Е. Соломински
Яков Тейтель. Заступник гонимых. Судебный следователь в Российской империи и общественный деятель в Германии

Благодарность

Я благодарна сотрудникам архивов, музеев и библиотек, которые помогли мне воплотить идею издания книги о Якове Львовиче Тейтеле и возглавляемой им организации «Союз русских евреев в Германии» (1920–1935 гг.). Отчет о ее деятельности, обнаруженный мною в 1994 г. в библиотеке «Germania Judaica» в Кельне, стал отправной точкой исследования, которое с некоторыми перерывами продолжалось на протяжении 25 лет. Я также признательна сотрудникам Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) и Российского государственного военного архива (РГВА) за помощь в сборе материалов для книги. Слова сердечной благодарности адресованы уважаемым коллегам, чьи профессиональные советы и поддержка были важны при подготовке книги:

Karl Schlögel (Берлин), Verena Dohrn (Берлин), Anne-Christin Saß (Берлин), Michael Brenner (Вашингтон-Мюнхен), Adam Rovner (Денвер), Claude Chaptal (Гастингс-Гудзон, США), Марина Сорокина (Москва), Илья Альтман (Москва), Михаил Перепелкин (Самара), Юлия Прегель (Сан-Франциско), Ефим Меламед (Киев), Виктор Кельнер (Санкт-Петербург), Виталий Черноиваненко (Киев), Марк Уральский (Брюль), Ruthy Friedmann (Тель-Авив), Татьяна Чередниченко (Нью-Йорк), Моше Гончарок (Иерусалим), Юлия Си-стер (Тель-Авив), Алла Зейде (Нью-Йорк), Александра Айхенвальд (Кэрнс, Австралия).

Я никогда не забуду человеческого участия и внимания к моей работе, которые проявили покойные ныне Марк Раев (Нью-Йорк), ставший моим проводником по Бахметевскому архиву (Bakhmeteff Archive) в Колумбийском университете (Columbia University, New York), и Михаил Пархомовский (Иерусалим), инициировавший в конце 1990-х годов сборник «Русские евреи в Германии», где была опубликована моя статья о Союзе русских евреев в Германии.

Подготовка книги велась в Москве, Киеве, Берлине, Нью-Йорке, Ницце и Ментоне – городах, связанных с жизнью и деятельностью большинства членов Союза русских евреев в Германии и возникших на его основе организаций во Франции и в США, которые стали частью и моей жизни. Память мест и атмосфера этих городов были для меня очень важны.

За подготовку рукописи к изданию я признательна Алле Ковалевой и Ольге Патрик (Дюссельдорф), а также Маргарите Шашкиной за сбор материалов в Саратове. Особая признательность – редактору книги Евгению Голлербаху и издателям– замечательным людям Татьяне и Игорю Савкиным.

В истории Союза русских евреев в Германии и эмигрантских судьбах мне открылась и история моей семьи, четыре поколения которой на протяжении 150 лет уезжали из Российской империи и советской России, возвращались и снова эмигрировали, уже из СССР. Погромы, войны, гетто, расстрелы, лишения … и надежды на лучшее в эмиграции были контрапунктом судеб моих близких, переживших не больше и не меньше, чем и многие другие семьи русского еврейства в ХХ веке.Новые поколения семьи продолжают ее историю в США, Израиле, Германии и на Украине.

Эта книга была бы невозможна без любви и поддержки моих родителей– Ирины и Феликса Соломинских, разделивших со мной путь в эмиграцию и открывших мне лучшие черты русско-еврейской интеллигенции.

Елена Соломински

Личность на фоне эпохи
Введение

Эта книга посвящена Якову Львовичу Тейтелю (1850–1939), выдающемуся представителю русского еврейства XIX–ХХ веков. Его долгая жизнь – он прожил 88 лет – это путь человека пламенного сердца, полная добрых дел.

Вокруг него всегда были люди: именитые и малоизвестные, очень богатые и совсем бедные. Правители, чиновники, политики всех мастей и партий, священнослужители, путешественники, ученые, писатели, предприниматели, банкиры, представители разных культур и вероисповеданий находили в нем не только незаурядную личность, самоотверженного общественного деятеля, замечательного собеседника, но и верного друга. Историк Симон Дубнов назвал Тейтеля «истинным гуманистом и эксилархом современного еврейства»¹, писатель Максим Горький – «самым ярким из шести веселых праведников, которых ему довелось встретить»², лидер российского либерализма Павел Милюков – «членом духовного ордена русской интеллигенции»³, публицист Юлий Айхенвальд – «щедрым рыцарем добра»⁴, сионист Наум Соколов – «лучшим евреем и неутомимым тружеником»⁵.

Его жизнь имела гигантский временный охват – от мрачных времен крепостного права до макабрического «реального социализма», хронологически совпав с самыми экстремальными политическими режимами – от репрессивной автократии Николая I до большевизма и нацизма. Она была разнообразна и географически: начавшись в подольском Черном Острове, продолжилась в поволжских Самаре и Саратове, в Санкт-Петербурге, Москве, Киеве. Дороги странствий и трудов вели Тейтеля по Кавказу, Португалии, Анголе. Двенадцатилетняя остановка в столице Веймарской республики стала кодой его неутомимой деятельности: во всех европейских странах он беспокоился о судьбе многотысячной берлинской колонии русско-еврейских беженцев. Последним пристанищем Тейтеля стала Ницца, в далеко не самые благополучные и для нее, и для Франции, и для всей Европы времена.

Тридцатипятилетие профессиональной деятельности судебного чиновника Тейтеля праздновала культурная общественность Саратова⁶, его семидесятипятилетие было отмечено выдающимися представителями русских и еврейских организаций Берлина, празднование его восьмидесятилетия преодолело границы страны его тогдашнего проживания, состоявшись в Берлине и Париже, его восьмидесятипятилетний юбилей отмечался в Лондоне, столетний день рождения собрал его друзей и последователей в Нью-Йорке. В разных городах, в разные годы очень многие, знавшие его лично или о нем слышавшие, – его любили и вспоминали.

О Якове Тейтеле, жившем в начале 1900-х годов в Самаре, я впервые узнала от историка Елены Бурлиной в 1994 году⁷По удивительной случайности, несколько дней спустя в кельнской библиотеке «Germania Judaica» мне попалась брошюра о Союзе русских евреев в Германии в 1920-е годы, председателем которого был Я. Л. Тейтель⁸Помню чувство, которое охватило меня в тот момент, когда пространство, разорванное временем и географией, соединилось – в судьбу одной личности и историю еврейской эмиграции из России. Несколько лет спустя, в конце 1997-го, дошло до меня письмо Мириам Кнопфлер-Магазинер из Альбукерке (США). Свидетельница той эпохи, первой волны эмиграции, она рассказала о своем детстве в берлинском еврейском беженском пансионе на Prager Str. 13 и о Якове Львовиче Тейтеле⁹.

Кто был этот человек? Почему важна для нас сегодня его жизнь, а точнее, дело его жизни?

Яков Львович Тейтель – один из тех, кого можно назвать героем своего времени. Он интересен уже этим, но еще более он интересен нам потому, что он – и герой вне времени, герой, опередивший время. Ведь многие его идеи и проекты конца девятнадцатого века и первой половины двадцатого действительно опередили время: создание первой в России русскоязычной еврейской газеты, первого в России экуменического детского сада, организация общественного патроната для малолетних правонарушителей, участие в создании Международного еврейского университета, создание городского центра помощи нуждающимся, расширение прав беженцев, организация их экономической интеграции в Веймарской республике, поиск новых путей социальной педагогики. Делом жизни Тейтеля стала его социальная помощь нуждающимся, не знавшая границ – ни географических, ни временных, ни сословных, ни национальных, ни тем более партийных. В труднейшее время погромов, революции, гражданской войны, между Первой и Второй мировыми войнами Тейтель был не просто защитником гонимых и нуждающихся, он был еще и гениальным оратором, коммуникатором и фандрайзером (тогда и слов таких не существовало).

Невероятная энергия, абсолютная терпимость, пытливый ум и целеустремленность – эти качества не покидали Тейтеля до глубокой старости. Они помогли ему и в трудные годы его детства и взросления. Рано оставшись без матери, Тейтель с девяти лет жил, как говорили, «по людям», в семьях знакомых и родственников. Языковое, религиозное и культурное многообразие Подолии и Могилевщины с юных лет определили его бескомпромиссный космополитизм: он говорил на идише и русском, знал украинский, польский и французский языки, читал по-немецки. Закончив хедер в родном Черном Острове, где на пару тысяч жителей было четыре синагоги, Тейтель мог бы унаследовать стезю своего деда по матери и стать раввином. Тем более что раввин Танхум Розенцвейг (1828–?) готов был взять способного юношу под свою опеку. Но в 1859 году иешиву в Воложине закрыли. Эти вопросы активно обсуждались на страницах «Еврейской библиотеки» (1871–1873), авторы которой уделяли внимание роли еврейства в европейских странах. Отец Тейтеля, торговец по винным акцизам, выбрал для сына светское образование.

Юность Тейтеля пришлась на время государственных «великих реформ», затронувших все стороны жизни общества, на время подъема еврейского просвещения, с одной стороны, и секуляризации жизни, с другой. То было и время (начало 1870-х годов) появления первых русско-еврейских периодических изданий, «Рассвет» и «Русский еврей»¹⁰, бурных обсуждений поднятых в них тем. Первыми учителями и образцами поведения нового поколения российского еврейства стали в те годы не просто духовные лидеры, но люди высокой морали, культуры и знаний. Еврейство было для них их традицией, но уже не догмой, а жизненным пространством их действенной помощи и формирования светских форм консолидации еврейского сообщества. Интегрированность в окружающее общество и прежде всего в его просвещенные слои впервые позволила образованным гражданам еврейского вероисповедания принимать на себя миссию посредников в решении юридических или социальных вопросов между властями и евреями внутри черты оседлости и за ее пределами. Интерес к русской литературе и культуре в первом поколении русско-еврейской интеллигенции был невероятно высок.

Взросление Тейтеля совпало с выходом и активным обсуждением в кругах еврейской молодежи таких книг, как «Отцы и дети» (1867) Менделе Мойхера-Сфорима и «Горячее время» (1875) Льва Леванды. Эти авторы подняли тему отношения к «маленькому человеку» как к личности и впервые поставили перед российским еврейством вопрос о роли интеллигенции в обществе¹¹Эти вопросы активно обсуждались в изданиях «Еврейской библиотеки» (1871–1873), где авторы уделяли внимание роли еврейства в европейском союзе. Новое поколение, воспитанное на патриотических идеях первых русскоязычных школьных учебников для евреев, определило свою гражданскую позицию, чтобы реализовать ее, в первую очередь, в профессиональном, общественном и просветительском служении, в том числе и вне национальных границ.

Годы учебы в Императорском Московском университете и студенческая народническая среда укрепили стремление Тейтеля к социальной справедливости, его желание служить еврейской бедноте на юридическом поприще. Прозвучавший в эпоху активного формирования российского либерализма призыв Николая Некрасова «Иди к униженным!» Тейтель, как и многие его сверстники, воспринял практически: считая, что «евреям не следует гоняться за крупными адвокатскими кушами, а нужно иметь своих представителей в рядах честных судей»¹², он поступил на государственную службу. Гуманистические идеалы просвещения, романтические идеи патриотизма и служения отечеству стали тогда символами веры интеллигенции пореформенной империи, поколения, выросшего в атмосфере горячих дискуссий и пламенных речей великих юристов тогдашней России – Федора Плевако, Анатолия Кони, князя Александра Урусова, Дмитрия Стасова, Владимира Спасовича¹³ и других.

Государственная служба виделась Тейтелю, как и многим выпускникам университетов той поры, делом преданного служения отечеству и правосудию, которое открывает новый путь разрешения социальных конфликтов и развития общества.

Профессиональная деятельность Тейтеля пришлась на годы правления трех российских императоров: Александра II (с 1855-го по 1881-й), затем Александра III (по 1894-й) и наконец Николая II (по 1917-й). Эпоха «великих реформ», ознаменовавшаяся освобождением крестьян, значительными трансформациями систем образования, финансов, местного самоуправления, была отмечена и важнейшей судебной реформой, начатой в 1864 году: были введены новые судебные уставы, учреждены выборные мировые суды, суды присяжных, при окружных судах появились судебные следователи. В 1875-м году Тейтель поступил на службу в Московскую судебную палату, став сначала помощником следователя, а через год судебным следователем, а когда время реформ сменилось мраком реакции, «он остался единственным в России евреем-судьей»¹⁴.

Уже в первые годы работы – с конца 1875-го по 1877-й – Тейтель оказался в гуще провинциальной жизни: в Красноуфимске Пермской губернии, потом в Казани. Яков Тейтель и Илья Троцкий¹⁵ стали первыми евреями среди судебных следователей в истории Российской империи (к началу 1910-х их, некрещеных евреев на судебной службе, осталось тоже двое: член окружного суда Тейтель и вице-директор Второго департамента Министерства юстиции Яков Гальперн¹⁶).

В 1876 году Тейтель получил назначение судебным следователем Самарского окружного суда в селе Старый Буян Самарского уезда, откуда несколько месяцев спустя его перевели в Самару.

Уезд был «обширный, до двухсот верст в длину. Железных дорог тогда не было, приходилось ездить на перекладных»¹⁷Молодой следователь – должный быть проводником реформ – оказался в непростом положении: уклад жизни здесь сформировался давно, местное население и структуры власти демонстрировали глубоко укоренившиеся привычки существования в условиях бесправия. Судебная реформа продвигалась медленно; она декларировала равенство всех перед законом, но общее понимание законности было очень низким. Тейтель заметил позднее, что «общество не могло же переродиться и проникнуться сразу чувством гражданского долга, сознанием своих обязанностей»¹⁸Он увидел: люди из беднейших слоев общества не могут представить себе, что судебный следователь поступает по закону, по правде, а не в угоду богатым и сильным¹⁹Освобожденное от крепостного права многомиллионное крестьянство империи продолжало жить вне закона и без знания гражданских законов: «Ни начала морали, ни начала права не регулировали крестьянской жизни»²⁰, – так охарактеризовал положение в правосудии Генрих Слиозберг, многолетний друг и соратник Тейтеля, сравнив цену результата волостного суда с двумя штофами водки²¹Судьи во многом оставались зависимыми от администрации. Вне законов проистекала жизнь в тюрьмах и следственных изоляторах.

На смену эпохе реформ пришло «темное время» контрреформ Александра III с ограничением гласности судов по политическим вопросам, единоличностью решений земством споров между крестьянами и помещиками. Эпоха либерализаций Николая II не много изменила в общем состоянии правоохранения в стране.

От молодого следователя потребовались талант стратега и чувство дипломата. Позднее, отмечая безупречность многолетней службы Тейтеля на посту следователя, один из наблюдателей признал: «Тейтеля все любили не только в судебных кругах <…>, но и в административных»²²Национальность следователя, по его собственному мнению, не мешала этому: «О том, что я – еврей всеми фибрами души, что принимаю активное участие во всех еврейских делах, – все знали <…>, и население русское – простой народ – не знало антисемитизма со всеми его печальными явлениями»²³В отличие от многих коллег, далеко продвинувшихся по службе, Тейтель больше чем на четверть века оставался в должности судебного следователя²⁴.

За несколько десятилетий деятельности на государственной службе в Российской империи, Тейтель прошел путь от восторженного молодого юриста-реформатора до члена окружного суда, всё больше разочаровывающегося, под растущим влиянием великорусского национализма и государственной реакции, в эффективности судопроизводства. В середине 1914-го года, в письме к известному адвокату Анатолию Кони, он восхищался уважением адресата к судебным уставам 1864 года и констатировал: «Тяжело работать в настоящее время, тяжело видеть, как к чистому творению чаще и чаще подходят с грязными руками!»²⁵.

На страницах своих мемуаров Тейтель отразил жизнь царской России пореформенной эпохи, дав характеристики разных сословий общества, представителей многих национальностей и религий – евреев, татар, русских, чувашей, немцев, поляков, – тех, с кем он сталкивался по службе или в своей общественной деятельности, он представил портреты исторических личностей и показал особенности российского судопроизводства, а также дал примеры судебных расследований. Воспоминания Тейтеля представляют интересный документальный материал для современных исследователей российской истории²⁶ . Публикация полного текста мемуаров Я. Л. Тейтеля на страницах этого издания сделает их впервые доступными и широкому кругу читателей.

Уже в эмиграции Тейтель отметил: «Именно моя работа, как судьи, укрепила мои силы для борьбы за лучшее положение человека. Долгий опыт многих десятилетий говорит мне, что нет душ совершенно погасших. Божья искра таится на дне самой преступной души и может разгореться светлым огнем, если раздуть ее вниманием и любовью»²⁷Эта его гуманистическая позиция, типичная для русской и еврейской интеллигенции второй половины девятнадцатого века, объединяла в себе традиции Николая Добролюбова, Николая Некрасова, Николая Чернышевского, Льва Толстого. С Толстым Тейтеля сближало общее видение трагического положения заключенных и чиновничьего мира, лишенного человеколюбия. Как и Толстой, он считал, что врожденных преступников не бывает, преступниками делает людей жизнь. Но Тейтелю были чужды толстовский риторизм²⁸, толстовская позиция «непротивления злу» и неприятия суда и законов²⁹Он верил в необходимость как просвещения малообразованных слоев общества, так и совершенствования судопроизводства. Не случайно, выступая в середине 1920-х в защиту обездоленных беженцев в Берлине, Тейтель выразил свое мнение в статье, озаглавленной «Нельзя молчать»³⁰ по аналогии с толстовским призывом «Не могу молчать!» (1908) против смертельной казни и жестокости, сравнив бесправие беженства с угрозой смертной казни. Он отметил, что отсутствие гражданских прав столь же гибельно для человека и столь же противоречит нормам общественной морали. В профессиональной и общественной деятельности определяющим для Тейтеля было его природное стремление к справедливости: для подследственных или преступников, беженцев или жертв погромов, иудеев или толстовцев – для всех и каждого. Он был тонким психологом и умел говорить просто, но впечатляюще, так, что «между ним и присяжными заседателями протягивалась какая-то невидимая нить»³¹.

Тейтель был следователем особого типа: и следователем, и защитником в одном лице. Подследственные не имели тогда права на защиту на этапе предварительного следствия, но Тейтель становился их защитником, по убеждению и по призванию сердца, поскольку не мог допустить осуждения невиновного³²Именно потому, получив в 1877 году перевод по службе в Саратов, он отказался от должности следователя по гражданским делам, определяя эти дела как лотереи влияний, чинов и денег. Тейтель предпочел уголовное судопроизводство, где значение доказательной базы было намного существеннее, а возможностей участвовать в драме человеческих поступков и отношений – намного больше.

Свои воспоминания Яков Тейтель начал обращением к читателю, в котором особого внимания заслуживает скромное признание автора: «Большими делами я не занимался. Всю жизнь я и жена оказывали людям мелкие услуги, приходя на помощь, по мере сил, обращавшимся к нам в трудную минуту их жизни»³³Сегодня «теория больших и малых дел» практически забыта. В реакционные 1880-е годы она была выдвинута на страницах столичной либерально-народнической газеты «Неделя» публицистами П. А. Гайдебуровым, С. Н. Южаковым, С. Н. Кривенко, с которыми Тейтель дружил. Она стала призывом для лучших сынов и дочерей России, которые увидели в «малых делах» путь преобразования жизни страны и преодоления пропасти, отделяющей просвещенное меньшинство от народа. Их тихая работа помощи подготовила в годы реакции мощный поток добрых начинаний и истинного подвижничества во всех слоях общества. Такие активисты становились на местах незаурядными общественниками и посредниками между Петербургом, Москвой и провинцией. Тейтель помогал и публицистам, и их читателям: первых он снабжал новыми темами и идеями, вторым содействовал в воплощении этих идей, стоя на защите их прав и свобод.

Генрих Слиозберг вспоминал Якова Тейтеля 1890-х годов, как ставшего «как бы своим» и в Петербурге, и в Москве: «Приезжал он с большим портфелем бумаг, т<о> е<сть> разных челобитен, прошений, писем… Тейтель и его жена, пешком и на трамваях, носились по столицам, торопились на приемные часы и исполняли поручения… Эти короткие побывки в Москве и Петербурге <…> давали возможность Тейтелю запасаться новыми силами. Он освежался, заводил новые связи, которыми он никогда не пользовался для себя лично»³⁴.

С писателем Николаем Гариным-Михайловским, «рыцарем духа», как его называл Сергей Елпатьевский, близкий друг и врач А. П. Чехова, Тейтель дружил и сотрудничал многие годы. «Его глаза и сердце были обращены вперед, к светлому демократическому будущему России <…>. При том <он был> мечтатель с необыкновенной фантазией и необыкновенно быстро реализировавший свои мечты, не знавший и не признававший препятствий к немедленному <их> осуществлению, как бы ни фантастичны казались они»³⁵, – эту характеристику Гарина-Михайловского в полной мере можно было бы отнести и к самому Тейтелю, энергичность которого стала легендарной. Оба они, и Гарин-Михайловский, и Тейтель, всегда искренние, всегда правдивые, были типичными представителями либеральной интеллигенции, максималистами, энтузиастами, страстными к жизни и ко всему передовому.

У Тейтеля была безошибочная интуиция на талантливых и интересных людей: он всегда умел их находить, им помогать и годами с ними дружить, как в России, так и в эмиграции. Его интересовали личности неординарные, яркие: исследователь Центральной Азии и Сибири Григорий Потанин, устроитель крестьянского кумысного курорта в Самарской губернии Алексей Бибиков, врач-психиатр Осип Фельдман, один из первых в России, кто стал проводить публичные сеансы гипноза и применять свои способности в следственной практике. В альбоме психиатра Фельдмана, содержащем сотни фотографий и автографов известных россиян, можно увидеть фотопортрет Тейтеля 1900 г. и прочесть слова его жизненного кредо: «Так как золотой век космополитизма не скоро наступит, то считаю своим долгом бороться за права своего народа. Это мне не мешает любить все человечество и своими друзьями иметь лучших людей других национальностей…»³⁶.

Где бы Тейтель ни жил – в Самаре или в Ницце, в российских или европейских, провинциальных или столичных городах, – он одинаково неутомимо создавал свои клубы талантливых и достойнейших людей, его жилища заполнялись теми, кто искал у него помощи или общения. По вечерам у него собирались десятки, а иногда и сотни гостей. Назывались эти собрания то «журфиксами», то «ассамблеями», то «огоньками». В них участвовали актеры и литераторы, чиновники и вольнодумствующие, богатое купечество и земская интеллигенция, священники и раввины, ученые, военные и врачи, путешественники и политические ссыльные, поэты и коммерсанты. На еврейскую Пасху у Тейтеля за одним столом собирались и русские, и евреи. Тейтель был энергичным организатором этих встреч, зазывая всех знакомых и малознакомых гостей на «новости из Питера» или на модного писателя, на обсуждение последней премьеры или идейных вопросов. Пресса отмечала, например, что «жить в Самаре и не знать Я<кова> Л<ьвовича> Тейтеля – всё равно, что жить в Риме и не видать папы»³⁷В кругу самарских гостей Тейте-ля были Максим Горький и молодой Владимир Ульянов (Ленин), этнограф Александр Пругавин и прозаик Евгений Чириков. Тейтель был дружен с публицистами Василием Чешихиным, Николаем Ашешовым, с прозаиками Глебом Успенским, Николаем Златовратским, с переводчиком Гете и Шиллера Петром Вейнбергом, встречался в Ялте с Антоном Чеховым, был знаком с философами Владимиром Соловьевым, Василием Розановым и Львом Шестовым. Его привлекала не только русская творческая интеллигенция, но и популярные в те годы еврейские авторы: он переписывался и встречался с такими известными поэтами и писателями, как Шимон Фруг, Ицхак Перец, Хаим Бялик, Шолом Аш, Шолом Алейхем. В годы беженской жизни Тейтеля среди его друзей также были писатели, поэты, публицисты, драматурги – в Берлине, Париже, Ницце: Августа Даманская³⁸, Владимир Бурцев, Михаил Осоргин, Василий Немирович-Данченко, Александр Буров, Александр Гидо-ни, Яков Юделевский, поэты Илья Британ, Леон Мунштейн (Лоло), другие.

Самобытная и деятельная фигура Тейтеля как типичного представителя провинциальной еврейской интеллигенции вдохновляла публицистов и писателей. Его чертами наделен ряд литературных персонажей. Именно поэтому в раздел «Портрет по памяти: Я. Л. Тейтель в русской литературе» данной книги включены отрывок из повести Н. Г. Гарина-Михайловского «В сутолоке провинциальной жизни», рассказ А. П. Бурова «Великосветская свадьба» и стихотворение Л. Г. Мунштейна (Лоло).

Со временем общественная деятельность стала привлекать Тейтеля всё больше, а его открытость людям становилась всё более востребованной. «Несмотря на свои внешние недостатки <…>, Самара представляла собой город бойкий, торговый и живой, без специфической черты провинциальной затхлости, столь присущей многим губернским городам прошлой нашей матушки Руси. Самара напоминала нечто вроде корридора большой коммерческой гостиницы, где сталкивались и расходились деловые люди по разным направлениям – кто в Сибирь и на Дальний Восток; кто в Туркестанские края, а кто и на Запад, в сторону Имперских столиц и дальше – в Европу»³⁹В «Одессу на Волге», как называли тогда этот город, хлынула еврейская молодежь из уездных местечек⁴⁰К 1887 году в Самаре было уже две синагоги, в 1895-м была зарегистрирована городская еврейская община. В эти годы Яков Тейтель активно включился в деятельность местных общественных организаций, стал ходатаем по делам о разрешении жительства семьям еврейских ремесленников, занялся спасением евреев от высылки из Самары, – начавшей интенсивно расти в 1890-е годы и даже обретшей славу «русского Чикаго»⁴¹«Все рассчитывали на известную отзывчивость Тейтелей, на их громадное знакомство и связи (которые преувеличивали) и верили в успех их заступничества, и шли-шли без конца по деревянной лестнице дома <…>. И, действительно, Я<ков> Л<ьвович>, приняв «дело», принимался взапуски хлопотать, нажимая все известные ему административные и другие кнопки, осаждая всё и всех просьбами за «клиента»; предназначенный к высылке из города оставался в нем, безработные получали места, учащиеся – пособие или стипендию через «Сам<арское> Общ<ество> поощрения образования». Я<ков> Л<ьвович> стал усердным, незаменимым работником < … >»⁴²В самарской квартире Тейтелей, расположенной в доме на углу Предтеченской, дом 16, (впоследствии Некрасовской) и Садовой улиц, «образовалось своеобразное учреждение: смесь бюро бесплатной помощи и консультации по разным делам с непосреднической конторою для приискания мест – чуть ли не зародившаяся ячейка будущего Соцбеза»⁴³.

В Самаре Тейтель вместе с купцом Михаилом Челышовым создал детский сад для малышей из беднейших семей. Глава районной комиссии самарского Общества по защите трезвости, Тейтель был убежден, что пьянство в семьях пагубно сказывается на детях, растущих без присмотра и заботы, питая рост преступности в городе: в небольшой Самаре было четыреста пятьдесят пивных заведений и около четырехсот трактиров. Самарский предприниматель Альфред фон Вакано предоставил здание на окраине, возле тюрьмы, а Тейтель нашел деньги и стал общественным руководителем детского сада. В этом заведении на выходных стало собираться до тысячи детей. Тейтель организовывал для них прогулки на пароходе по Волге, придумал новогодний экуменический праздник, где с детьми о разнообразии культур и национальностей вели беседу русский священник, еврейский раввин, польский ксендз и татарский мулла.

Некрещеный еврей, назначенный в государственное судебное ведомство еще императором Александром II Освободителем и потому «несменяемый» в должности⁴⁴, Тейтель старался использовать исключительность своего положения. Во многих своих поездках по провинции он увидел ужасающую нищету и бесправие собратьев по вере в селах и местечках черты оседлости. Дело помощи гонимым евреям он продолжил став членом Окружного суда в Саратове, где он «оказался естественным заступником многих жертв преследований и бесправия. За каждого из своих просителей Тейтель хлопотал, о каждом из них он нес заботу»⁴⁵.

Эффективным способом борьбы с нуждой, более действенным, чем раздача пособий, Тейтель считал обеспечение доступности профессионального и высшего образования для евреев. В 1904 году он возглавил Еврейский комитет Общества вспомоществования бедным студентам в Саратове, а несколько лет спустя – еще и Общество вспомоществования лицам, стремящимся к высшему образованию. Интересно, что почти восемьдесят процентов от общего числа стипендий получали девушки. «Тернист и труден путь еврейской девушки к своей мечте, высшему образованию», – констатировал Тейтель и всячески поддерживал как бедных курсисток, так и инициативы саратовских активисток, стремящихся к образованию. Он добивался для еврейских девушек права на обучение в фельдшерской школе, для еврейских учащихся – увеличения квоты на сдачу выпускных экзаменов в гимназии, для еврейских колонистов в Малаховке – оснащения их сельскохозяйственной колонии земледельческой техникой. Маленькое общество вспомоществования бедным учащимся играло в Саратове большую роль, выдавая стипендии и буквально спасая от голода малоимущую молодежь⁴⁶, а его председатель, по мнению очевидцев, неутомимо «призывал на помощь и будил общественную инициативу», предпочитая деятельную позицию гражданина популярным у интеллигенции спорам о будущем: «Заманчива и привлекательна перспектива – отсутствие тюрем, судов и взамен их грандиозные здания школ и университетов, но <…> надо мириться с тем, что бедность была и будет совершать преступления. Но во власти государства и общества доводить процент преступников до минимума. В обязанности общества приходить на помощь тем, которые часто не по своей вине, сделавшись преступниками и отбыв наказание, желают честно трудиться»⁴⁷Добровольный уполномоченный Общества поощрения ремесленного и земледельческого труда среди евреев России (ОРТ)⁴⁸, Тейтель инициировал создание в Саратове группы взаимного обучения молодежи, где знания пере-довались в процессе общения и на основе взаимопомощи между учащимися разных сословий и национальностей. В 1909 г. его «малое дело» получило широкий общественный резонанс и финансовую поддержку из Германии, от Общества помощи немецких евреев. Если не принимать во внимание масштабные проекты ОРТа, с московским отделением которого Тейтель стал сотрудничать позднее, в 1912 году, это стало первым случаем поддержки немецкими евреями межконфессиональной и частной образовательной инициативы в российской глубинке.

В 1905 году, чудом избежав побоищ еврейского погрома в Cаратове, Тейтель создал комитет по расследованию этого злодеяния и оказанию помощи его жертвам, потребовав от Петра Столыпина, тогда местного губернатора, признать свою личную ответственность за случившееся. Столыпин публичных покаяний не принес, но Саратовский окружной суд привлек к уголовной ответственности некоторых из тех, кто участвовал в разбойных нападениях на евреев⁴⁹.

Приезжая в Петербург из Саратова, Тейтель активно включился в деятельность Общества распространения просвещения между евреями в России, Еврейского колонизационного общества, Общества ремесленного и земледельческого труда среди евреев в России, а несколько позже – Бюро защиты евреев, чьим активистом он был в Саратове. Начиная с 1880-х годов эти организации – представительства европейских общественных структур либо основанные на их принципах работы – играли ключевую роль в деле просвещения, социализации и культурной интеграции российского еврейства. У старших товарищей – представителей третьего поколения маскилим, таких, как Ушер Розенцвейг, брат раввина Танхума Розенцвейга, – Тейтель стал перенимать опыт, с молодыми – Максимом Винавером⁵⁰, Яковом Фрумкиным⁵¹, Леонтием Брамсоном⁵² – решать практические вопросы жизни еврейства вне черты оседлости и внутри нее. Его обширные знакомства в Петербурге и в Москве как профессиональные, так и общественные, оказались подлинным «университетом жизни» не только для него самого, но и для многих из его младших друзей, приобщившихся при участии Тейтеля к делу социальной солидарности: «Он сводил добрых людей между собой, возбуждал инициативу общественной работы»⁵³Не оказав особого влияния на продвижение судебного чиновника из провинции по карьерной вертикали, эти контакты помогли ему стать причастным к кругам формирующейся еврейской элиты Российской империи и обрести новые возможности работать на благо людей.

Анализируя позднее свои жизненные наблюдения, Тейтель пришел к выводу, что «простому народу чужда расовая и национальная вражда»⁵⁴: «Он терпим к чужакам. Антисемитизм в России – продукт, полученный путем искусственного соединения, в котором оказались замешаны, с одной стороны, правительственная политика, с другой – страх конкуренции русских купцов, к тому же жадность чиновников»⁵⁵Тем не менее антисемитизм на общегосударственном и местном административном уровнях существовал, и это сказывалось и на положении самого Тейтеля. Влиятельная столичная газета «Гражданин» князя Владимира Мещерского писала о «недопустимости того, чтобы в христианском государстве еврей производил следствие над православным»⁵⁶. Склонность Тейтеля к оправдательным приговорам, его общественная деятельность в защиту и поддержку евреев, его народническое и социал-демократическое окружение – всё это вызывало растущее раздражение начальства. В 1912 году, после тридцати семи лет беспорочной службы, Тейтель был вынужден выйти в отставку⁵⁷, – пусть и в почетном статусе действительного статского советника, но без дворянского титула, как полагалось тогда. Министр юстиции Иван Щегловитов пояснил ему: «Министерство ничего лично против Вас не имеет. Главная причина, делающая Вашу отставку необходимой, – это Ваше происхождение и нынешний политический курс»⁵⁸.

Жители Саратова провожали Тейтеля как героя: прощание было устроено и в Окружном суде, где Тейтель счел важным попрощаться даже с курьерами (!), в синагоге на Цыганской улице, где в его честь пел хор и был организован детский праздник, и в общественном собрании, где собрались члены Общества вспомоществования лицам, стремящимся к высшему образованию. Свое пребывание в городе на Волге Тейтель завершил публикацией в «Саратовском вестнике»⁵⁹, в которой призвал городской комитет помощи бедным к созданию столовых для нуждающихся учащихся и предложил городскому правлению идею создания бюро трудоустройства молодых специалистов . Последнее предложение опередило время лет на сто.

В 1914 году, во время посещения Одессы, Тейтель побывал на месте массового захоронения жертв погрома. Вспоминая об этом позднее, он писал с болью и обеспокоенностью о «судьбе еврейского народа, который в прошлом и настоящем имел и с большой вероятностью в будущем будет иметь много подобных массовых захоронений. Когда этому придет конец? И будет ли он вообще?»⁶⁰.

Поиском решения еврейского вопроса на государственном уровне озаботилось не царское правительство, а правительство Англии, где в 1890 году парламентским решением было создано Еврейское колонизационное общество, намеренное открыть в российской столице свое рабочее представительство. В отличие от российского еврейства, которое в конце девятнадцатого века только приступило к самоорганизации, европейское еврейское сообщество уже обладало множеством организованных структур и социальных институций. При этом, как отметил Генрих Слиозберг, «русское еврейство не имело никакого контакта с частями еврейства в разных странах Европы… Кадры еврейской интеллигенции были незначительны»⁶¹Но тут Тейтелю повезло: в Петербурге он знакомится с Давидом Фейнбергом (1840–1916), доверенным лицом барона Горация Гинцбурга и первой фигурой в вопросах контакта евреев России с немецким еврейством⁶²Фейнберг был мотором действенной помощи еврейству: именно он в 1904 г. стал зачинателем проекта спасения еврейских сирот – жертв одесского и кишиневского погромов – и организации помощи для них от европейского еврейства. В 1890-е годы Фейнберг, занимавший почетную должность генерального секретаря только учрежденного в столице империи Еврейского колонизационного общества, открыл Тейтелю дверь в еврейский мир Германии, Англии и Франции, представив его лидерам общественных организаций, интересовавшимися положением евреев в России. Почти за четверть века до встречи с Фейнбергом, Тейтель познакомился с первым евреем в судебном ведомстве России – обер-секретарем Уголовного кассационного департамента Сената Германом Трахтенбергом⁶³Вероятно, именно Трахтенбергу и его знанию европейской практики судебных дел Тейтель обязан своим интересом к уголовному правосудию. Опыт деятельности Трахтенберга как мирового судьи оказался полезен Тейтелю не только профессионально, но и в общественной жизни в России и в Германии, где он стал де факто мировым судьей по делам беженцев. В доме Трахтенберга, как и позже в доме Тейтеля, встречались представители разных сословий, а хозяин был всегда активным заступником бедных и нуждающихся. Третьим великим старцем и учителем Тейтеля стал гeрманский филантроп Герман Абрахам (Hermann Abraham), основатель сети детских кухонь и столовых для бедных по всей Германии. Дело помощи другим было для этих троих смыслом бытия, продлевающим их жизнь. Тейтель умел ценить мудрость своих достойных учителей, перенимая у них опыт соединения высокого профессионального долга с общественным призванием, организационные навыки и … опыт активного долголетия.

Начав с переписки с Паулем Натаном (Paul Nathan), гласным берлинской думы и одним из лидеров Общества помощи немецких евреев, Тейтель, который с 1906 года регулярно совершал поездки в Европу, переходит к личному общению. «Без Натана не установились бы звенья еврейской солидарности сначала в Европе, а потом с исконным американским еврейством»⁶⁴, – так охарактеризовал Генрих Слиозберг вклад Натана в развитие отношений русского и международного еврейства. Именно немецкое еврейство в лице Общества помощи немецких евреев стало главным посредником между русскими евреями и еврейскими организациями в Германии, Франции, Англии и США. Через Натана Тейтель знакомится с Бернхардом Каном (Bernhard Kahn), председателем европейского отделения «Джойнта» (Joint Distribution Commitee) и его женой Дорой Израилевной. Обе семьи – Тейте-ля и Кана – связывала многолетняя дружба. Годы спустя Кан вспоминал о визитах Тейтеля в Германию: «Как перелетная птица, которую врожденный инстинкт посылает в определенное время туда, где ждет ее тепло и обновление жизненных сил, – так и он ежегодно являлся к нам, чтобы получить от своих братьев в центральной Европе новые силы. Однако, и среди таких перелетных птиц, он представлял собой редкий экземпляр: он не только искал тепло, он приносил нам, молодым, свое тепло <…> мы, воспламененные его примером, работали с удвоенной энергией»⁶⁵Узы дружбы связывали Якова Тейтеля и с крупным германским предпринимателем и меценатом Джеймсом Симоном (James Simon), многолетним председателем Общества помощи немецких евреев, знаменитым меценатом и коллеционером искусства.

Наблюдая деятельность евреев Германии (Пауля Натана, Джеймса Симона, Бернхарда Кана и других), Тейтель отмечал присущие им «необыкновенную преданность своей родине, глубокий искренний патриотизм»⁶⁶Похожая характеристика относилась и евреям Франции в лице выдающихся общественных деятелей Сильвена Леви (Silven Levy), Нарцисса Левена (Narcisse Leven), а также Великобритании в лице Люсьена Вольфа (Lucien Wolf), о которых Тейтель писал, что «они подлинные патриоты стран, в которых живут»⁶⁷.

Национально-освободительное движение евреев в России для Тейтеля было движением к равным правам в образовании, на государственной службе, в тои числе и исполнения евреями воинской обязанности. Он считал, что опыт деятельности еврейских общественных организаций Европы, их социальной солидарности и культурной интеграции евреев полезен и для российского еврейства. Тейтель и сам был «редким русским патриотом», который умел действенно любить и русский, и еврейский народы⁶⁸В отличие от своих более молодых коллег как в Германии (как Пауль Натан), так и в России (например, как Генрих Слиозберг), которые в преодолении самодержавия видели решение еврейского вопроса, как части общерусского вопроса, Тейтель стоял на позиции законодательного реформирования, как средства для равноправия и улучшения жизни евреев.

