью предмета, и летописцы смотрели более на верхушки общества, в победах и страданиях которых выражались шаги истории, между тем как раба и среднего сословия как будто бы не было.

Надобно посвятить чрезвычайно много трудов, чтобы из разнородных источников составить ясное понятие о состоянии рабов,[46] и к этому надобно прибавить, что отношения их изменялись в частностях, хотя в общем были одни и те же; в Германии одни отношения, во Франции другие. В самой Германии можно пересчитать бесчисленное множество отношений владетелей к рабам; они условливались не одними роковыми географическими условиями, но исходили часто из наглой воли необузданных владетелей;[47] тем не менее я считаю необходимым сказать о некоторых трудах: Histoire de l’esclavage dans l’antiquite du Vallon – самое обширное сочинение[48]Д. Яновский, поляк, работает над второю частью этого труда – над историей рабского сословия в Средних веках. Из этого труда мы еще ничего не имеем. Наконец, есть довольно дельная монография Био – Histroire de l’esclavage dans l’Occident; она одна из первых попыток на этом трудном поприще, хотя далеко не удовлетворяет всем требованиям.

Я сказал о том смягчении прежних суровых римских понятий, об отношении господина к рабу, о смягчении, принесенном философскими идеями; я не указал на Сенеку,[49] можно представить и других писателей II столетия, но эти идеи не были принадлежностью немногих,[50] они вошли в законодательство, вошли в общественную жизнь, и во II столетии, мы видим в особенности, например. Богатые римские владельцы заботятся о воспитании своих рабов; древний Катон тоже образовывал своих рабов, но чтобы продавать их дороже; здесь же было дело чисто филантропическое. Тем не менее отношения рабства древнего не могли быть совершенно уничтожены.

В общество, построенное на античных основаниях, вместе с христианством вошли разрушительные элементы. Уже одно понятие[51] о равенстве, об общем происхождении всех людей нанесло удар юридическим законам. Когда германцы заняли римскую почву, они нашли здесь готовое сословие колонов и рабов; и те и другие не были чужды германцам. Леты представляли сходство с колонами, они не обязаны личными службами,[52] по права римского колона не могли быть обязательными священными для германских пришельцев, в глазах которых колон и serviis были одно и то же; мы видим поэтому чрезвычайно пестрые названия в средневековых памятниках. Многие определения сохранились от римлян, другие внесены германцами; оттого возникло множество других отношений, темных и трудных, оттолкнувших от себя ученых исследователей, посвящающих труды свои предметам более благородными.[53] Между тем можно сказать, что это самые живые вопросы – показать состояние низших классов Западной Европы и показать, откуда явились нынешние пролетарии.[54]

Мы укажем только на важность задачи. Защитницей, союзницей рабов до XI столетия была церковь; в своих храмах она открыла им убежище, она одна впустила их в ряды свои. Церковь действовала здесь под влиянием начал христианства, которого была хранительницею; но, входя в состав средневекового общества, она не могла отрешиться от его привычек,[55] она должна была заведовать землями, ей принадлежавшими. Осталась от тех времен поговорка: под посохом епископа хорошо жить. Рабы церковные пользовались большими правами, нежели рабы светских владельцев. В стенах монастырей находят следы того, что в IX столетии церковные владельцы заключали со своими рабами условия, и, таким образом, в Италии, особенно на севере, церковные рабы должны были на церковь три дня работать, остальное время употреблять для себя. Церковь часто уступала земли своим рабам на правах пользования (emphiteusis);[56] из этих-то владельцев образовалось огромное число мелких владельцев.

Я говорил о праве кулачном, о праве феодальных владельцев объявлять войну своему соседу. Но мы видели, до какой степени ограждены были феодальные владельцы от военных опасностей своею одеждою и замками. В XI и XII столетиях совершались великие битвы между феодальными владельцами. Трудно было добраться до закованного в железо феодального владельца, следовательно, вся тяжесть падала на вилланов: их луга сжигались, у них отнимали скот, топтали жатву, и один голос был за них – это голос церкви. Но в конце XI столетия видим, что вилланы прибегают к разным средствам к своему облегчению.

Между горожанами и вилланами не было никакой связи, горожане смотрели с презрением на них: каждый город составлял отдельную эгоистическую единицу, которая преследовала свои цели: юридические и политические – стремление к торговле; им не было дела до жителей деревень; они не имели ничего общего. Эта ненависть была особенностью феодальной-общины. Но жизнь горожан не могла не возбуждать зависти в вилланах: города делаются местом убежища для рабов, они покупают от города защиту, селятся здесь. Для таких поселившихся в стенах города рабов есть много названий, они делаются вольными de facto,[57] хотя за стенами им угрожало новое рабство. Из этих-то рабов беглых составился городской плебс, из которого составились впоследствии цехи, и тут началась борьба между цехами и патрициатом в XIV столетии, в Италии и Германии особенно и легче во Франции.[58]

Результатом всего сказанного будет следующее: под феодализмом, церковью, под господствующими сословиями средневековой общественности есть еще огромная масса людей, до которой не доходила цивилизация; права не доставались ей в удел, отдельные лица спасались от этого положения бегством, отдельные попытки, вызванные примером городов, оканчивались поражением вилланов и наложением более тяжкого ига. Таково восстание нормандских вилланов в конце X столетия.[59]

Лекция 43

Нет времени продолжать обзор политического состояния государств западных в IX–XV столетиях. Приступая к изложению умственного движения в IX и XV веках, надо обратиться к средневековой науке, чтобы объяснить это движение. Скажем только несколько слов о духовных деятелях народа. Из сказанного доселе об истории Средних веков видно, до какой степени несправедливо мнение, кое называет Средние века временем варварства. Таких веков давно нет на почве европейской; рано здесь являются разные деятели, и мы увидим их в истории Средних веков.

Известно, какими нитями связан средневековый мир с древним. Это были компиляции, которые были доступнее, понятнее тогдашнему читателю, чем великие произведения Греции, созданные в эпоху ее высшего развития. Мы говорили о школах при Карле Великом и о зачатках образованности. В Х столетии эти зачатки, по-видимому, заглохли, но школы остались; в XI ст. Они блистательно обнаружили свое существование; как будто из земли выросли мыслители, которые были разбросаны во всех сферах человеческой деятельности.

Это были теоретики: мы видели их в сфере богословской (права и философии), в сфере борьбы империи с папами и т. д. Наука права также начинала обрабатываться.

Посмотрим прежде внешние условия этого развития и потом перейдем к идеям. Schola Palatina – дворцовая школа – исчезла вместе с Каролингами; мальчики учились при монастырях; значение школы зависело от личности преподавателя, иногда один преподаватель собирал около нее из всех сословий, и школа, хотя на время, получала значение. В XI столетии являются в европейском Западе школы: Парижская; Франция для средневековой Европы была тем же, чем Германия для новой. Там развилась схоластика. В Парижской школе обрабатывалось богословие и философия. В Италии, в Болонье особенно, обрабатывалось право.

