Александр Больных
Пуля-дура
Поднять на штыки Берлин!

Глава 1

Год на дворе стоял 1759-й от Рождества Христова. Уже несколько лет в Европе полыхала очередная война, которую позднее назовут Семилетней, хотя Уинстон Черчилль написал, что это была первая по-настоящему мировая война. И основания для такого заявления у потомка герцога Мальборо имелись, ведь в войну оказались вовлечены все основные европейские державы, а ее первые выстрелы вообще прогремели на противоположном берегу Атлантики – Англия и Франция затеяли передел американских владений. Позднее начались бои в Индии, на Филиппинах, в Центральной и Южной Америке, почти на всех морях. Но главные сражения происходили в Европе, многотысячные армии под командованием славных полководцев – короля Фридриха, генерала Зейдлица, принца Лотарингского, графа Салтыкова, герцога д’Эстре, принца Субиза – старательно обирали и объедали города и деревни, совершая великие подвиги и одерживая грандиозные победы. В этом клокочущем водовороте причудливо переплелись судьбы людей знаменитых и безвестных, больших и маленьких, причем часто дела людей обыкновенных и незаметных решали судьбы империй.

* * *

Товарищи по полку говорили, что Петеньке Валову добрая бабка ворожит. Ну, это они, конечно, не всерьез, однако ж нотка легкой зависти все-таки проскакивала. Ведь родителей своих Петенька не знал, папенька умер буквально через год после его рождения, матушка ненадолго его пережила, и в памяти Петеньки остались лишь смутные воспоминания. Воспитанием мальчика занимался дядюшка Василий Петрович, который почему-то с крайней неохотой говорил о родителях Петеньки и как-то обрывочно. Он лишь старательно подчеркивал, что родители его вполне достойные люди, и то, что Петеньку девяти лет от роду зачислили в Преображенский полк, подтверждало это. Хотя дядюшкина деревенька была совсем захудалой, едва тридцать душ, в деньгах дядюшка стеснения не имел, а потому и племянника пусть не баловал, но и не в черном теле держал. Петенька был мальчиком смышленым и развитым, а потому ясно увидел, что милый дядюшка не особо скрывает свою радость, когда юноша, подросши, отправился в полк. Впрочем, в лейб-гвардии Петенька не задержался и обнаружил, что числится в Пермском мушкатерском полку с надлежащим повышением в чине. При этом почему-то никто не потребовал, чтобы новоиспеченный поручик выехал к месту расквартирования полка. Вот тогда-то и начались легкие шепотки про добрую бабку, которая Петеньке ворожит, так как чинами его не обходили, в Шляхетском корпусе обучаться не препятствовали и деньги от дядюшки поступали исправно, хотя не изрядные, но молодому офицеру хватало не только на жизнь, но и на маленькие радости. Впрочем, нрава Петенька был скромного, даже застенчивого, разгульного веселья сторонился, а потому расходов лишних не производил и долгов не имел. Но вдруг все переменилось в одночасье.

День этот поручик Валов запомнил на всю жизнь. Старые гвардейские приятели уговорили-таки его отправиться в кабак, благо повод нашелся моментально – поручик Ханыков построил новый мундир, сие надлежало отметить незамедлительно. Вместе с ними были только прапорщики Саблуков да Окунев, бывшие сослуживцы по гвардии и молодые шалопаи, если говорить честно.

С утра подмораживало, мела легкая поземка, поэтому душа просто требовала согрева, каковой герой дня Ханыков предложил отыскать в австерии на Литейном. Предложение было поддержано энтузиастически, и вскоре компания с треском ввалилась в низенькую дверь.

Внутри было умеренно грязно, умеренно темно, умеренно пьяно. Публика, как всегда бывает в подобных заведениях, подобралась самая разнообразная. В углу мрачно и методично, как это положено данному роду войск, наливалась компания артиллеристов. Россыпью околачивались несколько штатских, замечать которых гвардейцам, настоящим или даже бывшим, было не с руки. Чистую половину австерии занимала кучка совершенных сопляков, которым даже мундиры корнетов солидности не добавляли. Хотя какие там корнеты, пару лет назад ходили бы в фанен-юнкерах. На самом же светлом месте сидели семеро господ, преисполненных сознания собственной важности, поскольку облачены были в куцые синие мундирчики голштинской гвардии наследника-цесаревича. Саблуков, завидя их, скривился и достаточно громко произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Однако и здесь не без паразитов…

Голштинцы, судя по всему, его просто не поняли, а даже если поняли, то предпочли не обращать внимания. Зато услышали корнеты, которые сразу оценили не слишком завуалированный намек и разразились громким хохотом. Один из голштинцев бросил злобный взгляд в их сторону, но решил не связываться с мальчишками. Вообще-то эта компания сразу Петеньке чем-то не понравилась. Он не мог сказать, чем именно, но какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что добром этот вечер не кончится.

Саблуков небрежно махнул рукой, и выросший словно из-под земли половой почтительно осведомился:

– Чего изволите?