Тейтель не был сионистом ни на родине, ни в эмиграции. Он придерживался позиции, что евреи могут и должны жить и в России, и в Германии, и в любой стране, где люди способны жить свободно и равноправно. В 1914 году в Лондоне, став свидетелем конфронтации сионистов, ратующих за создание еврейского государства в Палестине, и территориалистов, убежденных, что евреи способны наладить свое общежитие везде, Тейтель принял на себя роль переговорщика. Его умение находить компромиссы обратило на себя внимание. Именно ему было доверено председательствовать в январе 1922 года на учредительном собрании комитета организаций русских сионистов за границей по поддержке деятельности «Керен-ха-Йесод» – межународной еврейской организации в поддержку евреев в Палестине, учрежденной в конце 1920 г. в Лондоне и начинающей свою работу в Германии⁶⁹В 1923 году именно к Тейтелю обратился германский Уполномоченный Лиги наций по делам беженцев Мориц Шлезингер (Moritz Schlesinger), обдумывая программу возможной эмиграции еврейских беженцев из кризисной Германии в Америку⁷⁰Тейтель – один из знаковых представителей русского еврейства, кто неустанно занимался поиском путей улучшения жизни евреев как локально, в конкретной стране и в конкретное время, так и глобально, осознавая важность международных контактов и консолидированных действий еврейского сообщества в социальной и правовой сфере. В 1927 году к Тейтелю обращается Американский еврейский конгресс с предложением принять участие в подготовке конференции, которую планировалось провести 17–19 августа 1927 г. в Цюрихе. Ее организаторы сионисты – Лео Моцкин и Нахум Соколов, аргументировали свое обращение необходимостью «в центральном органе для согласования шагов и акций, предпринимаемых множеством разных организаций, а также изыскания средств, необходимых для борьбы за осуществление признанных договорами прав и для противодействия антисемитской волне, захватившей много европейских кругов»⁷¹Умея договариваться со всеми, Тейтель имел свой резон участия в общественных форумах, впрочем, никогда не личный, но общественный. Из письма к писателю А. П. Бурову от 24 июня 1931 г. мы узнаем, что Тейтель принимал участие и в 17-м Сионистском конгрессе в Базеле, который проходил с 30 июня по 15 июля 1931 г. У Якова Львовича там были свои «стратегические» задачи: «На днях я собираюсь в Щвейцарию, в Базель и другие города. В Базеле предстоит конгресс, в котором я приму участие. На конгрессах обсуждаются мировые вопросы, разные проблемы, а я являюсь туда с моим «маленьким» делом, делом облегчения тяжелого положения ч е л о в е к а»⁷².

Интересен и тот факт, что еще задолго до основания (в 1936-м) Всемирного еврейского конгресса, Тейтель осознал необходимость создания международной организации, которая будет избираться из представителей всех стран, где проживают евреи, имея вес на политической арене и независимый консультативный характер. В феврале 1915 г. в своем письме к лидерам еврейской общественности Великобритании – президенту Англо-еврейского комитета Клоду Монтефиоре (Claude Montefiori) и президенту Еврейского исторического общества Люсьену Вольфу (Lucien Wolf) – Тейтель предложил проект такой международной организации, которая бы «состояла из общественных деятелей всех стран, кому дороги интересы еврейского народа, защищала интересы евреев и способствовала улучшению жизни еврейства»⁷³, отмечая особенное значение такой деятельности в кризисных ситуациях, требующих радикального решения. Мотивируя свое решение геополитически, прежде всего тем, что еще до окончания войны евреям разных стран следует позаботиться о своем будущем, т.к. новая карта Европы не изменит их положения, он исходил из того, что если евреи на фронтах Первой мировой войны доказали, что «они прежде всего граждане… государств», то и международная консолидация в решении гражданских вопросов – важный радикальный шаг для их будущего. При этом он не выделял необходимость решения вопроса исключительно для русского еврейства, считая его частью общемирового еврейства. В. А. Поссе отмечал: «Для Тейтеля еврейский Бог был гением еврейского народа, был тем, что объединяет в единое национальное целое евреев, разбросанных по всему земному шару»⁷⁴Тейтель, идеи которого опережали время, во многом и сам был носителем этого будущего, в котором консолидированные действия и взаимопомощь государств, организаций, людей, инициатив будет не идеалом, а нормой.

Не случайно одним из его идеалов был петербургский доктор немецкого происхождения Федор Гааз, главный врач московских тюремных больниц, которого еще при жизни называли «святым доктором». В письме от 9 октября 1909 г. к известному адвокату Анатолию Кони, который был одним из инициаторов установки памятника доктору Гаазу, Тейтель писал: «Очень мне нравится надпись на памятнике “Спешите делать добро!” Это, кажется, первый памятник доброму человеку, доброму сердцу. А как теперь велика нужда в добрых людях! Жилось бы лучше, если бы было побольше докторов Гаазов»⁷⁵По воспоминаниям самарского историка Александра Смирнова, Тейтель любил повторять: «Спешите делать добро»⁷⁶Его и самого еще при жизни друзья стали называть «доктором Гаазом»⁷⁷Генрих Слиозберг, вспоминая любимое выражение Тейтеля «класть заплаты» на разрывы в человеческих судьбах, отмечал, что «Тейтель всю свою жизнь чинил чужие жизни, надламывающиеся от нужды, но этой работой он не только спасал эти жизни, но и клал постоянно фундамент добра в человеческих отношениях, будил сердца»⁷⁸За теплоту сердца и веселый нрав Тейтеля любили все. Близкие сравнивали его с «большим, добрым, ласковым ребенком»⁷⁹; «он любил быть среди молодежи, умел дружить с детьми, с простыми людьми всех профессий и национальностей – с прислугой, приказчиками, парикмахерами. Этому способствовал и его природный демократизм и непритязательность в личных привычках»⁸⁰.

Октябрьский переворот 1917 года Тейтель не принял. О голоде и лишениях в Санкт-Петербурге Тейтель, который был свидетелем революционных волнений, в своих воспоминаниях предпочел умолчать. В начале октября 1918 года Тейтель вместе с женой и семьей сына подал прошение о выезде в Украинскую Республику на шесть месяцев, аргументируя отъезд необходимостью лечения⁸¹Два года Тейтели провели в Киеве, власть в котором сменилась четырнадцать раз. Бои и погромы не испугали Тейтеля: в Киеве он продолжил дело помощи прибывающим в город еврейским беженцам. Леонтий Брамсон, очевидец событий в Киеве, вспоминал: «Ни перестрелка на улице, ни толки об опасности, грозящей при появлении евреев на улице, не останавливали Якова Львовича. И когда он в последний раз, осенью 1919 года, совершал такой обход, шальные пули все время носились над его головою…»⁸².

В конце 1920 года бывший статский советник просит о разрешении на выезд за границу. Надеясь на свои давние знакомства с некоторыми революционерами и с самим Лениным. Вспомнил ли Ленин своего старшего коллегу по самарскому суду или нет, неизвестно, но разрешение на выезд было получено. По мнению Алексея Гольденвейзера⁸³, «это был один из первых случаев легального отъезда за границу из Советской России»⁸⁴.

Приехав в апреле 1921 года в Германию, Тейтель счел своим долгом проинформировать еврейскую общественность Германии о трагическом положении евреев на Украине – его родине и стране, охваченной войной и голодом. Революционные бои и трагедия погромов в Киеве глубоко потрясли Тейтеля. Его первая акция в Берлине – это призыв о помощи бедствующему еврейству Украины. 29 июня 1921 года в Берлине на немецком и русском языках одновременно выходят два призыва. Вместе с Тейтелем их подписывают представители крупнейших еврейских организаций Германии – от Общества помощи немецких евреев – Джеймс Симон, от Ложи Бней-Брит Германия – юстицрат Тимендорфер (Timendorfer), от Комитета помощи бедствующим восточноевропейским евреям – советник права Йоханнес Блау (Johannes Blau), от Германского представительства Центрального совета еврейских благотворительных организаций – Пауль Клее (Paul Klee)). Представители русского и германского еврейства призвали создать фонд помощи украинскому еврейству и еврейским сиротам с Украины. Русскоязычный призыв заканчивался словами: «Не по мере сил, а свыше сил!»⁸⁵.

Этому лозунгу Яков Львович и сам следовал неукоснительно последние восемнадцать лет своей жизни на посту Председателя правления Союза русских евреев в Германии, вплоть до кончины в 1939 году. Об этом периоде жизни и деятельности Я. Л. Тейтеля рассказывает раздел книги: «Больше, чем жизнь. Я. Л. Тейтель, Союз русских евреев в Германии (1920–1935 гг.) и деятельность Тейтелевских комитетов в Европе и США после Второй мировой войны». Для сотен и тысяч русских и восточноевропейских евреев Тейтель стал подлинным заступником, а руководимый им Союз – единственным очагом в беженском море бед и гонений в тяжелые годы экономического кризиса межвоенной Германии. Его миссию продолжили в послевоенный период Тейтелевские комитеты помощи русским евреям во Франции и Америке. Как и в послереволюционном Киеве, так почти 20 лет спустя, в Германии Тейтель был неутомимым ходатаем и просителем для всех и каждого. Не случайно одно из его интервью конца 1920-х годов было озаглавлено «С посохом…»: «Я научился предупреждать тот неизменный вопрос, который постоянно слышу во Франции, Германии, Щвейцарии, до каких пор будет существовать слово «беженец»? На 11-м году пора бы одним вернуться на родину, а оставшимся стать твердо на ноги… Этот роковой вопрос – порождение абсолютного неведения не только русского общества, но и условий приискания труда в Германии. Теперь я сам беру на себя инициативу и прихожу с собственным вопросом – посоветуйте, что делать с сотнями культурнейших семейств, которых и на родине, и на чужбине ждет теперь почти одна и та же участь – деградировать и умереть с голоду? Лучшая часть немецкого еврейства с исключительной чуткостью и отзывчивостью представляет нам свою моральную и материальную поддержку. Особенно интересуются судьбой детей…»⁸⁶.

Основанные Тейтелем в Берлине детские общественные организации – Всемирное Общество «Дети-друзья» (1923 год) и Тейтелевский Детский Дом (1928 год) более десяти лет вели активную культурную и просветительскую работу с детьми и семьями в беженской колонии Берлина. Деятельности этих организаций и Якова ЛьвовичаТейтеля на посту председателя этих обществ посвящен раздел «Открывая мир будущего» данной книги.

В 1933 году, после однодневного байкота еврейских магазинов в Германии, Яков Львович переехал в Париж, где стал заниматься сбором денег для тех, кто пытался уехать из Германии. Дважды он возвращался в Берлин, уговаривая и помогая оставшимся там русским евреям покинуть Германию. В 1935 году Тейтель переехал в Ниццу, где с 1919-го проживал его сын Александр с супругой⁸⁷Письмо Тейтеля из парижского отеля «Мариньи», середины 1930-х, адресованное писателю Василию Немировичу-Данченко, старшему брату театрального деятеля Владимира Немировича-Данченко, дает нам представление о неунывающем настроении Якова Львовича в трудное время и на чужбине. В этом письме, поздравляя адресата с 90-летием, он в шутливой форме предлагает ему отметить столетний юбилей в знаковом для московской интеллигенции месте: «С громадным удовольствием поздравляю Вас и всю русскую печать с этим редким, особенно у русских писателей, юбилеем, тем больше, что Ваше долголетие ничуть не отразилось на Ваших произведениях последних дней <…> Я имел удовольствие познакомиться с Вами три года назад в Праге. Знакомство было мимолетное, но произвело на меня сильное впечатление. Мне 85 лет и, насколько помню, я пригласил Вас на мой столетний юбилей. Я очень прошу Вас, дорогой Василий Иванович, пригласите меня на Ваш столетний юбилей. Хорошо, если он состоится в Москве, в гостинице «Прага» на Арбате. Согласны ли Вы? Мне необходимо знать о Вашем согласии»⁸⁸.

Многие годы Якова Тейтеля связывала переписка с известной общественной деятельницей Е. Д. Кусковой. Восьмидесятипятилетний Тейтель, понимая, что Европа накануне политической катастрофы, писал ей 29 ноября 1935 года: «Да и времена такие настали, что теперь нельзя сидеть на завалинке, нельзя сидеть прячась, нужно работать!»⁸⁹Тейтель был оптимистом, никогда не жаловался и обладал уникальным даром – жить активно, бесстрашно смотря вперед, будто нет границ – ни географических, ни возрастных. Так, в письме к писателю и издателю В. Л. Бурцеву от 4 марта 1938 г. Тейтель благодарит его за книгу «Протоколы сионских мудрецов» – доказанный подлог», которую ему передал Яков Юделевский: «С большим интересом я читаю ее и нахожу ее особенно ценной в настоящее переживаемое еврейским народом время… Когда я буду в Париже, я доставлю себе удовольствие посетить Вас и поблагодарить за Вашу работу столь полезную»⁹⁰.

Я. Л. Тейтель – пример яркой индивидуальности, выходца из еврейской либерально-народнической интеллигенции дореволюционной России, чьи черты, такие, как честность, скромность, преданность делу просвещения и взаимопомощи, социальная активность и любовь к русской культуре, были унаследованы целой плеядой лучших представителей как русско-еврейского беженства довоенной Европы, так и советской еврейской интеллигенцией ХХ века.

Истинный гуманист, он обладал уникальной способностью вести за собой и вдохновлять других своим примером деятельной любви к ближнему. Его самым большим даром было умение вселять в людей, и особенно в молодежь, веру в себя, научая жить бесстрашно, легко, жить вдохновенно и ярко, что для сотен, если не тысяч, покинувших глухие местечки черты оседлости, было жизненно важным.

Масштабное дело жизни Я. Л. Тейтеля интересно сегодня и потому, что является примером активного долголетия: дело, которое он любил, дело неутомимой помощи ближнему, стало источником его вдохновенной личной активности. Поддерживая и развивая контакты сначала в России, а позже – на международном уровне, Тейтель выстроил уникальную для своего времени систему социальных инициатив и организаций в России и за ее границами в интересах беженцев из России и других стран, которые он, привлекая все новые сообщества и новые поколения энтузиастов, неустанно совершенствовал.

Не удивительно, что человек, более сорока лет рука об руку творивший добро со своей супругой, на склоне жизни именно ей посвятил свои воспоминания. Отдадим и мы ей дань нашей памяти.

Дорогому другу посвящается

О Екатерине Владимировне Тейтель (1858–1921), верной спутнице жизни Якова Львовича, из текста его воспоминаний читатель узнает всего несколько фактов. Во-первых, фамилия Тейтель досталась ей не от мужа, а была ее от рождения, так как она приходилась Я. Л. Тейтелю двоюродной племянницей. Во-вторых, что она была ему близким другом с ранней юности, сопровождала Якова Львовича во всех поездках по России и за границей. Согласно признанию Якова Львовича известно, что была она не просто гостеприимной хозяйкой, а также, что Тейтелям «именно благодаря ее энергии и искусству удавалось путешествовать, везде при этом живя скромно, знакомиться со всем интересным»⁹¹Когда в январе 1894 г. в Самаре группа друзей Тейтеля решила приобрести местную газету с тем, чтобы превратить провинциальный листок в достойное периодическое издание, энергичная Екатерина Владимировна первой начала переговоры по этому делу⁹²Из воспоминаний друзей семьи следует, что «Яков Львович и Екатерина Владимировна всегда были окружены роем молодежи. На студенческих вечеринках он и его жена были всегда почетными гостями»⁹³Общеизвестно было и то, что «в своей семейной жизни Яков Львович был очень счастлив»⁹⁴«Екатерина Владимировна, которую друзья любили не меньше, чем самого Якова Львовича, всю жизнь разделяла его интересы и увлечения и служила ему неоценимой моральной поддержкой», – оставил свидетельство Алексей Гольденвейзер⁹⁵Скончалась Екатерина Владимировна через несколько месяцев после прибытия в Берлин. Печать известила о ее похоронах 3 декабря 1921 года на старом участке еврейского кладбища Berlin-Weißensee⁹⁶Смерть жены Яков Львович переживал очень тяжело. В письме к А. А. Смирнову от 19 марта 1923 года он писал: «После кончины Екатерины Владимировны я ко многому стал равнодушен, и мне кажется смешным всё то, что раньше волновало. Работаю много по общественным делам, кладу заплаточки. Стараюсь забыть себя, но ничто не помогает»⁹⁷И даже к изданию своих воспоминаний бывший судебный следователь особого интереса не питал, признаваясь в письме к тому же корреспонденту: «Будь, что будет, всё равно»⁹⁸.

Эпиграфом к тексту воспоминаний Я. Л. Тейтеля служит цитата из «Путевых заметок» немецкого поэта Генриха Гейне: «Под могильной плитой всякого человека схоронена целая всемирная история»⁹⁹В начале ХХ века эти строки были популярны в России. Но какое отношение имела, на первый взгляд, ничем не примечательная жизнь жены судебного следователя ко всемирной истории?

Какая история схоронена под ее надгробным камнем? Благочестивая супруга Якова Львовича почти пятнадцать лет была под негласным полицейским надзором. История – неумолимая штука: ее тайны скрыты не под могильными плитами, а в анналах архивов. В Государственном архиве Российской Федерации хранится пять дел, посвященных Е. В. Тейтель. Раннее из них датировано 1880 годом и является справкой Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Она свидетельствует о том, что «с 14-го по 15 октября 1880 г. у подлежавшей наблюдению Тейтель был произведен обыск, однако, ничего преступного не обнаружено»¹⁰⁰В своих воспоминаниях Яков Львович отмечает, что «в Самаре часто задерживались политические ссыльные, возвращавшиеся из Сибири по отбытии ими наказания; задерживались они на предмет проверки их благонадежности»¹⁰¹Многие из них становились гостями дома Тейтелей. Одним из гостей их дома в 1884 году был легендарный Герман Лопатин¹⁰²Лопатин был первым переводчиком «Капитала» Карла Маркса на русский язык. В 1870 г. был введен Карлом Марксом в Генеральный совет I Интернационала. Герман Лопатин был главным обвиняемым по процессу народовольцев, известным как «Процесс двадцати одного», или «Лопатинское дело», которое завершилось в 1887 году. Во время обыска у Лопатина осенью 1884-го в его дневнике была найдена записка «Обеды у Екатерины Владимировны Тейтель»¹⁰³Стоит отметить и то, что практически все члены процесса, у кого были обнаружены документы по этому делу, подверглись аресту и были приговорены к тюремному заключению. В 1885 году Екатерина Владимировна была опрошена в качестве свидетеля по делу государственного преступника Лопатина. В извещении начальника охранного отделения Самарской губернии, датированном 23 декабря 1892 года и помеченном грифом «Совершенно секретно», зафиксировано: «Сбивчивыми показаниями навела на себя подозрение. Ведет знакомство с лицами политически неблагонадежными»¹⁰⁴Были ли эти обеды конспиративными встречами или просто актом сочувствия жены судебного следователя, а может, Лопатину и вовсе подбросили чью-то записку с адресом, дабы скомпрометировать Тейтелей, – выяснить уже не удастся. Но полицейский маховик завертелся… И именно документы тайной полиции дают нам сегодня портретное описание той, кому Я. Л. Тейтель посвятил свои воспоминания, опубликованные полвека спустя после описываемых событий, когда ни допрашиваемых, ни подозреваемых уже не было в живых. Из записи 18 января 1896 года следует, что Екатерина Владимировна была «среднего роста при средней полноте, волосы и глаза темные, лицо кругловатое. Одевалась просто, но всегда аккуратно, носила черную юбку с черным или красным корсажем; темное пальто и барашковую шапочку, на шее черный кружевной шелковый шарф»¹⁰⁵В 1887 году негласный надзор был продлен, согласно секретному прошению В. Сабурова, начальника Департамента полиции, от 7 ноября 1887 года, № 4 229, на имя начальника Самарского губернского управления по делу № 562/87 г. Третьего отделения¹⁰⁶Из полицейских сводок мы узнаем о том, чем занималась супруга Якова Львовича, которая была «известна как личность политически неблагонадежная. В Самаре она имеет круг знакомств – евреи и молодежь, преимущественно, студенты. В обществе держит себя осторожно и при том неодинаково; с одними она более откровенна и позволяет себе либерально и критически относиться к существующему политическому строю. С другими, наоборот, не касается этих вопросов. Оказывает поддержку, безвозмездно занимается акушерством»¹⁰⁷Екатерина Владимировна в 1897 году, действительно, несколько месяцев работала фельдшерицей при больнице села Кротовка Сергиевской железной дороги Самарской губернии. Другие записи чиновников тайной полиции характеризуют ее как персону без особых занятий¹⁰⁸Интересно, что Екатерина Владимировна была дамой весьма самостоятельной. Об этом свидетельствуют записи Самарской, Московской, Санкт-Петербургской, Нижне-Новгородской и даже Ялтинской тайных полиций, отслеживающих и точно документирующих ее поездки, которые на протяжении двадцати лет она совершала в одиночку сроком от недели до месяца. В период с 1885-го по 1895-й годы Е. В. Тейтель ежегодно приезжала в Москву, где останавливалась в доме Моисея Соломоновича Гольденвейзера, юрисконсульта банка Полякова, по адресу Гранатный переулок, 3, стр. 1, либо по адресу Мясницкая улица, 31, в квартире инженера Ярославско-Архангельской железной дороги Сергея Андреевича Свентицкого и его жены Марии Хрисанфовны, в те годы молодой учительницы, впоследствии ставшей ведущим специалистом Москвы в области дошкольного творческого воспитания. Екатерина Владимировна Тейтель была репетитором у детей Свентицкого. Известно, что Тейтель посещала женскую клинику известного московского врача А. Я. Крассовского. Скупые комментарии агентов были практически однообразны: «Образ жизни вела скромный. Особых средств не имела»¹⁰⁹По данным негласного надзора, также известно, что Е. В. Тейтель в 1891 году, в 1902-м и в 1903-м одна ездила на отдых в Ялту, в 1895-м была в Нижнем Новгороде, в 1902-м – в Санкт-Петербурге. Обладая заграничным паспортом, в 1906 году она впервые выехала за границу¹¹⁰Но тут же ее имя попало в список лиц, за которыми, согласно секретному циркуляру Министерства внутренних дел Департамента полиции по Особому отделу от 4 августа 1900 г. № 1640, направленному начальникам жандармских пограничных пунктов, надлежит незамедлительно по их возвращении в Россию учредить негласный надзор¹¹¹Более того, примерно в это же время начальник Самарского отделения Жандармской полиции управления железных дорог в письме № 129 от 31 августа 1900 г. на имя начальника Отделения по Охране общественной безопасности и порядка в Москве, сообщая о секретном надзоре над Е. В. Тейтель, запрашивает сведения и о ее сыне Александре Яковлевиче Тейтеле, студенте Императорского Московского университета, служащего конторщиком на Самарско-Златоустовской железной дороге¹¹².

Под негласным надзором был и еще один родственник Тейтеля – его сводный брат по отцу Сергей Львович Тейтель (1868 – ок. 1949), который, по данным полиции, имел кличку «Медный». Из секретного письма-запроса от 22 апреля 1915 г. начальнику адресного стола Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в Санкт-Петербурге следует, что «надворный советник С. Л. Тейтель, 47 лет, проживал в гостинице «Париж», куда прибыл 7 августа 1915 г. из Москвы». Далее следовало интересное уточнение: «Наблюдение ведется с 1903 г. Связь с Бурцевым и другими лицами»¹¹³В. Л. Бурцев, русский писатель и общественный деятель, к этому времени уже успел пострадать за свою «народовольческую деятельность», отсидеть в Петропавловской крепости, быть сосланным в Сибирь и бежать оттуда в Щвейцарию; в сентябре 1915 г. он был арестован во время перехода границы из Финляндии в Россию. В воспоминаниях Я. Л. Тейтеля имя его брата, который ко времени публикации мемуаров еще жил в Риге, не упоминается.

Характеризуя атмосферу 1880-х годов в России, Тейтель писал: «Провинция скучала, если не было какого-нибудь террористического акта… О мощи террористической революционной организации ходили самые фантастические легенды. В каждом более или менее загадочном заезжем… видели членов этой организации, видели делегатов заграничного революционного комитета»¹¹⁴В 1890-е годы под наблюдением тайной полиции находились многие друзья дома Тейтелей: самарский присяжный поверенный Андрей Хардин¹¹⁵, писатель Евгений Чириков¹¹⁶, журналист Николай Аше-шов (кличка «Рослый»)¹¹⁷, самарский фотограф Владимир Тейс¹¹⁸, деверь Екатерины Владимировны Тейтель и соученик Александра Ульянова по Казанскому университету¹¹⁹Упрочение марксизма и споры между марксистами и народниками – всё это превратило дом Тейтеля в самарский «демократический клуб», «дискуссионный клуб»¹²⁰, где «царила безграничная свобода слова»¹²¹По мнению самарского историка А. А. Смирнова, знавшего Я. Л. Тейтеля лично, в отличие от других «домов-огоньков» Самары, «маленьких литературно-общественных салонов», куда допускался лишь свой круг, «дом Тейтеля был своеобразным «открытым» клубом, интернациональным, междупартийным и, по общему духу, конечно, демократическим по сравнительной легкости доступа в него, «в одной комнате – судейские, в другой – редакционные, там в шахматы… Особенно часто бывали споры… Изредка бывали танцы… Народники танцевали лучше марксистов»¹²².

Можно ли назвать членов семьи Якова Львовича Тейтеля участниками революционного движения? Не ключом ли к ответу на этот вопрос служит текст «Путевых картин» Генриха Гейне, а именно часть 3-я«Путешествие от Мюнхена до Генуи». Глава ХХХ, откуда и взято посвящение автора, этот эпиграф-афоризм великого немецкого романтика о русском либерализме и стремлении к свободе, которая «с каждым днем всё больше и больше развивается, это – либеральные идеи новейшего времени», и романтически-пафосное признание поэта: «Да, я за русских. И в самом деле, в удивительной смене лозунгов и вождей, в этой великой борьбе обстоятельства сложились так, что самый пылкий друг революции видит спасение мира только в победе России и даже смотрит на императора Николая как на гонфалоньера свободы…»¹²³Романтические предчувствия революции обернулись тяжелейшей эмиграцией для семьи Тейтель, смертью Е. В. Тейтель на чужбине и трагедией репрессий для многих родных, оставшихся в России.

Знал ли Тейтель о полицейском надзоре над членами своей семьи? На эти вопросы нет и, вероятно, уже не может быть однозначных ответов. Доброе дело помощи «малых заплат» нуждающимся – это еще не латы революции, обеды и дискуссии в доме у Тейтеля – не тайные собрания марксистов… Но и это могло вызвать подозрение полиции и быть приписано к политике. Замужняя дама, самостоятельно и регулярно путешествующая по городам России, была в то время явлением редким. Вполне возможно и то, что Е. В. Тейтель стала жертвой простой обывательской зависти и клеветы. Очевидно, не только положение «единственного еврея в судебном ведомстве России» и растущий антисемитизм, но в еще большей степени, тайный полицейский надзор за уважаемой супругой присяжного поверенного Я. Л. Тейтеля и его братом, хотя и практически безрезультатные, но имевшие последствия для карьеры судебного следователя, повлияли на перевод Тейтеля из Самары в Саратов, а впоследствии и решительное требование руководства судебного ведомства Саратова к Якову Львовичу об уходе в отставку.

На черном мраморе надмогильного памятника Екатерине Владимировне Тейтель в Берлине, кроме дат ее жизни, выгравирована надпись на русском языке: «Пока мы живы, ты живешь в нас».

Через столетия и границы: судьба книги и ее автора

Воспоминания Тейтеля, вышедшие под титулом «Из моей жизни. За сорок лет», были написаны им в послереволюционные годы в Киеве. Отрывки из них увидели свет уже в эмигрантских изданиях – в русских газетах Берлина и Парижа, еврейской печати в Риге. Так, один из отрывков был помещен в первом выпуске «Летописи Революции»¹²⁴Редактор этого издания Борис Николаевский, планировавший опубликовать рукопись полностью, сообщил М. Горькому в ноябре 1922-го, что посылает ему в особом пакете «2-й т<ом> записок Я<кова> Л<ьвовича> Тейтеля. Для № 1 мы из него взяли (т<ом> II, стр<аницы> 24–30) отрывок о судах по аграрным делам. Он не очень интересен, но нам хотелось просто иметь лишнего буржуа в номере»¹²⁵Вероятно, сам Тейтель с юмором воспринял бы такую оценку. Горький, хорошо знавший Тейтеля по Самаре, с интересом прочел рукопись и отозвался о ней в ответном письме к Николаевскому, отправленном из Саарова тогда же, в ноябре 1922-го: «Воспоминания Тейтеля написаны блестяще с литературной стороны и несколько наивно по содержанию. Но в наивности автора есть своя прелесть, искупающая все недостатки книги. Со страниц ее встает живая фигура человека почти святого, это как бы второй доктор Гааз, человек, всю жизнь свою бескорыстно и с восторгом служивший людям. К тому же он еврей, что придает книге особое значение. Несомненно, ее будут читать, и многих она научит многому хорошему. Решительно высказываюсь за издание. Просите автора о праве сокращений»¹²⁶Однако «ввиду дороговизны и кризиса в издательстве» отдельное издание мемуаров было отложено¹²⁷, полностью книга в серии «Летопись Революции» не была издана. Она вышла в 1925 году в парижском издательстве «Я. Поволоцкий и Ко».

В одной из рецензий на мемуары Тейтеля неизвестный автор в берлинской газете «Русское эхо» задался вопросом: «Возможно ли любить два народа – свой и чужой? Возможна ли национальная полигамия в принципе?» Он нашел ответ на эти вопросы в том, что «Тейтель, конечно, еврей… По своей деятельности, по своим отношениям, в соответствии с пульсированием всего своего «Я» <…> Он также и русский, потому что он любит Россию внутренне и глубоко, потому что русский народ составляет его природу, потому что к русскому крестьянину и русскому интеллектуалу он испытывает одинаково родственные чувства, они ему одинаково близки и дороги. Две тоски, две любви, две страсти, две боли, два восторга – в одной душе. В одном сознании. Он любит русских еврейской любовью и евреев – русской! И всем, кто скептически поводит плечами и не понимает, как это возможно, я рекомендую прочесть эту книгу. «Тевье-Молочника» Шолом-Алейхема и «Платона Каратаева» Льва Толстого – обоих Тейтель объединяет в себе. В течение своей долгой жизни его любили оба народа, и он был честным и неутомимым борцом для народа, для обоих народов»¹²⁸В ХХ веке редко какой общественный деятель, не говоря уже о политике, удостаивался такой мощной характеристики.

Книга воспоминаний Тейтеля верой в Человека и правдой истории служила делу помощи ближнему: автор активно подписывал дарственные экземпляры на своих юбилеях, дарил ее соратникам и друзьям, всем, кому была интересна дореволюционная Россия, история права и положение еврейства. Ряд ее экземпляров содержали автограф автора под его фотопортретом, личные пожелания дарителя и дату дарения или памятного события. Некоторые экземпляры издания постигла не менее удивительная судьба, чем их автора. Они исполнили мечту Якова Львовича, которую он часто упоминал в беседах или в переписке, – вернуться к своему столетию на родину, в Россию. В московской Российской государственной библиотеке (РГБ) хранятся три экземпляра парижского издания мемуаров Якова Львовича Тейтеля, один экземпляр немецкоязычного перевода воспоминаний, вышедших в Берлине в 1929 году, и два экземпляра книги «Я. Л. Тейтель. Юбилейный сборник: 1851–1931». Они содержат информацию, которая заслуживает особого внимания.

На одном из титульных листов русскоязычных воспоминаний Тейтеля – в фондах РГБ имеется дарственная надпись Леонтию Брамсону, близкому другу и многолетнему соратнику автора по дореволюционной работе в московском отделении Общества распространения труда между евреями (ОРТ), а после 1920 года в Берлинском ОРТ и в Союзе русских евреев в Германии: «Дорогому Леонтию Моисеевичу Брамсону с самыми сердечными приветствиями». Надпись датирована 5 февраля 1929 года: в конце 1920-х Брамсон покинул Берлин и переехал во Францию.

Еще один экземпляр книги воспоминаний Я. Л. Тейтеля на русском языке отмечен печатью «Cédé pour la Russie»¹²⁹ и экслибрисом известного книговеда и библиографа, популяризатора книги и писателя Николая Александровича Рубакина (1862–1946). На экслибрисе пространство мира представлено в виде храма знаний, центром которого является человек в лучах восходящего солнца, освещающего расположенные слева и справа полки книг. В верхней части экслибриса помещено имя Рубакина, в нижней – раскрытая книга, на страницах которой девиз Рубакина: «Да здравствует книга, могущественное орудие борьбы за истину и справедливость». Рубакин – уникальная личность российского просвещения. В 1915 году Рубакин написал: «Я решил посвятить свою жизнь борьбе за человека, против гнуснейшего вида неравенства – неравенства образования»¹³⁰С Тейтелем его роднит вера в человека и в то, что просвещение может воздействовать на преобразование общества больше, чем революции. Так же, как и Тейтель, он оказался в гуще народнического движения, писал воззвания и листовки, но активно политикой не занимался. Делом его жизни была книга, местом встречи людей – основанная им в Санкт-Петербурге частная библиотека, доступная для широкой публики. У Тейтеля делом жизни была социальная помощь нуждающимся и просвещение, а местом встреч – общественные организации в городах России. Вероятнее всего, Тейтель познакомился с Рубакиным в редакции петербургского журнала «Новое слово», где возникли и его контакты с В. А. Поссе. В 1948 году коллекция книг Рубакина, в составе которой оказалась и книга воспоминаний Я. Л. Тейтеля, по завещанию Рубакина, умершего в Швейцарии, была передана его наследниками в СССР, в Библиотеку им. В. И. Ленина (ныне РГБ).

Третий экземпляр книги русскоязычных воспоминаний Тейтеля, хранящийся также в РГБ, отмечен печатью «Конфисковано Главлитом. Латвия ССР, 2/I – 48 г.». Удивительно опасны были в послевоенное время эмигрантские воспоминания человека, сделавшего для России и ее граждан столько добрых дел! На второй обложке книги расположен эффектный экслибрис с указанием на её принаделжность к коллекции Libre Е. Ettinger. Возможно, что книга попала в РГБ из библиотеки отца российского филолога М. Е. Эттингера.

Художественно-исторический интерес представляют и другие издания, посвященные жизни Я. Л. Тейтеля, хранящиеся в фондах РГБ. Яркое по своей текстовой наполненности и, прежде всего, информированности о топографии русской эмиграции в Европе русскоязычное издание «Я. Л. Тейтель. Юбилейный сборник: 1851–1931», вышедшее в Париже в 1931 году и посвященное восьмидесятилетию Тейтеля. В РГБ хранятся два экземпляра «Юбилейного сборника». На обложке одной книги различима печать «Фонд Русской зарубежной книги «Посев» им. А. П. Тимофеева». Свободное русское издательство «Посев» – орган Народно-Трудового Союза – общественно-политической организации, у истоков которой стояло второе поколение русской эмиграции в Европе. Возникнув в 1945 году, в лагере для перемещенных лиц (displaced persons), у селения Менхегоф близ Касселя (Западная Германия), «Посев» вплоть до начала 1990-х годов специализировался на культурологической, политической и философской литературе против советской идеологии, поддерживая политических заключенных в СССР. Эмигранты первой волны оказывали выходцам из лагерей для перемещенных лиц поддержку по организации изданий и библиотек: возможно, что книга Тейтеля именно так оказалась в анналах эмигрантского «Посева». В 1971 г. А. П. Тимофеев создал во Франкфурте-на-Майне при «Посеве» отдел антикварной литературы, который существовал вплоть до 1994 года. В РГБ книга попала уже в период перестройки.

Еще один экземпляр книги «Я. Л. Тейтель. Юбилейный сборник: 1851– 1931» из собрания фондов РГБ содержит на втором титуле экслибрис с латинскими инициалами А. D. – Anno Domini. На экслибрисе изображена горящая свеча, как символ просвещения, и внизу написано первое слово «Anno…». Автором экслибриса являлся киевский художник, режиссер и хореограф Н. М. Фореггер фон Грейфентурн, создавший в 1911 г. экслибрис для библиотеки И. Дейча, известного киевского врача-физиотерапевта, изменив в последствие лишь инициалы отца на сына, писателя и переводчика А. И. Дейча (1893-1972). Под экслибрисом на титуле воспоминаний Я. Л. Тейтеля расположена дарственная надпись Е. К. Дейч, вдовы писателя, Государственной библиотеке им. В. И. Ленина: «В отдел литературы русского зарубежья Российской Государственной библиотеки с добрыми пожеланиями и признательностью дарю эту книжку из библиотеки Александра Иосифовича Дейча (1893–1972). Дата: 11 ноября 1999 г.». Эта дата почти совпадает со 149-летием со дня рождения Я. Л. Тейтеля. Дейч, автор переводов и книг о творчестве Генриха Гейне, в 20-е годы неоднократно бывал в Германии. С Тейтелем он мог познакомиться еще в дореволюционные годы в Киеве в доме отца, где собиралась еврейская интеллектуальная элита. Возможно, что именно юный Дейч был среди тех студентов в холодной киевской квартире Тейтеля, кому он диктовал свои воспоминания. Увы, сквозь призму времени проследить судьбы книг, как и жизненные пути их владельцев, удается не всегда.

И, наконец, издание «Jacob Teitel. Aus meiner Lebensarbeit. Erinnerungen eines jüdischen Richters im alten Russland» – немецкий перевод парижского издания 1925 г., вышедший в 1929 году в издательстве I. Kaufmann в Берлине. В РГБ хранится экземпляр с надписью Павлу Милюкову¹³¹, который был подарен русскому политику в Берлине в квартире Тейтеля. По всей видимости, к этому времени экземпляры русскоязычного издания 1925 г. у Тейтеля уже закончились, и Милюкову досталась книга воспоминаний на немецком языке. Подарок сопровождается свойственным автору природным ироничным посвящением: «С большим удовольствием дарю эту книгу глубокоуважаемому Павлу Николаевичу. Искренне сомневаюсь, будет ли он читать ее и если да, то доставит ли чтение ему удовольствие. С сердечным приветом Я. Л. Тейтель Berlin Kaiserallee». Сравнение этого адреса с адресами, указанными в ряде других дарственных экземпляров – например, книги Тейтеля в фондах библиотеки Еврейской общины Берлина, а также с комплексом архивных документов ГАРФ позволяет сделать вывод о домашнем адресе Тейтеля в Берлине в 1928–1932 гг.: Kaiserallee 207¹³²Очевидно, что в РГБ книга попала из архива Милюкова.

Как видим, не только автор, но и его детище, книга воспоминаний, имела удивительную судьбу: она кочевала по городам и странам, частным и государственным библиотекам, антикварным развалам, полкам идеологических структур и общественных организаций, против таковых силой слова сражающихся. Она неизменно оказывалась в руках людей неординарных, ярких, увлекающихся и, подобно эстафете, передавалась новым поколениям.

Немецкий перевод книги мемуаров Тейтеля, опубликованный в 1929 г. в Берлине, однако, не является точным переводом русскоязычного издания 1925 г. Перевод на немецкий сделал друг Якова Львовича, блестящий переводчик и литературовед Элиас Гурвич, сократив при этом текст ряда глав. Казалось бы, между двумя изданиями – русским и немецким – прошло всего лишь четыре года – срок совсем небольшой, но для общественно-политической ситуации того времени и для жизни русско-еврейской эмиграции именно эти четыре года маркируют перемены в ситуации в Германии. Жизнь русского Берлина после 1925 г. начинает замирать, колония разъезжается во Францию и в другие страны Европы, США и далее везде. Эмигранты продолжают активно публиковать свои воспоминания, но детали событий уголовных историй в Самаре или аграрных дел в Саратове новому поколению эмиграции уже малоинтересны. На повестку дня выходит актуальный вопрос долгосрочного проживания в чужой стране и в иной культурной традиции. Тейтель в это время активно занят поиском средств для спасения русско-еврейских беженцев на чужбине. Времени на работу над новыми мемуарами у него не было. Один из друзей Тейтеля вспоминал ответ Якова Львовича на его вопрос: «Какая теперь Ваша программа деятельности?», заданный Тейтелю в конце 30-х годов. Ответ был с присущей Тейтелю самоиронией: «Что ж… Еще лет пять поработать, года два на приведение в порядок мемуаров, а потом – надо же когда-нибудь и пользоваться жизнью». И залился своим добрым смехом»¹³³Но вместо новой книги, материала для которой у Якова Львовича в его гигантском архиве было достаточно, он активно вёл переписку со многими известными людьми, рассылая в разные страны ежедневно множество писем, диктуя их секретарям, отдавая на переводы или дрожащей рукой исписывая груды листов. Немецкоязычное издание он дополнил лишь одной главой. Тейтелю всегда было важнее живое дело, чем текст, люди, чем буквы, их заботы, чем личная история, а покою он предпочитал детские праздники и игры. Он торопился жить и торопил всех вокруг…

Впрочем, о нескольких отличиях немецкоязычного издания от русского стоит сказать особо. Интерес книголюба вызовет титул издания. Он был создан киевлянкой Ниной Анной Бродской (1892–1979), ученицей немецкого художника-графика Германа Штрука и русского художника Константина Юона. Оказавшись после революции в Берлине, молодая художница сотрудничала с рядом издательств и, как поэт, публиковалась в эмигрантских поэтических сборниках¹³⁴.