Не без труда добывалась наука, которой так жаждали. Часто надо было идти к далекой Мавритании, в Испанию, чтобы выслушать комментарии арабских ученых на Аристотеля, или отправляться в Каир, в тамошнюю школу, чтобы познакомиться (с естественными науками и математикой), с восточной мудростью. Часто эти странствия были соединены с опасностью. Но человеку идет впрок только то, что приобретается с трудом. В XII столетии образовались университеты; первыми можно назвать Парижский и Болонский университеты; английский – Оксфордский университет, который, также имея притязания на древность, не имел этого права и не может доказать.

Очень естественно, чтобы владетели оказывали покровительства школе, ибо она привлекала слушателей и богатство. Оттого государство Каролингов давало привилегии Болонской школе, а школа спешно образовывала корпорацию, которая называлась университет – Universitas,[60] заключающую преподавателей и слушателей. Университет дробился на отделы – факультеты; обыкновенно университет большой разделялся на два: Universitas artium,[61] или artistariim,[62] где преподавались науки естественные, медицина. В другом факультете преподавались богословие и право. Надо заметить, что право и богословие (редко) соединялись между собой: и в Парижском университете папы долго запрещали преподавать римское право.[63]

Во главе университета был ректор, избираемый всем университетом; он был представитель университета и часто имел политическое значение, ибо, например, в Болонье, было 20 000 студентов, кои слушали только его приказания, исполняли его волю. Он избирался из докторов или магистров университета.

В наше время трудно понять то значение (университета): университет заменял книгопечатание; в наше время можно учиться дома, имея словари и руководства. В то время книг было немного; только в университете можно было учиться. На скамьях Парижского университета сидели люди всех возрастов, юноши всех стран, кардиналы и Данте – политический изгнанник. Но какие же науки привлекали такое число слушателей, ибо в Париже было иногда до 30 000 студентов? Это было, с одной стороны, римское право, с другой – философия и богословие, которые сливались, и философия находилась в услугах у богословия.

Часто слышатся неуважительные отзывы о средневековой схоластике. Но это мнение несправедливо; это была сильная, отважная рыцарская наука, ничего не убоявшаяся, схватившаяся за вопросы, которые далеко превышали ее силы, но не превышали ее мужества. Мы берем схоластику как искажение философии в XIV столетии,[64] но надо смотреть на нее в XI ст. Недаром был Иоанн Эригена, на которого мы указывали,[65] Беренгарий Турский высказывал мысли, которые привели его к костру и его защищавших.

Григорий VII – замечательное явление: ревнитель церкви защищал человека со свободными идеями.

В конце XI столетия являются два направления – номиналисты и реалисты; номиналисты говорили, что существуют только звуки. Реалисты учили, что universalia sunt realia.[66] Это был спор, который разрушал средневековый порядок вещей. Таков характер идей; тот, кто смеется над ними, не знает их важности, а между тем в этих идеях лежали начала нового порядка вещей. Надо указать на Петра Абеляра, который стоит во главе движения XI столетия. Он был юноша из Бретани, рыцарского происхождения, красив наружностью, но он говорил, что его заманили другие турниры, нежели какими занимались его братья, – турниры мысли. Он явился в Парижский университет и сел у ног Вильгельма из Шампо, был ревностный его слушатель и однажды, предложив ему возражения, сбил Вильгельма, который потерял доверенность слушателей, и они начали слушать Абеляра. Толпа везде за ним ходила, он был гоним из одного города в другой. Около Парижа образовался городок из хижин тех, кои его слушали. Отсюда он ушел в Лион. Он должен был возбудить подозрения;[67] он говорил, что грех заключается не в факте, а в намерении, и из этого выводил самые смелые последствия. К этому присоединялась его частная жизнь.

Известна его любовь к Элоизе и его переписка с нею. Она в этой переписке даже выше и красноречивее его, но он был виновником ее развития. Главою его противников был св. Бернар. Как Абеляр в мысли искал опору всему, так св. Бернар искал другой опоры и подчинял мысль чувству. Он также происходил из рыцарской фамилии, но удалился в монастырь. Но не находил довольно строгим монастырь и уговорил свое семейство следовать за собой. Летописцы говорят, что мужья не пускали жен, родители – детей на эту проповедь, боясь их лишиться, – так говорил св. Бернар. И его испугала свобода мысли Абеляра. Бернар был человек, который ничего не пугался, но, когда приходило время собора, где он должен был спорить с Абеляром, он писал к папе: силы мне изменяют; мне ли бороться с этим человеком?

Однако Абеляр проиграл и был не в состоянии бороться со строгою дисциплиною, которую выставил против него папа. Абеляр должен был формально отказаться от некоторых мыслей, но ему дозволено было провести остаток жизни у одного почтенного священника Петра.

Наука была прежде уделом особого класса людей. Абеляр вывел ее на площадь, и это обстоятельство испугало и Бернара, и других. Абеляр сильно действовал на женщин.[68] Его учение распространялось по Европе.

Таково было выступление схоластики. Она явилась совсем не тою, покорною, подчиненною папе наукой, какой она сделалась в XIV столетии; но Абеляра, хотя не совсем справедливо, можно назвать явлением исключительным; он стоял против господствующего направления века, как видно из последовательной схоластики, св. Фомы и других, которые все искали в мысли.

Одну услугу оказала схоластика. Она дала западному уму смелость и гибкость. Такое наследие получила западная мысль от схоластики.[69] Теперь скажем о римском праве: его изучали не только те, которые посвящали себя судебной деятельности, оно вошло разрушительным образом в жизнь Средних веков; юристы поставили идеал римского права в противоположность с идеалом феодального права. Мы видели в XIV столетии людей, кои судят тамплиеров и т. д. И добивают Средние века. Это римские юристы. Когда умирал король, его преемник обыкновенно выдавал его советников на жертву народной ненависти; их обвиняли, их казнили. Новый король набирал новых советников, кои ждали той же участи.

Мы иногда улыбаемся простоте этой науки, но нельзя не удивляться этим великим людям, коим приобретение науки стоило труднее, чем нам, и кои так резко отличались живым интересом.