Господа изволили по-простому: водочка и закусочка. Первый штоф улетел совершенно незаметно под холодец, и господам потребовался второй. Ханыков даже расстегнул новый мундир, чтобы в полной мере насладиться приятным сочетанием. Но тут взбунтовался Петенька. Он помнил приятный отдых в поместье у дядюшки. Нет, неправы те, кто называет помещиков людьми дикими и необразованными, нелюдимыми. Сам Василий Петрович полагал себя прогрессистом и потому почитал обязательным делать визиты соседям, а равно принимать их у себя. И всякая подобная визитация завершалась пречудесным обедом, на который дядюшкин повар был великий мастер. Петенька лишь удивлялся, как такого искусника еще никто не перекупил, ведь слава об Афоньке шла по всей губернии, и Петеньке доподлинно было известно, что не раз и не два подкатывались соседи, особенно некий Троекуров, обещавший немалые деньги. Откуда взялся Афонька и в каких академиях обучался, неведомо, но слава о Вологодском Вателе гремела. И дядюшка, гордясь своим прогрессизмом, на предложение продать Афоньку каждый раз неизменно отвечал:

– Я своими рабами не торгую, потому что сие противно закону божескому!

Петенька вспомнил вдруг приятные дядюшкины обеды, треснул кулаком по столу и заявил:

– Хватит нам вареных костей. Желаю чего-то более приятного.

– Уж не венгерского ли? – подозрительно осведомился Ханыков. – Ну так это для девочек.

– Нет, разумеется. Просто я так полагаю, что вареные кости приличны для подлого сословия, ну, как те голштинские оборванцы. – Наверное, Петенька произнес это несколько громче, чем полагается, потому что теперь на него оглянулись. – Эй, чла-ек, – махнул он рукой. – Сюда!

– Чего изволите, ваш сиясь? – угодливо согнувшись, подскочил половой.

– Еще штоф и чего-нибудь горяченького на закуску, – Петенька описал рукой полукруг. – Этакого…

– Не извольте беспокоиться, ваш сиясь, все исполним в наилучшем виде, – обрадовался половой. – Жюльенчики из перепелов, прямо с плиты. Грибной жюльен опять же. Тако же мусс из рачьих шеек, если пожелаете. Почки заячьи крученые, в брусничке-с вымачивали. Расстегайчики с вязигой, если пожелаете. Ну еще кулебяка на четыре угла со щеками осетровыми. Буженинка горячая имеется.

Петенька плотоядно облизнулся:

– Ну, как, господа, берем?

Ханыков отчаянно махнул рукой:

– Берем! Все тащи, и, помнится мне, была у вас настоечка брусничная такая. Чудо!

– Не извольте беспокоиться, с ледничка подадим.

Саблуков опасливо спросил:

– А не лишка будет?

– В самый раз, – беспечно бросил Петенька. – Случай-то какой!

Так или иначе, но веселье, поначалу немного скованное, постепенно начало набирать обороты. Ничто так не способствует веселью, как приятная беседа под хорошую закуску. Разговор порхал над столом, точно легкокрылая бабочка, в причудливых его вензелях мелькала то захромавшая борзая сука Ханыкова (Нет, господа, это просто натуральная трагедия! Я ведь за нее Несвижскому пять душ отдал. Вы только подумайте! Собирался вязать, а тут подобная конфузия. Псарь, скотина, не углядел! Запор-рю, мерзавца!), то вдруг разворачивались отрезы мундирного сукна – у кого лучше покупать, да и вообще аглицкое сукно прочнее или нашенских мануфактур (Не говорите, не говорите! Куда нам еще до Европы, с суконным-то рылом…), а сквозь сукно прорывалась сверкающая сталь европейской политик.

– Фридрих Прусский, нет, каков… Покусился на курфюрста Саксонского, правильно матушка-государыня ему войну объявила. Давно пора укорот дать волку германскому.

– Бросьте, прапорщик, не нашего ума сие дело. Да и неизвестно еще, кому в той войне профит будет.

– Что нам до профита. Солдатское дело простое: прикажут – иди дерись, прикажут – иди мирись.

– Нет, нет, господа, воин должен быть одушевлен целью благородной…

– Ты еще скажи, что война ради славы единой ведется. Нет, давно уже миновали времена рыцарские. Сейчас генерал если о чем и думает, так лишь сколько талеров контрибуции с мещанишек содрать. Какая уж там слава.

Коль скоро речь пошла о стали, вспомнили и последний дядюшкин подарок Петеньке. Дело в том, что на день ангела дядюшка прислал новую саблю, да такую, что все приятели обзавидовались. Вот и сейчас Саблуков пристал: покажи да покажи. Пришлось Петеньке брать отложенные в сторону ножны и вытаскивать клинок. Окунев не сумел удержать завистливого вздоха. И правда, сабля была просто чудо: по синеватому лезвию бежали коленца настоящего булатного узора, а возле эфеса красовалась золотая гравировка – бегущий волк.

– Везет же людям, – вздохнул Саблуков. – Мне бы такого дядюшку.

Все расхохотались, потому что прекрасно знали, что дядюшка Саблукова отменный скупердяй, у которого зимой снега не выпросишь. Зато он охотно раздает добрые советы и постоянно обещает: «Вот когда умру, все ваше будет». Хотя там действительно было что наследовать, больше двух тысяч душ, наверное, но пока что Саблукову приходилось только зубами скрежетать да занимать у приятелей под небрежное честное слово с обещанием точно отдать после получения наследства.

– Настоящий «волчец» из Золингена, – не без гордости произнес Петенька.

– Умеют люди делать, – согласился Окунев, бережно проводя пальцем по лезвию. – Европа, господа, Европа.

– Говорят, что у Демидовых, коих государь Петр Алексеевич привечал, не хуже клинки отыскать можно, – возразил Ханыков.