Титул книги представляет композицию в стиле конструктивизма из различных видов шрифтов, фрагментов куполов русской церкви, символики правосудия и шестиконечной звезды Давида. Новый мир встает над миром прошлого – тревожность и глобальность присутствуют в нем одновременно. Линейность художественной стилистики титула отражает простоту и бесхитростность авторского повествования. На титульном листе книге имеется указание, что предисловие к книге написано Симоном Дубновым и Максимом Горьким. Горький, однако, хотя и жил в 1920-х в Германии (считалось, что «двор» Горького в Герингсдорфе был своего рода неофициальным представительством советской власти»¹³⁵), специально предисловие не писал. В 1927 году он написал очерк, посвященный Николаю Гарину-Михайловскому, где вспомнил и Тейтеля – щедрого хозяина дома, в котором произошло знакомство двух писателей. Спустя десять лет после революции классик пролетарской литературы посвятил единственному некрещеному еврею на судебной службе в Российской империи несколько замечательных страниц, которые и стали предисловием к книге воспоминаний Тейтеля. Второе предисловие было написано 10 декабря 1928 года специально для немецкоязычного издания близким другом Тейтеля по эмигрантской жизни в Берлине Симоном Дубновым. В титуле предисловия указано, что оно адресовано западноевропейскому читателю. Соединив два знаковых имени эпохи на обложке, автор выигрывал сразу две читательские аудитории – немецко-еврейскую и русско-еврейскую. Таким образом, книга была адресована не тем, кто пытаясь разобраться в исторических ошибках прошлого, сходит с исторической сцены, а тем, кто только на нее вступает – молодому двуязычному сообществу мигрантов и немецкому сообществу, их энергии, их поиску смыслов жизни. Она была адресована, прежде всего, будущему русско-еврейской эмиграции в Германии. Она рассказывала о той России, которой более нет, о жизни в провинциальной России, традициях еврейских сообществ и о том, как много может сделать один человек, посвятив свою жизнь идеалам добра, действенной помощи и справедливости. По сути это была книги Жизни, написанная не ученым, а практиком. Лишенная назидательных наставлений, она следовала той линии, которую всю жизнь вел сам автор: своим примером зажигать сердца людей. Она учила понимать других и верить в то, что только в преемственности традиций и солидарности дающих с нуждающимися и есть историческая общность еврейского народа в России и на чужбине, а отношения людей разных нацинальностей только и возможны на основе принципов взаимоуважения, за которым будущее народов и государств.

* * *

Русскоязычные воспоминания Якова Львовича Тейтеля, публикуемые на страницах данного издания, заканчиваются словами: «С такими широкими планами я оставил Россию и в июне 1914 года приехал в Берлин». Эти планы были связаны с грандиозным проектом по созданию Еврейского университета и его рабочего органа – Комитета помощи еврейским абитуриентам в разных городах России и комитетов помощи в Европе. Тейтель резюмировал: «Всё, что возможно было сделать в России <…>, было сделано»¹³⁶Последняя глава немецкоязычного издания посвящена периоду с 1914-го по 1919-й годы: события Гражданской войны, революция и погромы в России, поездка автора по нескольким странам – весь калейдоскоп событий спрессован в названии одной главы: «Берлин – Лондон – Париж – Начало войны – Заключение». Повествовательный темп ее уже намного быстрее, чем у русскоязычных мемуаров: иные времена – иные скорости передвижения и событий. В Берлине Тейтель знакомится с проектом Общества помощи немецким евреям по созданию Политехникума в Палестине – будущего Техниона в Хайфе, созданного на средства международного еврейства, среди которых был знаменитый чайный король В. Высоцкий из Москвы¹³⁷ и друг Тейтеля, выходец из Екатеринославля (ныне Днепр) известный меценат Мозес Карпас. В 1913 году у немецких евреев на рабочих столах уже лежал эскиз будущего университета, а у инициаторов помощи русским евреям – только начался сбор первого миллиона рублей. Но идеи Тейтеля по доступности высшего образования для евреев из России горячо поддержали представители еврейской общественности: друзья Тейтеля и общественные деятели Бернхард Кан и Пауль Натан, философ Герман Коэн (Hermann Coen) и другие представители Общества помощи немецким евреям. В Париже Тейтель докладывает о положении русских евреев директору Еврейского колонизационного общества Эмилю Мейерсону (Emile Meyerson) и знакомится с рядом профессоров Сорбонны. В Лондоне в доме общественного деятеля Меера Шпильмана (Sir Meyer Spielmann) доклад Тейтеля о положении евреев в России собирает цвет еврейской общественности. И неважно, что сам докладчик переживает полный ужас от того, что с трудом говорит на плохом немецком, который, скорее, похож на идиш, главное, что его понимают, изложенное им волнует, журналисты ведущих изданий нарасхват просят у него интервью¹³⁸Положением еврейского судьи в России и жизнью евреев интересуются у Тейтеля лично Руф Айзекс (впоследствии лорд Рединг, вице-король Индии) и барон Эдмон де Ротшильд. Комментарий Тейтеля о встрече с Ротшильдом и ныне впечатляет своей актуальностью: «В то время, как многие наши поднявшиеся вверх по лестнице банкиры и, вообще, новые богатые по причине «якобы конференции» долго заставляют томиться в ожидании людей, чей визит не сулит им особых преимуществ, лорд Ротшильд и в этом смысле был человеком Культуры»¹³⁹.

В Лондоне, где для жертв еврейских погромов, беженцев из России, в начале ХХ века уже были созданы дома сирот и дома престарелых, Тейтель знакомится с практикой деятельности социальных учреждений, которые через несколько лет он будет создавать для русских евреев в Берлине. Всем замечательным начинаниям по созданию Международного комитета в поддержку еврейских студентов не суждено было сбыться: началась Первая мировая война. Из Парижа Тейтели уехали в Эдинбург, чтобы оттуда на пароходе вернуться в Россию. Но поднимаясь на палубу, Яков Львович сломал руку, и в Лондоне пришлось задержаться¹⁴⁰Но, как когда-то в его доме в Самаре на стене была записка с девизом: «О старости и тому подобных неприятных вещах просят не говорить в этом доме»¹⁴¹, так и спустя годы, Тейтель не умел болеть и сидеть сложа руки. В Лондоне он пишет доклад о положении евреев на оккупированных немцами территориях в Галиции и России, вместе с сионистом с Нахумом Соколовым Тейтель создает Комитет помощи еврейским жертвам войны. К ним присоединяется Владимир Жаботинский и молодой Хаим Вайцман – будущий первый президент Израиля. Штаб-квартира этого русско-еврейского сообщества становится одним из первых официальных центров по приему еврейских беженцев из России в Европе. Круг близких друзей в Лондоне такой же яркий, как и в России. В него входили еврейские студенты, нуждающиеся беженцы, талантливые художники и… сам главный раввин Великобритании Иосиф Герман Гертц (Joseph Hermann Hertz).

Трагедию Первой мировой войны Тейтель переживал очень тяжело: человеческая ненависть, которая в годы войны захлестнула страны, достигнув своего национального апогея, напоминала ему ужас погромов в Саратове и Киеве, которые он пережил, и могилы жертв погромов в Кишиневе и Одессе, которые он видел. Он стал свидетелем того, как панические слухи во время войны переходят в форму агрессивного национализма и как быстро горе превращает людей в псевдопатриотов, готовых призывать молодежь на гибель и соседей на убийства друг друга. Как и Бернард Шоу, а с ним и ряд интеллектуалов Англии, он видел в войне человеческую трагедию, причиной и следствием которых было падение морали в обществе. И вернуться на родину, в Россию, он стремился только, «чтобы облегчить страдания еврейского населения в условиях войны»¹⁴².

Тейтель не мог представить, что ему предстоит пережить революционные волнения в Москве и в Санкт-Петербурге, а потом и в Киеве: беззакония советской власти, конфликты с представителями чуть ли не полутора десятков режимов на юге бывшей империи, ужасы погромов и грабежи различных армий¹⁴³Ему почти 70 лет: он руководит юридическим отделом Комиссии по изучению еврейских погромов на Украине, документирует то, что никогда не должно повториться и продолжает дело помощи жертвам теперь уже Гражданской войны. Эмиграция казалась временным решением. Как и многие уехавшие, Тейтель не мог предположить, что это путь в одну сторону.

Последние страницы немецкоязычного издания мемуаров Тейтеля посвящены его берлинскому периоду жизни и деятельности на посту председателя Союза русских евреев в Германии. И как не вспомнить здесь слова Симона Дубнова в предисловии к немецкоязычному изданию мемуаров Якова Львовича: «Будущие поколения еще долго будут рассказывать о скорбном пути русско-еврейской эмиграции и о том, как старейшина ее метался по Европе, стучался в сердца людей и, современный Диоген, говорил: человека ищу. Найдутся ли искомые люди?»¹⁴⁴.

Я счастлива тем, что мне первой выпала эта честь – реконструировать историю создания и деятельности Союза русских евреев и на страницах этой книги познакомить читателя с деятельностью Союза и Тейтелевских Комитетов помощи русским евреям до начала Второй мировой войны и после ее окончания в Европе и США, вплоть до начала 60-х годов. В работе над книгой использованы письма Я. Л. Тейтеля и его соратников, архивные документы Союза русских евреев в Германии, хранящиеся в Бахметевском архиве русской и восточноевропейской истории и культуры Библиотеки редких книг и рукописей Колумбийского университета Нью-Йорка, материалы, документы и фотографии из фондов Политического архива Министерства иностранных дел Германии, Библиотеки Иудаика в Кельне, Центрального сионистского архива Иерусалима, Мемориала Шоа в Париже, Архива Лиги Наций, Архива «Джойнта», Еврейского научно-исследовательского института (ИВО) в Нью-Йорке, а также в российских архивах – Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ), Самарском литературном музее, Центральном Государственном Архиве Санкт-Петербурга и ряде частных собраний.

Я благодарна за поддержку проекта германскому Фонду имени Герды Хенкель (Gerda-Henkel-Stiftung), который в 1996 году предоставил мне исследовательскую стипендию. По результатам исследования была подготовлена публикация «Союз русских евреев в Германии (1920–1935 гг.): урок истории», которая вышла в Иерусалиме в 2003 году¹⁴⁵К сожалению, в силу большого объема материала результаты исследования не удалось опубликовать полностью, а письма Я. Л. Тейтеля и его соратников предвоенного периода были опубликованы частично. Однако статья получила большой резонанс, многократно цитировалась, а тема Союза русских евреев в Германии привлекала в последующие годы все новые имена исследователей¹⁴⁶20 лет спустя я вернулась к этой теме, дополнив текст теми архивными и фотоматериалами, которые в данном издании публикуются впервые. Но причина не только в этом. Мир, и особенно Европа, снова обращается к историческому уроку беженства в поисках выхода из новых конфликтных ситуаций, которым, кажется, нет числа. К счастью, речь сегодня идет не о еврейских беженцах из России. Сложность же многих вопросов интеграции беженцев возвращает нас к историческому опыту предыдущих поколений. И будто не о прошлом, а о настоящем, звучат слова Арнольда Цвейга написанные в 1929 году: «Европа медленно постигает трудный урок совместного движения вперед – каждое школьное задание, чье решение обещает ей самой дальнейшее просторное жизненное дыхание. Русские евреи в Германии являются составной частью этой грядущей Европы – в этом не может быть никаких сомнений. Мы знаем, что сначала в Америке, позже – в Германии, сегодня в России происходит: преодоление внутренних границ, языковых барьеров, экономических границ, конкретно говоря, сегодня и в Европе присутствует это стремление к преодолению разрушения большого федеративного образования. Однако проблема (русских евреев в Германии – прим. Е. С.) решается не путем ее переноса на другое место. Она решается там, где над ней решительно работают»¹⁴⁷.

В 1990-е годы поток еврейских переселенцев из России и стран СНГ второй раз в ХХ веке устремился в Германию. Рост численности общин за счет новоприбывших формирует оптимистичную статистику, которая в ряде городов уже достигла довоенных показателей. Гигантский культурный архипелаг русской, а позднее и советской еврейской интеллигенции растворился в истории ХХ века – войнах, погромах, гонениях, политических репрессиях, кочуя по дорогам эмиграции, щедро делясь своим наследием с разными культурами. Большинство русскоязычных иммигрантов Германии сегодня понятия не имеют о том, что однажды еврейские беженцы из России здесь уже были. Впрочем, и евреи в России сегодня имеют слабое представление о традициях своих собратьев по вере до революции и в эмиграции. Вопросы отношений между русскими и евреями, немцами и русскими, немцами и евреям в XXI веке приобретают особую актуальность.

Возможно ли сегодня столь принятое в прошлом стремление к коллективным действиям? И что будет с обществом, с народом, если над идеями социальной солидарности возобладает разъединенность, эгоизм, радикализм – над разумом? И имеет ли будущее народ, утративший свою интеллектуальную элиту?

В конце немецкого издания своих воспоминаний Тейтель, обращаясь к теме преемственности традиций, вспомнил духовных лидеров своего поколения – писателя Шолом-Алейхема, врача-гуманиста В. И. Темкина и депутата первой Государственной думы В. Р. Якубсона. Понимая знаковую роль интеллигенции в развитии общества, он призывает будущие поколения к социальной ответственности и солидарности: «И если Вы поможете интеллигенции Вашего народа, то этим Вы окажете неоценимую поддержку литературе и науке всего человечества»¹⁴⁸.

Воспоминания Якова Львовича Тейтеля дают непрямые, но весьма полезные для современного читателя ответы на многие исторические или жизненные вопросы. Некоторые идеи Тейтеля покажутся современному читателю наивными, иные – простыми – уважать другие народы, помогать нуждающимся, содействовать просвещению детей и юношества, быть честным с близкими и с самим собой, а третьи – невыполнимыми, ибо то, что для одних является нормой, простым проявлением человеческого участия и заботы, морали и культуры, для других – наивным альтруизмом, для третьих – гражданским подвигом.

Книга воспоминаний Якова Тейтеля – рассказ о том, как услышать боль другого. О том, что нельзя оставлять человека в отчаянии и в безысходности, и о том, как приходить на помощь словом и делом, но таким образом, чтобы не возносился дающий, и не было покороблено достоинство нуждающегося.

Отмечая, что за глобальными задачами и пафосными лозунгами общественным организациям важно не забывать о страданиях одинокого человека, Тейтель в немецкоязычном издании своих мемуаров обратился к преданию из своего детства¹⁴⁹: «В местечке, где я жил случилось однажды то, что потрясло всю еврейскую общину. Это был вечер на Йом-Кипур¹⁵⁰Все евреи собрались в синагоге на Коль-Нидре¹⁵¹. Но раввина еще не было. Все евреи уже надели молитвенные одеяния. Но раввина все еще не было. Его начали искать, и нашли в жилище одного бедного еврея. Он укачивал там плачущего ребенка. Когда семидесятилетнего старца – мудреца и праведника – попросили объяснить свой поступок, он ответил, что проходя мимо этого жилища, услышал плач ребенка. Отец и мать ушли на молитву и оставили спящего ребенка одного. Ребенок проснулся, испугался и начал плакать. Веря в то, что Богу помощь человеку угоднее всех молитв, и что это дитя и было ему для этой помощи Богом послано, он стал успокаивать ребенка. Как хорошо было бы, если бы люди могли замечать страдания других людей, особенно тех, которые молча страдают и тем должны помогать таким образом, чтобы эта помощь подсознательно происходила. Вследствие войн сознание людей атрофировалось. С этим злом мы должны бороться со всей энергией!»¹⁵².

Пусть эта книга станет венком памяти Якову Львовичу Тейтелю, а у его дела Человеколюбия и Добра, будем верить, найдутся достойные последователи в России и за ее пределами.

Яков Львович Тейтель
Из моей жизни за сорок лет

Я. Л. Тейтель (1850–1939)

Е. В. Тейтель (1858–1921)

Посвящаю светлой памяти моей жены, верной спутницы моей жизни – Екатерине Владимировне Тейтель

От автора ¹⁵³

Наконец-то моя мечта осуществляется. Мемуары, посвященные памяти моего лучшего друга, покойной моей жены, Екатерины Владимировны, выходят в свет.

Не будет «смирением паче гордости», если я скажу, что мои воспоминания – не мемуары большого человека, видного политического или общественного деятеля. Большими делами я не занимался. Всю жизнь я и жена оказывали людям мелкие услуги, приходя на помощь, по мере сил, обращавшимся к нам в трудную минуту их жизни.

В конце 1918 года мы приехали в Киев, где тогда жили мой сын со своей женой. Пробыли мы там до конца 1920-го. При нас было чуть ли не пятнадцать смен правительств ¹⁵⁴ . Каждое из них своей жестокостью, насилиями старалось перещеголять своего предшественника. При нас на Украине были и страшные погромы. В самом Киеве, на наших глазах, грабили, резали людей, насиловали женщин, умерщвляли детей. Человек озверел.

Настоящее было мрачно, впереди никакого просвета ¹⁵⁵ . Оставалось одно прошлое, и вот я погрузился в это прошлое, стал им жить и изложил на бумаге то из него, что сохранилось в моей памяти. А вспомнить было о чем: целый ряд встреч с видными политическими и общественными деятелями, художниками, писателями; служба моя, чуть ли не единственного в российском судебном ведомстве еврея, в течение сорока лет; полувековая собственная работа по общественным делам.

В сырой комнате, при трехградусном холоде, в шубе, калошах, шапке, я диктовал свои воспоминания группе молодежи, которая окружала меня и согревала искренней любовью.

Выходящие ныне воспоминания доведены до начала великой мировой войны. Продолжением их будет рассказ о пребывании моем в Лондоне в самый разгар войны, о свиданиях с тамошними политическими и общественными деятелями, переезде в Петербург и Москву, Февральской Революции, Октябрьском перевороте, переезде в Киев, переселении в Берлин, о жизни русской беженской колонии и о работе моей в берлинских эмигрантских организациях.

Я буду счастлив, если судьбе угодно будет продлить мою жизнь, чтобы я мог увидеть в печати и вторую часть моих воспоминаний.

Под могильной плитой всякого человека схоронена целая всемирная история.

Генрих Гейне

Детство

Яродился 1851 года 2 ноября¹⁵⁶ в местечке Черный Остров Подольской губернии Проскуровского уезда. Дед мой по отцу реб Янкель Малишвецер – назывался он так по имени села, в котором арендовал мельницу, – известен был своим добродушием и гостеприимством. В Черном Острове у него был небольшой винокуренный завод: «Гарельня».

Он считался местным аристократом, встречался с польскими помещиками и детям дал приличное по тому времени образование. Отец мой знал польский и прилично русский языки, а на древнееврейском даже пописывал стихи, и слыл за свободомыслящего: носил платье европейского покроя. Когда введены были винные откупа¹⁵⁷, отец служил по этим откупам «акциз-ником». Акцизники считались либералами и даже атеистами, так как они нарушали чуть ли не все шестьсот тринадцать правил, обязательных для правоверного еврея¹⁵⁸.

Помню я себя с шестилетнего возраста, когда меня носили в хедер – первоначальную школу¹⁵⁹Помню изможденного меламеда¹⁶⁰ с рыженькой бородкой и его жену, несчастную женщину, окруженную многочисленной детворой.

Помещался наш хедер в комнате с земляным полом, учеников было около тридцати, все сидели на полу, тут же находилась и коза меламеда, учителя нашего, кормившая своим молоком всю семью. С удовольствием вспоминаю зимние вечера, когда мы возвращались домой с фонарями и песнями. Дома меня ожидали мать и сестры, и, так как я был единственным сыном, они меня сильно баловали. Мать моя была родом из пограничного местечка Радзивилова. Отец ее был содержателем почты, отпускал лошадей проезжим по казенной надобности, курьерам, фельдегерям и другим. При проезде лиц царской фамилии он садился на козлы рядом с ямщиком и правил лошадьми. Характера он был властного, считался гордецом. Властность унаследовала от него дочь, моя мать. В Черном Острове устроила она свою квартиру по-заграничному, с некоторым комфортом, что не особенно нравилось многочисленным родственникам, особенно родственницам моего отца. Лишился я матери, когда мне было лет девять. Она уехала из Черного Острова к моей сестре в город Ровно, где и умерла. Врезался в мою память ее прощальный взгляд, брошенный на меня, когда она садилась в пролетку, взгляд, полный любви и горести, как будто она предчувствовала, что больше меня не увидит. После смерти матери воспитанием моим занялась моя сестра Анна. Ей я многим в жизни обязан. Надо удивляться, как ей, девушке, выросшей в глухом местечке, удалось познакомиться с произведениями русских и немецких писателей. Всеми силами она стремилась дать мне европейское образование.

Как я сказал, отец мой служил по акцизу. В его ведении было несколько винокуренных заводов. В одном из них смотрителем был некий Розен, из Кременца Волынской губернии, большой знаток Библии. Тогда очень распространено было Пятикнижие с древнееврейским и немецким текстами. Розен был большой знаток также немецкого языка. Отец поместил меня у него, и тот занялся моими воспитанием и образованием.

Единственным светлым лучом тогдашней моей жизни был мой товарищ Трохим, сын заводского ночного караульщика, мой ровесник. С ним мы делили горе и радость. Полюбил я очень этого Трохима. Любил бывать в землянке его родителей. Отец его попивал, а мать горемыкала с ребятишками. Особенно она любила беловолосого Трохима и часть любви переносила на меня, одинокого сироту. В избе родителей Трохима я чувствовал себя как дома и не понимал, как можно не любить человека только потому, что он «гой» или «жид»¹⁶¹Я многим обязан милому Трохиму и его матери, типичной хохлушке¹⁶².

В ведении моего отца был также винокуренный завод в местечке Степань Волынской губернии. В Степани проживал реб Танхум Розенцвейг, пользовавшийся большим уважением местного и окружного населения.

Он уговорил моего отца отпустить меня с ним в Воложин¹⁶³, где он хотел определить меня в ешибот¹⁶⁴, предсказывая блестящую карьеру раввина. Меня стали готовить к отъезду. Сшили соответствующий костюм, длинный капот-лапсердак, заказали пантофли¹⁶⁵ и остальные принадлежности. К счастью или к несчастью, поездка господина Танхума не состоялась, и меня вместо Воложина отвезли в Немиров, где я стал готовиться к поступлению в гимназию. Признаться, я был плохо подготовлен и провалился на экзамене. Отец отвез меня в местечко Черный Остров, на мою родину. В этом местечке было четырехклассное дворянское училище. Называлось оно «дворянским» потому, что содержалось на средства местного польского дворянства. После польского восстания 1863 года¹⁶⁶ правительство ввело в училище строгую дисциплину, увольняло учителей-поляков и назначало чистокровных русских, старавшихся не о толковом преподавании своих предметов, а о насаждении русской государственности. Поступил я в это училище в 1865 году.

Не забуду скорбного лица учителя французского языка Кочаровского, всю жизнь объяснявшегося с учениками по-польски, а затем вынужденного говорить по-русски. Помню, как во время урока вбежал в класс смотритель училища и кричал на бедного Кочаровского за то, что во время перемен Кочаровский будто бы говорил по-польски с каким-то мальчиком. Нас, евреев, в училище было всего двое, я и Израиль Соболь, сын довольно зажиточных и интеллигентных, по тому времени, родителей. С Соболем мы подружились, жили на одной квартире. Платили мы за всё – стол и квартиру – пять рублей в месяц. Соседи нашего квартирохозяина завидовали ему, считая, что он нас сильно эксплуатирует, и переманивали нас к себе.

К нам, евреям, учительский персонал хорошо относился. Учитель русского языка Старевский в четвертом классе читал выдержки из речи, произнесенной в Житомире раввином Кулишером¹⁶⁷, и объяснял ученикам значение образования для евреев. Поступил я в третий класс училища и при переходе в четвертый получил первую награду.

По окончании четырехкласснаго училища мы с Соболем решили продолжить наше образование в Каменец-Подольской гимназии. Оказалось, однако, что нам ехать туда нельзя: в тамошней гимназии преподавали естественную историю с третьего класса. Мы решили поехать в Житомир. Но каково было наше огорчение, когда, приехав туда, мы узнали, что для поступления в пятый класс должны держать экзамен не только по естественной истории, но и по греческому языку. Положение наше было безвыходное.

Мы узнали, что где-то в полесье Минской губернии имеется благодатный город Мозырь, что в Мозырской гимназии принимают всех обиженных судьбой, в особенности хвалили тамошнего директора гимназии Михаила Макаровича Изюмова. Мы соединились с компанией таких же неудачников, как мы, и на балагуле¹⁶⁸ поехали туда. С нами ехали великовозрастные бывшие ученики житомирского раввинскаго училища, провалившиеся на экзаменах в житомирской гимназии.

В Мозыре мы узнали, что гимназия настоящая классическая¹⁶⁹Мы с Соболем явились к директору Изюмову. Изюмов стал меня спрашивать по истории. Мои знания оказались не особенно солидными, но, по-видимому, его тронули наши рассказы о мытарствах, перенесенных нами, и он согласился принять меня и Соболя не в пятый, а в четвертый класс, с тем, чтобы весною мы держали экзамены по греческому языку за два класса – за третий и четвертый.

Значительный процент учащихся гимназии составляли дети лиц духовного звания. Польских детей было очень мало, а евреев человек восемь. Директор гимназии относился ко всем ученикам одинаково корректно. Часто он обращался к мозырским евреям, указывая на пользу образования и на желание правительства видеть в гимназии побольше евреев.

К сожалению, евреи не шли навстречу этому желанию. Еврейская масса – нищая, темная, забитая – еле-еле влачила свое жалкое существование и не помышляла об образовании. Детей местных евреев в гимназии не было.

Еврейское население Мозыря занималось мелкой торговлей и ремеслами. Культурно-просветительных учреждений, конечно, не было. Казенным раввином был Рафаил Кугель¹⁷⁰, отец известного публициста, редактора журнала «Театр и искусство» Александра Рафаиловича Кугеля¹⁷¹Раввин старался о насаждении образования среди евреев Мозыря. Добродушный, толерантный, он был связующим звеном между ненавидевшими друг друга отцом протоиереем Тарнопольским¹⁷² и католическим ксендзом. Я часто бывал в гостеприимной семье Кугеля.

Зимою Мозырь засыпал, и, лишь с открытием навигации по реке Припяти, население оживало. Пароходы курсировали между Пинском и Киевом. Мозырь до такой степени был заброшен, что даже летом туда не заглядывали ни бродячие труппы, ни артисты. Когда я перешел в шестой класс, то поселился в польской семье Годецких. Готовил во второй класс их племянника. На Рождество и Пасху я ездил в деревню Ширеки, недалеко от Мозыря, к родственнику моего ученика помещику Доливо-Добровольскому. Отношения между помещиком и крестьянами были крайне враждебные. Помещики не могли мириться с новыми порядками¹⁷³, в особенности с тем, что они должны были являться по требованию волостного суда. Самолюбие их много терпело от отношения к ним волостных старшин и писарей, которые старались «досаждать» бывшему барину, уязвлять его самолюбие. Живя у Доливо-Добровольских, я проникся польскими тенденциями. На помещиков-поляков смотрел как на мучеников. Возможно, большое влияние на мое мировоззрение имели, к стыду моему, красивая паненка Мальвина и пани Филомена, жена Доливо-Добровольскаго, изящная молодая женщина.

У Годецких я жил до окончания гимназии. Учился сначала очень хорошо, получал награды, а затем стал больше заниматься чтением и, считаясь первым учеником по словесности, пользовался особенным расположением директора Изюмова.

Обычно ученики последнего класса гимназии перед окончанием обсуждали, кому в какой университет поехать и на какой факультет поступить. Особенным уважением пользовался в глухом Мозыре Московский университет. В Москве проживал мой двоюродный брат Владимир Тейтель¹⁷⁴Отец мой списался с ним, и было решено, что я отправлюсь в Москву.

Материально я сильно нуждался. Кое-как сколотили мне денег на дорогу, сшили костюм, и я поехал в Москву. Дорогой познакомился с молодежью, тоже направлявшейся туда. Остановился я на Сретенке в меблированных комнатах «Россия». Это было в августе 1871 года. Я поехал к родственнику, жившему на Новинском бульваре, в доме Ахлестышева¹⁷⁵Тащился долго на ваньке¹⁷⁶ и заплатил за проезд, кажется, пятнадцать-двадцать копеек.

Отворила мне дверь старшая дочь моего родственника Катя, тринадцатилетняя девочка. Она очень приветливо меня встретила, и я тут же почувствовал, что мы будем друзьями. Была она тогда ученицей четвертого класса четвертой женской гимназии, на Поварской. По приглашению Владимира Исаевича и его жены я на другой день к ним переехал и стал хлопотать о приеме меня на медицинский факультет.

В то время поступавших в Московский университет подвергали испытанию по русскому языку. Нас всех, подавших прошения о приеме, собрали в большую аудиторию и предложили написать сочинение на тему «Петр Великий как преобразователь русской литературы». Тема была задана известным ученым, профессором Тихонравовым¹⁷⁷, присутствовавшим в аудитории, когда мы писали. На третий день вернули нам наши работы, я единственный получил за свое сочинение отметку пять с плюсом. Но Тихонравов усомнился, сам ли я писал, и предложил мне на другой день прийти в аудиторию и в его присутствии написать на новую тему. Объяснялось это тем, что работа моя была, в общем, вполне удовлетворительна, но профессора удивила грубая ошибка, допущенная мною в слове «средние». Я написал «ы» вместо «и». Эта ошибка смутила Тихонравова, и он захотел проверить мои знания. Я написал сочинение на новую тему в его присутствии и удачно.

Поступив на медицинский факультет, я пробыл на нем несколько дней и перешел на юридический. Это был самый модный факультет. Новые суды только что были введены¹⁷⁸Имена выдающихся адвокатов пользовались большой популярностью. Спасович, Лохвицкий, князь Урусов, Плевако, Арсеньев и другие имели массу поклонников¹⁷⁹Уголовные процессы привлекали много публики¹⁸⁰.

Мало было профессоров, которые захватывали бы меня. Живого слова не было. Я поместил в «Петербургской газете»¹⁸¹ заметку под заглавием «Из московского храма науки», в которой крайне отрицательно отнесся к составу профессоров юридического факультета. Действительно, пребывание мое там с 1871 по 1875 годы совпало с временным упадком юридического факультета.

Дом Владимира Исаевича был очень гостеприимен. Собиралась учащаяся молодежь. На вечерах происходили горячие споры по разным вопросам общественной и политической жизни. Хотя либеральный период царствования Александра II уже заканчивался и реакция сильно стала поднимать голову, крупные реформы – всеобщая воинская повинность, земско-городские положения – захватывали общество, и молодежь, конечно, не могла не интересоваться всем этим.

Самыми близкими моими товарищами были студенты-кавказцы: Лордкипанидзе, Кикодзе, Чконио, Зданович и другие¹⁸².

Родственник мой Владимир Исаевич управлял домами и имениями московского большого барина Н. С. Камынина¹⁸³При одном из домов Камынина, на Новинском бульваре, была его контора, и в ней я занимал одну комнату. Там у меня собирались мои товарищи-кавказцы и приезжавшие из Петербурга и из других городов студенты. Привозили они с собой нелегальную литературу, переодевались у меня, гримировались и отправлялись на фабрики агитировать среди рабочих. Сам я не принимал никакого участия, ограничивался ролью гостеприимного хозяина и хранителя литературы и костюмов. Самым активным деятелем, человеком с инициативой, был Зданович, сосланный впоследствии на каторжные работы за социал-революционную деятельность.

Барский дом Камынина, где запросто бывал московский генерал-губернатор Долгоруков¹⁸⁴, не внушал полиции никаких подозрений и нелегальные сборища часто происходили у меня.

Я очень интересовался политикой и ежедневно проводил по несколько часов в библиотеке Ушаковой на Воздвиженке¹⁸⁵, увлекался чтением газет и журналов. В особенности меня интересовали события, касавшиеся Французской республики. Помню, я крайне волновался отношениями Тьера и Гамбетты¹⁸⁶Республиканский образ правления во Франции только что утверждался, и я лихорадочно следил за всеми перипетиями борьбы между монархистами и республиканцами.

Свободные вечера я проводил в семье Владимира Исаевича, главным образом в обществе его старшей дочери Кати. Мы занимались чтением, я репетировал с ней уроки по истории, засиживался с ней вдвоем до часу-двух ночи.

Мы полюбили друг друга и соединились на всю жизнь. Она была в большой дружбе со многими моими товарищами, интересовалась политической деятельностью последних, поддерживала меня морально в студенческие годы и такой же поддержкой служила потом всю мою жизнь.

По окончанию университета, мы с Екатериной Владимировной решили издавать ежедневную газету, которая правильно освещала бы еврейский вопрос.

Попытка издания газеты

После медового периода либерализма¹⁸⁷ в России, в конце шестидесятых годов и в особенности в начале семидесятых, началась реакция. Сначала она робко, с оглядкой, осторожно стала поднимать голову, а затем, к концу семидесятых, заняла почетное место в правительственных и общественных сферах. Как всегда, и везде, первыми ее жертвами стали евреи, и еврейский вопрос начал обсуждаться в печати под разными соусами: научным, славянофильским и так далее.

Особенно много внимания уделяли евреям известный публицист-славянофил Иван Сергеевич Аксаков и редактор «Современных известий» Гиляров-Платонов¹⁸⁸Эта газета имела большой тираж, как в Москве, так и в провинции; многие органы печати делали из нее перепечатки. В Петербурге было много мелких газет антисемитического направления, но особенно странно держал себя орган либералов «Голос», издававшийся Краевским¹⁸⁹В то время как в передовых отделах этой газеты были либерально-прогрессивные статьи, в ее нижнем этаже помещались статьи хлесткого фельетониста Нила Адмирари¹⁹⁰ крайне антисемитического направления. Надлежащего отпора этому опасному течению не было. Курьезно, что отповедь таким нападкам давали часто только «Московские ведомости»¹⁹¹Крайне реакционная по всем вопросам русской жизни газета в лице ее талантливого редактора Каткова¹⁹² являлась усердной защитницей евреев, ратовала за предоставление им права жительства, свободы образования и так далее. Катков был убежден, что евреи, только что допущенные к источникам знания, к промышленной жизни бедной духовно и экономически России, будут весьма полезны ей своей энергией, своими способностями.

Живя у родственников, я не стоял в стороне от еврейства. Перед Пасхой 1875 года в «Современных известиях» появилась передовая статья по поводу корреспонденции из Перми о похищении евреями, с ритуальной целью, христианского мальчика. Перепечатки из этой статьи на другой день были во всех уличных газетах. Эти статьи и разговоры в обществе о них произвели на меня тяжелое впечатление. Я пришел к выводу, что с антисемитизмом надо бороться печатным словом, что отдельные еврейские органы на каком бы то ни было языке не помогут, так как их читают только евреи, что нужно иметь ежедневный общерусский орган, не посвященный исключительно еврейскому вопросу, который правильно освещал бы все стороны еврейской жизни. Нужно было, чтобы этот орган был серьезный, но не скучный и доступный для массы. Чтобы, подписываясь на газету, подписчик не считал, что жертвует, как обыкновенно практиковалось по отношению к еврейским органам, а чтобы он за небольшую плату имел хорошую, интересную газету. Ни с кем не посоветовавшись, я в 1875 году, по окончании университета, принялся за осуществление своей мысли.

Единственный человек, который знал о моем плане, принимал участие в его осуществлении, была дочь моего родственника, Екатерина Владимировна, на которой я впоследствии женился.

Я написал воззвание¹⁹³ ко всем еврейским общественным деятелям во все города, к общественным раввинам, даже духовным, и к некоторым христианским общественным деятелям, о необходимости создать такой орган. В этом воззвании я указывал на рост антисемитизма, на опасное его влияние, на впечатление, которое он производит на темные массы, на необходимость путем печатного слова бороться с ним, на необходимость правильно освещать перед русским обществом все стороны еврейской жизни, как хорошие, так и дурные, объясняя причину последних.

Помню, как я пришел с написанным мною воззванием к ныне покойному Кушнереву¹⁹⁴, крупному книгоиздателю и известному владельцу типографии. Довольно тучный, добродушный Кушнерев посмотрел иронически на меня, спросил, какими средствами я обладаю для издания газеты, кто намечен в редакторы, какие предполагаются сотрудники и сотрудничал ли я сам в каких-нибудь органах печати. Получив отрицательные ответы на все вопросы, он задумался, улыбнулся и… пообещал напечатать это воззвание.

Много хлопотал он в цензуре для разрешения, и, наконец, оно было напечатано, конечно, бесплатно.

В числе тех, кому я послал свое воззвание, был Г. И. Богров¹⁹⁵, автор «Записок еврея», которые печатались тогда в «Отечественных записках», издававшихся Краевским и Некрасовым¹⁹⁶Эти талантливые очерки производили сильное впечатление на русское общество.

Спустя некоторое время я стал получать ответы на мое воззвание от многих лиц из разных городов и местечек. Во всех полученных мною письмах красной нитью проходило сознание необходимости бороться печатным словом с возродившимся антисемитизмом и именно в такой форме, в какой я предложил. Из некоторых местечек прислали список подписчиков с просьбой сообщить, сколько и куда выслать денег за газету.

Весьма интересен был ответ Богрова. Он разделил мою точку зрения и пригласил меня приехать в Петербург. Спустя некоторое время я поехал туда, остановился в меблированных комнатах «Рига», кажется на Садовой улице, и немедленно повидался с Богровым.

Министром внутренних дел был тогда всесильный Тимашев¹⁹⁷, ярый враг печати и такой же антисемит. О получении разрешения на издание новой газеты нечего было и думать. Богров и Слонимский¹⁹⁸ взяли на себя переговоры с издателями некоторых газет и по совету Богрова я должен был через месяц снова вернуться в Петербург для дальнейших хлопот.

Подписчики будущей газеты из провинции спрашивали меня, когда она наконец выйдет. Я успокаивал их, что непременно выйдет, а между тем из Петербурга друзья мне писали, что придется повременить, что политический курс не дает никаких оснований надеяться на разрешение новой газеты, но что они ведут переговоры с Трубниковым¹⁹⁹ и другими издателями и надеются приобрести какой-нибудь из существующих органов.

Видя, что моей мечте не скоро осуществиться, я зачислился в кандидаты на судебные должности при Московской судебной палате.

С болью в сердце вспоминаю о моей неудавшейся попытке. Я убежден, что надобность в таком органе постоянно была и есть, и именно в существовании живой, серьезной ежедневной газеты, которая была бы не еврейским национальным органом, а общерусским.

Самара

Глава первая

В мае 1875 года я окончил юридический факультет Московского университета. Предстояло решить вопрос: чему себя посвятить – адвокатуре или магистратуре? Деятельность адвоката тогда еще была окружена некоторым ореолом. Адвокатская трибуна была почти единственным местом, откуда могло раздаваться свободное слово. Под флагом защиты обвиненных в нарушении законов некоторые – идейные – адвокаты смело указывали на те болезни общества и государства, которые порождали преступления.

К речам таких ораторов общество и государственная власть прислушивались. Помню, с каким вниманием зал уголовного заседания слушал речи известного адвоката Спасовича.

В первое время, после введения судебной реформы, адвокатура могла гордиться тем, что в ее рядах много честных, идейных деятелей. Но с течением времени в адвокаты пошли, в значительном количестве, люди далеко не идейные. Звание адвоката стало уже не так почетно. В статьях Щедрина²⁰⁰ и многих менее видных публицистов адвокатура рисовалась в самых мрачных красках.

Рядом с адвокатурой стояла магистратура. Хотя деятели вроде Стояновского, Ровинского²⁰¹ и других тоже не часто попадались, судебное ведомство тогда еще не было развращено, над ним еще не оперировали Манасеины, Муравьевы, Щегловитовы²⁰² и другие.

Не считая себя способным быть в числе адвокатов, которые «глаголом жгут сердца людей»²⁰³, я решил посвятить себя скромной деятельности – службе по судебному ведомству. К этому меня особенно побуждало мое глубокое убеждение, что евреям не следует гоняться за крупными адвокатскими кушами, а нужно иметь своих представителей в рядах скромных, честных судей. На государственную службу евреев тогда хотя и принимали, но неохотно. В первое время судебной реформы несколько евреев попали в секретариат Сената, в прокуратуру, а некоторые и в магистратуру, но почти все или вышли в присяжные поверенные, или приняли православие.