Лекции 1849/1850 г
Новая история

Лекция 1. 10 сентября

Мы будем заниматься историей последних трех столетий, так называемой Новой историей.[70] Известно, каким рубежом этот отдел истории отделяется от истории средневековой – открытием Америки, началом движения реформационного в Германии. Следовательно, последними годами XV и первыми XVI столетия начинается эпоха, к изучению которой мы приступим. Мы имели случай сказать в предыдущих курсах о самоуправном делении истории на периоды, но отделение истории средней от новой основано на самой сущности предмета. Если мы всмотримся в отличительный характер этих отделов истории, мы увидим здесь глубокое различие, мало – отрицание новою историей того, что служило содержанием истории средней. Характеристические особенности новых веков выдаются при сравнении их с древними и средними веками. Если обратимся назад, к древней истории, мы увидим, что она начинается на Востоке, в Азии, завершается на берегах Средиземного моря, около которого жили главные исторические народы Древнего мира; Греция и Рим – вот два главных деятеля древней истории.[71] Известен характер греко-римской жизни, по преимуществу муниципальный. Гражданин взял верх над человеком. Государство подчинило себе все остальные области человеческой деятельности и наложило печать на всю религию, искусство; человек настолько пользовался правами, насколько принадлежал тому или другому государству. Без определения гражданина ему нет места. История Средних веков принимает другой характер; театр истории становится шире; от берегов Средиземного моря, сделавшегося Римским озером, история идет далее на север, народы германские становятся на первом плане; Восточная Европа – древняя Скифия постепенно вдвигается в историю, хотя передовыми народами своими, живущими на окраинах германского мира.

Но не одно это внешнее различие отделяет среднюю историю от древней. Другие формы жизни, другие понятия отличают их. Между тем как древняя жизнь была муниципальная, каждый город был отделен, пока Римская империя не расплавила их в себе самой.

В истории Средних веков, преимущественно в первые семь столетий этого отдела, города не играют почти никакой роли. Властители народонаселения, на плечах которых лежит история, живут вне городов.

Мы видели, как в истории Средних веков эти внешние условия жизни, замок, доспех, вооружение содействовали к образованию тех неукротимых характеров, своенравных личностей, которые не склонялись ни пред каким законом. Средняя история представляет явления, противоположные древней. Между тем как в Древнем мире отдельные личности терялись в государстве, в средней истории лицо ставит себя бесконечно выше государства; феодализм отрицал государство; мы бываем часто принуждены употреблять выражение: феодальное государство, но в сущности этого государства не было. Под государством разумеется органическое целое, где каждый член имеет свои должности, свои права: в феодальном государстве только господствующее сословие имело права.

Еще одно великое различие между средним и древним миром – религиозное: в древнем мире каждый народ имел свою религию, религия была народною, продуктом национальности, как искусство; в древней мифологии каждый народ выразил сам себя, создавая ее по своему образу. Отсюда свирепая вражда народов древнего мира; сражаются не только люди, но и божества. Когда римляне соединили государства древнего мира, они собрали богов их в свой пантеон. Так образовалась новая система мифологии, породившая неверие.

Оторванные от родной почвы божества древнего мира потеряли всякое значение; их место было там, где создала их народная потребность; они оторвались от родины и не пристали к Риму. Совсем другое в среднем мире: здесь одна религия, соединяющая все человечество в одно великое братство, обещающая ему единую будущность.

Распространение этой религии пространственное, ее судьбы составляют один из самых важных отделов истории Средних веков. Эта общность религии, принятой западными народами, уловила возможность единой европейской цивилизации. Несмотря на расколы и реформации, западная цивилизация сохранила при всех разнообразных народных цивилизациях нечто общее, общую европейскую цивилизацию, в которую каждый из этих народов принес свою дань. Но эти борьбы религиозные, которых был свидетелем древний мир, распространились еще в большем объеме в Средних веках; целые массы и системы религиозные боролись – такова была борьба христианства с исламом.

Была одна страшная пора для человечества западного – VIII век, когда в порывах первого одушевления поклонники ислама завоевали всю Северную Африку и грозили тем же Европе. Флот аравийский осаждал Константинополь, войска – Пиренейский полуостров. Острова Средиземного моря были большей частью в руках магометан. В этом первом столкновении христианство должно было уступить много стран, покрытых остатками древней цивилизации.

С конца XI столетия эта борьба принимает новый оборот. Наступательное движение принадлежит уже христианству. Войны, известные под именем крестовых походов, кончились, по-видимому, неудачно для Западной Европы, она должна была отказаться от завоеваний своих; но Европа вынесла из этих войн другое, духовное, внутреннее завоевание. Победа ислама была только наружная, внешняя.

Последним актом в битве ислама и христианства было падение Византийской империи, одряхлевшей, ограниченной почти в одном городе (Царьграде), отрезанной от христианских народов, ибо турки успели занять славянские земли, откуда они набирали своих ратников.

Новая история открывается при обстоятельствах, по-видимому, неблагоприятных (для христианства). Южный конец Европы занят могущественным воинственным племенем, вся тяжесть борьбы с ним пала на Польшу и на Венгрию. Венецианская республика помогала им, но занята была еще другими своими делами (застигнутая бедствиями внутренними, не могла выставить всех своих сил). Наконец, еще одно великое характеристическое явление, отличающее Европу новую от средневековой. Мы видели, до какой степени были упрямы античные национальности, у которых было все отдельное, даже религия; можно сказать без преувеличения, что идея национальности чужда средневековому миру, он не знает народностей, знает лишь сословия. Везде, на всех концах Европы у феодального владельца общие враги – города и вилланы. На всех концах Европы идет мучительный процесс образования национальностей; деятелями здесь – монархи; надо было задавить и непокорную общину и непокорный замок, за стенами которого феодальный владелец считал себя таким же господином и властителем. Надо было, чтобы эти упорные особенности сплавились в национальности. Этим мучительным процессом исполнены XIV и XV век. Не без труда, не без страшных борений образовались они. Феодализм, разбитый, лишенный политической самостоятельности, сохранился в преданиях, в надеждах; в продолжение XVI, XVII столетия он являлся в разнообразных формах, не принимая уже имени феодализма, но мы увидим не раз его попытки выразить свою власть.

Не говорим о пространственном различии новой истории от средней и древней, о тех землях, которые вошли в состав истории в течение Средних веков. Целый мир, Америка, Новая Голландия присоединились к прежним землям, и Европа стала сбывать сюда избыток своего народонаселения, делая там смелые опыты – образовать новые общества на основании неудавшихся прежде идей.

Таким образом, между историей средней и новой есть глубокое различие. Но всякий раз, когда падает один порядок вещей, являются вестники, которых опытное око умеет узнавать падение. Тогда против всякого прежнего направления является новое решительное направление. У Средних веков была своя география, свое государство, своя церковь и наука. И вот в исходе XV столетия является Христофор Колумб и разбивает рубежи, поставленные миру в Средних веках. Новому человечеству тесно в прежних пределах. (Как бы предвидя страшные борьбы, которые заставляют многих бежать со старого материка), Христофор Колумб приготовил убежище для беглецов. У Средних веков было свое государство, свои политические теории. В конце XV и начале XVI столетия раздается страшный голос флорентийского гражданина Николая Макиавелли. Более резкого отрицания средневековых теорий нельзя себе представить.