– Да что там, где теперь эти Демидовы, где их клинки… – безнадежно махнул рукой Окунев. – И вообще поговаривают, что государыня-матушка в разумении наибольшей исправности и пользы намерена отдать демидовские заводы какому-то саксонцу. Он-де, привычный к европейскому орднунгу, приведет их в надлежащее состояние. Дядя-сенатор говорил, наверное.

– Приведет. К себе в карман, – хмыкнул Саблуков. – Однако ж, господа, вам не кажется, что сей клинок только выглядит достойно, на самом же деле он ничуть не лучше нашей казенной железяки, каковую новобранцам всучивают.

После этого пришлось выпить за исправность оружия российского и за офицерские сабли в особенности. Петеньке хмель ударил в голову, поэтому он в запале предложил немедленно испытать клинки – и свой, и казенный Саблукова. Оставалось лишь решить вопрос: на чем именно испытывать? Мелькнувшее было предложение вызвать на дуэль голштинцев пришлось с сожалением отвергнуть. Конечно, каждому лестно попытаться разрубить голштинца от плеча до бедра, но ведь их не удастся уговорить стоять спокойно! Они же по-русски ни бельмеса не понимают! Обидно.

В общем, доказывать свою удаль пришлось, разрубив надвое блюдо с копчеными колбасками. Лихо получилось, только сабля завязла в столе, пришлось ее оттуда силой выдирать. Хорошую все-таки сталь умеет варить проклятая немчура! Саблуков тут же заорал, чтобы половой немедленно подал второе такое же блюдо, а когда принесли, долго пытался вытащить свою саблю. Когда ему это все-таки удалось, он дважды промахивался по блюду, после чего решили, что он спор проиграл. Прапорщик еще трепыхался и пробовал доказать, что вот если бы, то он сразу и напрочь… Но ему сунули еще один стакан, и он утихомирился.

Тем временем веселье в австерии стало общим и шумным. Но вот кто-то из господ корнетов отпустил шуточку язвительную, полагаясь, что голштинцы за громким гамом и языка незнанием не разберут. Однако ж разобрали, и тогда в ответ пролетело «Junge Russiche Schwein». Белобрысый корнетик побагровел, будто ему кипятка в лицо плеснули, и вскочил было. Товарищ, либо более трезвый, либо более рассудительный, повис у него на плечах, пытаясь усадить обратно. Но тут уже повскакивали голштинцы и бросились на мальчишек. Началась вульгарная кабацкая драка, ровно не господа дворяне здесь отдыхали, а мужичье подвыпившее.

Силы были неравны, так как голштинцы превосходили корнетов и числом, и статью. Вот уже белобрысый, получив в зубы увесистым кулаком, полетел прямо к столу, за коим сидели наши приятели. Другой от души засветил высокому голштинцу под глаз, но и его приласкали в четыре кулака.

– Господа, да что же мы смотрим! – вскинулся Ханыков. – Ведь наших же бьют!

– Пить меньше н-надо, – наставительно, но не слишком твердо возразил Петенька.

– Все едино, это будет к ущербу нашей чести, если мы допустим, чтобы какая-то шваль иноземная наших мальчишек побила, – вылетел из-за стола Саблуков.

Ханыков присоединился к нему без промедления и, не говоря худого слова, приложил одному из немцев кулаком по затылку. А надо сказать, кулаки у Ханыкова знатные, ежели в раж войдет, одним ударом лавку пополам переломит, и если поручик кому по затылку ударит – хватает с запасом. Так получилось и на этот раз. Голштинец моментом полетел, да так неудачно, что врезался головой в стену, оставшись лежать смирно. Тут уж Петеньке просто неприлично было оставаться в стороне, и он с треском опустил блюдо с расстегайчиками прямо на стриженую голштинскую макушку.

Однако ж голштинцы были не робкого десятка и постарались дать отпор. Прапорщик Окунев получил прямо в лоб и тоже лег немного подумать. После этого началось настоящее веселье, которое Петенька вспоминал с большим трудом – либо из-за выпитого, либо из-за пары увесистых плюх. Единственное, что он помнил твердо, как какой-то хам с грязной половины попытался вмешаться в господское дело. Нет, конечно, голштинцы вели себя совершенно неподобающим образом, но все равно они были дворянами. Наверняка какие-нибудь риттеры, если не фрайхерры, поэтому пришлось мужику дать по зубам, потому что подлое сословие должно знать свое место везде и всегда, иначе это добром не кончится. Сегодня он голштинского барона ударит, а кого завтра ударить захочет? Вот Петеньке и пришлось отвлечься, чтобы вразумить забывшегося хама.

Но за это время ситуация несколько изменилась. Кабацкая драка сама собой прекратилась, плавно перейдя в настоящий бой. Первыми за шпаги схватились голштинцы, которые бой на кулачки проигрывали безнадежно. После этого потащили шпаги из ножен корнеты, но вынужденно, стоять с голыми руками против шпаг не хотелось. Немного помедлив, взялась за шпаги и наша компания, решив не отставать от остальных. На какое-то время австерия превратилась в поле боя, лязгало железо, раздавались хриплые выкрики и проклятья. И вот тут голштинцам пришлось туго, потому что против их парадных шпажонок наша компания имела тяжелые кавалерийские сабли (повезло еще, что не кирасирские палаши). В общем, довольно быстро голштинцы были разбиты наголову и позорно бежали, хотя пытались грозить и вопили: «Scheiße! Luderzeug!»