Родственник мой Владимир Исаевич Тейтель познакомил меня с членом Московской судебной палаты Степаном Макаровичем Гулькевичем²⁰⁴, и при его содействии я был зачислен в кандидаты на судебные должности при Московской судебной палате. Когда Гулькевич был назначен прокурором Казанской судебной палаты, я был переведен туда. Из Казани, в мае 1876 года, я откомандирован был в Пермскую губернию. Евреев по судебному ведомству в большом Казанском округе, в состав которого вошли восемь обширных губерний, на службе было всего двое: Дилон, впоследствии член Казанского окружного суда²⁰⁵, да еще исполняющий должность судебного следователя в городе Красноуфимске Пермской губернии Илья Яковлевич Троцкий²⁰⁶Так как в Пермском округе только что были введены новые судебные учреждения, для ликвидации дел старых судов к следователям прикомандировывались в помощь кандидаты на судебные должности. Я как раз попал к Троцкому. Илья Яковлевич, невысокого роста, плотный, добродушный, добросовестный труженик, был крайне религиозен и набожен.

По предписанию окружного суда мы с Троцким разделили следственный участок. Мне отвели несколько волостей с правом самостоятельно производить следствие. Поселился я сначала на Суксунском заводе, а затем в большом селе Ключи, на Сибирском тракте, по которому следовали все приговоренные к ссылке в Сибирь. Гостеприимство жителей Пермской губернии, их религиозная терпимость были совершенно исключительными. С удовольствием вспоминаю время, проведенное среди этого хорошего, здорового населения.

Из Пермского округа я назначен был исправляющим должность судебного следователя в Самарский округ. В то время Министерство юстиции не утверждало судебных следователей в должности; оно не желало иметь несменяемых, независимых следователей, и мы все считались причисленными к Министерству юстиции и командированными к исправлению должности судебных следователей. Я назначен был в село Старый Буян Самарскаго уезда и, только что женившись, в декабре 1877 года, приехал туда с женой.

За неимением другого помещения мы сняли большой помещичий дом в восемнадцать комнат со старинной обстановкой: вольтеровские кресла, клавесины, часы Екатерининских времен. Этот дом принадлежал известному баснописцу Дмитриеву, бывшему министру Александра І²⁰⁷Кабинет был украшен портретами царственных особ конца XVIII и начала XIX столетий, грамотами на имя Дмитриева. За помещение с отоплением мы платили двадцать пять рублей в месяц. Эта сумма считалась очень большой в то время, и все знакомые настаивали на том, что мы должны написать наследникам Дмитриева в Петербург с просьбой уменьшить плату. Дом помещался в большом саду с выходом к мосту через реку. Как только доносился звук колокольчика, что означало приближение какого-нибудь проезжего к мосту, мы или сами выбегали, или посылали прислугу тащить проезжего к нам. Эти проезжие угощались чаем, обедом, а иногда оставались на день, на два гостить.

Случайно в Старом Буяне оказалась довольно интересная компания: судившиеся по известному «процессу ста девяноста трех»²⁰⁸ земский врач Иван Иванович Гауэнштейн²⁰⁹, молодой и интеллигентный социал-демократ, находившийся в переписке с вождем социал-демократии в Германии Бебелем²¹⁰, и фельдшер Юнеев со своей женой²¹¹Они имели большое влияние на маленький кружок интеллигенции. К ним примкнули учитель с учительницей, дочери священника и сам священник Помряскинский²¹², необыкновенно симпатичный, толерантный человек.

Живя в селе, мы часто наезжали в Самару, и в 1881 году, когда меня перевели туда, я быстро сделался там своим человеком. Уже в 1880-м, во время «диктатуры сердца» Лориса-Меликова²¹³ я был в числе трех от Самарскаго округа утвержден в должности судебного следователя. Мои личные хорошие отношения с судом, прокуратурой и товарищами, а также более или менее независимое положение утвержденного судебного следователя давали мне возможность посвящать свое свободное время общественным делам. Мы с женой принимали участие во всех просветительно-культурных и благотворительных учреждениях Самары. Особенно нас интересовал вопрос помощи учащимся и детям улицы.

Понятно, занимая место судебного следователя в большом городе, куда наехало много евреев, я не мог не принимать самого деятельного участия и в их судьбе. Чтобы пользоваться жалким правом дышать самарским воздухом, евреи прибегали к разным ухищрениям. Иногда для этого привозили с собой курьезные ремесленные свидетельства. Как-то раз при мне в полицейское управление явилась еврейская семья, изможденные муж с женой и трое худосочных детей, и предъявила свои ремесленные свидетельства. Оказалось, что ремесленный староста местечка Крынки Гродненской губернии по ошибке выдал мужу свидетельство на звание белошвейки, а маленькой худой его жене, находящейся «в положении», на звание кровельщика. В то время полиция могла проверять евреев-ремесленников. Секретарь полиции, считавший себя очень остроумным, распорядился поселить этого «кровельщика» на крышу соседнего дома, – произвести починку. С большим трудом мне удалось освободить эту семью от пытки.

Самара в начале семидесятых годов из небольшого уездного города стала превращаться в довольно значительный торгово-промышленный центр. Из всех городов Поволжья она заняла, если не первое, то одно из первых мест. Удобно расположенная на берегу Волги, с постройкой Самаро-Оренбургской, а впоследствии Самаро-Златоустовской железной дороги, она сделалась транзитным пунктом, соединившим Россию с Сибирью и со Средней Азией. Из-за ее быстрого роста Самару стали сравнивать с американским городом.

Нигде не было столько миллионеров, как здесь. Шихобаловы и другие известны были всей России. Эти миллионеры были очень типичны. Шихобалов, к которому перешли все имения разорившихся помещиков²¹⁴, владел чуть ли не пятьюстами тысячами десятин земли. У него была масса хуторов, управлявшихся приказчиками. Платил он последним мизерное жалованье, но они бессовестно его обкрадывали. Приказчики, ожидая его приезда, готовили ему обед из тухлого мяса, доказывая этим свою бережливость, что очень Шихобалову нравилось. В то же время эти приказчики на краденые деньги скупали участки у башкир и через несколько лет службы у Шихобалова сами делались крупными землевладельцами. Занимал этот богобоязненный Шихобалов роскошную квартиру чуть ли не в двадцать комнат, причем сам помещался в темной комнатке, выходившей во двор, а жена его, молодая красавица, на которой он женился после смерти своей первой жены, уже стариком, спала в комнате при входе в переднюю. Парадные комнаты сохранялись для торжественных случаев и губернаторских посещений.

Наплыву евреев в Самару благоприятствовало проведение Самарско-Оренбургской железной дороги. Строилась она евреями: Варшавским, Горвицом²¹⁵Они же в течение многих лет были ее хозяевами. Главные места на дороге занимали также евреи: начальник тракции или подвижного состава Л. Л. Зелихман²¹⁶, начальник материальной службы, главный бухгалтер Айзенштат²¹⁷Много второстепенных должностей были заняты евреями. К ним приезжали из еврейской черты оседлости родственники, знакомые, и, таким образом, образовалась довольно порядочная еврейская колония. Евреи оживили этот край. Первый пивоваренный завод, макаронная фабрика, сахарный завод – построены были евреями. Экспорт пшеницы из богатой Самарской губернии за границу взяли на себя евреи. Интересно, что вывоз яиц из России в Западную Европу впервые стал практиковаться самарскими евреями. Всем этим занимались «мнимые» ремесленники, на которых в благодарность за пользу, оказанную ими краю, часто составлялись протоколы о выселении их, за неимением права на жительство.

Губернаторы Самары по отношению к евреям были очень корректны. Бильбасов, Свербеев, Брянчанинов²¹⁸, как и полицмейстер Праведников²¹⁹, уволенный из Петербургского университета за участие в студенческих беспорядках 1863 года²²⁰, – все они снисходительно относились к мнимым ремесленникам, но, не будучи сильны в законах, боялись юсов²²¹ с их толкованием сенатских решений. Надо было действовать так, чтобы полиция не входила с рапортом по еврейским делам в губернское правление, поскольку, если таковой рапорт попадал туда, никто, даже губернатор, не мог помочь беде, высылка еврея была делом решенным. В таких случаях приходилось обжаловать постановление губернского правления в Сенате.

У меня завязалась живая корреспонденция по этим делам, часто телеграфная, с людьми, о которых я с удовольствием вспоминаю. Пришлось мне сноситься с ныне покойным Германом Исааковичем Трахтенбергом²²², бывшим обер-секретарем Сената. По внешнему виду он был настоящим сановником: высокого роста, бритый, с бакенбардами, в очках, с высоким лбом и умными добрыми глазами. Он очаровывал всех, приходивших с ним в соприкосновение. Ко всем он относился благожелательно. В Сенате он пользовался большим уважением. Помощником у него был Генрих Борисович Слиозберг, ныне здравствующий, – с ним у меня завязалась особенно живая переписка. В кабинете ныне покойного Трахтенберга Генрих Борисович приобщался к еврейским делам. В лице Германа Исааковича он имел опытного, гуманного руководителя.

Когда я жил в Саратове, я обращался также к Л. М. Айзенбергу²²³, который весьма сердечно относился к моим ходатайствам за бесправных евреев.

Я мог принимать деятельное участие в оказании помощи евреям потому, что у меня были хорошие отношения, как с судом, так и с прокуратурой, в особенности с председателем суда Владимиром Ивановичем Анненковым²²⁴, который при мне председательствовал в Самаре в течение восемнадцати лет. Сын декабриста Ивана Александровича Анненкова²²⁵, Владимир Иванович, был незаурядный человек. Когда отец его, известный красавец, был сослан по делу декабристов на каторгу, невеста Ивана Александровича, Полина Гебель, дочь французского полковника испанской службы при Наполеоне I²²⁶, с особого разрешения Николая І, последовала за своим женихом. Николай І, пораженный гордостью и красотой Полины Гебель, ее юной пылкой любовью к своему избраннику, дал ей на дорогу три тысячи рублей. Прибыв после долгих мучений и мытарств в Нерчинск, она в церкви повенчалась с Анненковым, причем на время венчания с Ивана Александровича были сняты кандалы. Спустя несколько лет командированный в Сибирь для ревизии тамошних учреждений, Муравьев отыскал хижину²²⁷, где жила Полина (Прасковья Егоровна) Анненкова, и сказал, что Николай приказал отыскать ее и передать «привет той, которая не сомневалась в его сердце». Отбыв двенадцатилетнюю каторжную работу, Иван Александрович поселился с семьей в Тобольске. Сыновья его, в том числе Владимир Иванович, поступили в местную гимназию, директором которой был известный автор сказки «Конек-Горбунок» Ершов²²⁸По окончании гимназии Владимир Иванович хотел поступить в университет. На прошении о дозволении, поданном на высочайшее имя, Николай I собственноручно написал: «Сыну государственного преступника Анненкову довольствоваться гимназическим образованием, разрешив поступить ему в лейб-гвардию со званием унтер-офицера и с правом выслуги».

Владимир Иванович в гвардию не поступил, а начал служить при тобольском губернаторе, известном впоследствии своей гуманной и просветительской деятельностью Викторе Антоновиче Арцымовиче²²⁹.

В 1856 году, при Александре II, Иван Александрович с семьей переехал в Нижний Новгород, где до конца жизни был предводителем дворянства и пользовался всеобщим уважением. Один раз он чуть снова не поплатился. Проездом через Нижний Новгород у него был, кажется, симбирский губернский предводитель дворянства. Восторженно разсказывая, как его обласкал на аудиенции Александр ІІ, гость сказал:

– Царь крепко жал мне руку, – на что Иван Александрович заметил:

– Да, Романовы крепко жмут.

Об этом было донесено, началась переписка, но всё кончилось благополучно.

Владимир Иванович получил в Нижнем Новгороде место судебного следователя, затем прокурора и председателя Харьковского суда, а оттуда переведен был, с тем же званием, в Самарский окружной суд, где, как я сказал, пробыл около восемнадцати лет. Не получив высшего образования, он восполнял свои познания серьезным чтением и любознательностью. Его председательское резюме производило сильное впечатление, в особенности на серый состав присяжных заседателей. Председательствуя по некоторым делам, в особенности по бытовым, например, по делам об убийствах забитыми женами их мужей, снохами свекров или свекровей, он художественно обнажал перед присяжными заседателями душу этих невольных преступников и, забывая роль председателя, вступал в беседы с подсудимыми, выясняя условия, под влиянием которых были совершены их преступления. Помню, как один раз судился бродяга, бежавший из Сибири. Владимир Иванович, словно забыв, что он председательствует, будучи большим знатоком Сибири, вступил с подсудимым в пререкания, доказывая последнему, что, если бы тот бежал по другой дороге, ему удобнее было бы выбраться из Сибири. Подсудимый, тоже забыв свою роль, оспаривал, доказывая, что его путь был самый правильный. И, наконец, уступив Владимиру Ивановичу, сказал:

– Ваше превосходительство, мне еще много придется бегать в жизни, я воспользуюсь вашими указаниями.

Анненков был ходячей историей царствования Павла I, Александра I и Николая I, которого знал как по рассказам декабристов, с которыми в Сибири был знаком, так и лично. В его кабинете лежал громадных размеров альбом с портретами и автографами почти всех декабристов²³⁰, а на стене висели кандалы, снятые с его отца по отбытии тем каторжных работ.

С Владимиром Ивановичем мы были очень дружны, и не было дня, когда бы его мощная фигура не появлялась в нашей квартире. В особенности любил он бывать на наших вечерах – «ассамблеях». Наш дом в Самаре был чуть ли не единственным открытым домом, где запросто бывали люди всевозможных направлений. Город был тогда еще местом ссылки для политических. В Самаре часто задерживались политические ссыльные, возвращавшиеся из Сибири по отбытии ими наказания; задерживались они на предмет проверки их благонадежности. В Самаре же стал выходить единственный в провинции социал-демократический орган «Самарский вестник»²³¹, под редакторством А. К. Клафтона²³², кристаллически честного человека и публициста. Всю жизнь он боролся за свободу, был в ссылке и в конце концов, к великому огорчению всех знавших его, был в 1920 году расстрелян в Омске как «контрреволюционер». В его «Вестнике» также участвовали известный экономист социал-демократ П. П. Маслов²³³, покойный Циммерман (Гвоздев)²³⁴ и другие. Выходила еще вторая газета²³⁵, с социал-революционным оттенком, в которой сотрудничали Дробышевский²³⁶, Ешин, Чешихин, Чириков, Ашешов, Горький, Скиталец²³⁷ и местный общественный деятель А. А. Смирнов, написавший несколько очерков (о Горьком, Чехове и Леониде Андрееве) под псевдонимом Треплев²³⁸Все они часто бывали у нас. Бывал и П. П. Румянцев, впоследствии редактор журнала «Вестник жизни» в Петербурге²³⁹, бывали Елизаров и Шлихтер, впоследствии народные комиссары советского правительства²⁴⁰Владимир Ильич Ульянов (Ленин) бывал у нас в конце девяностых годов²⁴¹, когда мать его, вдова с детьми²⁴², переехала из Симбирска в Самару. Он был помощником присяжного поверенного, ныне покойного известного земского деятеля, человека кристаллической чистоты, Андрея Николаевича Хардина²⁴³Ленин, тогда совсем еще юный, не вмешивался в разговоры; человек замкнутый, он любил прислушиваться к спорам. Объединяющим центром на этих вечерах был сначала Владимир Иванович Анненков, а затем, гораздо позднее, Николай Георгиевич Гарин-Михайловский, автор трилогии «Детство Темы», «Гимназисты» и «Студенты»²⁴⁴.

О личности Николая Георгиевича не берусь писать, его характеристику дали такие художники слова, как Куприн, Станюкович²⁴⁵ и другие. Всё было в нем обаятельно: внешняя красота гармонировала с внутренней. Большой любитель природы и детей, он художественно описывал и природу, и детскую душу. Во всем у Михайловского был широкий размах, и как метеор пролетел он над землей. Не любить его нельзя было. Талантливый инженер-изыскатель, он работал также вместе с незаурядным московским миллионером, меценатом литературы и искусства, строителем железных дорог Саввой Ивановичем Мамонтовым²⁴⁶, который очень любил его. Зарабатывал Михайловский чуть ли не сотни тысяч, но легко их тратил; давал литераторам, политическим деятелям на издание газет, журналов, устройство театров²⁴⁷Всю жизнь он проводил или на пароходах, или на железной дороге, и оттуда посылал телеграммы в тысячу и больше слов в редакции журналов «Мир божий»²⁴⁸, «Русское богатство»²⁴⁹, внося исправления в свои статьи. Он был большой фантазер, в особенности в сельском хозяйстве. Его имение Гундуровка в Самарской губернии поглощало все его доходы. Он влезал в долги и был каждый год уверен, что урожай обогатит не только соседних крестьян, но чуть ли не всю Россию. Откапывал гениальных, по его мнению, управляющих, лесоводов, выписывал из-за границы разные семена и вообще хотел вести сельское хозяйство на новых, западноевропейских началах. Засеял сорок десятин маком, любовался, как он цветет, но собрать не умел.

Всю свою землю Михайловский засеивал чечевицей и экспортировал ее в Кенигсберг (ныне Калининград – прим. ред.), но ни он сам, ни его «гениальные» сотрудники не были практическими деятелями, а посредники, транспортировавшие его чечевицу, дававшие ему деньги под большие проценты взаймы, пользовались его ошибками, эксплуатировали его, и в конце концов имение Михайловского было продано с молотка.

Всем этим Николай Георгиевич не огорчался. Он умел подчинять себе самых черствых ростовщиков. Приходил, бывало, к нему кредитор с мыслью чуть ли не задушить его, но стоило Николаю Георгиевичу заговорить, начать рисовать дальнейшие свои планы, и суровый кредитор смягчался и уходил, умиленный этой беседой. Михайловский так сильно верил в свои фантастические планы, так художественно рисовал их, что самые умные дельцы, большие практики, начинали ему верить. Человек кипучего темперамента, он заставлял кипеть и всё вокруг себя.

Конечно, он был большой сердцеед, и во многих его рассказах, в описаниях любовных похождений легко узнать самого автора. Фигурирует он также в романе Станюковича «Черноморская сирена»²⁵⁰.

На наших вечерах бывали и наиболее интересные представители прокуратуры и суда. Среди постоянных наших посетителей был Алексей Алексеевич Бибиков²⁵¹; он недавно умер, достигнув восьмидесятидвухлетнего возраста. Это был большой друг Льва Николаевича Толстого. Многие говорили, что не Толстой повлиял на него, а он имел большое влияние на мировоззрение Толстого. Еще до освобождения крестьян он дал волю крепостным, отдав им, к ужасу дворян, всю свою землю. Богатый помещик, мировой посредник первого призыва, Бибиков был сослан по каракозовскому делу²⁵²в Вологодскую губернию, где находились в то время ссыльными Шелгунов, Лавров-Миртов²⁵³и другие. Вернувшись из ссылки, женился на простой крестьянке, сел на свою землю в Самарской губернии, рядом с хутором Толстых.

Он сам обрабатывал землю, хлеб на продажу возил в Самару. Главным помощником его был известный эмигрант Алексеев²⁵⁴На своем хуторе Бибиков устроил лечебный курорт исключительно для представителей третьего элемента и простого народа. Преимущественно на курорт приезжали учителя земских школ, фельдшеры, фельдшерицы, учащиеся. Трудовое начало проводилось Бибиковым и на этом курорте. Приезжие, если только они не были больными, сами себе ставили шалаши, к чужому труду не прибегая. Платили, кто и сколько хотел, трапеза была общая. Бибиков, его жена, а впоследствии и дети, по очереди, как и остальные обитатели курорта, подавали кушанья на стол; нередко все собирались у шалаша, где жил киргиз, приготовлявший кумыс, и начиналось круговое питье кумыса, причем каждый должен был чокаться с Бибиковым. Часто Алексей Александрович снабжал лечившихся деньгами, платьем и т.д.

Проездом в свое имение Николай Георгиевич часто останавливался в Самаре и неделями жил у меня. О нашей жизни он написал в своих очерках «В сутолоке провинциальной жизни»²⁵⁵, помещавшихся в журнале «Мир божий» за 1900 год и затем в отдельном издании, в девятом томе его сочинений²⁵⁶.

На наших вечерах, или, как их в шутку называли «ассамблеях», бывало в те годы от ста пятидесяти до двухсот человек; устраивались они очень часто по всякому поводу. Так как квартира была небольшая, кровати и гостиная мебель выносились, не щадили зимой даже горшков с цветами, а из соседних домов приносились столы и стулья. Двери в коридоре часто не затворялись, так как везде стоял народ.

На этих вечерах происходили интересные споры по разным политическим и литературным вопросам. Некоторые из гостей были ярыми спорщиками: Чириков, Смирнов, Ашешов, Вакар²⁵⁷, Чешихин, Маслов; а некоторые любили слушать, в числе последних был Горький. Горький любил вставлять меткое словечко, чисто народное, и одной фразой как бы резюмировал весь спор. Каждый вечер был свой «гвоздь»: то приезд известного исследователя раскола Александра Степановича Пругавина²⁵⁸, то визит описанного Пругавиным в «Русской мысли» за 1882 год, под заглавием «Апостол Зосима Широв», интересного сектанта Широва²⁵⁹, и так как состав интеллигенции в Самаре часто менялся и политические ссыльные, возвращаясь из Сибири, останавливались в Самаре, поводов для вечеров было достаточно.

Особенно интересовались приездом известного путешественника Григория Николаевича Потанина²⁶⁰, праздновавшего недавно свой восьмидесятилетний юбилей и одно время стоявшего во главе сибирского правительства. Потанин приезжал в Самару со своей женой²⁶¹ раз в два-три года. Жена его была сестрой местного протоиерея Лаврского²⁶², незаурядного священника, высокообразованного, товарища Николая Александровича Добролюбова и Николая Гавриловича Чернышевского²⁶³Потанин был небольшого роста, всё его лицо обросло волосами, из-под которых виднелись лишь большие умные глаза. Говорил он медленно и, когда рассказывал о своих путешествиях по Китаю и на Гималайский хребет, уносился в особый мир и не замечал окружающего. Он не любил споров и только изредка вставлял в них свое слово.

Несколько вечеров было посвящено испанскому путешественнику Дону Хименесу, читавшему доклад в петербургском Географическом обществе²⁶⁴Дон Хименес, по приглашению строителя Закаспийской железной дороги и генерал-губернатора²⁶⁵, отправлялся к нему, но застрял в Самаре.

Глава вторая

27 лет я был уездным следователем, из них четыре года жил в Старом Буяне Самарского уезда, а 23 года в Самаре. В мой следственный участок входила лишь часть города, остальная территория простиралась от Самары вниз по Волге, ниже города Сызрани, а по железной дороге – до станции Батраки, в шестнадцати верстах от того же города; так что в своей деятельности я сталкивался почти исключительно с крестьянским населением. Нередко я временно заведовал городскими участками и одно время исполнял обязанности судебного следователя по важнейшим делам. Окружной суд неоднократно избирал меня в члены своей коллегии, но все представления отклонялись Министерством юстиции²⁶⁶, которое не находило возможности меня, как еврея, назначить в члены суда.

Кажется, в 1889 году, после повторного, энергичного представления меня судом, председатель суда Анненков получил от министра юстиции Манасеина, с которым он лично был знаком, запрос, считает ли он, Анненков, возможным настаивать на моем назначении, в то время как в Министерстве юстиции имеются сведения, что благодаря моему влиянию на администрацию в Самаре проживает больше трехсот еврейских семейств, не имеющих прав на жительство, и в моем доме происходят сборища неблагонадежных элементов. Председатель суда дал достойный ответ, подробно описав мою деятельность, как служебную, так и общественную; в доказательство моего судейского беспристрастия он указал на несколько дел, в которых были замешаны евреи. Но назначение мое всё-таки не состоялось. Спустя некоторое время я был в Министерстве юстиции и там, по просьбе одного знакомого, наводил какие-то справки. Директором департамента был в то время всесильный А. А. Казем-Бек²⁶⁷; он пригласил меня к себе в кабинет и, между прочим, сказал, что он, как казанский помещик, знаком с дворянами и земскими деятелями соседней Самарской губернии, что он от них слышал много хорошего обо мне, что он об этом неоднократно докладывал министру Манасеину, причем, по словам Казем-Бека, если бы Манасеин улучил добрую минуту расположения государя, он, будто бы, ею воспользовался бы, чтобы провести меня, как еврея, в члены суда. Манасеин тем более сделал бы это, что он ценит и уважает председателя суда Анненкова. В беседе Казем-Бек, между прочим, сказал, что вследствие неоднократных представлений меня судом и палатой, Манасеин поручил ему предложить мне принять православие.

Я ему ответил:

– Передайте министру: мое еврейство я не продам.

Самарский окружной суд при других председателях и министрах продолжал представлять меня в члены суда, но вплоть до 1904 года всё было безуспешно.

Как я сказал выше, в течение двадцати семи лет конфликтов из-за моего вероисповедания почти не было, хотя я сталкивался как с городским, так в особенности с крестьянским и помещичьим элементами. Между тем все знали, что я не только числюсь евреем, но и принимаю деятельное участие во всех еврейских общественных делах. Если и возникали какие-нибудь трения, то в самой Самаре, а не в уезде. С крестьянством у меня были самые простые, хорошие отношения.

О моем еврейском происхождении мне напоминали при производстве следствия очень редко. Хочу упомянуть о некоторых случаях. Когда я еще был судебным следователем в селе Старом Буяне, как-то раз, вернувшись из поездки по участку домой, я узнал, что в волостном правлении под арестом содержится неизвестного звания человек, высокого роста, атлетического телосложения, называющий себя бродягой. Говорили, что он беглый каторжник. Волостное начальство с нетерпением ждало моего приезда. Я немедленно послал за арестованным. Несколько полицейских десятских, казавшихся пигмеями в сравнении с арестованным, привели этого «каторжника». Последний свысока и иронически смотрел на свою стражу. Удалив этих караульных, я стал допрашивать неизвестного. На все мои вопросы он уклончиво отвечал и всё говорил «не наше». Наблюдая, как я составляю протокол, он сказал мне:

– Вы всё из белого делаете черное, а не то, чтобы черное, которого так много, сделать белым; ведь вы – еврей, а ваши предки – апостолы, они-то всю черноту изводить хотели, чтобы всё было бело и чисто.

Сидевшая в соседней комнате моя жена, Екатерина Владимировна, слышала его ответы «не наше» и, вообще, его разговор. Она вызвала меня и говорит, что в последней книжке «Отечественных записок» имеются сведения о новой секте, появившейся в Сибири, под названием «Ненашенцы». Последователи этой секты ничего общего не хотят иметь с существующим строем и всё говорят «это не наше». В «Отечественных записках» было описано столкновение генерал-губернатора Синельникова²⁶⁸ с одним из «ненашенцев». Синельников, посещая Иркутскую тюрьму, на все вопросы, предложенные им одному арестанту, получал ответ «не наше», причем упорный арестант не снял шапки перед Синельниковым, за что и был подвергнут телесному наказанию. Мы с Екатериной Владимировной взяли этого «ненашенца» в столовую и стали с ним душевно говорить. Екатерина Владимировна прочла ему выдержку из статьи «Отечественных записок». «Суровый каторжник» смягчился, заплакал и сказал, что он крестьянин села Кандабулак Самарского уезда, что за постоянную оппозицию по отношению к волостному начальству и к мироедам его по приговору общества сослали в Сибирь, что в Кандабулаке осталась его старушка мать, и бежал он из Сибири, именуя себя бродягой, чтобы только взглянуть на свою старушку.

– Я только взгляну на нее, да опять отдамся в руки, как это у вас называется, «закона». Эх, вам бы и вашей барыне следовало бы к нам, «ненашенцам».

Я его отправил, с возможными удобствами для арестованного, в село Кандабулак, предписав предъявить его местным жителям и матери, а затем немедленно прислать его обратно. Частным образом я написал земскому врачу Колпину, весьма симпатичному человеку, с просьбой устроить так, чтобы мать арестованного могла бы вместе с ним приехать ко мне. Через несколько дней они приехали, пробыли дня два, затем я дал возможность матери уехать в Кандабулак, а сына отправить в Самару.

В Самаре тогда временно находился незадолго до того гостивший у нас в селе известный исследователь раскола, наш друг Александр Степанович Пругавин. Я ему написал об этом интересном сектанте. Александр Степанович виделся с ним в Самаре, ходил к губернатору, много содействовал облегчению его участи, удобному возвращению его в Сибирь, при лестных отзывах высшей администрации.

В конце октября (дело было в начале восьмидесятых годов) в Самаре застряло несколько сибиряков, возвращавшихся с Нижегородской ярмарки. Я временно заведовал тогда городским следственным участком. Ночью за мною приехал полицейский пристав и доложил, что обнаружен амбар с массой краденого товара мануфактурного, бакалейного, галантерейного, что раскрыта шайка лиц, совершавших кражи из магазинов и скрывавших краденое в этом амбаре, а сейчас у амбара находятся губернатор, прокурор, вся полиция и им требуется мое немедленное присутствие.

Я поехал и застал следующую картину: в амбаре, наполненном разными товарами, находились крупные местные купцы, владельцы магазинов и их главные приказчики. Полиция предъявляла последним найденные товары для определения, из каких магазинов они были украдены. В стороне стояли члены шайки, молодые приказчики местных магазинов и несколько чужих, в том числе два молодых еврея. Среди купцов был владелец самого крупного бакалейного магазина А. И. Егоров, женитьба которого на дочери местного богача должна была скоро состояться. Я приступил к составлению протокола. Егоров, имевший претензию на красноречие, обратился к губернатору со словами:

– Ваше превосходительство, спасайте Самару от жидов, ведь во главе шайки воров, обкрадывавшей нас, стоят евреи; они, конечно, много краденого сбывали своим единоверцам, которых так много наехало сюда; мы просим ваше превосходительство войти в положение русского народа, ведь это разврат.

Я продолжал составлять протокол, а на другой день утром приступил к следствию. Оказалось, застрявшие в Самаре сибиряки, среди которых было два еврея, не достигшие 21-летнего возраста, вошли в сделку с некоторыми приказчиками самых крупных магазинов и устроили такую комбинацию: в магазин является один из этой компании, замаскированный сельским лавочником, просит отпустить ему двадцать фунтов мыла и столько же, допустим, крахмала, а приказчик, тоже член этой компании, отпускает вместо мыла чаю или другого ценного товара; вместо холста приказчик отпускал сукна, драпа, бархата, шелка и так далее. Всё это свозилось в снятый амбар, а затем из этого амбара сибиряки, тоже замаскированные, продавали его самарским же купцам, заявляя, что этот товар остался у них после Нижегородской ярмарки, и что, застрявши в Самаре, они продают его за полцены. Жадные покупатели, конечно, догадывались, что товар, должно быть, краденый, но, прельстившись дешевизной, покупали. Вся компания состояла из молодых людей, все они, сознавшись, принесли сами деньги, вырученные от продажи краденого. Сами обвиняемые помогли мне раскрыть всё это дело, причем выяснилось, что сам Егоров, так возмущавшийся «жидами», купил у этих сибиряков два ящика чая, украденного у его конкурента. Я объяснил обвиняемым-евреям, что они должны сказать мне правду, так как неосновательное привлечение Егорова будет зачтено мне как месть еврея, оскорбленного отзывами последнего о «жидах».

На второй день на вторичном допросе обвиняемые подтвердили, что лично продали Егорову два ящика чая Санина, что на боковой стороне ящиков имеется клеймо Санина, и что при них ящики из-под чая по приказанию Егорова были вынесены во двор магазина, где, по всей вероятности, они и теперь находятся. Это подтвердили и русские обвиняемые. Не дав знать полиции, так как я знал, что почти всё чиновничество – должники Егорова, а будущий тесть последнего – крупный хлеботорговец Углов – влиятельный гласный и играет крупную роль в Самаре, я прибыл в магазин Егорова и только оттуда послал за полицией и понятыми. Туда же привели всех обвиняемых. До прибытия всей этой публики я в магазине допрашивал Егорова и его главного приказчика, не покупали ли они случайно чего-нибудь у каких-нибудь приезжих. Этот допрос не мог смущать Егорова, так как все купцы были по этому поводу спрошены. Не предвидя возможности производства у него обыска, тем более что двор был занесен снегом, он гордо и возмущенно отвечал, что он, Егоров, у случайных людей не покупает, а имеет дело с крупными, серьезными фирмами. Показание Егорова было запротоколировано и им же подписано. Когда явилась полиция, понятые приступили к обыску. Долго разрывали снег на дворе, вытаскивали разный хлам, ящики не обнаруживались. Мое положение было незавидное. Я боялся, не обманули ли меня обвиняемые. Перспектива была довольно неприятная. Егоров, понятые и некоторые полицейские иронически улыбались. Обвиняемые, как евреи, так и двое русских приказчиков, усердно продолжали искать, и в конце концов два ящика с клеймом Санина были обнаружены. Краденый товар обнаружен был также у другого местного купца Ф. Оба они были привлечены мной к ответственности в самом мягком преступлении – в покупке заведомо краденого, хотя им можно было предъявить обвинение более строгое, как к соучастникам шайки.

Свадьба Егорова была отложена, и через несколько месяцев дело слушалось в Самарском окружном суде с участием присяжных заседателей.

Приглашены были лучшие местные адвокаты. Последние много и красноречиво говорили; значительную часть присяжных заседателей составляли местные купцы. Егоров и Ф. были оправданы, остальные подсудимые признаны были виновными, но, так как они чистосердечно сознались и никто из них не достиг двадцатиоднолетнего возраста, приговорены были к самому легкому наказанию. Против Егорова и Ф. я принял самую мягкую меру пресечения – подписку о неотлучке вместо позорного полицейского надзора. Я не стеснял их, Егоров часто получал у меня разрешения на поездки в Москву, Казань, Петербург по своим торговым делам. По окончании суда над ним он женился, построил громадный дом, был избран соборным старостой, сделал какое-то крупное пожертвование и в торжественных случаях облачался в мундир Ведомства учреждений императрицы Марии. Это дело хотя и создало мне многих недоброжелателей, но временно. Впоследствии всё сгладилось.

* * *

Обращено было внимание на мое еврейское происхождение и по следующему делу: в Самарском уезде становым приставом был некий К., женатый на сестре советника губернского правления князя К. Имея такое родство, он не только халатно относился к своим обязанностям, третировал население, как большинство полицейских того времени, но проявлял особенную жестокость. В мае 1879 года я получаю сообщение Каменского волостного правления, что в селе Каменке, где временно помещалась становая квартира К., в местном арестном доме, умер крестьянин Николаев, арестованный за буйство. Меня удивило, что о таком происшествии, не заключавшем в себе признаков преступления, мне сообщают. Заподозрив что-то неладное, я в пять часов утра поехал в Каменку, расположенную всего в двадцати верстах от села Старого Буяна, где я жил. Велев ямщику завязать колокольчик у дуги, я подъехал прямо к арестному дому и застал такую картину: полы и стены оказались только что вымытыми, из стен выдергивали крюк, на котором висела цепь. Старик сторож, трясясь, почти со слезами на глазах, рассказал, что накануне на базаре местный крестьянин, портной, выпивши, распевал песни недалеко от становой квартиры. Пристав с семьей на балконе в это время чайничали. Пение не понравилось становому и он велел портного Николаева арестовать. Будучи выпившим, Николаев сопротивлялся. Сотский и десятский набросились на него, стали его избивать и по приказанию К. отвели его в арестное помещение. Там приковали его к стене. Жена портного приходила хлопотать за мужа, но пристав велел и ее посадить в соседнюю с мужем комнату. Избитый, прикованный к стене, Николаев всю ночь мучился, умолял дать ему напиться. Жена всё это слышала, но ничего не могла сделать; стучала в дверь, кричала, плакала, на помощь никто не приходил. Сторож докладывал становому о криках арестованных, но тот не обратил внимания на это заявление. Любопытно, что в то время у К. был его старший сын, студент пятого курса казанского медицинского факультета, который знал о страданиях арестованных, но не посчитал нужным прийти им на помощь. К утру арестованный умер.

Становой пристав, узнав об этом происшествии лишь поздно вечером, распорядился немедленно уничтожить все подозрительные следы, смыть все кровавые пятна, выдернуть крюк с цепью. Он не подозревал, однако, что волостное правление сообщит мне об этом происшествии, и когда я внезапно приехал, пристав и его семья наслаждались приятным сном.

Разбудили его, когда я уже успел произвести осмотр арестного помещения, допросить некоторых свидетелей и жену умершего. Днем ко мне на квартиру явились допрошенные мною в арестном помещении свидетели, полицейские, сотские и стали говорить, что утром они дали неверные показания, в действительности же умерший портной был, мол, арестован не по приказанию станового, а по их собственному усмотрению. Однако они сознались, что явились ко мне с таким объяснением под влиянием угроз станового. Судебно-медицинское вскрытие установило, что Николаеву нанесены были тяжкие побои с переломами костей и он умер от потери крови.

Прокурором Окружного суда в Самаре был тогда Владимир Романович Завадский²⁶⁹, талантливый, энергичный человек, боровшийся с полицейским произволом и злоупотреблениями. Высшая администрация его недолюбливала; с большим трудом и только благодаря его энергии ему удалось добиться от губернатора удаления пристава К. от должности и предания его суду. Предварительное следствие было произведено мною. К. судился и был приговорен к восьмимесячному тюремному заключению с ограничением прав.

Это дело, которое, как говорили тогда в сферах, было «создано евреем», доставляло мне много неприятностей, в особенности всякий раз, когда мне приходилось хлопотать за бесправных евреев в том же губернском правлении. Не имея возможности вредить лично мне, администрация мстила несчастным евреям.

Недовольные исходом дела К., чиновничество и дворянство стали распространять вздорные слухи о том, что я и моя жена стоим во главе какой-то политической партии, и что бесправные евреи скрываются у меня в селе Старом Буяне. Но энергичный прокурор, которого администрация побаивалась, не давал возможности лично мне вредить и на все доносы, посыпавшиеся на меня, энергично отписывался. Впоследствии время всё сгладило.

В конце девяностых годов из-за меня чуть не разыгрались еврейские беспорядки в Самаре. Заведывал я тогда временно городским участком. Незадолго до Троицына дня²⁷⁰ из Троицкого собора на Троицком базаре совершена была кража со взломом. Я произвел внутренний осмотр собора. Началось волнение: еврей был в соборе, в святая святых, а между тем предстоит храмовый праздник. И вот духовенство и купечество, оскорбленные, будто бы в своем религиозном чувстве, начали волноваться, протоиерей с соборным старостой поехали к архиерею преосвященному Гурию²⁷¹Он, хотя и был ставленник Победоносцева²⁷², столп реакции и ревнивый исполнитель указа об отобрании у сектантов детей, трезво взглянул на дело и сказал, что хотя храм, действительно, осквернен присутствием иноверца, освящать его не следует, так как этот акт может породить массу слухов, возбудить чернь и дать повод к погрому. Архиерей пригласил к себе председателя суда Трандофилова и прокурора Смирнова²⁷³, состоялось совещание, и решено было прекратить всякие разговоры об освящении храма. Я и некоторые самарские евреи, знавшие об этом инциденте, пережили неприятныя минуты.

* * *

Коснулись моего еврейского происхождения и по следующему делу: в селе Ершовка Липовской волости Самарского уезда летом пропал работник местного зажиточного крестьянина Базыкина Яков Кормяков. Искали его везде – в поле, в лесу, в сухих колодцах. Нигде его не было. Стали говорить, что Кормяков убит своим хозяином и где-нибудь им спрятан.

Были довольно основательные причины для такого предположения. Как-то раз перед вечером, когда пригоняли скотину с поля, слышен был сильный крик Базыкина, неистово ругавшего Кормякова за то, что одна из лошадей отстала от табуна, и один из проходивших мимо видел, как Базыкин на задах двора набрасывался на Кормякова.

Спустя две недели в поле в нескольких верстах от села Липовка, на помещичьей земле, в сухом колодце было найдено сильно разложившееся тело, в котором братья признали Якова Кормякова. В колодце была солома нескольких сортов: овсяная, пшеничная, ржаная. То, что тело было обнаружено случайно мальчиками-пастухами, а между тем раньше, когда старики и полиция там искали, тело не было найдено, дало основание заключить, что Кормяков, убитый Базыкиным, был сначала где-нибудь спрятан, а затем свезен в этот колодец. Полиция приступила к дознанию и все предположения как будто оправдались: на заднем дворе Базыкина, под навесом у стены, оказалась засыпанная яма в рост человека, в этой яме были следы тех же трех сортов соломы, что и в сухом колодце; в чулане нашлась шапка со следами, по-видимому, крови.