И единство средневековой церкви было разбито Реформацией в немногих личностях, которые смело начали борьбу (олицетворенную в лице Лютера, Кальвина, Цвингли и немногих других). Но средний век еще не изжил всех начал своих до конца. Наконец, средневековая наука, схоластика, некогда столь, блестящая и смелая, сделавшаяся в XIV и XV столетиях наукою о формах, бесплодною, которой назначением сделалось защищать истины и понятия Средних веков, и эта наука разбивается усилиями гуманистов: Эразм, Рейхлин подымаются против нее. За ними – юная дружина людей, изучивших и уважающих глубоко классическое искусство. Повсюду, одним словом, заметен разрыв между средневековою и новою жизнью. Может быть, в целой истории человечества нет такой торжественной и радостной эпохи, как эта. Самые сухие исследования ученых носят в то время какой-то лирический характер. Они думали, что долгие испытания кончились, что все идеалы человечества готовы осуществиться. Можно думать, что воспитание историческое кончилось, что все, что человек носит в себе как идеал, осуществилось.

События не оправдали этих надежд: XVI и XVII века представляют нам страшные борьбы между старыми и новыми элементами. Человек нетерпелив; он думает, что с падением одного тотчас начинается лучшее, но история не торопится. Разрушая один порядок вещей, она дает время сгнить его развалинам, и разрушители прежнего порядка никогда не видят своими глазами той цели, к которой шли они. Следовательно, мы увидим в Новой истории постоянные, непрерывные борьбы между уцелевшими элементами Средних веков, новые требования, новую науку, новые идеи. Это дает Новой истории такой драматический характер.

Изучение новой истории сопряжено со значительными трудностями. Обыкновенно полагают, что Древняя и Средняя истории требуют большого вспомогательного знания филологических средств, мелких исследований; но, в сущности, это относится к Новой истории. Явления ее так разнообразны и вместе так связаны, что обозреть их можно только ставши на вершину науки современной.

Таким образом, обширная сфера наук политико-экономических должна быть пройдена здесь историком. В наше время статистические цифры играют великую роль и дают ключ к уразумению явлений. Не говорим уже о том, что здесь необходимо знать и понимать древнюю и среднюю историю.

Raumer. Geschichte der letzten drei Jahrhunderts.[72] Всегдашние достоинства и недостатки автора: большая начитанность, не всегда критическое употребление источников и совершенное отсутствие направления; автор старается всегда удержаться на срединной точке, у него всегда те и другие неправы, истина лежит у него в средине, но он ее очень редко сам высказывает. 7 томов, 8-й том доведет историю до французской революции. Он вовсе упустил из виду земли вне Европы, что составляет значительный недостаток в его сочинении… Впрочем, все-таки это лучшая книга. Меньшего объема Ragon. Precis d’histoire moderne[73] недурное. Еще очень недурное компилированное, но удобное для употребления Le Bas. Precis d’histoire moderne e, два толстых тома.

Лекция 2. 13 сентября

Мы сказали о рубежах средней и новой истории. Но приступая к изложению событий, должно предварительно указать на состояние европейских государств в исходе XV столетия. Мы увидим, как в каждом из этих государств происходило тогда разложение прежнего порядка и зачатие нового; потом посмотрим на литературу их, как на выражение общее их жизни.

По национальностям народы тогдашние делились на три великие группы – романскую, скандинаво-германскую, восточную – мадьяр и славян. Между народами романского происхождения первое место по политическому значению занимала Франция. Можно сказать, что с начала XIII столетия стала она в числе первенствующих государств. При первых Капетингах ее политическое значение было невелико. Людовик VI, Людовик Толстый, увеличил это значение вмешательством в распри с папами. Франция по обычаю стала на стороне церкви; это придало ей великое значение и влияние на общественное мнение. Святой Людовик, один из замечательнейших государей Средних веков, скрепил своею личностью союз церкви и королевства. Он дал какой-то нравственный характер Франции, освятив ее своим личным характером. Для него высшим законом был закон нравственный, и для него он шел часто против политических видов, по-видимому. Но на самом деле этим в народах он возбудил неограниченное к себе доверие, которое досталось на долю и его преемников.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Выдержки из записи П. Самарин. Тетрадь 1-я.

Вернуться

2

Учительница жизни (лат.).

Вернуться

3

Дополнено: заступник понятного движения говорит, что человек не сделался счастливее, столь же подвластен страстям.

Вернуться

4

Дополнено: получает характер науки не только опытной, но и политической. Здесь она становится на ту же высоту, как и философия.

Вернуться

5

Т. Н. Грановский подчеркивал сложные взаимосвязи истории и современности. В работе «Историческая литература во Франции и Германии в 1847 году»: «История по самому содержанию своему должна более других наук принимать в себя современные идеи. Мы не можем смотреть на прошедшее иначе, как с точки зрения настоящего. В судьбе отцов мы ищем преимущественно объяснения собственной. Каждое поколение приступает к истории со своими вопросами; в разнообразии исторических школ и направлений высказываются задушевные мысли и заботы века».

Вернуться

6

Во введении к курсу истории Средних веков Грановский освещал задачи исторической науки, определял предмет исследования, говорил о понятии «всеобщая история» в контексте различных исторических этапов и т. д. Во введении начала 1850-х годов сказано: «Всеобщая история объясняет законы, по которым совершается земная жизнь человечества, указывает на законы и цели поступательного движения. Уже этого одного достаточно, чтобы ответить на вопрос, раздававшийся во все времена даже из уст великих мыслителей, – какая польза истории?.. Есть, конечно, науки, как, например, языки, технические науки и др., пользы которых доказывать и не нужно, но здесь дело идет не об одном только практическом приложении истории. У греков и римлян она имела практическое приложение в общественной, законодательной деятельности; то же самое можно сказать в настоящее время и об Англии. Вообще знание истории необходимо для каждого государственного человека, но не все ведь созданы быть государственными людьми, следовательно, для таких людей история остается без приложения, а следовательно, и без пользы? Можно доказать несостоятельность этого мнения. Кроме того удовлетворения, которое история доставляет высшим потребностям нашей природы, она представляет еще другого рода утешение тому, кто будет изучать ее без задних мыслей, не подставляя отдельные факты под свои частные цели. На целые народы и на отдельные лица находят иногда минуты уныния, когда мир остается безотрадным, земная жизнь является, по-видимому, без цели и нравственность падает; тогда советницею и утешительницею является история: из нее видно, что человек часто бывал в таком положении, но что всегда выходил из него победителем, что зло никогда не преобладает и что добро никогда совершенно не уничтожается. Исторические лица, на которые указывают скептики в опровержение этой мысли, служат блистательнейшим ее доказательством, именно – это люди, павшие за свои идеи. Правда, они гибнут, но имя их остается: они же получили свою награду в деятельности совершения подвига согласно с их убеждением. Чем более углубляешься в историю, тем более укрепляешься в жизни. История уничтожает в нас эти недоверчивые, скептические мнения, которые лишают нас энергии и нравственных сил. Каждому ученому прилично выше всего ставить свою науку, но особенно должен любить свою науку историк, науку, которая похожа на океан, в который сливаются все другие науки как источники и дают ей вспомогательные средства».