Разгоряченные победители выскочили на улицу, размахивая оружием, но догонять неприятеля почему-то не захотелось. Зима все-таки, и вообще там на столе недоедено и недопито. Тем более что преславную викторию обязательно требовалось отпраздновать. Не каждый день удается безнаказанно голштинской сволочи рыло начистить, уж очень они в последнее время силу набрали, великий князь Петр Федорович их повсюду защищает и отличает. Когда б не матушка-государыня, вообще проходу бы не дали. Ну а тут еще корнеты пришли с поздравлениями и благодарностями.

* * *

Короче, празднование затянулось настолько, что при общем одобрении было решено никуда не уходить, а посидеть до утра. Так и было сделано. Утром они поднялись с большим трудом, пришлось немножечко поправить здоровье, и в результате наша четверка выбралась на улицу почти что трезвая и в плохом состоянии духа. Нет, конечно, Саблукова время от времени приходилось аккуратно поддерживать под локоток, но в целом достоинство офицера российской армии они поддержали. Куда там партикулярным до них, только шуметь способные…

Компания двигалась по Литейному, шумно обсуждая события прошлого вечера. Конечно, февраль – не самое лучшее время для прогулок по Петербургу, и народу на улице было немного, но приятели не обращали на это внимания. Зато Окунев неожиданно заметил, что прохожие почему-то испуганно жмутся к стенам домов и вздрагивают при малейшем звуке. Когда они попытались узнать, что же это такое, пойманные за воротник мещане пугливо крестились и бормотали что-то невнятное. Наконец Ханыкову это надоело, он ухватил какого-то писарчука за плечо и крепко встряхнул:

– А ну, песий сын, говори, что тут такое творится.

– Не спрашивайте, вашбродь, не надо.

– А ну, говори, мерзавец, если жить хочешь, – вконец озверел поручик, еще не совсем стряхнувший последствия вчерашней вечеринки.

– Ах, вашбродь, это все голштинцы.

– Не понял. Зачем голштинцы?!

– Ах, ваше благородие, они снова затеяли скачки по улицам.

– Ну скачки, и что из того? – не понял Ханыков.

Но тут издали донеслись визги, вопли и пальба пистолетная. Писарчук задергался в руках Ханыкова, забился и, вырвавшись, торопливо юркнул в ближайшую подворотню. Петенька недоуменно пожал плечами:

– И чего они все так?

Ответить никто не успел. Из переулка вывернулась кавалькада, всадники, бешено горячившие коней, десяток саней, битком набитых людьми в синих голштинских мундирах да плащах внакидку. Сани были шикарные – медвежья полость, по бортам изукрашены медным чеканным узором, не иначе немецкая работа. Над ними трепыхались на промозглом невском ветру красные флажки с белым крестом – ну до чего же подлый народец, и флага-то своего нет, только датский в герцогстве и имеется. Хотя нет, болталась пара флажков с белым как бы кленовым листом посередине, внутри в желтом круге два синих льва. Позади катила пара саней попроще, в которые офицеры, похоже, запихали полковой оркестр – там гнусаво хрипели горны, брякали барабаны, кажется, даже мелькал жезл тамбурмажора.

Голштинцы были пьяны до изумления, потому что кричали что-то неразборчивое, размахивали саблями и пистолетами. Впрочем, из их воплей складывалось нечто похожее на «Holstein, Holstein über alles!». Головные всадники пару мгновений покрутились на месте, а потом припустили по Литейному, причем прямо по тротуарам. Вот теперь приятели поняли, почему народ разбегался от голштинских скачек. Хорошо еще сами они успели прижаться к стене, пропуская ополоумевшего всадника.

Саблуков от души выругался, Ханыков его поддержал, Петеньке пришлось не отставать от товарищей и тоже сказать пару ласковых. Но тут он вдруг почувствовал неприятный царапающий взгляд из саней. Петенька вскинулся, но сани уже промчались мимо.

– Черт знает что! – рявкнул Саблуков и от души добавил нечто из жаргона, который используют матерые унтера на занятиях с новобранцами. Хорошо загнул, кудревато!

– Да, вконец распоясались голштинцы, никакой управы на них нет, – согласился Ханыков, отряхивая снег с плаща. – Хорошо бы кто им укорот дал.

– Пойди попробуй, – уныло возразил Окунев. – Они в чести у наследника Петра Федоровича. Ходят слухи, что, когда он взойдет на престол, вообще всю армию перестроят на голштинский лад. Заставят присягать голштинским знаменам, яко принесенным от наследственного владения государя. Вот тогда попляшем.

– Не бывать тому! – вскинулся Саблуков. – Чтобы знамена Петра Великого, кои под Полтавой и Гангутом себя прославили, заменить тряпками голштинскими?! Да чем они знамениты? Тем, что Фридриху Прусскому прислуживают – и только!

– Вот тебя спросить забыли, – так же мрачно возразил Окунев. – Прапорщик Саблуков будет государю-императору указывать, как ему лучше государством Российским управлять.

Но тут снова вдали послышался полоумный кошачий концерт голштинского оркестра и пьяные вопли, только на сей раз к ним примешивался треск пистолетных выстрелов.

– Да что они, вконец с ума сошли, что ли? – с легкой ноткой испуга спросил Саблуков. – Не лучше ли нам убраться подальше, господа?

– Испугался? – съехидничал Ханыков.

Но Саблуков даже не обиделся.

– Я без колебаний поведу свою роту на вражескую картечь, но я не хочу погибнуть в собственной столице под копытами коня какой-то пьяной голштинской гниды. Позорная и бессмысленная смерть получится. Посмотри, как умные люди поступают.