Я приступил к следствию. Базыкин произвел на меня крайне неприятное впечатление. Спрошенные мною жители села давали самые неутешительные отзывы о нем. Характера он был крутого, вспыльчивого, дурно обращался с работниками. Его дядя и один из братьев за дурное поведение были сосланы по приговорам в Сибирь. «Туда и ему дорога!» – говорили жители про него.

Так как время было жаркое и труп успел сильно разложиться, я пригласил не уездного врача из Самары, а временно исполнявшего тогда обязанности земского врача Владимира Дмитриевича Орлова, впоследствии профессора Киевского университета по гигиене²⁷⁴.Кормяков был признан своими братьями по особой примете: у него кисть была выворочена наружу, что оказалось и у трупа. Врач Орлов пришел к заключению, что хотя из-за сильного разложения тела трудно узнать личность убитого, по имеющемуся в полости живота разрезу можно полагать, что этот разрез мог быть произведен найденной у Базыкина шашкой, которую, однако, надлежит послать во врачебное отделение для исследования имеющихся на ней пятен.

Базыкин о яме и шашке дал такое объяснение: яма была вырыта для хранения летом провизии, шашка давно валяется в чулане, чуть ли не десять лет, привезена она была кем-то из родственников-солдат. На Кормякова хотя он, Базыкин, хотя и кричал, но не был «в сердцах»; куда делся Яшка, не знает. Он сам участвовал в поисках последнего, но не был в той группе, которая искала в поле и в сухих колодцах; он искал в лесу.

Целую неделю я возился с этим делом. С одной стороны, все улики как будто были налицо, а с другой – чувствовалась невиновность Базыкина. Разрез полости живота, покрытая ржавчиной шашка тоже внушали сомнение. Я распорядился перевести Базыкина в село Липовку, где и решил остаться до окончательного выяснения дела.

Оправдалась поговорка «Бог устами младенцев глаголет». На въезжей в Липовке дежурил вместо отца, помню, сотского Соврова, его четырнадцатилетний шустрый мальчуган – Ванюша. Базыкин содержался при волостном правлении недалеко от въезжей. Вечерами я посылал узнавать, что делает Базыкин, и получал один и тот же ответ:

– Стоит на коленях и молится Богу.

Как-то раз, перед вечером, на дворе лил дождь словно из ведра, и я, лежа на кровати, стал беседовать с Ванюшей:

– Что, – я говорю, – по-твоему, Базыкин убил Яшу Кормякова?

– Не знаю, – говорит, – барин.

– Ну, – говорю, – сходи в последний раз, посмотри, что делает Базыкин.

Он вернулся:

– Всё, – говорит, – молится.

А затем:

– Ну и грязь, утопленника и то в пору закопать куда-нибудь.

– А что тогда будет? – спрашиваю я.

– Вестимо, – отвечает, – на чьей земле зарыт утопленник, там и засуха и неурожай. Спроси у попа.

Нервы у меня были так напряжены, что этот ничтожный разговор навел меня на мысль о том, что тело может быть не Кормякова, а какого-нибудь самоубийцы, и, так как к обвинению Базыкина больше данных нельзя было добыть, я решил избрать другой путь.

Немедленно послал за волостным старшиной и писарем и поручил им доставить сведения, какие несчастные случаи смерти или самоубийства были в этой волости. Такие же требования были с нарочным посланы мною в соседнее волостное правление. Не доверяя волостному начальству, я сам отправился в местное волостное правление, пересмотрел все книги и нашел, что несколько месяцев тому назад недалеко от этого села к берегу реки приплыло мертвое тело неизвестного человека; тело это было вскрыто уездным врачом и предано земле в деревне верстах в двадцати от Липовки. Несмотря на дождь и темноту, я велел подать лошадей и поехал в эту деревню, взяв с собою волостное начальство, а также и Базыкина.

Подъехали к сельскому старосте. Он вышел к нам и на вопрос, где похоронен покойник-утопленник, ответил, что на кладбище у ограды, что могилу рыли такие-то и такие-то крестьяне и что при нем, сельском старосте, а также полицейском сотском рывшие могилу похоронили покойника. Послано было за могильщиком, за полицейским сотским, и все мы отправились на кладбище. По указанию могильщиков и властей разрыли могилу. Тела не оказалось. Я велел продолжать рыть. Картина была жуткая: темная ночь, льет дождь, крестьяне с фонарями, а Базыкин стоит на коленях и молится Богу. Могильщики перестали рыть, говоря, что дальше нельзя, идет уже грунт; я стал спрашивать, где же покойник. А. могильщики, стоя в могиле, говорят:

– Где же ему, чай, быть, здесь, не убег же.

– Ну, – говорю, – если здесь, ройте, может найдется.

Я объявил, что еду в Липовку, и велел старосте и могильщикам приехать ко мне утром. Усталый, вернулся на въезжую и лег спать. Когда на следующий день проснулся, мне сказали, что пришли «старики», то есть крестьяне той деревни, где я ночью был. Одевшись, я вышел в сени. Солнышко светило, дверь из сеней во двор была раскрыта, в сенях был с десяток бородатых крестьян. Один из них держал бумагу наготове. Увидав меня, они стали кланяться и сказали, что утопленника нет в земле.

Оказалось, что уездный врач довольно поверхностно произвел вскрытие утопленника, приплывшего к берегу, сделал небольшой надрез в брюшной полости, потом велел фельдшеру зашить живот, сельскому начальству поручил похоронить покойника и ушел; а фельдшер, известный горький пьяница, выпив водку, принесенную для мытья рук, не зашил живота. Тело утопленника похоронили на кладбище, а на другой день ночью, дабы избавить деревню «от глада и мора, от неурожая и засухи», вынули тело и свезли в степь, в сухой колодец, на землю купца Шихобалова, считая, что лучше пусть будет неурожай на земле Шихобалова, чем на крестьянской.

Что касается розысков, сделанных по поводу пропажи Кормякова, то, хотя искавшие действительно были у колодца, где впоследствии обнаружилось тело утопленника, но хорошенько внутрь они не смотрели. Относительно соломы выяснилось, что, когда вскрывали, для подстилки принесли с поля солому с разных мест, и потому солома оказалась разных сортов.

Возвращаясь домой из Липовки (Базыкина я, конечно, еще накануне освободил) и проезжая через село, где жил Базыкин, я был ошеломлен картиной: почти по всей улице у ворот стояли крестьяне с иконами. Некоторые подошли ко мне, кланяясь:

– Спасибо, что избавили нас от греха, ведь мы чуть-чуть не загубили невинную душу.

Впоследствии я узнал, что крестьяне хотели отслужить в церкви молебен за мое здравие, но духовенство не посчитало возможным молиться за еврея.

Спустя несколько месяцев получилось письмо со станции Смышляевка Самаро-Оренбургской железной дороги, верстах в двухстах от села, где пропал Яшка Кормяков. Письмо было от него. Он земно всем кланялся и спрашивал, не серчает ли на него хозяин Базыкин, что он убежал, испугавшись его крика и боясь ответственности за отставшую лошадь, – почему до сих пор и не давал о себе знать; а теперь, если «старики» найдут возможным, он вернется домой.

Хотя дело было уже прекращено Окружным судом, я отослал переписку с письмом Кормякова в суд, и она была приобщена к покоившемуся в архиве делу.

Глава третья

Чуть-чуть не разыгрался конфликт из-за моего иудейства по следующему делу, послужившему писателю Михайловскому-Гарину материалом для его пьесы «Деревенская драма»²⁷⁵.

В селе Купине Екатерининской волости Самарского уезда в 1896 году ремонтировалась церковь и возводилась новая ограда; работу приняли на себя крестьяне Ярославской губернии Николаев и племянник его Кузьма. Николаев был высокого роста, с окладистой бородой, лет под пятьдесят, здоровый, довольно красивый, говорил медленно, с достоинством, отчеканивая каждое слово. Племянник его Кузьма, лет двадцати пяти – тридцати, был не такой представительный, но тоже здоровый и веселого нрава. Поселились они в доме караульщика Иванова; у последнего была жена Татьяна, лет под сорок, здоровая, довольно миловидная, словоохотливая и веселая. Иванову было лет под шестьдесят, Татьяна была его вторая жена. На дворе Иванова, с выходом на задний двор, была мазанка – глиняная избушка, в которой жил Степан, племянник Иванова, с молодой женой своей, Марфой. Степан, лет двадцати восьми – двадцати девяти, болезненный, хилый, постоянно страдал какими-то нарывами, жил в бедности; его Марфуша, лет около двадцати пяти, довольно изящная, молчаливая, грустная, вечно о чем-то думала. Лишившись еще в детстве родителей, она жила в доме своих родственников, которые ею помыкали, и, не имея приданого, да и крестьянского здоровья, она не противилась замужеству с этим хилым, больным Степаном и тянула свою горькую лямку, находясь под полным влиянием разбитной Татьяны.

Поселившиеся плотники довольно удобно устроились: старший сошелся с теткой Татьяной, а племянник с Марфой. Иванов заметил эту связь, пожаловался обществу, плотников выселили из его дома, но они скоро снова вернулись к нему. Иванов снова пожаловался, плотники поселились в другом доме, но недалеко. Казалось, что всё уладилось, тем более что умная Татьяна умела разговорами успокоить своего мужа.

На караул Иванов отправлялся обычно часов в десять-одиннадцать вечера. Пред зарей, кажется 20 августа, Татьяна прибегает к брату своего мужа и говорит, что сердце у нее болит, не случилось ли что-нибудь с ее мужем, так как в это время он обыкновенно всегда уже дома, а теперь его нет. Брат стал ее успокаивать, говорить, что нет причины волноваться. Она от него ушла, но дорогой говорила всем, кого ни встретит, что, чувствует, случилось недоброе с ее мужем. Через час после этого разнесся слух, что у амбаров найден убитым караульщик Иванов. Амбары помещались на окраине у выезда из села. Когда туда прибыла власть с понятыми, оказалось следующее: недалеко от одного из амбаров лежал окровавленный мертвый Иванов, около него валялась жердь с соседней ограды, на жерди были кровавые пятна; у другого амбара, недалеко от места, где лежал убитый, замок оказался сломанным, и от него шли следы просыпанной пшеницы.

Предположение было такое: воры хотели похитить пшеницу, но, застигнутые караульщиком Ивановым, убили его.

Я прибыл на место происшествия на следующий день, вместе с врачом. По судебно-медицинскому вскрытию выяснилось, что Иванов умер от пролома черепа, что удар нанесен был ему сзади, когда он убегал от убийц, что из амбара кража в действительности совершена не была, а только для симуляции кражи натеряно было немного пшеницы.

Дело оказалось в высшей степени загадочным. Обращено было внимание на поведение Татьяны и плотников. Экспансивная Татьяна после допросов и очных ставок, сидя против меня за столом, обратилась ко мне:

– Ты, барин, думаешь, что Татьяна плохая, всё врет. Я измучилась, опостылело мне всё, хочу свою душу выложить. Да, я знала, что этот черт, плотник Николаев, шел убивать моего мужа.

Она стала рассказывать, очень подробно, и всё выяснилось. План был такой: плотники должны были убить Иванова, симулировать кражу, и, таким образом, все будут считать, что Иванов убит ворами. Когда всё успокоится, они все уедут в далекие края и по-новому начнут семейно жить. Этот план казался тем более заманчивым, что муж Марфы, незадолго до того умер от своей хронической болезни, и она, став свободной, вместе с кузиной мужа и Кузьмой могла присоединиться к компании.

Давая подробные показания, Татьяна рассказала, что, по выработанному ею сообща с плотниками плану, после того, как муж ее пойдет в караул, она откроет окно и свистом дать знать подельникам, что муж ушел. Так как ночь была выбрана темная, предполагалось, что плотники встретят Иванова около амбаров, он их не признает, они сзади ошеломят его ударом дубины, он упадет, они его добьют и затем симулируют кражу и когда все успокоится – все уедут из Кипина.

По словам Татьяны, как раз в тот вечер муж заспался, не хотелось ему идти на караул. Она его разбудила, заставила встать и говорила, что пора идти, потому что хозяева амбаров и так сердятся на него за его халатное отношение к работе. Иванов лениво встал, она помогла ему одеться, проводила и, когда он скрылся из виду, раскрыла окно и дала знать плотникам, что муж ушел. Она видела, как плотники пошли вслед за ее мужем.

Марфа спала на полу и проснулась, когда Татьяна заставляла мужа идти на караул. Она, по словам Татьяны, всё знала, конечно. После ухода мужа сердце у нее затосковало, она стала бегать по комнате и заговаривать с Марфой, но та, всегда молчаливая и странная, была равнодушна. Не находя себе покоя, Татьяна побежала к брату мужа, стала голосить. На поддевке Николаева обнаружились кровавые пятна, происхождение которых он не мог объяснить.

Но ни он сам, ни его племянник Кузьма, ни Марфа ни в чем не сознавались. На очных ставках плотник продолжал держать себя степенно и, уличаемый Татьяной, презрительно смотрел на нее, называя ее болтушкой. Племянник, также не сознаваясь, давал очень сбивчивые показания, а Марфа лишь подтвердила выпроваживание Татьяной мужа и больше ни в чем не призналась.

Когда я предъявлял Татьяне следственное производство, она, облокотившись на стол, сказала:

– Вот ты считаешь, что я, мол, плохая, убийство сделала, а Марфушка, мол, хорошая, но не знаешь, что в тихом омуте черти водятся.

Говорила, что Марфа отравляла своего мужа мышьяком, а когда она и ее любовник увидели, что Степан всё не умирает, задушили его и тут же, около покойника, совершили плотский грех. Степана хоронили, считая, что он умер от хронической хворости.

Я был ошеломлен этим сообщением: спрашиваю Марфу, но она, конечно, все отрицает Остался один оговор. Я рискнул приступить к следствию. Экстренно вызвал врача и вырыл Степана. Всё село было против меня. Как это, человек жил честно, умер по-христиански, а его тревожат, да еще без священника, да еще по требованию еврея! Мне передавали, что мое происхождение особенно раздражало всех. Священника, действительно, как раз в то время не было в селе, а я торопился со вскрытием, боясь, как бы вследствие разложения погребенного тела не исчезли доказательства преступления, тем более такие тонкие, как следы удушения.

Судебно-медицинским вскрытием был установлен перелом хрящей гортани, обнаружены язвы желудка, и врач признал, что Степана медленно отравляли и что умер он от удушения. Внутренности Степана я послал в Самарское врачебное отделение, где, по исследовании, оказалось, что покойник был отравлен мышьяком.

Следствие по второму делу установило участие в этом преступлении всей компании, то есть Татьяны, Марфы и обоих плотников. Всё делалось ими по выработанному плану: отравить хилого Степана, убить Иванова и затем, как уже сказано выше, зажить по-новому.

Покойный Степан всё время хворал, у него были нарывы, сыпь, и в то же время он мучил Марфушку, требуя от нее исполнения супружеских обязанностей. Степан опостылел Марфе этими нарывами, хворостью и назойливыми требованиями, но об убийстве его она не помышляла. Жизнь ее была невеселая. Познакомившись с бойким, здоровым Кузьмой, она ему отдалась. Хотя Марфа знала о планах поездки в далекие края, но относилась к ним безучастно. Мысль об убийстве Степана подала ей Татьяна, по ее совету Марфа подсыпала мужу в кушание мышьяк, причем указала даже лавку, где она купила его, будто бы для мора тараканов. Муж, подозревая ее связь с Кузьмой, боялся брать от нее кушания, но Татьяна уговаривала его, принесла ему два куска сахара, обсыпанных мышьяком, и дала ему чая с этим сахаром. Степан выпил и стал еще более хиреть.

Умирать-то он умирал, но слишком медленно, а между тем надо было спешить, работа по ремонту церкви кончалась, плотники должны были уезжать из села. Иванова решили убить, а со Степаном что делать? Надо покончить и с ним. И вот, рассказала Марфа, как-то раз днем Степан почувствовал себя плохо, было видно, что умирает. Она побежала за водой, на всякий случай, чтобы холодная вода была в доме. Ее увидел Кузьма, крикнул: «Марфуша, подь сюда!» Она ответила: «Некогда, муж околевает». Кузьма пошел за ней, и вместе они вошли в избу. Степан лежал на полу с открытыми злобными глазами. Увидев вошедших, он попробовал подняться. Боясь, что муж не так скоро умрет, и что его медленное отравление может обнаружиться, так как Степан, по-видимому, убедился в том, что его травят, Марфа с Кузьмой решили покончить с ним. Кузьма накинулся на больного, схватил его за горло и задушил; когда тот скончался, они тут же на полу возле него имели плотскую связь, при этом Марфа приговаривала:

– Всю жизнь ты меня мучил, окаянный, гнилой ты этакой, хочу теперь жить!

Дело слушалось в Самарском окружном суде, все были осуждены, кроме Марфы. Присяжные заседатели говорили мне затем, что на них повлияли вся жизнь Марфы, безвольный ее характер, несчастная ее судьба…

С этим делом я познакомил Николая Георгиевича Михайловского, и оно, как я сказал, послужило основой для его пьесы «Деревенская драма». Впоследствии какой-то критик высказал, что драматург сочинил всю эту историю в подражание «Власти тьмы» Толстого. Гарин в «Петербургских ведомостях» в мае или июне 1904 года опроверг его предположение²⁷⁶, сославшись на меня, как на следователя, производившего следствие по делу, которое дало ему материал для его пьесы.

Глава четвертая

Как я уже писал, меня интересовал вопрос о положении детей улицы. Этот вопрос до сих пор более или менее удовлетворительно нигде не разрешен. Имеются исправительные детские колонии, приюты, но везде берут на свое попечение детей, проявивших в чем-нибудь порочность. На массу же бесприютных детей, детей улицы, создающих кадры алкоголиков и преступников, общество и государство не обращало достаточного внимания.

Случай поработать в пользу детей улицы скоро представился. После введения винной монополии²⁷⁷ торговля водкой перешла к казне, создались «царские кабаки», дававшие правительству почти две трети всех государственных доходов. С одной стороны, Министерство финансов требовало от своих агентов, акцизных чиновников, стремиться к извлечению как можно больших доходов от пьянства, награждая за эту деятельность чинами и орденами, а с другой, эти же чиновники должны были отвлекать народ от пьянства, – устраивать народные столовые, чайные, библиотеки. Создан был целый институт: «Попечительства о народной трезвости»²⁷⁸Средства на борьбу с пьянством отпускало Министерство финансов через акцизных чиновников. Хотя во главе городских попечительств стояли городские головы, в комитете большинство было из представителей Министерства финансов, и главные средства давало это министерство. Понятно, что руководящую роль играли акцизные чиновники.

Городским головой в 1902 году в Самаре был мой добрый знакомый, бывший член окружного суда П. А. Арапов²⁷⁹По его приглашению, условившись с ним о программе нашей деятельности, я был избран городской думой и получил звание участкового попечителя о народной трезвости. Должен сказать, что в Самаре некоторые акцизные деятели, например покойный Котельников, впоследствии библиотекарь Государственной Думы, чувствовали всю ложность своего положения и искренно хотели работать в ущерб главной своей задаче – извлечению доходов от пьянства; но их усилия были безуспешны. Кончилось тем, что Котельников переведен был в наказание из крупного центра – Самары – в глухой Оренбург, а затем он и Гладышев были уволены. Я пришел к убеждению, что хотя и нужна борьба со взрослыми алкоголиками, преимущественное внимание должно быть обращено на детей, развращаемых улицей. С председателем и некоторыми членами комитета мы подали записку, в которой настаивали на открытии сада для детей улицы. В комитете возникли споры: одни были за наше предложение, другие же признали существование такого сада не только бесполезным, но даже вредным.

«Помилуйте, – говорили мне, – вы будете собирать этих воришек, хулиганов, забавлять их, какие-то игры устраивать. Это тем более недопустимо, что вместе с этими испорченными детьми будут и честные дети, которые под их влиянием тоже развратятся».

После многократных заседаний наше предложение было, однако, принято.

Это было в первых числах февраля. Необходимо было торопиться к весне открыть сад. Главным образом, конечно, нужно было позаботиться о средствах. Министерство финансов их не давало. Городское самоуправление не могло дать, так как высшая администрация не утвердила бы таких расходов. Нужно было обратиться к частной благотворительности. В данном случае «Самарская газета» оказала нам большую услугу. Печатая отчеты о заседаниях комитета, она энергично защищала наше предприятие и всё время, почти каждый день, в том или другом отделе, помещала заметки о предполагаемом к открытию саде. По просьбе городского головы Арапова, владелец самого крупного на Волге пивоваренного Жигулевского завода, А. Ф. Вакано²⁸⁰, отвел нам для сада большую площадь на одной из окраинных улиц, недалеко от Молоканского сада, губернской земской больницы и тюрьмы. Насчет соседства с последней многие острословили. Приверженцы сада говорили:

– Надо детей посылать в сад, а не готовить для тюрьмы.

А противники говорили:

– Под влиянием сада детям прямая дорога в тюрьму; слава богу, туда недалеко, и казна будет меньше расходовать на отправку их туда.

Как я сказал, на мою работу, на возню с евреями высшая администрация смотрела косо, но вредить мне сильно не могла. Кроме местных влиятельных судейских, меня сильно поддерживал прокурор Саратовской судебной палаты Федор Арнольд.

Большую услугу оказал мне Федор Федорович при определении моего сына Александра в Московский университет. Это было в конце 1890-х годов, когда министром народного просвещения был Н. П. Боголепов. По существовавшим тогда правилам сын мой, как окончивший самарскую гимназию, мог быть принятым, и то с соблюдением процентной нормы²⁸¹, лишь в Казанский университет. Мне же хотелось определить его непременно в Московский, в тот самый, где я получил образование. Особенное тяготение я питал к Москве еще и потому, что там у меня было много знакомых в литературных и художественных кружках. Как раз в то время, когда мой сын кончил гимназию, прибыл в Самару министр юстиции Муравьев. Арнольд, которому министр особенно благоволил, взялся хлопотать перед ним о принятии мер к исполнению моего желания. Муравьев любил помпу. В зале общих собраний суда, окруженный свитой, он принимал просителей. Вечный чиновник особых поручений при всех министрах юстиции, А. В. Малама²⁸², пригласил меня к Муравьеву. Последний, выслушав мою просьбу, сказал, что слышал обо мне, знает мою деятельность и напишет Боголепову. Поблагодарив Муравьева, я просил его, чтобы принятие моего сына вне правил не отразилось на процентном отношении учащихся евреев Московского округа. Муравьев обещал хлопотать о приеме моего сына сверх нормы на юридический факультет Московского университета, который он и окончил.

Чаша губернаторского терпения, как я выше писал, переполнилась, когда моя жена, Екатерина Владимировна, устроила «каплю молока» для бедных детей, преимущественно рабочих Самары²⁸³Случай избавиться от меня скоро представился. Самарский окружной суд вошел с ходатайством в Министерство юстиции о предоставлении моему сыну Александру свидетельства на право хождения по чужим делам, то есть на занятие адвокатурой. В то время евреям выдавали такие свидетельства лишь с разрешением министра юстиции, который почти в течение двадцати лет не выдал ни одному еврею такого свидетельства. В начале декабря 1903 года председатель Самарского окружного суда А. В. Филиппов, взяв с собою ходатайство суда, повез его в числе прочих бумаг в Петербург. С Филипповым поехал и я. На приеме в министерстве, когда очередь дошла до меня, министр Муравьев в сопровождении директора департамента Н. Н. Чаплина и двух секретарей подошел ко мне и, обратившись к Чаплину, сказал, указывая на меня, что он, Муравьев, хорошо знает мою деятельность и, так как в Саратовском окружном суде открывается новое отделение, желал бы меня видеть там членом суда. Относительно свидетельства моему сыну он ничего не сказал, и я не говорил, и вот почему. Перед приемом у министра Чаплин пригласил меня к себе в кабинет и сказал, что при всем своем желании Муравьев, не выдавший за всё время своего министерства, то есть за десять лет, ни одному еврею свидетельства, не может сделать даже для меня исключения, тем более что он отклонил ходатайства всяких князей, и что, если я буду ходатайствовать лично, министр должен будет отказать, хотя это было бы ему неприятно.

Узнав, что министр предполагает назначить меня членом суда в Саратове, А. В. Филиппов лично ходатайствовал перед Муравьевым об оставлении меня в Самаре, где предвиделась вакансия члена окружного суда, причем Филиппов сказал, что избрание меня окружным судом вполне обеспечено. Муравьев на назначение мое в Самаре не соглашался, сказав, что удобнее будет, если я уеду оттуда.

7 января 1904 года я получил телеграмму от Чаплина о моем назначении членом суда в Саратове. Надо было подчиниться. Как обыкновенно бывает в таких случаях, начались проводы, речи, и, наконец, после двадцатисемилетней жизни в Самаре, мы ее оставили.

Расставаясь в воспоминаниях с Самарой, мне хотелось бы упомянуть о наших близких друзьях, о целом ряде интересных лиц, о кристаллически чистом покойном Алексее Ивановиче Самойлове²⁸⁴, милом Константине Павловиче Молгачеве²⁸⁵, так трагически кончившем свою жизнь докторе С. О. Ярошевском, докторе Капелянском, докторе Крылове, впоследствии члене Государственной Думы²⁸⁶, интересной Александре Леонтьевне Бостром (по первому мужу графине Толстой, урожденной Тургеневой)²⁸⁷, матери писателя графа Алексея Николаевича Толстого, да и о самом Алексее Николаевиче, который часто, будучи подростком, гостил у нас в Самаре.

Самарский уезд, в особенности его северная часть, крайне интересен в этнографическом отношении; население в нем самое пестрое: русские, немцы-лютеране, чуваши, мордва и татары. Еще был один элемент, однодворцы, так называемые панки, то есть потомки обедневших дворян, которым правительство отвело землю в Самарском уезде. Эти панки сами обрабатывали землю, жили крестьянской жизнью, и некоторые из них даже были неграмотны, но носили древние, родовитые фамилии: Шаховские, Черкасские, Трубецкие, Ромодановские и так далее. Мужчины большею частью теряли свой дворянский облик, среди женщин же часто попадались лица, свидетельствовавшие о расе и дворянском происхождении.

Панки пользовались правом участия в дворянских выборах. Жаждавшие пробраться в предводители дворянства (например граф Николай Александрович Толстой, отец нынешнего писателя Алексея Николаевича). Ко дню дворянских выборов посылали за ними лошадей, привозили их в Самару, наряжали во взятые напрокат фраки, в которых те торжественно являлись в дворянское собрание, голосовали за кого велели, угощались. Потом, по окончании собрания, фраки с них снимались и отдавались обратно, а панки отсылались домой.

Они жили в моем участке. Я часто с ними сталкивался, так как они пользовались еще одной, довольно печальной, льготой. За малейшую кражу, мошенничество, хотя бы на сумму одного рубля, они имели честь судиться высоким судом присяжных заседателей и подвергались бóльшим наказаниям, чем простые смертные, судившиеся в волостном суде.

Как я сказал, Самарский уезд был очень пестр в этнографическом отношении, но такое же разнообразие было и в религиозной массе, много сект, начиная со старообрядцев и кончая хлыстовщиной. Были даже огнепоклонники среди чувашей. Последние официально, по принуждению, считались православными, их заставляли строить церкви, содержать духовенство; но искренно они поклонялись своим богам. Добродушный, крайне темный, забитый народ жил в буквально темных помещениях, так как топили их «по-черному»: дым не выходил из трубы, а шел прямо в избу, отчего почти все чуваши страдали глазами. Они пуще всего боялись власти и кокард. Слово «чиновник» приводило их в трепет. Этому способствовали всё старое чиновничество, полиция прежних времен. Заседатели судов неимоверно их обирали.

Когда я в первый раз приехал в село Кошки Самарского уезда, то о бывшем самарском исправнике рассказывали массу анекдотов и, между прочим, один действительно произошедший факт. Проигравшись в карты и нуждаясь сильно в деньгах, этот исправник отправился в большое чувашское село. Предварительно послал туда, на двух лошадях, большой столб. Столб привезли ночью и свалили на площади. Утром чуваши узнали об этом и о том, что исправник собирается к ним. Стали гадать: для чего, мол, этот столб? Одни говорили, что будут подвешивать неаккуратных плательщиков податей, другие – что будут произведены обыски, найдут богов и развесят их на этом столбе.

Когда исправник приехал, чуваши поднесли ему, собрав, порядочную сумму денег, и он уехал. Оказалось, что в селе должен был быть базар, и к этому столбу имелось в виду приделать весы и меры.

Интересная черта, – желая кому-нибудь отомстить, чуваши вешались у него на воротах, считая, что этим они причиняют неприятелю самые тяжкие страдания: начнется таскание в полицию, по судам, а это медленное истязание, по их мнению, куда тяжелее смерти.

Начали они относиться с доверием к новым судебным деятелям еще задолго до моего приезда. Они рады были, когда дело уходило от полиции и поступало к «следующему» (так они называли судебного следователя). Многолетнее знакомство мое с чувашским народом дало мне возможность видеть все его хорошие черты, и еще раз я пришел к заключению, что нет плохих народов, что у каждого народа есть хорошие и плохие качества, что всё дурное не зависит от народа, а прививается ему всей его историей и разными государственными институтами.

Противоположность чувашам составляли немцы-меннониты²⁸⁸Переселенные при Екатерине II, они получили по большому наделу земли, обзавелись хорошим инвентарем, строили дома с черепичными крышами и удобными конюшнями, причем последние помещались под одной крышей с домом. Держали они себя с большим достоинством, власть признавали, но сама власть чувствовала, что с меннонитами нужно говорить по-человечески. Колонии меннонитов – Александрталь, Ниденталь и другие²⁸⁹ – расположены были между Бормой с мордовско-русским населением и большим торговым селом Кошки с русским населением. Борма и Кошки поражали своей грязью, соломенными крышами; но как только начинаешь приближаться к немецким колониям, чувствуется, что едешь в какой-то другой мир. Кончаются русские селения со своими мазанками или разваливающимися избами. Кончаются кое-как вспаханные поля, начинаются сады, огороды, громадные дома и хорошо одетый и обутый народ.

Присяги они на судах не принимали, а ограничивались подачей руки председателю и словами: «Покажу правду».

Замечательно, что, несмотря на почти столетнее пребывание в России, они никакого влияния на соседей не имели, а между тем, по мысли Екатерины II, они-то должны были быть культуртрегерами²⁹⁰ этого края.

Работниками у них были татары из соседних селений. Эти татары часто наводили конокрадов татар же, и те уводили от меннонитов лучших лошадей. Рядом с хорошими чертами у меннонитов, как у ярых собственников, была жестокость. Иногда возникали дела о пытках, учиненных ими над заподозренными в краже татарами.

Интересная психологическая черта: будучи ярыми собственниками – в особенности когда дело касалось кражи лошадей, – они свои принципы ставили выше всего. Помню характерный случай. У колониста Эро украли пять самых лучших его лошадей, чем нанесли страшный вред его хозяйству. Эро от кого-то узнал, кто совершил эту кражу, но так как он дал слово лицу, сообщившему ему эти сведения, никому об этом не рассказывать и не выдавать его, то на все мои вопросы отвечал, что ничего не может сказать, потому что дал слово. Так он виновных и не выдал, и дело за необнаружением виновных было прекращено. Впоследствии я узнал, что татары, узнавшие этих лошадей, пригнали ему двух измученных, отощавших, а остальные, самые лучшие, так и пропали.

Александр Степанович Пругавин знакомился с этими меннонитами и много беседовал с ними. Приезжая в какое-нибудь село, он отыскивал сектантов.

Глава пятая

Как-то раз встретил меня на улице в Самаре местный общественный деятель, о котором я говорил выше, А. Н. Хардин, и говорит:

– Хотите познакомиться с интересным человеком? Да и он этого хочет.

Я изъявил живейшее согласие. На другой день ко мне пришел Павел Александрович Гайдебуров, ныне покойный, бывший редактор журнала «Неделя»²⁹¹Это был тип русского интеллигента. Журнал «Неделя» за всё время своего существования, в особенности в 1880-х годах, пользовался необыкновенной популярностью, преимущественно в провинции, среди «третьего» элемента: земских врачей, учителей и вообще земских деятелей.

С Гайдебуровым мы подружились и до конца его жизни поддерживали хорошие, сердечные отношения. Приезжая в Петербург, я неизменно посещал редакционные вечера «Недели» на Ивановской улице. Там я имел возможность познакомиться с массой литераторов. С удовольствием вспоминаю о знакомстве с милой Ватсон, Ольгой Шапир²⁹².

На этих же вечерах я познакомился с приобретшим впоследствии известность Михаилом Осиповичем Меньшиковым, будущим столпом газеты «Новое время»²⁹³Это было в 1880, 1884, 1885 годах. Меньшиков носил тогда форму мичмана, был большим поклонником Льва Николаевича Толстого. Интересовался «мужиком». С литературных вечеров Гайдебурова мы с Меньшиковым вместе возвращались, так как жили в одном районе. Шли пешком и всю дорогу беседовали. Любил он расспрашивать о бытовых крестьянских делах. О евреях отзывался очень корректно, ничего антисемитского в его суждениях не было. Напротив, интересовался деятельностью евреев в Самаре и признавал пользу последних в торгово-промышленной области. Меньшиков любил больше слушать, чем говорить, а говорил он тихо, медленно и мягко.

Мы расстались, когда он ушел после смерти Гайдебурова из «Недели» к Суворину²⁹⁴, в «Новое время», и сделал быстрый скачок вправо. Стал проводником самых человеконенавистнических идей. Всё еврейское, как худое, так и хорошее (впрочем, хорошего он, кажется, за евреями ничего не признавал), беспощадно осуждал, и, можно сказать, на его фельетонах воспиталось много специфических общественных деятелей.

Не виделся я с ним в течение чуть ли не десяти лет. В 1902 году, будучи в Петербурге, зашел к Анатолию Федоровичу Кони. При мне пришел туда и Меньшиков. Я еле-еле его узнал. Вместо мичманской тужурки на нем был длинный довольно поношенный черный сюртук. Он облысел. Кони хотел нас познакомить, но мы оба сказали: «Мы знакомы». Обратившись к Меньшикову, я сказал:

– Как вы изменились, Михаил Осипович! Какая перемена с тех пор, как я вас видел в редакции «Недели»!

Я имел в виду исключительно перемену его наружности. Меньшиков, должно быть, понял иначе, счел, что я намекаю на перемену его образа мыслей и на сотрудничество его в «Новом времени». Он что-то пробормотал в ответ и тут же удалился.

От Кони мы вышли вместе с Евреиновым, управлявшим короткое время Министерством путей сообщения, человеком либерального образа мыслей. Дорогой Евреинов мне сказал:

– Однако, вы очень сконфузили Меньшикова.

Редакционные вечера «Недели» были весьма интересны. Постоянными посетителями этих вечеров были, между прочим, А. Ф. Кони, П. И. Вейнберг, Н. С. Таганцев, поэт Случевский²⁹⁵, артисты и другие. Кони, Вейнберг и Случевский перекидывались импровизированными юмористическими стихами.

Кстати, раз я упомянул о столпе «Нового времени» Меньшикове, мне хочется упомянуть и о другом сотруднике той же газеты, Василии Васильевиче Розанове. С ним я познакомился у сестры Николая Георгиевича Михайловского, Слободинской. Гарин-Михайловский нарочно завел разговор о евреях, желая вызвать, как он выразился впоследствии, Розанова на поединок. Но тот произвел на меня впечатление, какого я не ожидал. Ярый антисемит на столбцах «Нового времени», он тогда, в доме Слободинских, по еврейскому вопросу высказывал крайне корректные взгляды на историческую роль евреев в настоящее время, а также и в будущем. Ни малейшей злобы, никакой вражды по отношению к евреям не наблюдалось. Но чувствовалось какое-то философское, оригинальное мировоззрение.

– Евреи, – говорил он, – дали христианство, они еще много хорошего дадут.

Держал он себя скромно, говорил просто и, в общем, производил очень хорошее впечатление.

От сотрудников «Нового времени» мне приятно перейти к двум другим литераторам: к Глебу Ивановичу Успенскому и Николаю Николаевичу Златовратскому²⁹⁶Их имена теперь забываются, а для нас это были символы чистой любви к народу.

Успенский жил в конце 1870-х и в начале 1880-х со своей семьей в селе Сколькове Богдановской волости Самарского уезда, у известного мецената Сибирякова, владельца этого имения. Глеб Иванович и жена его всё время отдавали крестьянам. Открыли кооперативную лавку, сберегательную кассу, очень были любимы населением. Но власти крайне подозрительно к ним относились. Все эти сближения с народом, беседы с ним очень не нравились администрации, и Успенского часто беспокоили обысками и допросами. Знакомство с ними считалось предосудительным и аттестовывалось как неблагонадёжность политическая.

Богдановская волость не входила в мой следственный участок, но как-то раз, за болезнью местного судебного следователя, я, исполняя его обязанности, приехал в село Скольково вместе с уездным врачом Василием Ивановичем Поповым. Там найдено было тело неизвестного человека с признаками насильственной смерти. Вскрытие мертвого тела произвело сенсацию в селе. Почти всё село собралось, как на какое-то интересное зрелище. Когда мы готовились приступить к вскрытию, мне сказали, что в толпе находится Глеб Иванович Успенский. Я подошел, познакомился с ним. Он изъявил желание подробнее узнать о деле и присутствовать при вскрытии в качестве понятого. Очень добросовестно отнесся к этим обязанностям, интересовался малейшими подробностями вскрытия, подписал протокол. После вскрытия мы с Василием Ивановичем пошли к Успенскому, по его приглашению. Жены его тогда в Сколькове не было. Мы много говорили с ним о крестьянской жизни, о нравах местного населения.

Николай Николаевич Златовратский, автор повести «Золотые сердца», сам был золотое сердце. В своих беседах и частных разговорах он всегда затрагивал крестьянский вопрос. Очень любил «нутро» русского крестьянина, и если в его произведениях идеализация мужика отдает иногда некоторой слащавостью, то в беседах с ним чувствовалось его глубокое, любовное отношение к простому человеку, к мужику-пахарю.

Он был высокого мнения о крестьянах – присяжных заседателях. С евреями Николай Николаевич мало был знаком, но, как народник, преклонялся перед народом как таковым, считая, что каждый народ несет в себе искру божью и является источником правды и истины.

В Самару он приезжал каждое лето, по дороге на кумысно-лечебные курорты. Вообще любил путешествовать по Волге, ездил часто в четвертом классе, на палубе, любил заводить знакомство с «народом».

Николай Николаевич останавливался у нас на неделю и дольше. Он был среднего роста, с большой бородой. Носил длинное пальто, всегда изрядно поношенное, наглухо застегнутое, а на голове шляпу поповского образца, с широкими полями. Издали его принимали за сельского священника или дьякона. Это сходство причиняло ему иногда неприятности. Как-то раз, когда Златовратский гостил у меня, мне нужно было экстренно отправиться в село Дубовый Умет, в сорока верстах от Самары. Николай Николаевич попросил взять его с собою, я, конечно, согласился, и мы поехали. Когда приехали в это село, в нем был базар, много приезжих. Я поехал на въезжую квартиру, а мой спутник сказал, что пойдет на базар, «народ» смотреть. Едва он успел показаться на базаре, как к нему подошли сотские, чтобы арестовать. Приняли его за беглого попа-расстригу, разыскиваемого духовной консисторией. На заявление Златовратского, что он приехал с судебным следователем, ответили:

– С кем же тебе приезжать? Вестимо, со следователем приехал; ты и есть беглый, он тебя привез, а ты от него и убег.

Это было недалеко от священнического дома, и Николай Николаевич попросил отвести его к священнику. Священником там был некий Г., типичный сельский священник бедного прихода, который не брезговал водкой. Когда Николая Николаевича привели, Г. спросил его:

– Кто такой вы будете?

На ответ Николая Николаевича, что он писатель Златовратский, священник ответил:

– Писатель Златовратский? Не слыхал такого, батюшка! Вот Ломоносова знаю, Державина почитывал, – хороший был писатель! И баснописца Крылова тоже, да вот этот Помяловский, что-ли, хорошо нашу бурсу описывал, спасибо ему! А вот вашу милость – Златовратский – нет, не слыхал!