Вернуться

7

Речь идет об учебнике И. Кайданова «Учебная книга всеобщей истории… История средних веков» (СПб., 1839) и другие издания.

Вернуться

8

См.: «Руководство к познанию средней истории» С. Смарагдова (СПб., 1841). Как писал Грановский в рецензии, опубликованной еще в 1841 г., в основу своего учебника Смарагдов положил сочинение Лео «Lehrbuch der Geschichte des Mittelalters» (Halle, 1830).

Вернуться

9

Лоренц Ф. Руководство к всеобщей истории. СПб., 1845, ч. I.

Вернуться

10

Именно так в рукописи.

Вернуться

11

В университетских лекциях 1845/46 г. (записи студента М. М. Латышева): «Преобладающий элемент в XI веке есть, бесспорно, феодализм. Об истории и влиянии феодализма, о его юридическом и нравственном характере много писали. Этот вопрос еще доселе не причислен к тем историческим вопросам, которые имеют для нас только ученое значение. Еще доселе западное общество борется против остатков феодального быта, хочет очистить от него совершенно свою почву. Во время своей силы феодализм уже нашел ревностных и горячих защитников, хотя тогда мало нуждался в них; тогда он доказывал свою законность, свое право на существование самим существованием своим. Не прежде исхода XVII и начала XVIII века началась об этом предмете ученая полемика. Отличнейшие писатели и публицисты принесли участие в этот спор. В числе его защитников особенно замечателен граф Boulainvilliers, французский аристократ исхода XVII и половины XVIII века. Он написал превосходное, но в высшей степени одностороннее сочинение о феодализме. Может быть, ни один ученый ни прежде, ни после не [переносил] с таким талантом, с такой силой убеждения, не принял так к сердцу вопроса о феодализме, как граф Boulainvilliers. Читая его, можно подумать, что это говорит какой-нибудь воскресший барон феодального века… Он отрицает среднее сословие, считает его беззаконным, равно отрицает и королевскую власть в том значении, какое она приняла в XVII и XVIII веках. Это человек совершенно Средних веков, признающий только тот класс, к которому сам принадлежит: о прочем он говорит с презрением – оно для него не существует. Это был человек односторонний, но в самой односторонности своей могущественный и последовательный… Много было противников феодализма, защитников королевской власти среднего сословия; в продолжение всего XVIII века не прерывалась полемика между обеими партиями. Она разрешилась уже в кровавом акте революции. После революции, во время реакции, которая поднялась против всех явлений и результатов революции, явились новые защитники феодализма, новые теории, которые просто хотели возвратить новой европейской жизни феодальный элемент во всей его силе и односторонности. Достаточно упомянуть о [Галлере], швейцарском ученом, который написал пять томов Uber die Restauration der Staatswissenschaft. Это не что иное, как возвращение феодального элемента… Не говорю уже о менее известных историках. Эта партия была многочисленна, особенно до революции, теперь она теряет свое влияние. Не говоря о том, что новые защитники феодализма не имели ни глубокой учености графа Boulainvilliers, ни его энергического ума, они самый феодализм представили не таким, каким он был действительно. Они создали идеал феодального быта, в истине коего они не так были убеждены. Наука, впрочем, управилась с этими жалкими явлениями… Окончательный приговор феодальной эпохе принадлежит, собственно, нашему времени. Исторические труды последних десятилетий показали феодализм в настоящем виде его. Самые лучшие сочинения (не говоря о древних трудах немецких) находятся у французов в курсе Гизо: «Histoire generale de la civilisation en Europe» и «Histoire de la civilisation en France», где он разбирает феодализм во всех отношениях. Мы не соглашаемся с ним только в некоторых частностях, но вообще это полная, живая картина».

Вернуться

12

Все, как у нас (франц.).

Вернуться

13

Земельный участок; надел, первоначально доставшийся по жребию (лат.).

Вернуться

14

Гизо Ф. История цивилизации во Франции.

Вернуться

15

Этот вид собственности достаточно быстро распространился и на аллодиальную собственность.

Вернуться

16

Касательно этого Грановский говорил: «Для напуганных умов IX ст. представлялось еще возможным возвращение прежних смут, прежнего анархического периода переселения народов… Читая летописи IX столетия, видим под каждым годом жалобы на страшные опустошения и грабительство со стороны норманнов. Но довольно сделать вопрос: откуда взялись силы у этого малочисленного народа Скандинавии для таких значительных подвигов в самых населенных краях Европы? Решить этот вопрос можно только при внимательном рассмотрении внутреннего порядка вещей в тогдашнем государстве. Мы видим еще при Меровингах и Карле Великом медленное движение латино-германских народов к феодализму, результатом которого было уничтожение собственности, переход ее в феодальные владения. Прежние полноправные германцы делались или ленниками графов или нечто вроде зависимых от них колонов. Уже Карл Великий принимал все меры, чтобы положить конец притеснениям графов относительно низших классов народа; меры были безуспешны, положение последних становилось все тягостнее и тягостнее. Оно дошло, наконец, до последней степени страдальчества при внуках Карла Великого, во время этих опустошительных междоусобных войн, которыми воспользовались преимущественно графы: везде возникали феодальные формы. Тогда явились многочисленные толпы голодных, крестьян, грабивших Галлию. С этими-то толпами недовольных, отринутых обществом, вступали в отношения союзов норманны».

Вернуться

17

Поэтому он старался ограничить мерами, противодействующими этому движению собственников, и утвердить отношения между ленниками и их вассалами.

Вернуться

18

Данное различие между колоном и рабом у римлян не могло быть известно германцам потому, что им не были доступны юридические тонкости, хотя статус германских литов очень схож с колонами.

Вернуться

19

В курсе публичных лекций сказано: «Для феодала разницы между вилланами и рабами не было. И те и другие были его подданные, он их судил своим дворянским правом. Перед воротами своей башни он поставив виселицу, на которой он вешал их. Он подчинял их многим безобразным постановлениям, о которых будет еще речь. У раба нет права на духовное завещание. Если он умирает без детей, то все нажитое трудом имущество достается господину. Если у него есть дети, то лучшая часть все-таки принадлежит господину. Это называлось правом мертвой руки (droit de la main morte)… Были, конечно, некоторые постановления, некоторые юридические обычаи, утвержденные временем, общим признанием, которые должны были лежать в основании этих общественных отношений. Но где были силы общественные, где было ручательство в соблюдении этих положений? Жаловаться было негде, управы было неоткуда ждать. Одним словом, единственным пределом власти владельца был его произвол».

Вернуться

20

…и другие грязные обычаи. Видно, что эти повинности не увеличивали ни богатства, ни могущества, ни славы феодального владельца. Какой же их смысл? В них выразился произвол, каприз феодального владельца, который недоволен тем, что имел власть над своими, но хотел унизить их.

Вернуться

21

Ни в одну эпоху историческую мы не увидим такого страшного эгоистического развития, кое выражало презрение к подчиненным.

Вернуться

22

Мертвая рука (лат.); право мертвой руки (франц.).