И действительно, прохожие снова шарахались в стороны, прижимались к стенам, взлетали на ближайшее крыльцо, только чтобы не оказаться на пути сумасшедшей кавалькады, которая с криками и гиканьем мчалась обратно. Причем на этот раз время от времени кто-то из голштинцев, особенно пьяный, хватал пистолет и палил по окнам. Но благо всадники были настолько пьяны, что на звон разбитых стекол не оборачивались.

Но не все успели скрыться. Какая-то молоденькая девушка, явно из хорошей семьи, ведь ее сопровождала надменная бонна, явно англичанка по виду, замешкалась неосторожно. Не привыкли хорошенькие девушки к тому, что их лошадьми могут потоптать иноземные унтера. И замерла, бедная, словно гром ее ударил, стоит, смотрит на несущегося красномордого голштинца, хоть бы в какую сторону шагнула. Так нет… А тот рот разинул, глаза выпучил, коня горячит, чтобы вернее ее сшибить.

Даже наши друзья растерялись. Ну никак не предполагали такого поворота, думали: побуянят-побуянят, да и только. Да, всякие там синяки да порванные пелерины, нехорошо, конечно, ну да чего не бывает. Сами не без греха. А тут ведь к смертоубийству идет!

Единственный, кто опомнился, так это Ханыков. Бросился к девушке, прямо под копыта коня, считай, оттолкнул ее в сторону. Девица отлетела да прямо на руки Петеньке, который сразу поставил ее за спину и саблю из ножен потащил, как раз ту самую, которой блюдо рубил. Зато Ханыкову плохо пришлось, сшиб его голштинский конь, послышался треск противный, какой-то влажный, с хлюпаньем, дикий крик, и голштинцы унеслись прочь, гогоча, как безумные.

Наша троица бросилась к лежащему. Лицо Ханыкова казалось даже белее снега, вероятно, потому, что приняло какой-то синеватый оттенок. Его еще сильнее подчеркивала красная струйка крови, сбегавшая из уголка рта. А на епанче совершенно четко виднелись два отпечатка копыт: один на животе, второй на правой стороне груди, и дышал он как-то странно, со стонами.

– В полк надо, к лекарю, – сразу решил Окунев.

Они перехватили первую же карету, которая осмелилась показаться на проспекте после того, как исчезли голштинцы, благо сидевший в ней надворный советник оказался человеком совестливым и понятливым. Он даже предложил сразу перевезти пострадавшего к нему в дом, который, на счастье, находился совсем рядом, потому что долгая дорога и тряска могли дурно сказаться, и затем уже отправить карету хоть за полковым лекарем, хоть за каким другим. После недолгих колебаний предложение было принято, так как Ханыков окончательно впал в забытье и лишь постанывал жалостно.

Петенька уже собрался было прыгнуть на запятки, потому что в карету втиснуться было невозможно, но тут его остановила девица, буквально повисшая на локте.

– Сударь! – возопила она. – Неужели вы бросите меня одну?! Ведь они могут вернуться!

– Что вы, сударыня, ни в коем случае, – возразил Петенька, бросая беспомощный взгляд на Окунева, который уже садился в карету.

– Нет, вы просто обязаны проводить меня до дома. Кто бы только мог подумать, что даже в самой столице могут встретиться такие опасности? Сударь, неужели вы столь бессердечны?

– Но…

В этот момент оглянувшийся Окунев широко ухмыльнулся, хоть сие совсем не приличествовало положению, и махнул рукой:

– Иди! Без тебя обойдемся, все равно там лишние люди не нужны. Оттуда ступай в полк, мы тоже приедем.

– Вот видите! – воскликнула девица. – Теперь у вас просто нет иного выхода.

Петенька вздохнул и капитулировал.

– Кстати, – продолжала трещать девица, – воспитанные люди имеют обыкновение представляться дамам из опасения быть принятыми за невоспитанного парвеню.

– Ах, сударыня, до того ли было. Сами же видели, что сейчас на улицах столицы творится… – вздохнул Петенька. – Однако ж я готов исправиться незамедлительно. Пермского мушкатерского полка поручик Валов, – щелкнул он каблуками.

Девица лучезарно улыбнулась и изобразила книксен.

– Княжна Дарья Шаховская. А это моя бонна мисс Дженкис, Энн Дженкинс… – Княжна завертела прелестной головкой и растерянно спросила: – А где же она?

Увы, английская гувернантка исчезла, как ее и не было. Поэтому Петеньке не оставалось ничего иного, как предложить свою мужественную руку юной княжне, дабы сопроводить ее в родительское гнездышко. Хорошо, что гнездышко оказалось не столь далеко, хотя кто бы такую девицу на другой конец города отпустил.

Гнездышко оказалось солидным домом, хотя и не столь внушительным, как дворец графа Шувалова, который Петеньке приходилось видеть. Сразу при входе их встретила переполошенная стайка девиц – горничные да всякие камер-фрау, которыми верховодила сурового вида дама, оказавшаяся матерью Дашеньки. Девицы сразу оглушили Петеньку стрекотанием: да что, да где, да как, да почему, да зачем. Но княгиня лишь сдержанно поблагодарила, а рассказ о голштинцах оборвала в самом начале, заявив, что молодым девицам неприлично слушать подобное.