Полицейские стояли у дверей, ухмыляясь. Но жена священника оказалась знакома с местной интеллигенцией, которую представляли земский врач, земский учитель и учительница. Доктор давал ей хорошие книги и, между прочим, «Отечественные записки». Услышав разговор мужа с Златовратским, она объяснила ему, кто такой Николай Николаевич. Сотские удалились. Когда я пришел выручать писателя, он за стаканом чая мирно беседовал со священником и с его женой. Николай Николаевич любил потом разсказывать эту историю; рассказал он ее, когда вернулся со мной из Дубового Умета, и моей жене. При этом присутствовал мой сын Александр, был он тогда, кажется, в первом или втором классе гимназии. В своем дневнике он описал этот случай, озаглавив его «Литературная попадья».

С евреями Ниолай Николаевич мало был знаком, но он как народник, преклонялся перед народом, как перед таковым, считая, что каждый народ несет в себе искру божью и является источником правды и истины.

Мне особенно приятно восстановить в памяти знакомство, к сожалению, кратковременное, с Антоном Павловичем Чеховым. Это было в октябре 1903 года в Ялте, на его даче. Он мало кого принимал, да и все щадили его здоровье, не хотели утомлять. В Ялте, на даче Елпатьевского²⁹⁷, мы гостили вместе с Николаем Георгиевичем Михайловским, и как-то раз он сказал мне, что Антон Павлович желает познакомиться со мной и что мы поедем к нему вместе. Чехов произвел на меня чарующее, но в то же время щемящее душу впечатление. Чувствовалось, что видишь перед собой человека, заканчивающего, быть может, последнюю строку своей жизни: высокого роста, худой, с вдумчивыми страдальческими глазами, вполне гармонировавшими с продолговатым изможденным лицом, он быстро преображался, как только начинал говорить. Не знаю, как выразиться, – какая-то «добрая грусть» была в нем.

В то время в большой силе был министр Плеве²⁹⁸Антона Павловича интересовали и возмущали последние потуги Плеве, его борьба со всем живым в русском обществе и в русской жизни. Говорил, что знает меня, и что сам через Николая Георгиевича выразил желание со мной познакомиться. Говорил с особой любовью о Максиме Горьком и, узнав, что я еду в Москву, посоветовал непременно посмотреть в Художественном театре «На дне», причем вызвался написать своей жене Ольге Леонардовне Книппер письмо с просьбой достать мне хороший билет на эту пьесу²⁹⁹ . Между прочим, говоря о русских либералах, он, указав на стул у своего письменного стола, сказал:

– Вот две недели тому назад, сидел на этом стуле известный сенатор, который очень много и либерально говорил, но я смущал его вопросами о его прошлой судебной деятельности. В разговоре Антон Павлович оживлялся, юмористическая улыбка не сходила с его уст.

Приехав в Москву, я зашел к Книппер. Она сказала, что получила письмо от Антона Павловича и билет для меня готов. Сообщила мне, что показала письмо мужа Горькому, тот познакомил ее с нашей жизнью в Самаре, с нашими ассамблеями и попросил Книппер дать ему знать, когда я буду, чтобы со мной повидаться. У Книппер я несколько раз обедал.

В Художественном театре, конечно, я был, и, к великому моему удовольствию, вместе с милой сестрой Антона Павловича, Марией Павловной Чеховой. В противоположность Антону Павловичу, Ольга Леонардовна производила впечатление здоровой, жизнерадостной женщины. Невольно напрашивалось сравнение с медленно умиравшим Антоном Павловичем. Мария Павловна Чехова – учительница городского училища в Москве – интересная собеседница. Пока, после обеденного чая, Ольга Леонардовна одевалась, собираясь в театр, мы с Марией Павловной проводили время в ее комнате. Она любила говорить и, вполне понятно, говорила о своем брате, Антоне Павловиче, сообщала малейшие подробности о его жизни. Сердечная и вдумчивая, она в то же время любила шутить, смеяться и делала остроумные замечания о литераторах. Как-то раз я ей сказал:

– Вот моя жена приедет, полюбите вы ее; я убежден, что вы натурами сойдетесь.

Она, смеясь, ответила:

– Когда еще ваша жена приедет, а пока я вас полюблю.

Вскоре Антон Павлович умер. Через продолжительное время, будучи в Москве, я зашел к Книппер. Всё показалось мне в мрачном виде: невеселая Ольга Леонардовна и грустная, грустная Мария Павловна.

* * *

Евгений Николаевич Чириков³⁰⁰, милый, дорогой, типично русский хороший человек. Среднего роста, с высоким лбом, длинными волосами, неправильными чертами лица. Простота, задушевность, прямолинейность – отличительные черты характера Евгения Николаевича. Добродушный юмор, никого не оскорбляющий, но метко попадающий в цель. Всё русское, но в лучшем смысле этого слова – не квасное, не шовинистское, – дорого ему.

Чириков, он же милый Женя, не молодой, но вечно юный, и его милая жена Валентина Георгиевна. Какие приятные вечера проводили мы с Екатериной Владимировной в их обществе в Самаре, затем в Москве и Петербурге. Спорщик до крайности и хрипоты, он по окончании спора превращался в веселого гостеприимного хозяина. Нигде гости, самые разнообразные, – конечно, больше всего писатели, артисты, – так себя хорошо не чувствовали, как в квартире Чирикова. Особую прелесть придавала этим вечерам «бабушка» Анна Михайловна Григорьева, мать Валентины Георгиевны. Она была высокого роста, красивая, с выразительными умными глазами, похожая на Екатерину II. Я любил смотреть на нее вечером, когда она, окруженная детьми Евгения Николаевича, сидела за большим самоваром и разливала чай. Дочь казанского старообрядца, человека твердого характера и строгих правил, она против его воли вышла замуж и самостоятельно повела жизнь, унаследовав от отца твердую волю и практический ум. У нее был хороший литературный вкус, она правильно оценивала писателей.

Летом 1916 года Чириковы уехали на юг, а я с Екатериной Владимировной поселился в их квартире на Церковной улице, 15. С нами осталась Анна Михайловна. Много мы говорили с нею по еврейскому вопросу, много она рассказывала о писателях. Горького «бабушка» очень любила и считала его своим духовным сыном; но до такой степени ее огорчал его взгляд на русский народ, на русскую душу, что она разошлась с ним и оплакивала его как покойника. С семьей Чирикова мы поддерживали самые дружеские, сердечные отношения до октябрьского переворота 1917 года.

Одно время в печати было пущено, что Евгений Николаевич Чириков – «антисемит». Всеми силами души протестую против этого. Чирикова я знаю чуть ли не тридцать лет, знаю всю историю, из-за которой этот слух был пущен. Все мало знавшие его и потому поверившие этому, в конце концов изменили свой взгляд. Летом 1916 года Максим Горький предложил мне написать Евгению Николаевичу, попросить у него статью для сборника «Еврей», который группа евреев во главе с Максимом Моисеевичем Винавером³⁰¹ захотела издать под его редакцией³⁰²Чириков, как я сказал, разошелся с Горьким, но тот, конечно, не перестал уважать Чирикова и считал весьма желательным иметь его статью по еврейскому вопросу. Я, конечно, написал и получил от Евгения Николаевича большой интересный ответ, в котором он упомянул об истории с обвинением его в антисемитизме. Его, автора пьесы «Евреи», никогда не кривившего душой, говорившего всегда правду, не признававшего никаких национальных, религиозных перегородок!

Как-то в жизни редко бывает, чтобы дети по своему складу ума и душевным качествам походили на своих родителей. Семья Чириковых – исключение. Дети так же милы и симпатичны, как и юные душою Евгений Николаевич и Валентина Георгиевна. Когда-то я увижу снова эту группу, во главе с милой, славной, жизнерадостной бабушкой…

С Максимом Горьким (Алексеем Максимовичем Пешковым) я познакомился в начале 1890-х годов, когда он приехал в Самару сотрудничать в местной «Самарской газете». Уже задолго до его приезда в редакции рассказывали о нем как о самородке-писателе, подающем большие надежды. По существовавшему обычаю, новое лицо через нас знакомилось с местным обществом. Горького привел к нам кто-то из редакции. Алексей Максимович сразу всем понравился. Простой, душевный, подходивший к людям искренно и сердечно, он стал постоянным посетителем наших вечеров и запросто бывал у нас во всякое время.

Алексей Максимович очень интересовался еврейским вопросом. Интересовался как-то особенно, не слегка, не по обязанности либерального писателя, а старался понять самую суть жизни еврея и, чтобы вернее понять, старался познакомиться с его языком и брал уроки древнееврейского языка. Говорил он просто, вдумчиво и частью крайне едко. В спорах он редко принимал участие, любил прислушиваться, облокотясь обеими руками о стол, и, когда спорщики доходили до белого каления, он вставлял свое красное чисто народное слово или фразу, нередко заставлявшую затихнуть весь спор.

Обывательскую жизнь, мещанство с его сытостью и самодовольством он ярко рисовал в фельетонах о самарской жизни, под псевдонимом Иегудиил Хламида. Выбрал он этот псевдоним потому, что носил широкую накидку вроде хламиды³⁰³ и шляпу с широкими полями. Этими фельетонами, талантливо написанными, многие влиятельные и видные деятели, узнававшие в них себя, были очень недовольны.

Критикой Горький тогда еще не был отмечен. Если не ошибаюсь, первое свое крупное произведение в столичные журналы Горький послал из Самары.

Интересен был следующий случай. Горький послал свой рассказ в редакцию журнала «Неделя», которым руководил тогда Павел Павлович Гайдебуров, сын покойного Гайдебурова. Зная о моем знакомстве с ним, Горький попросил написать ему, чтобы он или напечатал этот рассказ или вернул его. Гайдебуров ответил, что рассказ будет напечатан, но, ввиду массы материала в редакции, он не знает, когда до него дойдет очередь. Ответ был получен чуть ли не накануне моей поездки в Петербург. По просьбе Горького я взял его рукопись у Гайдебурова и передал ее в редакцию журнала «Мир божий», где в ближайшем номере рассказ был напечатан.

Серьезная критика обратила внимание на эту работу, о Горьком заговорила столичная печать. Гайдебуров не мог простить себе, что не был на высоте звания редактора и «не понял» Горького.

Тогда же я познакомился с редактором-издателем «Мира божьего», Александрой Аркадьевной Давыдовой³⁰⁴Журнал только что начал выходить, но он сразу завоевал симпатии широкого круга интеллигенции, в особенности земской. Александра Аркадьевна привлекала в свое издание молодые литературные силы. Знакомилась она со всеми провинциальными газетами и журналами, как только замечала в ком-нибудь из их сотрудников «искру божию». Она много беседовала о Горьком, только что появившемся в печати, и о Чирикове, просила передать им свое страстное желание видеть их произведения в ее журнале.

В Москве со мной приключилась неприятность. По просьбе Чирикова я зашел в редакцию журнала «Артист»³⁰⁵ , наводил какую-то справку. В кармане пальто у меня лежала довольно объемистая рукопись Горького, которую он доверил мне передать в Петербурге в редакцию журнала. Эта рукопись у меня пропала. Я долго ее разыскивал, но не нашел. Горький был сильно огорчен, потому что копии у него не было. Таким образом, этот рассказ так и не появился в печати.

На наших вечерах Горький познакомился с милой Екатериной Павловной Волжиной³⁰⁶, хорошенькой, только что окончившей гимназию, девушкой. Катя Волжина, как мы ее звали, получила место корректорши в «Самарской газете» и ближе познакомилась с Горьким; они полюбили друг друга и поженились. Живая, веселая, в то же время скромная и сердечная, Катя имела массу поклонников, но любила Иегудиила Хламиду, к великому огорчению ее родителей, обедневших дворян, которые никак не могли примириться с мыслью, что их дочь выходит замуж за какого-то Хламиду.

Как всякий выдающийся человек, Горький также имел массу поклонников, но и, вероятно, столько же, если не больше, в особенности в последнее время, противников.

Я, как средний человек, говорю лишь о тех впечатлениях, какие он на меня лично производил и производит. Знаю лишь то, что все, побеседовав с ним даже в самое последнее время, восхищаются его прямотой, искренностью и любовью, которую он проявляет к человеку. Алексей Максимович, по моему мнению, искренно любит русский народ. Как сын народа, он хорошо знает его и понимает. Это не преклонение перед народом Златовратского и других народников. Он не скрывает темных сторон его, он желал бы видеть русский народ, занимающим почетное место среди западноевропейских культурных наций.

Горького я не видел почти десять лет – всё время, проведенное им в Финляндии и в Европе. Когда же в конце 1915 года вернулся в Петербург, то узнал от своего друга Е.Н.Чирикова, что он разошелся с Горьким. Разошелся из-за его статей в журнале «Летопись», в которых, по словам Чирикова, Горький выразил отрицательное мнение о русской душе, о русском народе. Правильнее сказать, это был разрыв их отношений. В последнее время он перешел почти во вражду. Горький энергично, страстно проповедовал прекращение войны. Чириков держался диаметрально противоположных взглядов. В 1916 году я виделся с Горьким в Петербурге, в его квартире на Кронверкском проспекте³⁰⁷Говоря со мной о войне, он страстно порицал ее. Был я еще как-то раз у него; помню его фразу:

– Эх, сколько времени я из Европы, а не могу примириться с жизнью здесь. Мне больно видеть эту инертность, отсутствие инициативы у русского народа, хочется делать, создать что-нибудь, везде косность, ничего живого.

Хотя он долго жил за границей, он не отошел от русского народа и от русской жизни. Он остался тем же Максимом Горьким, прикрепленным всеми фибрами души к русскому народу.

Горький тогда уже разошелся с Екатериной Павловной³⁰⁸Говорят о любви, которую Горький питает к ней по настоящее время. Я этому верю, ее нельзя не любить. Мы с нею встречались, как в Париже, так и в последние шестнадцать-семнадцать лет моей жизни в Москве. Екатерина Павловна уже тогда вся отдалась общественной деятельности, но осталась той же милой Катей Волжиной, с большими синими глазами, чаруюшей улыбкой и хорошей душой.

Летом 1916 года Горький прислал мне свои сочинения с надписью на многих томах³⁰⁹Одна из них гласит: «Старым друзьям в благодарность за хорошие дни, проведенные в Самаре»³¹⁰Кто мог предвидеть, что одни члены самарского кружка окажутся среди якобы контрреволюционеров, других будут обвинять в неискреннем увлечении идеями социализма? Мог ли я себе представить, что Евгений Николаевич и Алексей Максимович, так страстно жаждавшие наступления свободы, так дружно работавшие для ее достижения, из-за этой свободы очутятся в противоположных враждебных лагерях, а искреннего Евгения Николаевича, всю жизнь проведшего между жандармами и тюрьмами из-за его стремления к свободе, будут считать контрреволюционером?

* * *

В калейдоскопе лиц, с которыми мне приходилось встречаться, особенно приятно вспомнить о встрече с Владимиром Сергеевичем Соловьевым. В самое мрачное время, когда всё прекрасное как будто исчезло, на утешение человечества явилась личность, сосредоточившая в себе богатые духовные силы, те крупицы добра и красоты, без которых народ и общество не могут существовать. В самый разгар циркуляров «о кухаркиных детях»³¹¹, в темное время процветания человеконенавистничества и ярого преследования евреев, явился Соловьев. Какое удовольствие и нравственное удовлетворение я получил от этого знакомства! Сама наружность Владимира Сергеевича была обаятельна. Чистая душа отражалась в его больших, детских и в то же время задумчивых глазах.

Владимира Сергеевича считали «юдофилом». Он таковым не был. Мы, евреи, не желаем иметь юдофилов, мы только желаем, чтобы в нас видели людей со всеми достоинствами и недостатками, присущими каждому народу. Если Владимир Сергеевич и был юдофилом, то разве потому, что признавал за еврейским народом известные исторические заслуги и относился с глубоким уважением к духу еврейской религии, этой «праматери» христианства. В своей частной и общественной жизни он был до такой степени чист, что самые ярые юдофобы не смели на него клеветать и именовать его «еврейским наймитом».

Понятно, с каким нетерпением я ждал случая познакомиться с Владимиром Сергеевичем. Передал я ему привет от И. И. Бакста³¹² и просьбу последнего повидаться с ним в Петербурге. Владимир Сергеевич много беседовал со мной по еврейскому вопросу, по поводу преследования еврейских детей, стремившихся к знанию, удивлялся слепоте руководителей высшей политики.

Мы уединились с ним в комнате, соседней с залой, где происходило заседание. Владимир Сергеевич интересовался общественной жизнью в провинции. Интересовался он живым элементом общества, положением народного образования, отношением крестьян к школе. Расспрашивал о деятельности судебных следователей, о том, как они смотрят на принцип «не судите, да не судимы будете».

Владимир Сергеевич обещал приехать летом в Самару, посетить Самарскую губернию, где так много сектантов, людей, по его словам, «жадно ищущих Бога». Но, не успев выполнить этого намерения, вскоре скончался. Как известно, он и на смертном одре молился Богу об облегчении участи евреев. Преследования евреев всю жизнь удручали Соловьева, этого гостя с неба, пролетевшего метеором над русской землей.

Кстати упомяну я об отце Владимира Сергеевича, известном историке Сергее Михайловиче Соловьеве, читавшем нам, юристам первого курса, в 1871 году, историю России. Выше среднего роста, довольно красивой наружности, с голубыми глазами и окладистой бородой, он был замечательным лектором, привлекавшим в свою аудиторию даже студентов других факультетов. Он был большим поклонником Петра I и его реформ.

Первый раз я увидел Сергея Михайловича Соловьева вскоре после моего поступления в университет, в конце сентября 1871 года. По случаю посещения университета известным министром народного просвещения графом Толстым³¹³ в актовом зале университета собрались все студенты, вновь поступившие, ректор Соловьев, проректор Минх³¹⁴ и некоторые профессора. Толстой, заметив одного из вновь поступивших студентов-евреев, сказал ему:

– Вы кончили Шавльскую гимназию, я помню вас, – и прибавил, обратясь к Соловьеву и другим профессорам:

– Я объехал Северо-Западный край, и, представьте себе, самые лучшие ученики по словесности и русскому языку там – евреи, хотя в крае очень значителен русский элемент.

Соловьев пробовал объяснить это тем, что для еврея русский язык – чужой язык, которому он обучается, а русский не считает нужным изучать свой язык. Проректор Минх вставил свое замечание. Толстой тут же ответил:

– Да, я с вами согласен: способный народ, – и спросил Соловьева, много ли евреев поступило и на какие факультеты.

Какой вывод следовало сделать из этого обмена мнениями? Практика вскоре показала этот вывод: поменьше евреев пускать в университет и на государственную службу.

Теперь перехожу к знакомству с ныне здравствующим и, несмотря на преклонный возраст, продолжающим свою литературную работу Анатолием Федоровичем Кони. Его брат – бывший мировой судья в Варшаве – по выходе в отставку служил в Самаре на железной дороге. Как-то раз, садясь в вагон поезда, отправлявшегося из Самары в Сызрань, я увидел на перроне группу лиц, в которой были высшие представители железнодорожной администрации. Оказалось, что с этим поездом едет обер-прокурор сената Анатолий Федорович Кони. Я вошел в вагон первого класса, туда же после третьего звонка вошел и Кони, с которым я не был знаком. В купе, кроме нас, никого не было.

По поводу газеты, которую он купил, завязался у нас разговор. Я сказал, что знаю, кто он, и что недавно в историческом журнале, – не помню теперь, в каком, в «Русской старине» или в «Историческом вестнике», – я читал его археологическую заметку «Из царствования Петра I»³¹⁵Эта заметка меня удивила, так как она не соответствовала его литературному и публицистическому амплуа. Он тоже удивился, что нашелся читатель, не археолог, читавший эту заметку. Таким образом, у нас начался живой разговор. Коснулись, конечно, самого больного вопроса – еврейского. Анатолий Федорович рассказал о своем бывшем секретаре Лихтенштейне, перешедшем в православие, о многих других судебных деятелях, ради карьеры решившихся на шаг, не одобряемый, как мне показалось, Кони. Он подробно, с большим воодушевлением, рассказал мне о процессе Веры Засулич³¹⁶, на котором он председательствовал; рассказал, как призывали его в Министерство юстиции за несколько дней до слушания дела, как хотели влиять на него, чтобы он побудил присяжных заседателей вынести обвинительный вердикт. Говорил о самом деле Засулич, о речи защитника Александрова³¹⁷ и о бездарности обвинителя Киселя³¹⁸По словам Кони, весь зал уголовного заседания (причем за судейскими креслами сидели высшие государственные сановники) с напряженным вниманием слушал всё судебное следствие и речь защитника, что всех возмущал произвол, царивший в тюрьме и проявившийся особенно резко по отношению к Боголюбову³¹⁹Кони рассказал, как он подвергся опале после суда, так как оправдательный приговор присяжных заседателей приписывался отчасти его председательскому резюме и вообще ведению им судебного заседания по этому делу.

Излишне распространяться о том, что Анатолий Федорович – искусный собеседник. Помню, что, утомившись разговором, он взял в руки «Русские ведомости» и хотел, кажется, читать, но я попросил его отложить газету. Кони сначала удивился, но когда я ему сказал, что скоро мне нужно с ним расстаться и жаль не использовать такой редкий случай беседовать с интересным человеком, улыбнулся, положил газету, и мы продолжили беседу. После этого, приезжая в Петербург, я каждый раз заходил к Анатолию Федоровичу. Он всегда был занят, и наши свидания были кратковременными, но, конечно, очень интересными для меня³²⁰.

Между прочим, Анатолий Федорович рассказывал о страстной враждебности к евреям известного либерального сотрудника «Вестника Европы» Евгения Исааковича Утина, еврея по происхождению. У Утина было имение в Подольской губернии, где он проводил летнее время. Возвращался оттуда, насыщенный юдофобством. Кони говорил, что останавливал Утина, когда тот чересчур уж распространялся о порочности евреев.

С Кони мы встречалиь и в Москве, у его друга, писательницы Р. М. Гольдовской³²¹Он был в хорошем расположении духа и рассказывал много интересного из своей общественной и судебной деятельности.

В доме Гольдовских я близко познакомился с Владимиром Петровичем Потемкиным. Талантливый лектор, блестящий оратор, он, не будучи евреем, горячо принимал к сердцу все ужасы еврейской жизни. После неурожая, постигшего сельскохозяйственные колонии на юге, группа московских еврейских общественных деятелей во главе с В. О. Гаркави задумала издать сборник «Помощь»³²².

С одной стороны, предполагалось доходом от продажи этой книги помочь пострадавшим от неурожая евреям, с другой – и это главное – издатели хотели привлечь к участию в сборнике исключительно русских литераторов и, таким образом, выразить протест против политики правительства по отношению к евреям, политики, поощрявшей еврейские погромы. Собирание материалов для «Помощи» и их редактирование взял на себя Потемкин. Массу энергии и времени потратил он на это. Интересны были его рассказы о беседах с разными литераторами и общественными деятелями при подготовке сборника. Первым, как и следовало ожидать, откликнулся Владимир Галактионович Короленко³²³, предложивший составителю прелестный рассказ «Огоньки». Передал для сборника рассказ и Гарин-Михайловский: «Старый еврей». По своему обыкновению, он взял действительный факт и художественно его описал, нарисовал душу старика, преследуемого полицией за неимение права жительства. Светлой памяти Владимир Сергеевич Соловьев также дал статью, и многие другие.

Потемкин ездил в Ясную Поляну к Льву Николаевичу Толстому, просил у него статью для сборника, но Толстой статьи не дал, сказав, что он возмущается еврейскими погромами, бесправием евреев, но еврейский вопрос у него на восемьдесят первом месте.

Книга появилась, получила широкое распространение.

Живя в Самаре, но приезжая в Петербург, я познакомился со всей редакцией «Русского богатства». Познакомился, когда журнал еще только начал выходить. Первыми его издателями были Надежда Валериановна Михайловская, жена Н. Г. Гарина-Михайловского, и Н. К. Михайловский³²⁴Во главе редакции «Русского богатства» стоял Н. К. Михайловский. По настоящее время имя его окружено особым ореолом. Это был кумир молодежи, всей интеллигенции. Его статьи в «Отечественных записках» читались всей мыслящей Россией. Говорил он мало, вдумчиво, серьезно, поднимал интересные вопросы о литературе и печати. С Н. Г. Гариным-Михайловским я несколько раз бывал на редакционных вечерах. Вначале беседы были серьезные, а затем оживлялись, благодаря участию таких талантливых сотрудников, как Южаков, Иванчин-Писарев, Лесевич, Серошевский и другие³²⁵.

С особым удовольствием вспоминаю свои кратковременные посещения Михайловского на его квартире, на Бассейной. Николай Константинович был очень гостеприимным, любезным, много рассказывал о Салтыкове-Щедрине и Некрасове, покойных издателях «Отечественных записок». В то время большой интерес возбудила книга Панаевой³²⁶, по мужу Головачевой. В этой книге она в самых мрачных красках рисовала Некрасова как издателя «Отечественных записок», его высокомерное отношение к литераторам, особенно к начинающим. Николай Константинович возмущался этой клеветой, он хорошо знал Некрасова, знал его как человека в высшей степени широкого разума, сердечно относившегося именно к начинающим литераторам. В корыстолюбии, высокомерии, в отсутствии сердечности, по словам Михайловского, Некрасова ни в коем случае нельзя было обвинять. О личности Панаевой и о ее произведении Николай Константинович отзывался пренебрежительно. Не отрицал он пристрастия Некрасова к картам. Говоря про сделанный Некрасовым фальшивый шаг (как известно, поэт посвятил Муравьеву³²⁷, усмирителю польского восстания 1863 года, стихотворение, возмущавшее всю честно мыслящую Россию), Михайловский не одобрял его, но искал объяснения в обстановке того времени и в исключительности тогдашних условий. Он говорил, что Некрасов, будучи по виду барином, был искренним поэтом. С особым умилением Михайловский говорил о Михаиле Евграфовиче Салтыкове-Щедрине. При внешней его суровости Щедрин был, по словам Николая Константиновича, сердечен, щадил юное авторское самолюбие начинающих писателей, скромно и застенчиво присылавших в редакцию журнала свои произведения. Он сам читал, перечитывал их и лишь тогда возвращал авторам, когда, по выражению Михайловского, в них не было ни одной искры божьей.

У меня хранится большой портрет Михайловского с его надписью.

Один раз я оказал услугу Николаю Константиновичу, или, лучше сказать, редакции «Русского богатства». В то время журналы подвергались строгой предварительной цензуре, причем цензоры задерживали книжки журналов и те выходили с большими опозданиями. Цензором «Русского богатства» был тогда некий Матвеев³²⁸До цензорства он состоял сначала членом Самарского окружного суда, а потом, когда русское правительство стало хозяйничать в Болгарии, был назначен там министром юстиции. С Матвеевым я познакомился через О. М. Сербулова³²⁹Говорили мы с Матвеевым о «Русском богатстве», о тех огорчениях, какие доставляет цензура этому журналу. Он рассыпался в комплиментах в адрес редакции и Николая Константиновича в особенности. Пообещал не задерживать журнал, что потом и исполнил. Я передал Николаю Константиновичу отзывы Матвеева; тот отнесся к ним иронически и в редакции, смеясь, сообщил, что новая литература имеет ярого поклонника, самого цензора, бывшего болгарского министра юстиции.

Весь состав журнала «Русское богатство» был крайне интересен. Это были люди ученые, как, например, Лесевич, политически образованные, как Южаков, и такие интересные писатели, как Серошевский³³⁰, только что вернувшийся тогда из Якутской области, где он долгое время был в ссылке. Серошевский женился там на якутке и с особым умилением говорил о чистоте нравов этого племени.

Невольно вспоминаю рассказы о якутской жизни другого политического ссыльного, Г. А. Гроссмана³³¹Когда он вернулся в Самару, несколько вечеров посвятил нам, рассказывая о жизни в тамошнем крае, о характере, нравах и культуре жителей Якутской области. Впоследствии он стал корреспондентом «Русских ведомостей» и многих толстых журналов в Германии.

Как я уже сказал, весь состав редакции «Русского богатства» был крайне интересен. Взять хотя бы Александра Ивановича Иванчина-Писарева. Дворянин-помещик с высшим образованием, он пренебрег всеми удобствами жизни и пошел в народ революционировать его³³²Чтобы быть ближе к мужику, он под разными фамилиями служил то волостным писарем, то кучером, то кузнецом. С большим юмором, образно и добродушно он рассказывал, как его ловили исправники и становые приставы и как он их ловко обманывал. Характеризовал он многих революционных деятелей, своих сотоварищей с восьмидесятых годов.

Иванчин-Писарев, всю жизнь боровшийся с самодержавием, умер, не дождавшись осуществления своей заветной мечты – свержения царского ига. Умер весною 1916 года в Петропавловской больнице. Похороны его были весьма скромны, не было ни венков, ни речей. Собрались самые близкие друзья, но, что было приятно, на похоронах присутствовали рабочие. Стройными рядами шли они, мрачные, вдумчивые. Они чувствовали, что хоронят одного из своих лучших борцов. В воздухе уже носилась, если так можно выразиться, революция. Война Россией была почти проиграна, жизнь становилась всё более тяжелой. Чувствовалось приближение грозы. Не сознавали этого только стоявшие у кормила правления, цеплявшиеся за власть высшие бюрократы и придворная камарилья. Когда стали опускать тело Иванчина-Писарева в могилу, один из рабочих как-то растерянно крикнул:

– Неужели мы так расстанемся с Александром Ивановичем, неужели для него не найдется нескольких слов?

– Найдется, – послышалось в толпе, и какой-то рабочий начал было речь. Тут же стоявший полицейский пристав, приняв грозный вид, крикнул:

– Никаких речей! – и, когда другой рабочий всё-таки хотел что-то сказать, раздался оклик того же полицейского:

– Молчать!

Тут же я услышал в толпе слова:

– Не долго молчать!

Стали расходиться. Никогда не забуду выражения лиц рабочих, когда они проходили мимо полицейского и начальства, смотревшего вызывающе. Рабочие молчали, но молчание было зловеще. Представители четвертого сословия как будто предчувствовали наступление другого времени, когда не им, а другим придется молчать.

Хотя я хорошо был знаком с приемами и тактикой власть имеющих, в особенности полицейских, всё-таки меня поразили бестактность и недальновидность столичной бюрократии. Какая опасность могла быть от надгробных речей рабочих? Сам покойник, Александр Иванович, задолго до своей смерти перестал быть активным деятелем и не принимал участия в каких бы то ни было ниспровержениях. Несколько прощальных слов, как я узнал, хотели сказать у его могилы мирные рабочие из типографии журналов, где Александр Иванович работал.

Скиталец – Степан Петров. Могу сказать: мой, некоторым образом, духовный сын. Приехав как-то раз в село к своему другу мировому судье Самойлову, я узнал от него, что в Обшаровке имеется самородок, столяр Петров, – философ, изобретатель самоката (велосипедов тогда еще не было). Попросил Самойлова познакомить меня с ним. Петров пришел. Увидел я степенного, с умным лицом крестьянина; говорил он медленно, будто обдумывая каждое слово. Весь вечер мы беседовали с ним. Ясность ума, правильность суждения о земстве, о крестьянском самоуправлении, о религии действовали чарующе. Прощаясь, Петров сказал, что у него имеется мальчик Степан, который хорошо пишет стихи, и которого всё тянет в город к образованным людям. На другой день утром пришел ко мне этот мальчик, довольно рослый для его возраста, говорил басом. Принес он свои произведения. Не откладывая в долгий ящик, я этого Степана забрал с собой в Самару. Познакомил его с редактором «Самарской газеты» и достал ему место писца в окружном суде³³³В то же время он пел в архиерейском певческом хоре, а вращался всё среди литературной братии. Особенно покровительствовал ему Горький. И таким образом вырос Скиталец.

Псевдоним Скиталец вполне соответствовал характеру Петрова. Он точно скитался. Сегодня здесь, а завтра там. Высокого роста, говорил басом и не расставался со своими гуслями, на которых артистически играл.

В моей коллекции фотографических карточек имеется карточка отца Петрова с трогательной надписью: благодарность за то, что вывел сына на дорогу.

Осип Ильич Фельдман.

Кто не знал, и кто не слышал об известном гипнотизере Фельдмане? В начале 1890-х годов вся русская читающая публика увлекалась сообщениями о «чудесах» Фельдмана. Самые серьезные органы печати, «Русские ведомости», толстые журналы посвящали свои статьи исследованиям вопроса о гипнотизме, с которым впервые познакомил широкое общество Фельдман³³⁴Многие заседания медицинских обществ тоже были посвящены этому. Главным образом интересовал всех вопрос: кто такой Фельдман? Таится в нем какая-нибудь неведомая сила или он, попросту сказать, шарлатан, и можно ли гипнотические его сеансы объяснить чисто научно?

В мрачное, реакционное время, когда нет живой общественной деятельности, человек ищет удовлетворение даже в спиритизме, гипнотизме, во всем сверхестественном, чудесном.

Пребывание Фельдмана в Самаре послужило поводом для устройства у нас нескольких вечеров, на которых он производил свои сеансы. Помимо, так сказать, своей «специальности», Фельдман был крайне интересный собеседник. Он объехал всю Европу и Америку, много рассказывал о своих встречах с интересными людьми, возил с собой громадных размеров альбом с автографами многих выдающихся общественных и государственных деятелей, как Европы, так и Америки³³⁵Были автографы президента Американских Соединенных Штатов Рузвельта, наших великих князей, ученых – Менделеева, Шарко³³⁶ и других.

Фельдман очень интересовался уголовными делами, предлагал свои услуги – путем гипноза добиваться признаний обвиняемых. Говорил, что в Америке, в сложных случаях, прибегают к этому способу. Я, конечно, отклонял такие предложения, считая это насилием над волей и сознанием обвиняемого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник: 1851–1931. Париж, Берлин: Library J. Povolozky, 1931. С. 35. Эксиларх (лат.– глава изгнанных.

Вернуться

2

Горький М. Воспоминания, рассказы, заметки. Берлин: Книга, 1925. С. 64. Также см.: Капитайкин Э. С. «Веселый праведник» – Яков Львович Тейтель // Евреи в культуре русского зарубежья. Вып. 1. 1919–1939. Иерусалим, 1992. С. 465.

Вернуться

3

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник: 1851–1931. Париж, Берлин: Library J. Povolozky, 1931. С. 119.

Вернуться

4

Там же. С. 148.

Вернуться

5

Там же. С. 139.

Вернуться

6

О торжестве в Саратове сообщала газета «Саратовский листок» от 27 февраля 1911 г. в статье «Юбилей Я. Л. Тейтеля»: «Синагога имела праздничный вид: лестница, вход и скамьи синаги были украшены флагами, зеленью и орнаментами с буквами «Я.Л.Т. – 35». При входе Якова Львовича и его супруги Екатерины Владимировны приветствовал казенный раввин, доктор Шульман: «Яков Львович! Вы дороги, бесконечно дороги нам, не только как отзывчивый филантроп, но и как живое олицетворение народной добродетели. <…> Затем был отслужен краткий благодарственный молебен, закончившийся молитвой за царя и отечество. <…> Синагога была переполнена».

Вернуться

7

См.: Бурлина Е. Я. Вид на жительство // Евреи провинциальной России: Альманах. Вып. 1. Евреи в Самаре: 100 лет. Самара: Терем, 1992. С. 7–33.

Вернуться

8

Речь Арнольда Цвейга «Судьба гонимых» на берлинском для прессы чаепитии Союза русских евреев в Германии в 1929 году. См.: Zweig Arnold. Das Los der Geflüchteten: Rede auf der Presse-Tee des Verbandes Russischer Juden in Deutschland / Mit einem Anhang «Allgemeiner Bericht über die Tätigkeit des Verbandes russischer Juden in Deutschland in den Jahren 1920–1929». Berlin: Verband Russischer Juden in Deutschland, 1929. S. 1–18; а также: ГАРФ. Ф. Р-5 774. Oп. 1. Д. 103 («Отчет о деятельности Союза русских евреев за 1920–1929 годы»).

Вернуться

9

Частная коллекция (письмо М. Кнопфлер-Магазинер к Е. Соломински, декабрь 1997 года).

Вернуться

10

См.: Ландау Г. А. Воспоминания. Вестник Еврейского университета в Москве. 1993. № 2. С. 149–173; Там же. № 3. С. 183–212.

Вернуться

11

Об этом периоде в истории русского еврейства см.: Dohrn Verena. Jüdische Eliten im Russischen Reich: Aufklärung und Integration im 19. Jahrhundert. Mörlenbach; Köln, Weimar, Wien: Böhlau Verlag, 2008.

Вернуться

12

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 11.

Вернуться

13

Плевако Ф. Н. (1842–1909), Кони А. Ф. (1844–1927), Урусов А. И. (1843–1900), Стасов Д. В. (1828–1918), Спасович В. Д. (1829–1906) – выдающиеся адвокаты, ораторы, юристы.

Вернуться

14

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник 1851–1931. С. 47. Первым евреем-юристом на государственной службе был Герман Исаакович (Исакиевич) Трахтенберг (1839–1895), начавший свою карьеру в Уголовном кассационном департаменте Правительствующего сената в 1866 году; однако уже в 1875-м он перешел в адвокатуру. Подробнее о нем см.: Слиозберг Г. Б. Дела минувших дней: Записки рус. еврея. Т. 1 / Вступ. статья В. Е. Жаботинский. Париж: Ком. по чествованию 70-лет. юбилея Г. Б. Слиозберга, 1933. С. 132–136.

Вернуться

15

Троцкий Илья Яковлевич (1838–1890) – с 1875 г. судебный следователь в Красноуфимске, с 1890 г. – член окружного суда в Казани.

Вернуться

16

См.: Гольденвейзер А. А. Я. Л. Тейтель (1850–1939) // Еврейский мир. Сб. II. Нью-Йорк: Союз рус. евреев в Нью-Йорке, 1944. С. 305. Гальперн Яков Маркович (1840–1914) – с 1869 г. был на службе в Министерстве юстиции, до 1910 г. занимал пост вице-директора Второго департамента министерства, участвовал в разработке ряда законодательных и административных документов.

Вернуться

17

ГАРФ. Ф. Р-5 774. Оп. 1. Д. 115. Л. 2 («Еврей и сектант: Отрывок из воспоминаний бывшего судебного следователя Я. Л. Тейтеля»).

Вернуться

18

Тейтель Я. Л. Из моей жизни. За сорок лет. Париж: Я. Поволоцкий и Ко., 1925. С. 112.

Вернуться

19

Teitel J. Aus meiner Lebensarbeit. S. 46.

Вернуться

20

Слиозберг Г. Б. Дела минувших дней. Т. 2. Париж: Комитет по чествованию 70-лет. юбилея Г. Б. Слиозберга, 1933. С. 250.

Вернуться

21

Там же. С. 249.

Вернуться

22

Слиозберг Г. Б. Дела минувших дней. Т. 3. Париж: Комитет по чествованию 70-лет. юбилея Г. Б. Слиозберга, 1934. С. 304.

Вернуться

23

ГАРФ. Ф. Р-5 774. Оп. 1. Д. 115. Л. 1 («Еврей и сектант: Отрывок из воспоминаний бывшего судебного следователя Я. Л. Тейтеля»).

Вернуться

24

Это было отмечено современником: «Прием на государственную службу евреев был наглухо закрыт. Движение по службе для немногих евреев, оставшихся на ней в виде исключения, было совершенно невозможно <…>. Заслуженный судебный деятель, имевший огромную популярность на Волге, Яков Львович Тейтель пребывал десятки лет в должности судебного следователя» (Слиозберг Г. Б. Дела минувших дней. Записки русского еврея. Т. 1. С. 83–84). Тот же автор указал: «Большой редкостью, единицами остались в должности <…> судебные следователи. Одним из таких был судебный следователь при самарском окружном суде Яков Львович Тейтель, единственный еврей-следователь, пробывший в должности 30 лет; до Муравьева он не получил движения по службе. Только при Муравьеве Я. Л. Тейтель был назначен членом Саратовского окружного суда <…>» (Там же. Т. 2. Париж: Комитет по чествованию 70-лет. юбилея Г. Б. Слиозберга, 1933. С. 240). Получив статус члена Саратовского окружного суда, Тейтель был повышен в чине, став коллежским секретарем. Более поздний исследователь подтвердил: «Пятнадцать раз Самарскийокружной суд, возглавляемый либеральным сыном декабриста В. И. Анненковым, посылал в Петербург бумаги об очередных повышениях Тейтеля по службе. Но и через тридцать лет Яков Львович <…> так все и оставался следователем при мировом суде 4-го участка Самарского уезда <…>» (Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. М.: Терра, 1997. С. 170).