Вернуться

23

Вассальная присяга; присяга в верности (лат.).

Вернуться

24

Равные (лат.).

Вернуться

25

Между феодальным владельцем, живущим в своем замке, у подножия коего поселились ненавистные вилланы и рабы.

Вернуться

26

В записи 1845/46 г.: «Эта феодальная башня служила страшным знаменателем силы феодального мира. Неприступная, она заключала в себе все, что дорого было феодальному владельцу. Здесь он предавался чувству любви, чувствам нравственным, вне ее он был грабитель. Когда выходил он из нее, он надевал другую, подвижную, если можно так выразиться, башню. С ног до головы он был закован в железо. Это было какое-то поколение центавров. Вопрос, откуда рыцари заимствовали средневековое свое вооружение, был предметом продолжительных споров… Но происхождение этого вооружения легко можно объяснить. Число феодалов было невелико в сравнении с прочим народонаселением. Им нужно было придумать все средства к защите от многочисленного народонаселения. Они запирались в башнях, они заковывались в железо. Они присвоили себе исключительное право на коня. Эта стальная конница ходила без страха на превосходных числом возмутившихся поселян. Но нужно заметить, что и башня, и доспехи – оружие оборонительное. Это показывает недоверчивость, страх. Я высказал все, что можно было сказать против феодального устройства. За иерархией феодалов шла иерархия страдающего народонаселения – вилланов и рабов. Но отчего этот порядок вещей в самом начале не возбудил ненависти, отчего в века, близкие нам, он нашел защитников даровитых? Как всякое великое историческое учреждение, феодальный мир отслужил свою службу человечеству. Феодальный мир был законною формою в это время; когда государство утратило всякое единство, явился феодализм. У него была своя теория».

Вернуться

27

См.: Гизо Ф. История цивилизации во Франции. М., 1881. С. 107.

Вернуться

28

Она заключает самое остроумное мнение и опровергает мнение, что рыцарство есть мечта.

Вернуться

29

Связать средневековую Италию с римскими учреждениями.

Вернуться

30

Как могли сохраниться муниципальные формы при другом порядке вещей.

Вернуться

31

Дополнено: «Кои не платили ничего, и, наконец, огромный класс рабов, крепостных».

Вернуться

32

Защитник в суде; фогт, фохт (нем. Vogt, от ср. – век. vocatus, от лат. advocatus – призванный на помощь).

Вернуться

33

Обеспечение прочного порядка вещей есть причина процветания торговли и промышленности; горожане пытались осуществить порядок и отсюда вышли их восстания против феодалов и духовенства, кое держало сторону феодальных владетелей.

Вернуться

34

Города достигли самостоятельности и независимости.

Вернуться

35

В Италии города на обломках прежних образовали свою самостоятельность. Теперь видно отличие города от общины. Город был собранием людей; община признавала власть короля или епископа, но действовала самостоятельно и имела права, которые теперь покажутся самодержавными.

Вернуться

36

Округ святого (лат.).

Вернуться

37

В записи публичных лекций 1845/46 г. читаем: «Я упомянул о городах; в начале XII столетия это слово, дотоле второстепенное и мало занимавшее места в летописях, является исполненное блеска с эпитетами, часто показывающими ненависть летописцев. Во Франции было два рода городов. Одни – в Южной Франции, к югу от Луары, в Бургундии; немногие – к северо-востоку Франции – были римского происхождения; они сохранили свое устройство муниципальное, курии сановников… В Северной Франции были города другого рода. Они возникли возле монастырей, церквей и замков. Во время набегов и утеснений вилланы, отвыкшие от оружия, привыкли получать защиту от воинственного дворянства. Они тесно строились около замков, и так скоро составились местечки и города. Они селились на чужих землях и делались вилланами, и… продавали свободу за защиту, которая не всегда давалась им. Чем более было пришельцев, тем сильнее был владелец. Он старался привлечь новых поселенцев от соседей обещаниями, льготами. Здесь началась промышленность и торговля, которые владелец не уничтожал, ибо в этом была его собственная выгода, хотя феодальные владельцы не всегда понимали свои постоянные выгоды и жертвовали ими временным прихотям. Другие города возникли около монастырей и церквей; их можно было отличить потому, что они начинались со слова Saint. Здесь было лучше положение вилланов; церковь не грабила их, как феодальные владельцы, притом давала более средств к обогащению, ибо туда стекалось множество народа на богомолья и ярмарки. Первые постановления аббатов и епископов, заведовавших этими городами, были торговые – относительно мер и весов. Но постановлений общих, ограждавших от господина, не было никаких… За исключением немногих городов, где остались следы римского влияния, феодальный господин, как бы он ни назывался, имел право собирать всевозможные подати, личный поголовный ценз, подать с имущества, кроме того, бесчисленные подати косвенные. Жители городские не могли выехать за ворота, чтобы продать свои произведения и возвратиться с купленным хлебом, не заплативши подати. Он не мог испечь его сам, а должен был нести на господскую печь и платить пошлины. Он не мог жениться сам и выдать дочь без денег, не выпросив позволения или не купивши его. Феодальные господа хотели распространить сельские отношения и на городских жителей, ибо они были богаче, хотели подчинить их праву мертвой руки, сделать рабами… Не должно думать, чтобы эти жители терпеливо и кротко сносили эти притеснения. В XI ст. В первый раз услышано было слово communa – союз горожан, слово столь страшное для феодальных владельцев. Первые союзы общин были легко сокрушены, и где же было этим ремесленникам и лавочникам бороться с феодальными дружинами. Но богатство их росло, и потребности человеческие развивались под влиянием учения церкви. Борьба императора с папою, крестовые походы, восстания городов итальянских – все это подействовало и на города французские. Одна за другою поднимаются общины против притеснителей своих, начинаются войны ужасные, каждая община борется отдельно. Замечательно, как здесь видно разъединение феодального общества: ни города, ни феодальные владельцы не призывают на помощь других, каждый борется один».

Вернуться

38

Дополнено: «Община – новое дурное имя».

Вернуться

39

Дополнено: «Опирались на германские города против феодальных владельцев».

Вернуться

40

Дополнено: «в форме поэтической, благородной, если можно презрение к человечеству облечь в благородную форму. Но в истории все условно».

Вернуться

41

Городская литература была отлична от литературы феодальной; если можно в Средние века говорить о литературе французской, немецкой, английской, то тем более можно говорить о литературе феодальной.

Вернуться

42

Дополнено: «они вне городской жизни, ибо она преследует цели промышленные, не занимаясь другими целями, а эти цели развились впоследствии в истории».