Но Дашенька, похоже, думала иначе, потому что никак не могла остановиться, пересказывая всяческие ужасы, причем по ее рассказу выходило, что главным героем оказывался вовсе не пострадавший Ханыков, а Петенька, в одиночку разогнавший злодеев и вырвавший девицу из лап огнедышащего дракона. Этот рассказ вызвал откровенное неудовольствие княгини. Действительно, какие могут быть драконы на Литейном?! Однако обрывать дочку она не стала, а лишь мягко укорила. Кажется, княжне в этом доме позволялось многое. Еще она высказала сожаление, что князя Михаила Ивановича нет дома, дабы он мог лично выразить свою благодарность поручику. Впрочем, она рискует от своего имени пригласить господина поручика сделать визит позднее, потому что не в обычае князей Шаховских оставаться неблагодарными. Дашенька горячо подтвердила, что да-да, наша семья обязательно вас отблагодарит. И при этом так стрельнула глазами, что Петеньке лишь осталось гадать, в чем именно будет заключаться эта благодарность. В общем, в полк господин поручик возвращался в чувствах слегка растрепанных, зато обнадеженный.

* * *

В офицерском собрании настроение царило самое мрачное. Вернувшиеся Саблуков и Окунев ходили чернее тучи, злобно огрызались и ни с кем не разговаривали. Выяснилось, что вызванный доктор определил состояние Ханыкова как крайне тяжелое. Его пришлось оставить в доме милосердного самаритянина, чему господин надворный советник был не слишком рад. До таких пределов его милосердие не распространялось, однако ж он не посмел выставить раненого офицера на улицу, тем более что доктор настрого запретил неделю трогать его. Саблуков хорошо заплатил доктору и намекнул самаритянину, что его милосердие потом также будет оценено по достоинству. Кажется, это несколько примирило надворного советника с печальной действительностью.

Сейчас же в собрании самым живейшим образом обсуждали, как именно отомстить голштинцам за столь возмутительное покушение на честь и достоинство русского офицера. Понятное дело, что даже самого последнего обывателя давить на улицах нежелательно, но вот офицеров нельзя, ни в коем случае нельзя. Тем более гвардейских. В общем, решено было на следующий же день вызвать оскорбителей на дуэль. Дело оставалось за малым – выяснить, кто же они такие. Мелькнула было светлая мысль: вызвать на дуэль поочередно вообще всех голштинцев, какие только заимеют наглость высунуть нос из своего Рамбова на питерские улицы, но одобрения не получила. Как ни задирайся, но было понятно, что Петр Федорович не одобрит, если лейб-гвардейцы всю его голштинскую свиту перережут. Хотя – соблазнительно!

В общем, решено было учинить свидетелям допрос с пристрастием участникам событий, но прежде всего сидельцам в австерии. Потому как общим согласием приняли, что это были те самые голштинцы, которые ну никак не успевали отъехать в Рамбов, а остались в городе, дабы продолжить веселье, примерно так же, как поступили наши приятели. Вести оный допрос поручили как раз Петеньке Валову как человеку наиболее трезвому и здравомыслящему, а вдобавок еще и незаинтересованному. Отчислен из Преображенского полка? Отчислен. Значит, будет совершенно беспристрастным. Правда, это означало, что Петеньке придется производить допрос самого себя, что придавало ситуации особую пикантность. Поскольку серьезное дело требовало серьезной подготовки, денщиков отправили за венгерским.

Подготовка прошла успешно, и после второй бутылки Петенька почувствовал себя если не Ушаковым, то Шешковским наверняка. Тайная канцелярия однако! В запале он даже потребовал было принести с конюшни кнуты, но ему задали резонный вопрос: как он намеревается сечь самого себя, ведь допрос-то с некоего Валова начинать надлежало. Поймали неосторожного фендрика, не ко времени пробегавшего мимо, и посадили его протоколистом – заполнять допросные листы.

Когда спустя еще три бутылки, то есть спустя три часа, допросные листы были прочитаны, выяснилось, что почти наверняка бравая компания схлестнулась в австерии с офицерами любимейшего полка наследника-цесаревича – мушкатерского принца Вильгельма. С одной стороны, немного боязно было задевать любимцев наследника, его злопамятность была всем известна, однако ж соблазн был слишком велик. Да и какой гвардеец откажется подергать тигра за усы?! Решено было назавтра отправиться в Рамбов, дабы передать формальный картель. Кому? А вот это было уже совершенно неважно. Гвардейцы решили, что отвечать должны первые три попавших офицера, а уж причину для дуэли найти можно будет в момент. А ежели отыщутся истинные виновники, коих в лицо наша троица помнила более чем смутно, так и вообще прекрасно.

В последний момент кто-то вспомнил о том, что в драке участвовали, да что там – были причиной драки, какие-то корнеты. Может, стоило бы постараться найти их, они смогут сообщить дополнительные сведения. Но тут же посыпались возражения, что-де мальчишки ничего толкового не скажут, да и вообще нет смысла связываться с молокососами, тем более что все уже решено. На том и остановились. Ежели корнетам что-то нужно, они ведь кричали там о кодексе дуэльном и правилах, они сами офицеров найдут. А завтра надлежит приличной компанией отправиться в Рамбов повидать голштинцев, каких бог пошлет.

* * *

На следующий день собралась довольно большая компания, причем к преображенцам и мушкатерам совершенно неожиданно примкнула парочка кавалергардов и измайловцев, которым тоже показалось лестным позлить голштинцев. Все собравшиеся прямо-таки пылали боевым духом, подогретым с помощью ренского и венгерского. Погрузивших в пять саней, они с шумом и хохотом отправились в путь, а уже на выезде из города к ним неожиданно присоединилась группа гренадер, которым, как оказалось, все рассказал Саблуков.