Вернуться

25

ГАРФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 3395. Л. 14 (письмо Я. Л. Тейтеля к А. Ф. Кони от 28 декабря 1914 (10 января 1915 года).

Вернуться

26

Кельнер В. Е. Щит. М. М. Винавер и еврейский вопрос в России в конце XIX – начале ХХ века. СПб. Изд-во Европейского университета в Санк-Петербурге. 2018. С. 37, 180, 285, 290. Горовиц Б. Портрет русско-еврейского штадлана: социальный выбор Якова Тейтеля // Еврейские интеллектуалы Российской империи. М. Три квадрата. 2017.С. 236–249. Солженицын А. И. Двести лет вместе (1795–1995). Ч. 1. Исследования новейшей русской истории. Русский путь. 2001. С. 162, 176, 277, 280, 281, 286, 289, 319, 453.

Вернуться

27

80-летие Я. Л. Тейтеля // Руль (Берлин). 1931. 11 янв. № 3 078. С. 10.

Вернуться

28

См.: Гольденвейзер А. А. Я. Л. Тейтель (1850–1939) // Еврейский мир. Сб. II. Нью-Йорк: Союз рус. евреев в Нью-Йорке, 1944. С. 318.

Вернуться

29

О. О. Грузенберг рассказал в 1930 году, что Толстой ответил ему в 1900-м на его вопрос о необходимости суда: «Для меня нет ни виновных, ни невиновных, так как для меня не существует ни кражи, ни убийства, ни изнасилования; что вас, судейских, волнует, для меня уже пройденный путь; печально не то, что я равнодушен к таким волнениям, а то, что даже совестливые люди продолжают этим волноваться» (Грузенберг О. О. Очерки и речи / Предисл. А. А. Гольденвейзер, И. А. Найдич, Ю. Б. Прегель. 1944. С. 147. А. А. Гольденвейзер заметил: «Толстого раздражал тот пиетет, с которым принято относиться к принципу «законности». Принцип этот как бы считается аксиомой и принимается без проверки как нечто самоочевидное. Притом «господство закона» почитается благом, даже независимо от того, хорош или дурен этот господствующий закон. Для Толстого это слепое – и с его точки зрения лицемерное – поклонение принципу законности является одним из проявлений того морального соблазна, в который вводит людей право и которому в первую очередь поддаются его служители». См.: Гольденвейзер А. А. В защиту права: Статьи и речи. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952. С. 49.

Вернуться

30

ГАРФ. Ф. Р-5 774. Оп. 1. Д. 41. Л. 64–65. Нельзя молчать (Интервью с Я. Л. Тейтелем) // Руль (Берлин). 1926. 6 июня. № 1 673. С. 7.

Вернуться

31

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 22.

Вернуться

32

Там же. С. 133.

Вернуться

33

Тейтель Я. Л. Из моей жизни. С. 7.

Вернуться

34

Слиозберг Г. Б. Семидесятилетие Я. Л. Тейтеля // Общее дело (Париж). 1921. 26 нояб. № 496. С. 3.

Вернуться

35

Елпатьевский С. Я. Близкие тени. Ч. 1. Воспоминания о Г. И. Успенском, Н. К. Михайловском, А. П. Чехове, Н. Г. Гарине-Михайловском. СПб.: Обществ. польза, 1909. С. 104, 107.

Вернуться

36

Альбом О. И. Фельдмана. РГАЛИ. Ф. 1 188. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 186.

Вернуться

37

Дробыш-Дробышевский А. А. Мимоходом // Нижегородский листок (Нижний Новгород). 1901. 20 нояб. № 318. С. 3 (публикация по случаю двадцатипятилетия службы Тейтеля по судебному ведомству в Самаре); Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 168–169.

Вернуться

38

О ее жизни в Берлине в 1920–1923 гг. см.: Даманская А. На экране моей памяти; Таубе-Аничкова С. Вечера поэтов в годы бедствий. СПб.: Мiръ, 2006. С. 160–187. Также см.: РГАЛИ. Ф. 2 274. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 1 (письмо Я. Л. Тейтеля к А. П. Бурову от 27 февраля 1931 года).

Вернуться

39

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний: 1868–1917 / Предисл. А. К. Наумовой. Нью-Йорк: А. К. Наумова, О. А. Кусевицкая, 1954. С. 236.

Вернуться

40

Если в 1862 году в Самаре было 92 еврея, преимущественно купцы первой гильдии, ремесленники, отставные солдаты и их семьи, то в 1886-м их уже было 515, к 1900-му – 1 547 человек. См.: Краткая еврейская энциклопедия. Т. 7. С. 615–617. В архиве Саратовский судебной палаты, которая выступала в качестве апелляционной инстанции для Саратовской, Пензенской, Самарской, Оренбургской, Тамбовской, Симбирской губерний, имеется 10 524 единицы хранения дел за период с 1870-го по 1918-й год о праве жительства и о жизни евреев в этих губерниях. По ним видно, что Саратовская судебная палата рассматривала дела по еврейским вопросам, относящиеся к следующим основным группам: дела об уголовной ответственности, о преследовании торговли вне черты оседлости, о незаконном проживании вне черты оседлости, дела, связанные с жизнью еврейской общины и распространением национальных школ, политические дела, участниками которых были евреи.

Вернуться

41

Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 168.

Вернуться

42

Смирнов А. А. Театр душ. С. 384.

Вернуться

43

Там же. С. 384. Также см.: Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 169–170.

Вернуться

44

Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 169.

Вернуться

45

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 52.

Вернуться

46

Обществом было выдано в 1911 г. 135 стипендий (!) и организовано беспплатное питание для бедных учащихся и малоимущей интеллигенции. Говоря об общественной активности Тейтеля Б. А. Арапов, товарищ прокурора Саратовской судебной палаты, гласный Саратовской думы, отметил: «За восемь лет Тейтель сделал столько, сколько другим не сделать за восемьдесят лет». См.: В Обществе с длинным названием // Саратовский вестник (Саратов). 1912.8 февр. № 31. С. 3 и 11 февр. № 34. С. 3.

Вернуться

47

Я. Л. Тейтель (к сегоднящнему его чествованию) // Саратовский вестник (Саратов). 1911. 14 февр. № 37. С. 3.

Вернуться

48

Общество поощрения ремесленного и земледельческого труда среди евреев России (ОРТ) действовало в России с 1868 по 1919 год. См.: Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 85.

Вернуться

49

«Дело о разгроме магазина жителей г. Саратова Стычинского Л. Ф. и Михайловского П. И. и квартиры Стычинского Л. Ф. во время еврейского погрома». Саратовский архив. Ф. 7. Д. 2 683.

Вернуться

50

Винавер Максим Моисеевич (1862–1926) – юрист, публицист, общественный и политический деятель, был членом Центрального комитета российской партии конституционных демократов (Партии народной свободы), жил в эмиграции с 1919 года.

Вернуться

51

Фрумкин Яков Григорьевич (1880–1971) – юрист, общественный деятель.

Вернуться

52

Брамсон Леонтий Моиссевич (1869–1941) – общественный и политический деятель, член I Государственной Думы, один из соавторов Закона о политическом равноправии всех народностей России, принятого Временным правительством в 1917 г.

Вернуться

53

Тейтель Я.Л. Юбилейный сборник. С. 53.

Вернуться

54

Тейтель Я. Л. Из моей жизни. С. 176.

Вернуться

55

Teitel J. Aus meiner Lebensarbeit. S. 80. Определение Тейтеля близко к мнению Слиозберга: «…Антисемитизм в политике последних двух царствований шел не снизу вверх, а, напротив того, сверху вниз, и <он> отнюдь не объясняется ни объективными данными жизни, ни якобы враждебным к евреям настроением народных русских масс» (Слиозберг Г. Б. Дела минувших дней. Т. 1. С. 118; выделено Слиозбергом).

Вернуться

56

Гольденвейзер А. А. Я. Л. Тейтель (1850–1939) // Еврейский мир. Сб. II. Нью-Йорк: Союз рус. евреев в Нью-Йорке, 1944. С. 306.

Вернуться

57

См.: Отъезд Я. Л. Тейтеля // Саратовский вестник (Саратов). 1912. 8 февр. № 31. С. 3.

Вернуться

58

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 26. Имеются в виду национальность Я. Л. Тейтеля и антисемитские тенденции в кадровой политике на государственной службе при Николае II.

Вернуться

59

К отъезду Я. Л. Тейтеля // Саратовский вестник (Саратов). 1912. 11 февр. № 34. С. 3.

Вернуться

60

Teitel J. Aus meiner Lebensarbeit. S. 179.

Вернуться

61

Слиозберг Г. Б. Дела минувших дней. Т. 3. С. 139.

Вернуться

62

О Давиде Фадеевиче Фейнберге (1840–1916), главном секретаре центрального комитета Еврейского колонизационного общества в Петербурге с 1891 года, см.: Фейнберг Д. Ф. Начало еврейской общины в Петербурге / Предисл., подгот. текста и примеч. И. Левиков // Лехаим (М.). 2009. Авг. № 8 (208). С. 31–35; Там же. Сент. № 9 (209). С. 32–36.

Вернуться

63

Тейтель Я. Л. Из моей жизни. С. 37.

Вернуться

64

Слиозберг Г. Б. Дела давно минувших дней. Т. 3. 1933. С. 139.

Вернуться

65

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 86.

Вернуться

66

Тейтель Я. Л. Из моей жизни. С. 175.

Вернуться

67

Teitel J. Aus meiner Lebensarbeit. Kaufmann-Verlag. Frankfurt a. Main. 1928. S. 94–95.

Вернуться

68

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 54.

Вернуться

69

Среди сионистов // Руль (Берлин). 1922. 21 янв. № 360. С. 5.

Вернуться

70

ГАРФ. Ф. Р-5 775. Оп. 1. Д. 31. Л. 11 (письмо М. Шлезингера к Я. Л. Тейтелю от 2 июня 1923 года).

Вернуться

71

Там же. Ф. Р-5 774. Оп. 1. Д. 131. Л. 1–2 (письмо Американского еврейского конгресса к Союзу русских евреев в Германии от 16 августа 1927 года).

Вернуться

72

РГАЛИ. Ф. 2 274. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 1 (письмо Я. Л. Тейтеля к А. П. Бурову от 24 июня 1931 года). Слово «человека» выделено Я. Л. Тейтелем.

Вернуться

73

ГАРФ. Ф. Р-5 774. Оп. 1. Д. 115. Л. 6–9 (копия письма Я. Л. Тейтеля).

Вернуться

74

Поссе В. А. Мой жизненный путь. М., 1929. С. 89–90.

Вернуться

75

Письмо Я. Л. Тейтеля к А. Ф. Кони от 9 (22) октября 1909 года. ГАРФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 3 395. Л. 10. В ГАРФ хранится восемь писем Тейтеля к Кони, написанных в 1909–1915 годы.

Вернуться

76

Смирнов А. А. Театр душ. С. 384.

Вернуться

77

«Доктором Гаазом» Тейтеля впервые назвал Н. Г. Михайловский (Гарин) еще в 1900 году, выведя его в образе следователя Абрамсона в очерке «В сутолоке провинциальной жизни». Также см.: Левин С. И. К 70-летию Тейтеля // Руль (Берлин). 1921. 6 дек. № 320. С. 5; Слиозберг Г. Б. Семидесятилетие Я. Л. Тейтеля // Общее дело (Париж). 1921. 26 нояб. № 496. С. 3.

Вернуться

78

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 56.

Вернуться

79

Грузенберг О. О. Очерки и речи. С. 165 (статья Грузенберга «Памяти Якова Львовича Тейтеля» (1939)).

Вернуться

80

Гольденвейзер А. А. Я. Л. Тейтель (1850–1939). С. 317.

Вернуться

81

Я. Л. Тейтель. ЦГА, Санкт-Петербург. Р. 80. Оп. 22. Д. 3651.

Вернуться

82

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 84.

Вернуться

83

Алексей Александрович (Алексис) Гольденвейзер (1890–1979) – юрист и соратник Тейтеля.

Вернуться

84

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 308.

Вернуться

85

Воззвание к общественности о помощи евреям Украины. ГАРФ. Ф. Р-5 774. Оп. 1. Д. 86. Л. 72 об.

Вернуться

86

Тейтель Я. Л. С посохом…: Интервью // Руль (Берлин). 1929 от 10 июля. № 2619. С. 6.

Вернуться

87

Тейтель Александр Яковлевич (1878–1965), его супруга Тейтель Надежда (урожденная Розенталь, 1884–1969).

Вернуться

88

Письмо Я. Л. Тейтеля к Вас. И. Немировичу-Данченко от 22 декабря 1934 года. РГАЛИ. Ф. 355. Оп. 2. Ед. хр. 237. Л. 1.

Вернуться

89

Письмо Я. Л. Тейтеля к Е. Д. Кусковой от 29 ноября 1935 года. ГАРФ. Ф. 5 865. Оп. 1. Ед. хр. 487. Л. 1.

Вернуться

90

Письмо Я. Л. Тейтеля к В. Л. Бурцеву от 4 марта 1938 года. ГАРФ. Ф. 5 802. Оп. 1. Ед. хр. 576. Л. 1.

Вернуться

91

BAR AGP. Box 5 (письмо Я. Л. Тейтеля к А. А. Гольденвейзеру от 5 мая 1937 года из Ниццы в Берлин).

Вернуться

92

А. Л. Бостром написала А. А. Бострому 29 января (10 февраля) 1894 года: «…Вчера была у Крыловых, там были Львов, Хардин, Тейтели, Самойловы и еще парочка фамилий… Знаешь, какая тут возникла идея? Купить у И. П. Новикова Самарскую газету на паях товарищеских. Это мы, сидя у Ашешова, мечтали… Ашешов цифрами доказывал, какое это могло бы быть хорошее предприятие во всех отношениях. Екатерина Владимировна Тейтель вчера уже завела разговоры кое с кем, и очень может быть, дело и наладится. Я сказала, что и я могла бы участвовать паем рублей в 1000… представь себе, какая бы была прелесть, если бы газета попала в интеллигентные руки!» (Цит. по: Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 177–178.)

Вернуться

93

Слиозберг Г. Б. Семидесятилетие Я. Л. Тейтеля // Общее дело (Париж). 1921. 26 нояб. № 496. С. 2.

Вернуться

94

Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 10.

Вернуться

95

А. А. Гольденвейзер Я. Л. Тейтель (1850–1939) // Еврейский мир. Сб. II. Нью-Йорк: Союз рус. евреев в Нью-Йорке, 1944. С. 300.

Вернуться

96

Похороны Е. В. Тейтель // Руль (Берлин). 1921. 2 дек. № 317; Там же. 4 дек. № 319. С. 5.

Вернуться

97

Смирнов А. А. Театр душ. С. 422 (письмо Тейтеля к Смирнову от 19 марта 1923 года).

Вернуться

98

Там же.

Вернуться

99

Генрих Гейне. «Путевые картины». Часть 3-я. Путешествие из Мюнхена до Генуи. Глава XXX. Цит. по изд.: Гейне Г. Полн. собр. соч. Том VI. Изд. М. О. Вольфа. 1900. В первом переводе на русский язык текста Гейне, автором которого в 1829 г. был В. Зоргенфрей, цитата Гейне более лаконична: «…под каждым надгробным камнем – история целого мира».

Вернуться

100

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 230. Д. 8 297. Л. 216 (справка Третьего отделения Собственной Его Императорского Величия канцелярии по делу Е. В. Тейтель).

Вернуться

101

Тейтель Я. Л. Из моей жизни. За сорок лет. Париж: Я. Поволоцкий и Ко., 1925. С. 41.

Вернуться

102

Лопатин Герман Александрович (1845–1918) – переводчик, публицист, общественный и политический деятель. В 1883 году он вышел из заключения в вологодской тюрьме, с 1884-го по 1905-й находился в заключении в Шлиссельбургской крепости.

Вернуться

103

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 83. Д. 562. Л. 4 («О собрании сведений о жене судебного следователя Е. В. Тейтель»).

Вернуться

104

Там же. Ф. 63. Оп. 12. Д. 469. Л. 9.

Вернуться

105

Там же. Л. 18.

Вернуться

106

Там же. Ф. 102. Оп. 127. Ед. хр. 7 184-б. Л.

Вернуться

107

Там же. Оп. 83. Д. 562. Л. 4.

Вернуться

108

Там же. Оп. 228. Ед. хр. 517. Л. 3.

Вернуться

109

Там же. Ф. 63. Оп. 12. Ед. хр. 469 (2). Л. 37.

Вернуться

110

Там же. Ф. 102. Оп. 127. Д. 7 184. Л. 2.

Вернуться

111

Там же. Оп. 228. Ед. хр. 517. Л. 6.

Вернуться

112

Там же. Ф. 63. Оп. 12. Ед. хр. 469 (2). Л. 65.

Вернуться

113

Там же. Ф. 111. Оп. 1. Ед. хр. 3 555. Л. 1.

Вернуться

114

Там же. Ф. Р-5 774. Оп. 1. Д. 115. Л. 1–2.

Вернуться

115

Хардин Андрей Николаевич (1842–1910) – юрист, был присяжным поверенным (адвокатом на государственной службе) в Самаре, шахматистом-любителем, имел репутацию «человека передовых взглядов», «помощником» у него был в начале 1890-х годов В. И. Ульянов (Н. Ленин). См.: Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 15, 164–166, 171, 173; Смирнов А. А. Театр душ. С. 375–376.

Вернуться

116

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 226. Д. 441 («О дворянине Евгении Николаеве Чирикове»).

Вернуться

117

Там же. Ф. 63. Оп. 42. Д. 488 (Ашешов Н. П.).

Вернуться

118

Тейс Владимир Владимирович (1865 – не ранее 1912) – супруг Аделины Владимировны Тейс (Тейтель), сестры Екатерины Владимировны Тейтель, был инспектором земледелия в Самаре, фотографом-любителем. См.: Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 163–164, 167–168.

Вернуться

119

Неточность мемуариста: в действительности Тейс был до 1887 года товарищем старшего из братьев Ульяновых «по естественному факультету Петербургского университета» (Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 168).

Вернуться

120

М. Горький в воспоминаниях современников. М.: ГИХЛ, 1955. С. 105; Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 158, 170, 172–174.

Вернуться

121

Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 172.

Вернуться

122

Смирнов А. А. Театр душ. С. 386, 401. Также см.: Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 171.

Вернуться

123

Гейне Г. Путевые картины. Часть 3-я. Путешествие от Мюнхена до Генуи (Reise von München nach Genua), 1828. Глава ХХХ. С. 223.

Вернуться

124

См.: Тейтель Я. Суды по аграрным делам в годы революции: (Из записок члена окружного суда) // Летопись Революции. Вып. 1. Берлин: Изд-во Гржебина, 1923. С. 134–137.

Вернуться

125

Цит. по: Горький А. М. Полн. собр. соч. Письма. Т. 14. М.: Наука, 2009. С. 461.

Вернуться

126

Там же. С. 104.

Вернуться

127

Смирнов А. А. Театр душ. С. 421.

Вернуться

128

Любовь к двум народам. Копия рецензии на воспоминания Я. Л. Тейтеля // «Русское эхо» от 5 апр. 1925. № 14. ГАРФ. Ф. Р-5774. Оп 1. Д. 41. Л. 1.

Вернуться

129

«Cédé pour la Russie» (фр.– «Уступлено России».

Вернуться

130

Рубакин Н. Ана http://persona.rin.ru/view/f//31618/rubakin-nikolaj-aleksandrovich/.

Вернуться

131

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – историк, публицист, общественный и политический деятель, член Центрального комитета российской партии конституционных демократов (Партии народной свободы), в эмиграции – с 1918 года, редактор парижской газеты «Последние новости» (1921–1940), председатель парижского Союза русских писателей и журналистов.

Вернуться

132

Ср.: ГАРФ. Ф. 10 073. Оп. 3. Д. 32. Л. 1.

Вернуться

133

BAR AGP. Box 103. Folder (письмо А. С. Альперина к А. А. Гольденвейзеру от 26 декабря 1945 года).

Вернуться

134

Бродская Нина Анна (1892–1979) – поэтесса, художница, ученица берлинского литографа Германа Штрука. См. о ней: Молодый Вл. на https://45parallel.net/ nina_anna_brodskaya.

Вернуться

135

Даманская А. Ф. На экране моей памяти; Таубе-Аничкова С. И. Вечера поэтов в годы бедствий. СПб.: Мiръ, 2006. С. 185. Также см.: Ходасевич В. Ф. Собр. соч. Т. 4. С. 151–183, 348–378.

Вернуться

136

Тейтель Я. Л. Из моей жизни. С. 241.

Вернуться

137

Имеется в виду В. Я. Высоцкий – крупнейший чаеторговец, основатель товарищества «В. Высоцкий и Ко». О Высоцких см.: Барышников М. Н. Деловой мир России: Ист.-биогр. справочник. СПб., 1998. С. 107–109.

Вернуться

138

A Russo-Jewish Judge. Interview with Jacob Teitel // The Jewish Chronicle. 31 Juli 1914. P. 16.

Вернуться

139

Teitel JAus meiner Lebensarbeit. Erinnerungen eines jüdischen Richters im alten Russland. I. Kaufmann. Berlin. 1929. S. 199.

Вернуться

140

ГАРФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 3 395. Л. 15 (письмо Я. Л. Тейтеля к А. Ф. Кони от 3 (16) сентября 1915 года).

Вернуться

141

Гарин-Михайловский Н. ГПолн. собр. соч. Т. 8. СПб.: Т-во Знание, 1910. С. 144.

Вернуться

142

Teitel J. Aus meiner Lebensarbeit. Erinnerungen eines jüdischen Richters im alten Russland. I. Kaufmann. Berlin, 1929. S. 205.

Вернуться

143

См.: Тейтель Я. Л. Из моей жизни. С. 7.

Вернуться

144

Дубнов С. Союз русских евреев и Я. Л. Тейтель // Руль (Берлин). 1931. 11 января. № 3078. С. 10.

Вернуться

145

Cоломински Е. Иди к униженным, иди к обиженным, там нужен ты…: К 150-летию Я. Л. Тейтеля и 100-летию еврейской эмиграции в Германии // Еврейская газета (Берлин). 2000; Solominski E. Wo es schwer lebt…: Jacob L. Teitel – Vorsitzender des Verbandes russischer Juden in Deutschland (1921–1931 гг.) // Die Tribüne: Zeitschrift zum Vetständnis des Judentums. Heft 16. 2002. S. 166–171; Соломинская Е. Союз русских евреев в Германии (1920–1935 гг.): Урок истории // Русское еврейство в Зарубежье: Статьи, публ., эссе // Russian Jewry Abroad: Essays and Memoirs. Т. 5 (10). Иерусалим: М. Пархомовский, 2003. С. 201–226.

Вернуться

146

Пархомовский М. А. Действительно ли русским был «русский Берлин» // Заметки по еврейской истории. 2013. 20 мая. № 5 (164). http://berkovich-zametki. com/2013/Zametki/Nomer 5/Parhomovsky1.php; Будницкий О. В., Полян А. Л. Русско-еврейский Берлин: 1920–1941. М.: НЛО, 2013. 487 C.; Die Russische Revolution und das Schicksal der russischen Juden: Eine Debatte in Berlin 1922/23 / Hrsg. Karl Schlögel und Karl-Konrad Tschäpe. Berlin: Matthes & Seitz, 2014. 762 S. Также см.: впервые о Я. Л. Тейтеле: Гольденвейзер А. А. Я. Л. Тейтель // Еврейский мир. Сборник 1944 г. Иерусалим-М.: Мосты культуры; Гешарим-Минск: МЕТ, 2001 (репринтное издание), в послевоенный период: Капитайкин Э. С. «Весёлый праведник» – Яков Львович Тейтель // Евреи в культуре Русского зарубежья 1919–1939. Вып. 1. Иерусалим. 1992. С. 465–475. Впервые о Союзе русских евреев в Германии также см.: Maurer Trude. Ostjuden in Deutschland 1918–1933 // Hamburger Beiträge zur Geschichte der deutschen Juden. Band 12. 1992. – 972 S.

Вернуться

147

Zweig Arnold. Das Los der Geflüchteten. S. 6.

Вернуться

148

Teitel JAus meiner Lebensarbeit. S. 212.

Вернуться

149

Данная история приписывается литовскому рабби Исраэлю Липкину (Салантеру, 1810–1883), основателю движения мусар, базирующегося на принципах самоанализа и высокоморального поведения, причем общечеловеческие ценности – спасение жизни человека и добрые дела ставились Салантером и его последователями выше религиозных правил. См.: Гительман Цви. Беспокойный век: Евреи России и Советского Союза с 1881 г. до наших дней. М.: НЛО, 2008. С. 58–59. Тейтель привел эту историю в немецкоязычном издании 1929 г., что позволяет сделать вывод, что с гуманистическими идеями и делами Салантера он познакомился не в детстве, а в эмиграции, через берлинских последователей раввина.

Вернуться

150

Йом-Кипур – в переводе с иврита «День искупления». Самый важный из праздников, день поста и отпущения грехов.

Вернуться

151

Коль Нидрей – в переводе с арамейского «Все обеты» – молитва, читаемая в синагоге в начале вечерней службы Йом-Кипур. «Коль Нидрей» – первые два слова молитвы.

Вернуться

152

Teitel J. Aus meiner Lebensarbeit. S. 212–213.

Вернуться

153

Опубликовано: Тейтель Я. Л. Из моей жизни. С. 5–241. Воспоминания воспроизведены здесь по их первому книжному изданию, с устранением явных текстуальных дефектов издания, необходимыми по современным нормам русского правописания изменениями орфографии и пунктуации, раскрытием сокращений имен собственных и дополнением значимых для понимания текста примечаний. В отдельных главах публикатор взял на себя право сокращения детального описания расследований в связи с тем, что они представляют интерес более для профессиональной, чем для широкой читательской аудитории.

Вернуться

154

чуть ли не пятнадцать смен правительств – за тридцать девять месяцев, с марта 1917 по июнь 1920 года, власть в Киеве поменялась четырнадцать раз: Временное правительство со 2 (15) марта по 7 (20) ноября 1917 г. Центральная Рада – 7 (20) ноября 1917 – 26 января (8 сентября) 1918 г. под председательством М. Грушевского. В этот период в Киеве боролись Войска Киевского военного округа, большевики, украинские силы, являющиеся сторонниками Центральной рады. 7 (20) ноября 1917 г. в Киеве была провозглашена Украинская Народная Республика как часть России, но не как независимое государство. Большевики пришли в Киев 26 января (8 февраля) и продержались до 1 марта 1918 г. Их приход сопровождался массовыми расстрелами всех, кто был против их власти. Центральная Рада, заключив Брест-Литовский мир с Германией и Австро-Венгрией, получила военную поддержку. Время с 29 апреля по 14 декабря 1918 г. киевляне запомнили как порядок при немцах. В это же время в Киев прибывают многие беженцы из Москвы и Петербурга. 14 декабря 1918 г. к власти пришел гетман Скоропадский, и в город вошли отряды Петлюры, провозгласив Директорию. Все русскоязычные вывески были в трехдневный срок заменены на украинские, однако вывески на польском и еврейском языках остались без изменений. Директория продержалась до 5 февраля 1919 г. 22 января 1919 г. был объявлен Универсал о соборной Украине (объединение УНР и Западно-Украинской Народной Республики). Большевики вернулись в Киев 5 февраля 1919 г. и пробыли в городе до 3 августа 1919 г. Далее власть менялась буквально в недельном и даже дневном темпе: УНР: 30 августа – 31 августа 1919 г. В этот день власть в Киеве поменялась дважды. Исторический бой, начавшийся на Думской площади, продолжился почти 100 лет спустя на Майдане. Добровольческая армия: 3 августа – 14 октября 1919 г.Большевики: 14 октября – 16 октября 1919 г. Добровольческая армия: 16 октября – 16 декабря 1919 г. Большевики: 16 декабря 1919 г. – 7 мая 1920 г. Польская армия: 7 мая – 12 мая 1920 г. Большевики пришли в Киев 12 июня 1920 г., после чего из Киева начался массовый отъезд всех, кто был не согласен с режимом. Ни в одном городе борьба за власть не доходила до такой интенсивности и до такой трагедии, как в годы революции и Гражданской войны в Киеве.

Вернуться

155

В эмигрантской прессе очевидец так описывал жизнь в Киеве в это время: «Город в полном смысле слова вымирает. Нет ни воды, ни света. Ощущается острый недостаток хлеба. <…> в городе свирепствует сыпной тиф». Украина. В Киеве // Последние новости (Париж). 1920. 27 апр. С. 3.

Вернуться

156

1851 года 2 ноября – в немецкоязычном издании своих мемуаров «Aus meiner Lebensarbeit: Erinnerungen eines jüdischen Richters im alten Russland» («Из моей жизни: Воспоминания еврейского судьи в старой России». Frankfurt, 1929), с предисловиями С. М. Дубнова и А. М. Пешкова (М. Горького), автор указал в качестве даты своего рождения, по григорианскому («новому») календарному стилю, 2 ноября 1850 года. Расхождения не только в числе, но и в годе рождения вызывали вопросы уже при жизни Тейтеля. По этому поводу он заметил в том же немецкоязычном издании мемуаров, что точная дата рождения не имеет большого значения («ну, одним годом больше, одним меньше – разница небольшая»), и объяснил путаницу неточностью ведения метрических книг в еврейских местечках. Сам Тейтель предпочитал считать годом своего рождения 1850-й. В русскоязычном издании мемуаров, воспроизводимом здесь, днем рождения названо 2 ноября по юлианскому («старому») стилю, принятому в России до 1918 года. Таким образом, по григорианскому, общепринятому теперь стилю, датой рождения Тейтеля должно считаться 14 ноября. На его надгробии на кладбище Кокад (Cimetiere de Caucade) в Ницце указана дата рождения: 15 ноября 1850 г. Мы исходим из этого указания.

Вернуться

157

Когда введены были винные откупа – имеется в виду введение в действие в 1847 году «Положения об акцизном откупном комиссарстве», которым были юридически закреплены элементы частичного налогообложения на продажу крепких напитков в России в рамках откупной системы. Закон устанавливал определенную цену на откуп вина для каждого города и уезда, числа питейных домов и прочее. Откупщик был обязан вносить в казну акцизно-откупную сумму, которая сообщалась на торгах, наделялся правами собирать акциз с питейных заведений и лавок, заключать личные соглашения с их содержателями и открывать питейные заведения.

Вернуться

158

шестьсот тринадцать правил, обязательных для правоверного еврея – имеется в виду перечень основных религиозных предписаний в иудаизме, из которых 248 обязывающих выполнение заповедей и 365 запрещающих.

Вернуться

159

хедер (ивр.– религиозная начальная школа у иудеев. Учебные заведения такого типа были распространены у ашкеназских евреев; дети изучали там Пятикнижие (Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие) и получали начальные сведения о Талмуде.

Вернуться

160

меламед (ивр.– учитель в хедере и в караимском начальном учебном заведении мидраше, занимавшийся обучением детей еврейскому закону и языку.

Вернуться

161

«гой» или «жид» – распространенные в Российской империи пренебрежительные прозвища неиудея и иудея соответственно.

Вернуться

162

хохлушке (разг.) – украинке.

Вернуться

163

в Воложин. Воложин – город в Белоруссии, к северо-западу от Минска, где находилась раввинская школа, одна из известнейших в царской России.

Вернуться

164

ешибот (правильнее иешивот (ивр.)) – множ. число от иешива (букв.: сидение, заседание), высшее иуйдейское религиозное учебное заведение по подготовке раввинов.

Вернуться

165

капот-лапсердак – длинное черное пальто; пантофли (образ. от Pantoffel (нем.– легкая обувь, туфли.

Вернуться

166

После польского восстания 1863 года – имеется в виду национально-освободительное восстание на территориях Царства Польского, Северо-Западного края и Волыни, имевшее целью восстановление польского государства в границах 1772 года и жестоко подавленное русскими войсками. В ряде западных регионов это ускорило русификацию образования в начальных школах.

Вернуться

167

раввином КулишеромКулишер Иозеф Исаевич (1839–1916) – раввин Житомира, общественный деятель.

Вернуться

168

на балагуле – балагула (еврейский возница) нанимался для поездок между деревнями и местечками черты оседлости.

Вернуться

169

что гимназия настоящая классическая – в российских классических гимназиях с четвертого класса изучались древние языки.

Вернуться

170

Кугель Рафаил Михайлович (18??–1905) – общественный раввин в местечке Мозырь Минской губернии, организовал там первую местную типографию. См.: Даманская А. Ф. На экране моей памяти; Таубе-Аничкова С. И. Вечера поэтов в годы бедствий. СПб.: Мiръ, 2006. С. 142.

Вернуться

171

Кугель Авраам (Александр) Рафаилович (1864–1928) – журналист, публицист, театральный критик, драматург, театральный деятель. О нем см.: Даманская А. Ф. На экране моей памяти; Таубе-Аничкова С. И. Вечера поэтов в годы бедствий. СПб.: Мiръ, 2006. С. 140–146.

Вернуться

172

Тарнопольский Георгий – протоиерей Мозырской соборной церкви, в 1886 г. – Минского реального училища.

Вернуться

173

не могли мириться с новыми порядками – имеется в виду отмена крепостного права в 1861–1862 годах. Реформой предполагались соглашения помещиков и бывших их крестьян о размерах земельного надела, а также другие обязательства обеих сторон, записывавшиеся в «уставных грамотах». Согласно «новым порядкам», освобожденные крестьяне были наделены правом решать споры со своими бывшими владельцами через волостные суды, что вызывало множество судебных конфликтов.

Вернуться

174

Тейтель Владимир Исаевич (1810–1913) – кузен мемуариста, был ветераном Крымской войны 1854–1856 гг., управлял недвижимостью Камынина Ивана Степановича (1803–1874) – крупного московского предпринимателя, купца первой гильдии, благотворителя, временно исполнявшего обязанности московского городского головы с 1859-го. В. И. Тейтель был человеком просвещенным, интересовался литературой, познакомился в 1882 году, при участии А. А. Бибикова, с графом Л. Н. Толстым, который тогда занимался приобретением дома в Москве. Возможно, именно познания Тейтеля в области управления и перестройки домов стали поводом для этого знакомства. Одной из тем беседы Тейтеля и Бибикова с графом была его «Исповедь» (1881), тогда запрещенная. См.: Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 48–49 / Предисл. Н. К. Гудзий, Н. С. Родионов. М.: Терра, 1992. С. 149, 253.

Вернуться

175

Ахлестышев Дмитрий Дмитриевич (1796–1875) – сенатор (с 1848 года), ветеран Отечественной войны и боевых действий в Турции, Польше и на Кавказе.

Вернуться

176

на ваньке (устар.– на извозчике.

Вернуться

177

профессором Тихонравовым – имеется в виду филолог, историк, педагог Тихонравов Николай Саввич (1832–1893), бывший с 1870 года экстраординарным, а с 1871-го ординарным профессором Императорского Московского университета, впоследствии деканом его историко-филологического факультета, ректором, действительным членом Императорской Академии наук.

Вернуться

178

Новые суды только что были введены – имеется в виду судебная реформа Александра II – реформа судоустройства и судопроизводства, разработанная в 1861–1863 гг. и проведенная в 1866–1899 гг. Кардинальная реформа предусматривала создание двух ветвей судов – мировых и общих судебных установлений, каждая из которых имела по две инстанции (мировые судьи и мировые съезды; окружные суды и судебные палаты) и Кассационных департаментов Сената как общей третьей инстанции. Благодаря этому суд стал более гласным, открытым и устным. Существенно выросло требование к квалификации судей.

Вернуться

179

Спасович Владзимеж (Владимир Данилович) (1829–1906), Лохвицкий Александр Владимирович (1830–1884), князь Урусов Александр Иванович (1843– 1900), Плевако Федор Никифорович (1842–1908/1909), Арсеньев Константин Константинович (1837–1919) – известные в Российской империи в те годы юристы, адвокаты, судебные ораторы.

Вернуться

180

процессы привлекали много публики – то, что было названо российской юриспруденцией много позднее «разглашением персональных данных», воспринималось российским обществом периода «великих реформ» как важный инструмент формирования в стране справедливого правосудия, находящегося под контролем общества и ответственного перед гражданами. Судебной реформой было разрешено присутствие на судебных разбирательствах публики и представителей прессы. Процессы, с выступлениями представителей сторон и гласным изложением доказательств, собирали много зрителей, имели резонанс, обсуждались печатью.

Вернуться

181

в «Петербургской газете». «Петербургская газета» – ежедневная политическая и литературная газета. Основана в 1867 году И. А. Арсеньевым.

Вернуться

182

Кикодзе Исидор Григорьевич (сер. 1850-х –?) – революционер-народник грузинского происхождения; Зданович Григорий Феликсовичпсевдоним Г. Майашвили (1854–1917) – революционер-народник и грузинский общественный деятель, был арестован в 1875 г. в Москве за перевоз нелегальной литературы. Сведения об остальных упоминаемых установить не удалось.

Вернуться

183

Камынин Николай Степанович – владелец недвижимости в Москве и сел в Калужской губернии. См. примечание 174.

Вернуться

184

генерал-губернатор Долгоруков. Долгоруков Владимир Андреевич (1810–1891) – московский генерал-губернатор (1865–1891).

Вернуться

185

в библиотеке Ушаковой, на Воздвиженке – частная библиотека А. и Ф. Ушаковых существовала в Москве с конца 1865 года до конца 1870-х.

Вернуться

186

отношениями Тьера и Гамбетты – имеются в виду французские политики Тьер Луи Адольф (1797–1877), первый президент Третьей французской республики (1871–1873), и Гамбетта Леон Мишель (1838–1882), французский премьер-министр и министр иностранных дел в 1881–1882 годах. Последний провозгласил: «Луи-Наполеон Бонапарт и его династия навсегда перестали царствовать во Франции!» Вместе с Тьером он стремился предотвратить франко-прусскую войну 1870–1871 гг., был сторонником реформ народного образования.

Вернуться

187

медового периода либерализма – имеется в виду период «великих реформ» императора Александра II, в который произошли, в частности, изменения в системе судопроизводства и высшего образования, ослабление цензуры в печати и пр.

Вернуться

188

Аксаков Иван Сергеевич (1823–1886) – публицист-славянофил, Гиляров-Платонов Никита Петрович (1824–1887) – редактор «Современных известий».

Вернуться

189

орган либералов «Голос», издававшийся Краевским. Краевский Андрей Александрович (1810–1889) – издатель и редактор. За короткое время «Голос» стал одной из самых влиятельных русских газет. Имея покровителей в лице ряда министров, газета находилась вне цензуры. Но уже к началу 1870-х годов ситуация изменилась: в обстановке, когда правительство охладевало к продолжению реформ, выступления либеральной газеты за их продолжение звучали как оппозиционные» (Луночкин А. В. От сотрудничества к конфронтации: газета «Голос» и цензура (1863– 1883) // Цензура в России: История и современность. СПб.: Изд-во Рос. нац. б-ки, 2001. С. 77–78, 81–83).

Вернуться

190

Панютин Лев Константинович (псевдоним Нил Адмирари) (1831– 1882) – прозаик, публиковавшийся в газете «Голос» в 1860–1870-х.

Вернуться

191

Газета «Московские ведомости» издавалась в 1756–1917 годах в Москве. Созданная указом императрицы Елизаветы Петровны (1756) при Московском университете, она просуществовала при нем вплоть до 1909 г.

Вернуться

192

Катков Михаил Никифорович (1817–1887) – издатель и литературный критик, редактор газеты «Московские ведомости» в 1851–1856 гг.