Вернуться

43

Ср. с высказываниями Грановского о средневековом городе в лекциях 1845/46 г.: «Еще недавно успели завоевать свою независимость города. Они как-то недоверчиво смотрели на свою свободу. Города стали похожи на феодальные замки… Но жизнь в этих городах не похожа на жизнь, которая была в замках. В этой жизни есть что-то узкое, робкое, нерешительное. Жители городов радовались только тому, что освободили от феодальных когтей свой кошелек. Выше они не поднимались. Естественно, что при таком взгляде на жизнь, чуждом поэзии, здесь должна была развиться и другая литература. Но литература должна была развиться. Человек не может оставаться без развития духовных способностей, особенно в Европе, на этой благородной почве. Сюда принадлежат жонглеры и рассказы троверов, так называемые fabliaux. Содержание их таково, что мне нельзя привести из них отрывков. Но один господствующий характер виден здесь: как в рыцарской поэзии видим мы элементы отваги, фактации, так в поэзии городской – элемент здравого практического смысла, насмешливого, ядовитого. Это одни безжалостные насмешки, иронии, устремленные на все великие формы и идеи среднего века. Здесь, в этих fabliaux, можно искать начало тех стихий, которые впоследствии развились в романах французских XVIII в. Это праотцы Рабле и Вольтера. К особенностям городской жизни я могу прибавить только несколько частностей, потому что о подробностях буду говорить далее. Города, освободившись от власти феодальных владетелей, не стали еще свободными. Деспотизм, который прежде принадлежал феодальному владельцу, достался теперь общине. Ежели прежде жители должны были платить феодальному владельцу подать за право печь себе хлебы, то теперь они должны были платить то же самое общине. Многочисленные, безобразные постановления полицейские ограничивали свободу жизни».

Вернуться

44

Дополнено: «античное рабство сделалось несовместным с христианским учением».

Вернуться

45

Дополнено: «Европейцы смотрят преимущественно на высшие сословия общества: на низшие обрушивается вся тяжесть, все страдания, и они были вне общественности».

Вернуться

46

Дополнено: «о состоянии сельского низшего населения».

Вернуться

47

Дополнено: «феодальных владетелей».

Вернуться

48

Дополнено: «самое лучшее сочинение о древнем рабстве».

Вернуться

49

О стоицизме, одном из течений римской философии, и о его виднейшем представителе Сенеке см. подробнее в лекции 4 данного курса Грановского (Лекции. 1961. С. 107–110); см. также статью Грановского «Историческая литература во Франции и Германии в 1847 г.»– Соч. С. 462–464. Здесь он, рассматривая стоицизм, цитирует 4-е письмо А. И. Герцена «Письма об изучении природы» (Герцен А. И. Соч.: в 30-ти т. М., 1955. Т. 3. С. 188–216).

Вернуться

50

Дополнено: «можно назвать писателей (например, Сенеку), кои восставали против рабства».

Вернуться

51

Дополнено: «представлению о рабе, как его понимал Древний Рим».

Вернуться

52

Дополнено: «Они жили на земле с господами и за то обязаны были им служить».

Вернуться

53

Дополнено: «и трудностью своею оттолкнувших от себя исследователей, кои занимаются предметами, более бросающимися в глаза».

Вернуться

54

Дополнено: «это один из самых живых вопросов современной науки – показать историю низших классов и показать судьбу рабов, из которых развились потом пролетарии».

Вернуться

55

Дополнено: «не могла отречься от своих прав: у нее были земли, кои она возделывала своими рабами».

Вернуться

56

Долгосрочное право пользования землей на определенных условиях (лат.).

Вернуться

57

Фактически (лат.).

Вернуться

58

Дополнено: «во Франции эта борьба патрициев и цехов не носит такого ожесточенного характера».

Вернуться

59

Далее опущен раздел, посвященный истории евреев в Средние века, истории так называемых проклятых пород.

Вернуться

60

Совокупность (лат.).

Вернуться

61

Артистический (лат.).

Вернуться

62

Так называемый артистический факультет, на котором обучались чтению, письму, «семи свободным искусствам», являлся обычно первой ступенью, необходимой для дальнейшего обучения в университете.

Вернуться

63

Рассказывая об университете, Грановский подчеркивал засилье там францисканцев и доминиканцев: «На них обратил внимание представитель университетской партии Вильгельм де Сент-Амур. Он написал против францисканцев и доминиканцев книгу «Об опасностях новейших времен». Читая эту книгу, нельзя не быть пораженным странным сходством языка Вильгельма с языком Паскаля, который вел борьбу с иезуитами. Но противники Вильгельма были благороднее иезуитов. Замечательная эта борьба университета с монахами и римским двором; она повторилась и в наше время. Но университет XIII ст. крепче стоял за свои права, нежели университет нашего времени. Сорок булл папских пали на него. Но защитники университетского права все еще защищались. Вильгельм был изгнан; его книга была переложена из латинской прозы на французские стихи и пелась народом».

Вернуться

64

Ср. с высказываниями Грановского о схоластике в лекциях 1850 г.: «Цветущая эпоха схоластики продолжалась не более столетия. В половине XIII века мы видим, так сказать, замирание этой науки; она утрачивает свой (величавый характер, юношескую отвагу, пытливость, и вместо того, чтобы разумными доводами поддержать истинные откровения, она употребляла все свои силы для оправдания католической церкви и папства в тогдашнем виде. Главными представителями схоластической науки являются монахи Доминиканского ордена и Францисканского. Они занимают кафедры европейских университетов и схоластику делают господствующею наукою, с которою спор становится невозможным, ибо она пользуется покровительством как духовной, так и светской власти. Из прежней живости, смелости ее приемов осталась только внешняя и даже смешная сторона. Известно, что схоластики переезжали из одного города в другой, предлагая схоластические состязания, на которых они поднимали такие вопросы, которые вряд ли когда-нибудь придут в голову. Например, один из схоластиков предложил следующую задачу: почему Адаму запрещено было есть именно яблоко, а не грушу? Это была какая-то легкомысленная игра в силлогизмы, в формальную логику, без жизни, без внутреннего содержания. Но между тем схоластики создали целую стройную систему учений, окончательною целью которых было оправдать папскую власть и доказать ее необходимость. До какой степени схоластики натянули свои учения и суждения, можно видеть из следующих положений, высказанных в XV веке: на вопрос, кто выше – церковь или папы, – схоластики отвечают: Святое писание имеет силу, доколь оно преподается папою, следовательно, противопоставлять святое писание папе безрассудно. На вопрос, имеет ли право церковь противодействовать несправедливостям папы, схоластики отвечают: нет, церковь может воссылать молитвы об его исправлении, но должна смиряться перед ним. Одним словом, то, на чем основывается христианство, истина евангельская, зависело от случайного приговора римского епископа, и сообразно с этим в университетах Европы преподавание имело особый характер: профессоры богословия объясняли своим слушателям не вечные памятники христианства, не священные книги, не творения святых отцов, а комментарии схоластиков. Были доктора богословия, которые никогда не читали Библию, да и изучение Священного писания не считалось необходимостью: достаточно было изучить труды известного схоластика. Преподавание философии заключалось также в объяснении некоторых сочинений Аристотеля, плохо понятых и плохо переведенных. Только в некоторых университетах читалось римское право, к которому по самому свойству этого предмета примыкали философия и история. Науки естественные не входили в состав преподавания».