В общем, к лагерю голштинских полков в Рамбове подъехала уже внушительная процессия. Какой-то солдатик рядом с кордегардией, вроде как часовой, попытался было вякнуть, но ему дали по шее, отобрали эспонтон и дали по шее второй раз. На шум выскочил майор и начал орать что-то невнятное по-немецки. Пришлось и ему дать по шее, чтобы перешел на человеческий язык. Не помогло. Так по-человечески и не заговорил.

Компания двинулась дальше. Похоже, их появление было замечено, потому что из казармы, выкрашенной в прусские черно-белые цвета, вылетела группа офицеров и направилась навстречу жаждущим мщения русским. Впереди, напыщенный словно индейский петух, шагал какой-то генерал. Во всяком случае, так можно было решить по количеству позументов и аксельбантов. Но нашей компании уже сам черт был не брат, поэтому кто-то из задних рядов довольно непочтительно осведомился:

– А это еще что за гусь?!

Голштинец все прекрасно понял, но предпочел сделать вид, что не услышал реплики. Щелкнув каблуками, он торжественно представился:

– Генерал Эберхард фрайхерр фон Мюникхузен фон Гросс Цаухе унд Камминец. С кем имею честь?

Русские офицеры на мгновение смешались, но потом вспомнили, зачем явились, и вытолкнули вперед Петеньку, решив, что, коль скоро он зачинщик всего дела, ему и ответ держать. Поручик сразу сообразил, что представляться ему совсем не след, может кончиться довольно скверно. Поэтому он предпочел ответить обтекаемо:

– Российской лейб-гвардии офицеры.

При этих словах генерала перекосило, словно он хлебнул уксусу. Однако ж он счел приличным выдавить почти вежливо:

– Мы все верные слуги императрицы и наследника-цесаревича. И нам не совсем понятно, почему господа русские официрен позволили себе такое грубое нарушение субординаций.

– Ваше высокопревосходительство, – начал официальным тоном Петенька, подталкиваемый в спину товарищами, – вчерашним днем в столице имело место прискорбное происшествие. На Литейном проспекте офицерами голштинскими был сбит Преображенского полка поручик Ханыков, какой ныне пребывает при смерти. Мы пришли взыскать с виновника сообразно чести офицерской и кодексу дуэльному.

Генерал посмотрел на него, потом оглянулся, и тут Петенька подметил, что трое или четверо голштинцев шкодливо потупились. Более того, ему даже показалось, что он узнает двоих: один из них участвовал в приснопамятной стычке в австерии, а другой и был тем самым красномордым, который сбил Ханыкова. Генерал внушительно откашлялся и наставительно произнес:

– Вы должен понять ситуация. Это есть национальная гольштейн традицион – конная скачка по городской штрассе. Гордый гольштейн официр должен выразить свой гордость, каковой способ есть поездка по городской штрассе с гольштейн флаг и Schreckschuß! Это есть старинный красивый гольштейн обычай. И ничего более.

– Но при этом страдают невинные обыватели.

Фрайхерр фон Мюникхузен фон Гросс Цаухе унд Камминец недоуменно пожал плечами:

– Какой мне есть дело до обыватель? Um so mehr рюсски. Это не есть наш долг – следить за целость обыватель. Наш долг есть честно служить наш герцог, который есть наследник русский престол, который есть органичный дополнений гольштейн княжество, которые есть светоч цивилизаций и культур для Россия, который есть дикий, варварский страна. Полагаю, вы как истинный дворянин разделяете такой мнений. Официр обязан престол, и никто больше!

– Это так, – согласился Петенька. – Однако ж сей случай не подходит, потому что пострадал не обыватель, а офицер лейб-гвардии. Таковое не может быть прощено и забыто. А потому я прошу, почтительно прошу, господин генерал, – он подпустил меду в свой голос, – помочь нам восстановить справедливость и отыскать оскорбителя.

– Каким образ?

– Благоволите приказать своим офицерам, участвовавшим во вчерашних скачках, представиться, дабы мы смогли обсудить с ними вопросы чести. В противном случае пятно ляжет на все голштинские полки, что послужит ущербу чести наследника, коему вы столь усердно служите, – Петенька нашел политичный ход.

Генерал ненадолго задумался, потом еще раз внимательно посмотрел на русских, словно прикидывал, и пролаял что-то по-немецки, но с таким ужасным акцентом, что его поняли только голштинцы. Те, собравшись кучкой, пошушукались недолго, а потом вперед вышли четверо, в том числе и красномордый. Генерал торжествующе и зловеще ухмыльнулся:

– Господа, я полагаю, что вопросы честь может быть решен просто. Вот лейтенанты Кноблох, фон Шеель, Эрхард и капитан фон Заукен. Я полагать, что вы можете решить вопросы честь с ними так, как вам будет угодно. Вы будет удовлетворен.

Петенька даже растерялся и оглянулся, ища поддержки товарищей. Те тоже растерянно переглядывались, не зная, что именно ответить. В предложении генерала заключался какой-то подвох, но какой именно – никто не мог даже предположить. И вообще у Петеньки сложилось впечатление, что для генерала все происходящее не стало сюрпризом и он ожидал визита русских. Почему? Непонятно, но имелось такое странное чувство. На всякий случай Петенька отвесил генералу самый вежливый поклон и сообщил:

– Мне надо посовещаться с друзьями, потому что дело сие касаемо не только до одного меня, но до всех нас.