Вернуться

193

Я написал воззвание – имеется в виду воззвание, написанное мемуаристом 5 октября 1875 г.: «Милостивый Государь, кто мало-мальски интересуется еврейским вопросом в России, тот не может не видеть, что для того, чтобы евреи могли бороться с тем большинством случаев, нелепыми и бессмысленными обвинениями, какие на них сыпятся со всех сторон, им необходимо иметь в своих руках такое же оружие, каким владеют их противники. Короче говоря, им необходимо иметь свой орган, который отвечал бы на все эти нападки. Нападки и обвинения против евреев фабрикуются по большей части в трактирах, харчевнях, а иногда, мы должны сказать, к сожалению, и в редакционных кабинетах некоторых газет. Масса же русского народа никакого участия в этих обвинениях не принимает. Нет такой газеты, которая не глумилась бы над ними. Для этой цели наша журналистика нередко действует против здравого смысла и логики. Кто не помнит знаменитой корреспонденции в «Санкт-Петербургских Ведомостях», в которой сообщалось о закупоренном ящике с евреем, желавшем будто бы укрыться от воинской повинности. А корреспонденция из Перми об употреблении евреями христианской крови? Я не говорю о тех ретроградных газетах, для которых еврей служит как бы мишенью, в которую они стреляют своими плоскими остротами. Итак, нашим врагом является печать, которая должна защищать одну правду; печать, которая должна проповедовать одну истину. Это враг самый опасный, и не обращать на него внимания крайне неблагоразумно. Как же бороться с таким врагом? Понятно, что бороться с ним и победить его можно лишь только тем же печатным словом, издавая собственную газету. В прежнее время издавались еврейские газеты, но они являлись какими-то выкидышами, не способными жить; редакторы их, при всей своей честности и талантливости, не могли выполнять задачи – быть полезными для евреев. Дело же в том, что их газеты предназначались исключительно для евреев; их читали только евреи; писалось в них лишь о евреях. «Вестник евреев», издававшийся в Санкт-Петербурге, доказывал евреям, что газета «Голос» противоречит себе, что евреи никого не эксплуатируют, что они, давшие миру Спинозу, Гейне и тому подобных, почти безгрешны. Не хорошо только то, что евреи чуждаются образования, а то всё шло бы как по маслу. Всё это очень похвально и трогательно, но нельзя сказать, чтобы было убедительно. Нам нужна такая газета, которая, не будучи исключительно еврейской, горячо защищала бы еврейские интересы, если только они не противоречат общечеловеческим; газета, в которой читатель мог бы найти, между прочим, самое беспристрастное суждение о евреях; чтобы она говорила ему о евреях; но не так, как говорят «Современные Известия» и другие подобные им издания. Наконец, чтобы сами евреи могли почерпнуть из нее те сведения, которые необходимы всякому просвещенному человеку. Убежденный в необходимости существования в России газеты, которая, не будучи исключительно еврейской, в то же время защищала бы их интересы, я намерен предпринять такое издание и сделать его народным, общедоступным. Но прежде, нежели приступить к изданию такой газеты, я желал бы знать мнение об этом моих одноплеменников; поэтому обращаюсь к Вам, как к представителю местного еврейского общества, с покорнейшей просьбой сообщить мне, могу ли я рассчитывать на сочувствие членов Вашей общины к этому предприятию. Если мой план и не удастся, то, во всяком случае, надеюсь, что мой призыв найдет себе отклик в сердце всякого образованного еврея, видящего в образовании не только средство хорошо и удобно жить, но и орудие защищать свои права. Пора нам подражать западноевропейским братьям: пора вооружиться словом, этим божественным орудием, против всяких несправедливых нападок. С почтением остаюсь Вашим покорнейшим слугой. Кандидат прав Яков Тейтель» (текст приведен по: Тейтель Я. Л. Юбилейный сборник. С. 36–38). В немецкоязычных странах Европы к середине 1870-х годов было полтора десятка еврейских еженедельников и примерно столько же ежемесячников, как общих, так и диверсифицированных по тематике и читательской аудитории. Составлено по https://de.wikisource.org/wiki/ Zeitschriften_(Judaica). Ситуация с еврейской прессой в Российской империи была кардинально иной. Первое еврейское периодическое издание на русском языке – еженедельник «Рассвет» – появился в Одессе и просуществовал до мая 1861 г. После него в Одессе выходило два еженедельника на русском языке – «Сион» (1861–1862), «День» (1869–1871), а также историко-литературная «Еврейская библиотека» (1871– 1880), поддержку которым оказывало Общество для распространения просвещения между евреями в России (ОПЕ). К 1875 году в империи издавалась лишь одна еженедельная газета (петербургский «Вестник русских евреев», 1871–1879 гг.), мнение о которой Тейтель изложил в своем воззвании.

Вернуться

194

к ныне покойному Кушнереву. Кушнерев Иван Николаевич (1827–1896) – предприниматель, полиграфист, издатель, прозаик, публицист. В 1862–1868-е гг. издавал в Петербурге, затем в Москве периодические издания «Грамотей» и «Народная газета».

Вернуться

195

Г. И. Богров – писатель Григорий Исаакович Богров (1825–1885), автор «Записок еврея» (1874) – беллетризованной русскоязычной автобиографии о жизни евреев в местечке. Д. Г. Богров, внук Г. И. Богрова, совершил покушение на П. А. Столыпина (1911).

Вернуться

196

в «Отечественных записках», издававшихся Краевским и Некрасовым – один из старейших общественных и литературных журналов в России (основан в 1818 г.); среди его авторов были Василий Жуковский, Владимир Одоевский, Денис Давыдов, Аленсандр Герцен и Иван Тургенев. А. А. Краевский был главным редактором журнала до 1868 г., в 1868 –1877 гг. журнал возглавлял Н. А. Некрасов, а Краевский занимал пост редактора.

Вернуться

197

Тимашев Александр Егорович (1818–1893) – министр внутренних дел Российской империи (1868–1878).

Вернуться

198

Слонимский Леонид-Людвиг Зиновьевич (1850–1918) – российский публицист, публиковался в журналах «Слово», «Вестник Европы» и др.

Вернуться

199

Трубников Константин Васильевич (1829–1904) – издатель газет и журналов, инициатор создания первого русского телеграфного агентства.

Вернуться

200

В статьях Щедрина… Салтыков Михаил Евграфович (Щедрин, 1826– 1889) – русский писатель и публицист.

Вернуться

201

Стояновский Николай Иванович (1821–1900) – русский юрист, статс-секретарь (1895), один из проводников судебной реформы 1860-х гг.; Ровинский Дмитрий Александрович (1824–1895) – русский юрист, один из главных авторов судебной реформы 1860-х гг., прокурор Московского судебного округа (1866).

Вернуться

202

Манасеин Николай Авксентьевич (Манассеин, 1834–1895), Муравьев Николай Валерианович (1850–1908) и Щегловитов Иван Григорьевич (1861–1918) – были в 1860-е гг. членами Комиссии по подготовке реформы судопроизводства. Манасеин впоследствии, будучи генерал-прокурором, участвовал в контрреформах – при нем, например, в 1889 году было запрещено принимать в сословие присяжных поверенных без особого на то разрешения министра юстиции, лиц нехристианских исповеданий.

Вернуться

203

«глаголом жгут сердца людей» – измененная цитата из стихотворения «Пророк» (1828) А. С. Пушкина. У Пушкина: «Глаголом жги сердца людей».

Вернуться

204

Гулькевич Степан Макарович (1830–1892) – тайный советник.

Вернуться

205

Диллон Марк Львович (1843–1895) – судебный чиновник, окончил вилленское раввинское училище, член Пермского (1874) и Казанского окружных судов (1878–1896).

Вернуться

206

Троцкий Илья Яковлевич – юрист (1838–1890), окончил воложинскую иешиву и виленское раввинское училище, судебный следователь в Красноуфимске (1875), член Казанского окружного суда (1890).

Вернуться

207

Дмитриев Иван Иванович (1760–1837) – поэт и мемуарист, член Государственного совета (1810), министр юстиции (1810–1814).

Вернуться

208

«процессу ста девяноста трех» – имеется в виду судебное «дело о пропаганде в империи», по обвинению народников в революционной пропаганде; оно разбиралось в Особом присутствии Правительствующего сената в Петербурге в 1877– 1878 гг.

Вернуться

209

Гауэнштейн Иван Иванович (1847–?) – фельдшер, находился в Самарской губернии (1878–1891) в ссылке, занимался переводом немецких революционных брошюр.

Вернуться

210

Бебель Фердинанд Август (1840–1913) – лидер германского и международного рабочего движения, основатель социал-демократического парламентаризма.

Вернуться

211

фельдшер Юнеев со своей женой– сведения не установлены.

Вернуться

212

священник Помряскинский Павел Гурьевич (1867–1937).

Вернуться

213

Лорис-Меликов Михаил Тариелович (1825–1888) – военный и административный деятель, в феврале 1880-го выступил с публичными обещаниями реформ, которые были восприняты некоторыми как начало трансформации абсолютистского режима в конституционную монархию. Столичная газета «Голос» А. А. Краевского, приветствуя декларации графа, отметила в редакционной передовой статье: «Если это слова диктатора, то дóлжно признать, что диктатура его – диктатура сердца и мысли» (Санкт-Петербург. 15 февр. 1880 // Голос (СПб.). 1880. 16 (28) февр. № 47. С. 1). Выражение «диктатура сердца» получило распространение в печати и стало крылатым.

Вернуться

214

Шихобалов Атон Николаевич (1827–1908) – купец 1-й гильдии, меценат, гласный самарской городской Думы.

Вернуться

215

Варшавским, Горвицом. Варшавский Абрам Моисеевич (1821–1888) – железнодорожный концессионер, еврейский общественный деятель, меценат. А. И. Горвиц, совладелец компании «Грегер, Горвиц и Коган», участвовавшей в снабжении русской армии продовольствием во время русско-турецкой войны 1877– 1878 гг.

Вернуться

216

Зелихман Л. Л. (1870–?) – начальник подвижного состава и тяги Самаро-Оренбургской железной дороги, инженер-технолог, предприниматель и изобретатель, первый казенный раввин в Самаре (1895–1898), председатель правления еврейской общины (1898–1904). Подробнее см.: https://samara-ru.livejournal.com/11661703.html

Вернуться

217

Главный бухгалтер Айзенштат – начальник материальной службы Самаро-Оренбургской дороги.

Вернуться

218

Бильбасов Петр Алексеевич (1834–1910) – губернатор Самары (1875– 1878), Свербеев Александр Дмитриевич (1835–1917) – губернатор Самары (1881– 1891), Брянчанинов Александр Семенович (1843–1910) – вице-губернатор Самары (1891–1904).

Вернуться

219

полицмейстер Праведников – сведения не установлены.

Вернуться

220

в студенческих беспорядках 1863 года – имеются в виду волнения, которые вызвало принятие в 1863 г. в Российской империи университетского устава. Студенты российских университетов были выведены из «ученого сословия». Университеты получали право введения собственных дисциплинарных уставов и наказания за возможные проступки.

Вернуться

221

боялись юсов. Юсы – название двух букв в старославянских азбуках; разговорный оборот «юсы строить» (устар.означал хитроумные уловки, крючкотворства.

Вернуться

222

Трахтенберг Герман Исаакович – обер-секретарь Сената, после 1875 г. – адвокат, специалист по уголовному праву.

Вернуться

223

я обращался также к Л. М. Айзенбергу – Лев Моиссевич Айзенберг (1867– 195?), петербургский адвокат, специалист по вопросам права жительства для евреев.

Вернуться

224

Анненков Владимир Иванович (1831–1904) – сын декабриста Анненкова, ученик декабриста И. И. Пущина.

Вернуться

225

Анненков Иван Александрович (1802–1878) – после восстания декабристов на Сенатской площади был сослан на каторгу в Сибирь, где провел 30 лет.

Вернуться

226

Гёбль (фр. Gueble) – Жанетта-Полин (Прасковья Егоровна Анненкова, 1800–1876) – супруга И. А. Анненкова.

Вернуться

227

Муравьев Николай Валерианович (1850–1908) – министр юстиции и генерал прокурор (1894–1905).

Вернуться

228

Ершов Петр Павлович (1815–1869) – русский поэт и прозаик.

Вернуться

229

Арцымович Виктор Антонович (1820–1893) – губернатор Тобольска (1854–1858).

Вернуться

230

лежал громадных размеров альбом, с портретами и автографами почти всех декабристов – в настоящее время альбом хранится в коллекции И. С. Зильберштейна, в фонде частных коллекций Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина.

Вернуться

231

единственный в провинции социал-демократический орган «Самарский вестник» – газета «Самарский вестник» выходила с 1888 г. Ее определяют как «первую марксистскую газету в России» (см.: Самойлов Н. Первая легальная марксистская газета в России // Пролетарская революция. 1924. № 7; Санин А. А. «Самарский вестник» в руках марксистов: 1896–1897. М.: Изд-во политкаторжан, 1933), но это не вполне верно: «Самарский вестник» осени 1896 – весны 1897 года был неоднороден – рядом с революционными марксистами в нем существовали и либерально-буржуазные элементы» (Оклянский Ю. М. Шумное захолустье: в 2-х кн. Кн. 1. Шумное захолустье: (Из жизни двух писателей). Удар под занавес. Правильный человек.М.: Терра, 1997. Кн. 1. С. 167).

Вернуться

232

Клафтон Александр Константинович (1871–1920) – журналист и редактор, в «Самарском вестнике» публиковался под псевдонимом Сфинкс.

Вернуться

233

Маслов Петр Павлович (1867–1947) – экономист-аграрий, бывший участник «федосеевского марксистского кружка в Казани», подвергшийся за это тюремному заключению, сотрудник «Самарского вестника» (1896–1897). См.: Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 179.

Вернуться

234

Циммерман Роман Эмильевич (1866–1900) – экономист и писатель, сотрудник «Самарской газеты» и «Самарского вестника», псевдоним Гвоздев.

Вернуться

235

Выходила еще вторая газета – имеется в виду «Самарская газета».

Вернуться

236

Дробыш-Дробышевский Алексей Алексеевич (Перо, А. Уманьский, 1856– 1920) – журналист, литературный критик; редактор «Самарской газеты» в середине 1890-х годов.

Вернуться

237

Ешин – редактор; Чешихин Василий Евграфович (Ч. Ветринский, 1866– 1923) – историк литературы, работал в 1900-е годы в «Самарской газете»; Чириков Евгений Николаевич (1864–1932) – писатель, публицист; Ашешов Николай Петрович (1866–1923) – публицист, литературный критик, историк, драматург, прозаик, был в середине 1890-х годов ответственным секретарем редакции «Самарской газеты» и фактическим редактором этого издания; Пешков Алексей Максимович (Максим Горький, 1868–1936) – известный писатель и драматург; Петров Степан Гаврилович (Скиталец, 1869–1941) – поэт, прозаик, работал в «Самарской газете» в 1897–1899-м.

Вернуться

238

Смирнов Александр Александрович (1864–1943) – русский поэт, прозаик публицист, литературный и театральный критик. Видный общественный деятель Самары начала XX века.

Вернуться

239

Румянцев Петр Петрович (1870–1925) – литератор-марксист, редактор журнала «Вестник жизни» (1906–1907).

Вернуться

240

Елизаров Марк Тимофеевич (1863–1919) – первый комиссар путей сообщения РСФСР; Шлихтер Александр Григорьевич (1868–1940) – нарком продовольствия РСФСР (1917–1918).

Вернуться

241

Ульянов (Ленин) бывал у нас в конце девяностых годов – ошибка мемуариста: будущий «вождь мирового пролетариата» бывал у Тейтелей не в конце, а в начале 1890-х годов. Исследователь отметил: «С начала 1890-х годов Самара, по свидетельству современников, становится «одним из провинциальных штабов марксизма» <…>. Примечательным событием существования тейтелевского «клуба» <…> являются посещения его <…> Лениным в период пребывания в Самаре (1889–1893 годы)» (Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 166, 172).

Вернуться

242

мать его, вдова с детьми – имеется в виду Ульянова Мария Александровна (1835–1916), мать Ленина, овдовела в 1886 году, имела шестерых детей.

Вернуться

243

Хардин Андрей Николаевич (1842–1910) – присяжный поверенный, адвокат в Самаре, его помощником был В. И. Ульянов. Известен как шахматист, который играл по переписке.

Вернуться

244

Николай Михайловский-Гарин, автор трилогии «Детство Темы», «Гимназисты» и «Студенты», писатель, инженер, предприниматель. Брат Тейтеля, Исаак Львович Тейтель, «издавна вел юридические дела в служебной конторе Гарина-Михайловского» и «вместе с неуёмным инженером-писателем исколесил тысячиверст»: «Участвовал, в частности, в изысканиях по строительству железнодорожного моста через Обь. Дальновидный проект этого участка «великого сибирского пути», разработанный тогда Гариным-Михайловским, определил место возникновения города Новониколаевска – теперешнего Новосибирска, первооснователем которого Гарин-Михайловский по праву считается. Доверенным юрисконсультантом Гарина-Михайловского Исаак Львович Тейтель оставался до самой смерти писателя» (Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 161).

Вернуться

245

Куприн Александр Иванович (1870–1938) – писатель и переводчик; Станюкович Константин Михайлович (1843–1903) – писатель.

Вернуться

246

Мамонтов Савва Иванович (1841–1918) – русский предприниматель и меценат.

Вернуться

247

давал… на издание газет, журналов, устройство театров. «Осенью 1896 года <…> неутомимый Николай Георгиевич Гарин-Михайловский выдвигает смелый проект. Газета «Самарский вестник», где и до этого сотрудничали некоторые марксисты, должна была по этому плану всецело превратиться в марксистский орган. При активном участии Гарина, взявшего на себя материальную сторону, а кроме того, ставшего сотрудником и соиздателем газеты, редакция переходит в руки группы местных ссыльных. «Самарский вестник» <…> сыграл заметную роль в распространении марксизма <…>. Близость к «Самарскому вестнику», к марксистским кружкам заметно сказалась и на дальнейшем пути Гарина, уже в начале 1897 года окончательно отошедшего от народнического «Русского богатства» (Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 166–167).

Вернуться

248

«Мир божий» – петербургский «ежемесячный литературный и научно-популярный журнал для юношества» (впоследствии подзаголовок менялся, приняв в 1906-м окончательный вид: «ежемесячный литературный, научный и политический журнал»).

Вернуться

249

«Русское богатство» – петербургский общественно-политический, научный и литературный журнал «Русское богатство» издавался с 1876 по 1918 год.

Вернуться

250

в романе Станюковича «Черноморская сирена» – написан в 1896 г. Опубликован в 1898 г. Том XII. Полн. собр. соч. К. М. Станюковича.

Вернуться

251

Бибиков Алексей Алексеевич (1840–1914) – организатор лечебного куратора для бедных, столовой, библиотек и кинотеатра в Самаре. О нем см.: Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 48–49. С. 201.

Вернуться

252

по каракозовскому делу – имеется в виду Каракозов Дмитрий Владимирович (1840–1866), террорист, совершивший в апреле 1866-го неудачное покушение на императора Александра II и казненный в сентябре того же года.

Вернуться

253

Шелгунов Николай Васильевич (1824–1891) – публицист, революционер-демократ; Лавров-Миртов Петр Лаврович (1823–1900) – философ и публицист, один из идеологов народничества.

Вернуться

254

Алексеев Николай Николаевич (1879–1964) – профессор Императорского Московского университета, с 1918 г. в эмиграции, с 1922 г. – секретарь русского юридического факультета пражского Карлова университета.

Вернуться

255

в своих очерках «В сутолоке провинциальной жизни» – в названном произведении Тейтель был изображен автором под именем Абрамсон. См.: Дробыш-Дробышевский А. А. Мимоходом // Нижегородский листок (Ниж. Новг.). 1901. 20 нояб. (3 дек.). № 318. С. 3 (публикация по случаю двадцатипятилетия службы Тейтеля по судебному ведомству в Самаре).

Вернуться

256

в девятом томе его сочинений – мемуарист ошибается. Полное собрание сочинений Гарина-Михайловского включало восемь томов (20 книг) и было опубликовано в 1906–1910 гг. «В сутолоке провинциальной жизни» опубликовано в т. 4–5 (книги 10–12).

Вернуться

257

Вакар Василий Модестович (1853–1914) – судебный следователь Саратовского окружного суда (1904), общественный деятель.

Вернуться

258

Пругавин Александр Степанович (1850–1920) – исследователь раскола русской православной церкви, сектантства и старообрядчества.

Вернуться

259

сектанта Широва – сведения отсутствуют.

Вернуться

260

Потанин Григорий Николаевич (1835–1920) – этнограф, путешественник, исследователь Азии, привлекался по делу о «сибирском сепаратизме» в 1865 году, был приговорен к каторге.

Вернуться

261

Потанина Александра Викторовна (Лаврская, 1843–1893) – этнограф, была сестрой протоиерия В. В. Лаврского, супругой Г. Н. Потанина.

Вернуться

262

Лаврский Валериан Викторович (1835–1918) – публицист, священнослужитель, протоиереей самарского кафедрального собора, венчал Пешкова (Горького) и Пешкову (Волжину) в 1896-м, брат А. В. Потаниной (Лаврской).

Вернуться

263

Добролюбов Николай Александрович (1836–1861), Чернышевский Николай Гаврилович (1828–1889).

Вернуться

264

…испанскому путешественнику Дону Хименесу, читавшему доклад в петербургском Географическом обществе. Вероятнее всего, Хименес делал доклады о своих путешествиях в Москве и Петербурге. Так, в конце 1892 года на одном из публичных заседаний Императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Императорском Московском университете было отмечено, что «испанский путешественник С. Хименес сделал на французском языке сообщение: «О Памирском вопросе» (Sur la question du Pamir et sur les confins russes en Asie centrale)» (См.: Протоколы заседаний Географического отделения Императорского общества любителей естествознания // Землеведение. Т. I. 1894. Кн. II. М.: Геогр. отд-ние Имп. о-ва любителей естествозн., антропол. и этногр. 1895. С. 5).

Вернуться

265

по приглашению строителя Закаспийской железной дороги и генерал-губернатора – имеется в виду Анненков Михаил Николаевич (1835–1899), бывший в разные годы новороссийским, бессарабским, киевским, подольским, волынским генерал-губернатором и принимавший во второй половине 1880-х годов участие в строительстве Закаспийской железной дороги. Впоследствии эта трасса стала частью Среднеазиатской железной дороги. См.: Назарьян Р. Г. «Русское чудо» в черных песках // Русский Мир.ru (М.). 2009. Июнь. С. 74–81.

Вернуться

266

Окружной суд неоднократно избирал меня в члены своей коллегии – избрание судебного следователя в члены окружного суда было обычным продвижением по службе. Тейтель имел отличные характеристики и рекомендации, но продвижения по службе ему пришлось ждать двадцать семь лет.

Вернуться

267

Казем-Бек Александр Александрович (1844–?) – управляющий канцелярией Министерства юстиции (1882–1891), сенатор.

Вернуться

268

Генерал-губернатора Синельникова – имеется ввиду Синельников Николай Петрович (1805–1892), генерал-губернатор Восточной Сибири (1871–1874).

Вернуться

269

Ошибка мемуариста. Имеется в виду Завадский Владимир Ромулович (1846–1913) – юрист, бывший прокурором Самарского окружного суда (1873–1883). См.: Адрес-календарь Самарской губернии, 1882. С. 49.

Вернуться

270

Троицын день – День Святой Троицы, отмечается православной церковью в воскресенье, на пятидесятый день после Пасхи.

Вернуться

271

Буртасовский Сергей Васильевич (в монашестве Гурий1845–1907) – был епископом Самарским и Ставропольским с осени 1892 года, епископом Симбирским и Сызранским с весны 1904-го.

Вернуться

272

Победоносцев Константин Петрович (1827–1907) – правовед обер-прокурор Святейшего Синода (1880–1905), был известен консервативными взглядами.

Вернуться

273

Смирнов Николай Сергеевич – член Самарского окружного суда (1882).

Вернуться

274

Орлов Владимир Дмитриевич (1856–1915) – врач, педагог, профессор Императорского университета св. Владимира со второй половины 1890-х.

Вернуться

275

Пьеса Н. Г. Гарина-Михайловского, посвященная бесправной жизни крестьянства в российской деревне, впервые была опубликована в первом сборнике издательства писательского товарищества «Знание» в 1903 году. См.: Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 182–184.

Вернуться

276

Гарин Н. Письмо в редакцию // Санкт-Петербургские ведомости (СПб.). 1904. № 191 от 15 (28) июля. С. 3.

Вернуться

277

После введения винной монополии торговля водкой перешла к казне, создались «царские кабаки» – лавки, торгующие на вынос, возникшие после введения закона «О раздробительной продаже напитков» от 14 мая 1885 г., по которому кабаки упразднялись.

Вернуться

278

«попечительства о народной трезвости» – в конце 1894 года и в 1895-м был принят ряд мер по борьбе со злоупотреблением алкоголем: в городах, уездах и губерниях появились попечительские советы, в состав которых вошли представители власти, духовенства, судебных органов, общественные активисты. Тейтель был общественным попечителем общества трезвости в Самаре.

Вернуться

279

П. А. Арапов – Петр Александрович Арапов (1851–1905), судебный следователь, член Самарского окружного суда, городской голова Самары (1897).

Вернуться

280

Альфред фон Вакано (1846–1929) – пивовар, меценат, гласный Самарской городской думы.

Вернуться

281

Имеется в виду антисемитская ограничительная норма по отношению к общему количеству учащихся, установленная правилами принятия молодежи в образовательные учреждения Российской империи. Циркуляром Министерства народного просвещения от 10 (22) июля 1887 года о процентных нормах для приема евреев в средние учебные заведения было «признано нужным ограничить число учениковиз детей евреев в местностях, входящих в черту постоянной оседлости (10%), в других местностях, вне этой черты (5%), а в Санкт-Петербурге и Москве 3% всего числа учеников, подлежащих приему в начале каждого учебного года; расчет процентов должен был производиться относительно общего числа как вновь поступающих учеников, так и переходящих из одного заведения в другое или из прогимназии в гимназию» (цит. по: Миндлин А. Б. История «процентных норм»: (Ограничения в общем образовании евреев в XIX – начале XX в.) // Корни (Саратов). № 20. 2003. Июль–дек. С. 54). Одновременно был выпущен циркуляр о приеме евреев в высшие учебные заведения с такими же нормами.

Вернуться

282

Малама Александр Валерианович (1855–1928) – чиновник на руководящих должностях Министерства юстиции при Николае II (1882–1910).

Вернуться

283

когда моя жена… устроила «каплю молока» для бедных детей – имеется в виду детский сад для детей из бедных семей в Самаре. Жены самарского губернатора Анна Дмитриевна Свербеева и вице-губернатора Софья Борисовна Брянчанинова возглавляли учреждения в помощь бедным – Алексеевский детский приют, Самарское общество попечения о бедных и Мариинский приют детей воинов соответственно. Можно предположить, что в новом благотворительном учреждении, основанном евреями, да еще с поддержкой местной прессы, они увидели конкуренцию в деле благотворительности.

Вернуться

284

покойном Алексее Ивановиче Самойлове – имеется в виду мировой судья Самойлов Алексей Иванович. Был близок к присяжному поверенному А. Н. Хардину, имел репутацию «человека передовых взглядов».

Вернуться

285

милом Константине Павловиче Молгачев – губернский механик в Самаре в 1890-е годы, один из инициаторов устройства бухты на речке Самарке.

Вернуться

286

Ярошевский Сергей Осипович (Золмен (Залман Иосифович) (1861–1907) – врач-невролог и писатель; Капелянский Константин Матвеевич – доктор 1-го округа Самаро-Уфимской железной дороги (1877); Крылов Петр Петрович (1859– 1930) – врач, бывший членом Государственной Думы I созыва от Самары.

Вернуться

287

Бостром Александра Леонтьевна (урожденная Тургенева, по первому и единственному супругу графиня Толстая, 1854–1906) – прозаик, драматург, мать писателя Алексея Николаевича Толстого.

Вернуться

288

составляли немцы-меннониты. Меннониты – протестанты, отвергающие насилие, политическую и церковную субординацию.

Вернуться

289

Колонии меннонитов – Александрталь, Ниденталь и другие. Немецкая колония Александрталь (в настоящее время село Надеждино Кошкинского района Самарской области) была основана в 1859 году, получила свое название в честь императора Александра II.

Вернуться

290

культуртрегер (образ. от Kulturträger (нем.– носитель культуры, просветитель, культурный агент.

Вернуться

291

Гайдебуров… редактор журнала «Неделя». «Одним из наиболее последовательных противников «Гражданина» [князя Мещерского] была газета «Неделя». Ее издатель-редактор Павел Александрович Гайдебуров довел тираж до 10 тысяч экземпляров, в основном ориентировался на провинциальную интеллигенцию. Досередины 1870-х гг. газета имела демократическую направленность. Как орган либерального народничества выступала за умеренные реформы.

Вернуться

292

Шапир Ольга Андреевна (1850–1916) – писательница, феминистка, писала для газет «Новое время», журналах «Отечественные записки», «Вестник Европы».

Вернуться

293

Газета «Новое время» издавалась в 1868–1917 гг. в Петербурге. М. О. Меньшиков – один из ведущих публицистов (1901–1917).

Вернуться

294

Суворин – Алексей Сергеевич Суворин (1834–1912) – издатель, писатель, драматург, основатель изданий «Русский календарь» (1872), справочного издания «Вся Россия» (1895), серии «Дешевая библиотека».

Вернуться

295

Таганцев Николай Степанович (1843–1923) – юрист, криминалист; Случевский Константин Константинович (1837–1904) – писатель, драматург, поэт.

Вернуться

296

Глебу Ивановичу Успенскому и Николаю Николаевичу Златовратскому – Г. И. Успенский (1843–1902) и Н. Н. Златовратский (1845–1911) – писатели и публицисты, представители народнической литературы.

Вернуться

297

Елпатьевский Сергей Яковлевич (1854–1933) – врач, прозаик, проживал с конца 1890-х в Ялте, где лечил Чехова. Возможно, именно через Елпатьевского состоялось знакомство Тейтеля с Чеховым.

Вернуться

298

Вячеслав Константинович фон Плеве (1846–1904) – министр внутренних дел (1902–1904).

Вернуться

299

написать… с просьбой достать мне хороший билет. Чехов написал своей супруге 3 (16) октября 1903 года: «Только что были у меня Михайловский и знаменитый Тейтель, следователь из Самары, еврей. Тейтель будет у тебя в Москве, чтобы устроиться как-нибудь насчет театрального билета» (Чехов А. П. Полн. собр. соч.и писем. Т. 20. М., 1951. С. 144).

Вернуться

300

Чириков Евгений Николаевич (1864–1932) – писатель, драматург и публицист. С 1920 г. жил в эмиграции в Софии, позже – в Праге.

Вернуться

301

Винавер Максим Моисеевич (1863–1926) – юрист и общественный деятель, член Государственной Думы I созыва, лидер Конституционно-демократической партии.

Вернуться

302

для сборника «Еврей», который группа евреев… захотела издать – возможно, имеется в виду сборник «Евреи на Руси», готовившийся в 1916 году «Русским обществом для изучения еврейской жизни» (известным также под неофициальным названием «Общество борьбы с антисемитизмом»). Важную роль в этом объединении играли, кроме названного мемуаристом Горького, Л. Н. Андреев и Ф. К. Тетерников (Ф. Сологуб). Все трое были редакторами литературного сборника «Щит», выпущенного тремя различающимися по составу изданиями в 1915–1916 гг. Приглашение к участию в новом сборнике получили тогда же В. Я. Брюсов, И. А. Бунин, В. Г. Короленко, В. В. Смидович (Вересаев), К. А. Тренев, И. С. Шмелев, однако проект не был реализован. См.: Сватиков С. Г. Евреи в русском освободительном движении // Евреи и русская революция: Материалы и исследования. М., Иерусалим: Гешарим, 1999. С. 31–32.

Вернуться

303

хламида – прямоугольный плащ у древних греков.

Вернуться

304

Давыдова Александра Аркадьевна (?–1902) – издательница литературного и научно-популярного журнала для самообразования (1892–1902), вдова директора Петербургской консерватории К. Ю. Давыдова.

Вернуться

305

в редакцию журнала «Артист» – московский «театральный, музыкальный и художественный журнал» (с 1894-го «журнал изящных искусств и литературы») «Артист» издавался с 1889 по 1895 год, сначала Ф. А. Куманиным, затем, с 1894-го, Н. В. Новиковым.

Вернуться

306

Пешкова Екатерина Павловна (Волжина, 1876–1965) была гимназической подругой Марии Давыдовны Розенблюм, племянницы Тейтеля (которая и познакомила ее с А. М. Пешковым; см.: Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 159–160); была первой (1896–1904) и единственной супругой Пешкова (Горького), общественной и политической деятельницей, членом партии социалистов-революционеров (эсеров), впоследствии возглавляла Политический Красный Крест. См.: Марков О. (Левин М. Р.). Екатерина Павловна Пешкова и ее помощь политзаключенным // Память: Ист. сб. Вып. 1. Нью-Йорк, 1978. С. 313–324.

Вернуться

307

в его квартире на Кронверкском проспектеГорький жил с 1914 по 1921 год по адресу: Санкт-Петербург, Кронверкский проспект, 23.

Вернуться

308

уже разошелся с Екатериной Павловной – Горький расстался с супругой в 1903 году, однако официально их развод оформлен не был.

Вернуться

309

Горький прислал мне свои сочинения с надписью на многих томах – имеется в виду двадцатитомное «Собрание сочинений» писателя, выпущенное столичным издательством «Знание» в 1900–1916 гг.

Вернуться

310

Также см.: Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 174.

Вернуться

311

циркуляров о «кухаркиных детях» – имеется в виду циркуляр российского Министерства народного просвещения «О сокращении гимназического образования», подписанный тогдашним министром И. Д. Деляновым в июне 1887 года. Этот документ был прозван «циркуляром о кухаркиных детях», поскольку он вводил правила, существенно ограничивающие получение образования для детей из нехристианских детей и детей низших сословий.

Вернуться

312

привет от И. И. Бакста – опечатка или ошибка мемуариста. Имеется в виду Бакст Николай Игнатьевич (1842–1904) – ученый-физиолог, общественный деятель, один из инициаторов создания в 1880 г. в Санкт-Петербурге Общества ремесленного и земледельческого труда среди евреев в России (позже – ОРТ).

Вернуться

313

Толстой Дмитрий Андреевич (1823–1889) – министр народного просвещения (1866—1880), провел реформу среднего образования, министр внутренних дел и шеф жандармов (1882—1889).

Вернуться

314

Минх Григорий Николаевич (1836–1896) – секретарь Физико-Медицинского общества.

Вернуться

315

я читал его археологическую заметку «Из царствования Петра I» – заметка была опубликована в журнале «Исторический вестник» (1887 г.).

Вернуться

316

Засулич Вера Ивановна (1849–1919) – публицист, общественная и политическая деятельница. В начале 1878 года стреляла в столичного градоначальникаФедора Федоровича Трепова (1809–1889), в ответ на его издевательства над политическими заключенными, и затем была оправдана на судебном процессе, прошедшем под председательством А. Ф. Кони.

Вернуться

317

Александров Петр Акимович (1836–1893) – адвокат, был известен своим ораторским искусством.

Вернуться

318

обвинителя Киселя. Кессель К.И. – товарищ прокурора Петербургского окружного сада, обвинитель в деле Веры Засулич.

Вернуться

319

Боголюбов Алексей Степанович (1854–1887) – студент, политический заключенный. Согласно приказанию Трепова, был высечен розгами за то, что не снял шапку при появлении градоначальника. Телесные наказания были запрещены законом, позорная порка вызвала бунт среди заключенных и получила огласку в прессе.

Вернуться

320

наши свидания были кратковременными – Тейтелю действительно удавалось видеться с А. Ф. Кони не так часто, как ему хотелось бы. См. их переписку 1887–1915 годов: ГАРФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 3 395. Скорее, он был одним из многих корреспондентов из провинции, с которыми Кони вел переписку.

Вернуться

321

Хиль-Гольдовская Рашель Мироновна (1863–1928) – писатель, драматург.

Вернуться

322

Гаркави Владимир Осипович (1846–1911) – адвокат, руководитель Московского отделения Общества для распространения просвещения между евреями в России, один из лидеров Московской еврейской общины, один из инициаторов сборника «В помощь евреям, пострадавшим от неурожая». СПб., 1901.

Вернуться

323

Короленко Владимир Галактионович (1853–1921) – прозаик, публицист, общественный деятель, был с 1894 года пайщиком и членом литературно-редакционного комитета журнала «Русское богатство».

Вернуться

324

До мая-июня 1895 года издательницами «Русского богатства» были Н. В. Михайловская и Ольга Николаевна Попова. После того как Попова отказалась от дальнейшего участия в издательстве, группа ближайших сотрудников журнала выдвинула вторым официальным издателем журнала В. Г. Короленко. Н. К. Михайловский – Михайловский Николай Константинович (1842–1910) – публицист, социолог, литературовед, теоретик народничества.

Вернуться

325

Южаков, Иванчин-Писарев, Лесевич, Серошевский и другие – имеются в виду сотрудники редакции «публицист-социолог С. Н. Южаков с наружностью Фальстафа», «А. И. Иванчин-Писарев, заведывавший редакцией «Русского богатства», «философ-позитивист В. В. Лесевич, скромный, с красным шишковатым носом горького пьяницы, в жизнь свою не выпивший ни капли вина», «польски-вежливый Вацлав Серошевский» (см.: Вересаев В. Собр. соч. Воспоминания. Т. 5. М., 1961. С. 23).

Вернуться

326

Панаева Авдотья Яковлевна (1820–1893) – писательница, гражданская жена Н. А. Некрасова. Имеется в виду ее книга «Мой любовник – Николай Некрасов».

Вернуться

327

посвятил стихотворение Муравьеву – имеется в виду граф Михаил Николаевич Муравьев, руководивший подавлением восстания в Северо-Западном крае весной 1863 года, получивший тогда прозвище Муравьев-вешатель. Упомянутое стихотворение Некрасова было прочитано автором на обеде в столичном Английском клубе 27 апреля 1865-го. Считается, что это сочинение не сохранилось, а появившийся позднее в прессе текст (см.: Стихи Н. А. Некрасова графу М. Н. Муравьеву // Русский архив (М.). 1885. Кн. 2. Вып. 6. С. 202–203) – мистификация анонимного автора.

Вернуться

328

Матвеев Павел Александрович (1844–?) – критик, публицист, цензор. Член Самарского губернского статистического комитета (1872–1875), Саратовского окружного суда (1882–1884).

Вернуться

329

О. М. Сербулова – сведения отсутствуют.

Вернуться

330

СерошевскийСерошевский Вацлав Лопольдович (1858–1945) – русский и польский этнограф, публицист, писатель, собиратель материалов о Якутии.

Вернуться

331

Гроссман. Гроссман Григорий Александрович (Рувим Алтерович) (1863– 1917) – переводчик, публицист.

Вернуться

332

и пошел в народ революционировать его – имеется в виду распространенное в народнической среде выражение «хождение в народ», как форма просвещения и распространения революционных идей.

Вернуться

333

Познакомил его с редактором «Самарской газеты» и достал ему место писца в окружном суде. Сам Петров (Скиталец) о своих коллегах и о своей работе судебного писца в Самаре заметил в позднейших (1917) мемуарах: «Да и никто из них не любил этого тошнотворного, мертвецкого труда, все работали из-под палки, ради куска хлеба, ожидая с нетерпением, когда стенные часы пробьют три» (РГАЛИ. Ф. 484. Оп. 2. Ед. хр. 56. Л. 162). Имя Тейтеля в его воспоминаниях не упомянуто, в качестве своего благодетеля мемуарист назвал Карла Карловича Позерна (1844– 1896). Позерн, как и Тейтель, был юристом, присяжным поверенным, его дом, как и дом Тейтеля, был своеобразным клубом местной интеллигенции. Ранее, в 1874 году, Позерн, выпускник Императорского Московского университета, «был вынужден покинуть Москву по прикосновенности к Нечаевскому делу» (Оклянский Ю. М. Шумное захолустье. Кн. 1. С. 15).

Вернуться

334

В. Г. Короленко записал в личном дневнике в апреле 1893 года: «Газеты сообщают о чудесных исцелениях, производимых фокусником – евреем Фельдманом. Я видел этого Фельдмана, и, признаюсь, он показался мне прямо шарлатаном, но действие его гипноза и исцеление – едва ли можно оспаривать, что одно другому не мешает, ибо сила веры – субъективна» (Короленко В. Г. Полн. собр. соч. Дневник. Т. I. 1881–1893. Полтава: Гос. изд-во Украины, 1925. С. 257–259).

Вернуться

335

возил с собой громадных размеров альбом с автографами – альбом врача-психиатра Фельдмана (1862–1912) сохранился (см.: РГАЛИ. Ф. 1 188. Оп. 1. Ед. хр. 5). Кроме прочего, в нем имеются фотографии и автографы Гарина-Михайловского и самого мемуариста (см.: Там же. Л. 185–186).

Вернуться

336

Шарко Жан-Мартен (1825–1893) – французский врач-психиатр, учитель Зигмунда Фрейда.

Вернуться