Вернуться

65

Грановский, как известно, неоднократно читал лекции своим друзьям, в домашнем кругу. Вспоминая о лекции, прочитанной в доме А. И. Герцена, Т. П. Пассек писала, что Грановский, «не стесненный ни цензурой, ни публикой, читал полно, живо и до того увлекательно, что присутствующие превращались в слух и наслажденье» (Русская старина. 1877. Т. 19. № 1/4, с. 456). Сохранился отрывок письма неустановленного лица с записью такой лекции об Эуригене Скоте к Е. К. Станкевич. В записи читаем: «[Эуригена] есть отец независимой европейской науки. Он стоит на пороге ее лицом к лицу к двум мирам… Предание говорит, что он был убит в монастыре исступленными монахами. Это предание весьма веско; оно показывает, в каком отношении [Эуригена] находился к церкви. И в этот век, век грубой силы и отваги, не было человека более отважного и смелого, как [Эуригена]. Он вступил в бой не с норманнами, но с другими, более страшными силами; одинокий ратник мысли, пустынный сеятель, который лишен был даже надежды видеть всходы посеянного, высказывал мысль, неприступную для того времени. И западная церковь гремела три столетия проклятиями, и против него гремели обвинения в пантеизме, в ереси, обвинения, которые так легки людям, не знакомым со страданиями, со скользкими путями мысли. Но в наше время, когда для умов твердых и самобытных наука перестала быть чем-то коварным и вредным, когда христианство понимается иначе, нежели в тот грубый век, настала пора справедливости, и она оценила [Эуригену], и мы благословим брата, падшего в борьбе за великую мысль. Настал час в наше время на оклеветанных, на опозоренных гробницах обширного кладбища истории написать слова любви».

Вернуться

66

Общие понятия – действительны (лат.).

Вернуться

67

Дополнено: «но учение его должно было обратить на себя подозрительное внимание. Многое не согласовывалось с господствующими понятиями».

Вернуться

68

Дополнено: «он был поэт, его cantelere ходили по всей Франции».

Вернуться

69

В лекциях 1845/46 г. Грановский, характеризуя Абеляра, говорил: «Петр Абеляр отказался от права первородства, от войны в надежде, как говорил он, прославиться на подвиге мысли. Он испытал много гонений; вряд ли кто испытал столько, как Абеляр. Отличительная черта поколения, которое окружало этих новых наставников, – это страстная любознательность, удивительная смелость. Около них собирались не одни юноши, около них собирались люди пожилые со всех стран Европы. Распространение французского языка в высших классах в этом периоде в Англии, Франции и Сицилии много способствовало этому. В наше время можно обойтись и без наставников. У нас много учебников. В XI, XII ст. Не было ни словарей, ни грамматик. Нужно было первые начала знания приобретать от другого. Десятки тысяч слушателей стекались к Вильгельму из Шампо. Общее внимание обратил на себя Абеляр возражением, которое он сделал Вильгельму. Эти возражения до того были дерзки и едки, что Вильгельм должен был бросить школу. Он открыл другую школу, но имел менее слушателей. Несколько времени Абеляр учился в [Париже], потом отправился в Лион, где он пользовался учением Ансельма. Чрез короткое время и здесь возникли те же отношения, как и в Париже. Силою полемики своей он показал всю слабость учения Ансельма и принужден был оставить Лион и удалиться в Париж. Несколько лет провел здесь Абеляр в монастыре Св. Женевьевы и учил. Тут представилось любопытное зрелище; около горы Св. Женевьевы образовался как бы другой город. Это были ученики его, которые выстроили себе жилища около его жилища. Это была лучшая часть его жизни. Он касался не одних политических вопросов, но и богословских; и касался глубоко, смело, в полном убеждении своей правоты. Он был не только мыслителем, богословом, но его любовные песни ходили по Франции. Подробности частной его жизни не могут войти в наше изложение. Эта жизнь была исполнена страданий. Он должен был отказаться от звания мирского и вступить в монастырь. В 1119 г. его учение о св. Троице обратило на себя внимание. В 1122 г. он был потребован к ответу на собор в Суассоне. Его сочинения были осуждены, и ему было велено отказаться от преподавания и жить в монастыре св. Дионисия…». Далее читаем: «Вечно в раздумье, мистический Бернард понял опасность, которой грозило церкви учение Абеляра. В чем же заключалось это учение? Абеляр не ограничивал откровение одним Ветхим и Новым заветом; он искал следы этого откровения в Платоне, Аристотеле. Все народы, по его мнению, призваны к блаженству; но он говорит, что спаситель пришел в мир не по необходимости, для спасения прошедших поколений, но чтобы открыть новое будущее. В нравственном учении Абеляра были также стороны, резко противоположные католической церкви. Известно учение католической церкви о подвигах благочестия; оно весьма важно; Абеляр учил, что грех заключается не в наклонности, не в совершении греха, потому что совершение может быть мысленно. Он признает грехом только сознательное совершение поступка. Тогда остановил его на этом пути голос св. Бернарда, и Абеляр должен был оставить свою обитель и укрыться на севере, в Англии. Он укрылся в монастыре Св. Гида. Здесь он хотел вести жизнь тихую, но встретил, напротив, здесь монахов развращенных; его попытки восстановить нравственность в монастыре были неудачны; они кончились покушением монахов на его жизнь. Он должен был бежать. Такова была жизнь Абеляра в 1140 г.».

Вернуться

70

Хронологические рамки «Новой истории» в чтениях Грановского обычно охватывали XV–XVII вв.; публикуемый лекционный курс заканчивался кратким обзором истории Англии, Франции. Но в один из первых курсов, сохранившихся в записи А. Дмитриева, Грановский включил в свое изложение и краткий экскурс в более позднее время, вплоть до пролога Великой французской революции. Запись эта отрывочна и местами не поддается расшифровке. Лектор тематически не ограничивал своего курса, судя по обнаруженным рукописям, рассказывая о истории исключительно центральных западноевропейских государств, он говорил и о истории Польши, Чехии, Венгрии, скандинавских и других стран.

Вернуться

71

Грановский постоянно указывал на необходимость начинать изучение научения истории Китая, Индии, упрекал историков за недостаточное внимание к разработке обозначенных проблем.

Вернуться

72

В рецензии на книгу Ф. Лоренца Грановский писал, что сочинение Раумера «содержит в себе, собственно, только историю германо-латинских народов. Изложение русской истории, не говоря о его недостатках, начинается с Петра Великого. О Турции, игравшей столь важную роль в XVI и XVII столетиях, почти ничего не сказано. Наконец, литература, в которой можно проследить все движения общественного мнения в Западной Европе, не вошла в состав принятого Раумером плана».

Вернуться

73

Ragon F. Precis de l’histoire moderne. P., 1846.

Вернуться