– Как вам будет угодно, meine Herr, – не менее вежливо ответил генерал.

– Ну и что скажете, господа? – спросил Петенька собравшихся тесным кружком офицеров.

Господа, с одной стороны, слегка озадачились, но с другой – им было совершенно все равно, с кем драться, лишь бы драться. Тем более что и Саблукову начало казаться, что именно красномордый фон Шеель повинен во всем. Поэтому согласились офицеры довольно быстро, возник лишь небольшой спор насчет того, кому именно драться первым. И здесь совершенно неожиданно встрял Окунев, который категорически потребовал, чтобы ему предоставили это право. Что за вожжа попала под хвост обычно спокойному прапорщику, Петенька мог только гадать, хотя догадаться так и не удалось. Спор быстро перешел на повышенные тона, и Петенька уже приготовился было сам принять в нем участие, но вдруг заметил снисходительные ухмылки на мордах голштинцев. Еще бы! Русские заявились, чтобы вызвать их на дуэль, но вместо этого едва не передрались между собой. Пришлось вмешаться, чтобы погасить спор и успокоить разошедшихся офицеров.

Затем последовал вежливый обмен поклонами с голштинской четверкой, и ей выделили те самые сани, на которых прикатили гренадеры. Те разместились в остальных санях, в тесноте, да не в обиде. И все сообщество отправилось к небольшой полянке, которую преображенцы присмотрели по дороге в Рамбов, симпатичная полянка, вполне подходящая для различного рода встреч. Уже по дороге выяснилось, что за спешкой и всеобщей ажитацией забыли захватить с собой полкового лекаря. Но ведь не возвращаться же? Это дурная примета.

Присыпанная легким снежком неровная промерзшая земля прекрасно подходила для дуэли на шпагах, о чем Окунев немедленно заявил голштинцам. Однако ж те, сделав надменные лица, сухо отвечали, что право выбора оружия принадлежит вызванным, а потому они должны немного подумать, особливо же потому, что вызов был совершенно неожиданным. Добавлено было также, что они и так пошли навстречу русским, согласившись уладить спорные вопросы немедленно, без всяких приготовлений. Тогда русские снова принялись ожесточенно спорить, кто будет драться, кроме Окунева, ведь в наличии оказались целых четыре голштинских офицера.

На это голштинцы ответили категорическим отказом, процитировав дуэльный кодекс, в котором четко говорилось: «Один вызов – одна дуэль». Поскольку вызов за вчерашнее был лишь один, то и драться противники будут один на один. Это известие было встречено с крайним неудовольствием, но возражать никто не посмел, против кодекса дуэльного идти будет ущербно для чести, да и просто рискованно. Ну как прознает кто, тогда неприятностей не оберешься, да еще цесаревич припомнит.

Когда после небольших переговоров голштинцы выбрали шпагу, это особенно никого не удивило, но вот то, что дуэлировать вызвался фон Заукен, Петеньку огорчило до чрезвычайности. Он знал, что Окунев владеет шпагой совсем неплохо, и до самого последнего момента надеялся, что драться тот будет с красномордым фон Шеелем. Но, с другой стороны, все, что ни делается, делается к лучшему, у Петеньки остается возможность лично разобраться с этой голштинской гнидой.

Дуэлянты скинули епанчи и мундиры, оставшись только в белых рубашках. Прохладно, конечно, по зимнему времени, но не холодно. Шпага голштинца была, кажется, несколько длиннее, чем шпага Окунева, хотя не настолько, чтобы беспокоиться всерьез. Противники подняли шпаги и медленно закружили смертельный вальс, не решаясь нанести первый удар. Затем голштинец не выдержал, и началось.

Шаг, укол, изящный отбив. Лезвия резко звенели, сталкиваясь. Вальс перешел в нечто вроде кадрили, не столь изысканной, как на вощеном дворцовом паркете, только гораздо более притягательной, потому что кровавой. Два шага вперед, шаг назад, еще два шага назад и снова два вперед. Лезвия выписывали круги и петли, хотя рукояти обеих шпаг оставались практически неподвижны. Высшее искусство – работать одной кистью, не размахивая шпагой, словно склочная баба помелом, и оба противника этим искусством владели в полной мере.

Однако ж дуэль – это не демонстрация своего искусства в фехтовальном зале, и Окунев первым сломал изящный рисунок. Он сделал шаг назад, кажется, нога его все-таки поехала по промерзшей земле, потому что он неловко пошатнулся.

– Donnerwetter! – обрадованно взревел фон Заукен и бросился вперед, нанося такой укол, словно собирался пробить насквозь каменную стену.

Но оказалось, что это не более чем обманный маневр Окунева, он шагнул в сторону, пропуская фон Заукена, и нанес горизонтальный удар в левый бок, однако не успел как следует двинуть шпагу, и все ограничилось глубоким порезом. Белая рубашка голштинца стремительно окрасилась кровью. Он взвыл и молниеносно шарахнулся в сторону, разрывая дистанцию. Все-таки фон Заукен был грозным и опытным противником.

Когда Окунев бросился за ним, намереваясь добить растерявшегося, как он полагал, голштинца, тот даже не стал пытаться отбить круговой рубящий удар сверху, а кувырком ушел в сторону, моментально вскочил на ноги и нанес ответный удар. Теперь уже Окунев спасся лишь тем, что судорожно отшатнулся в сторону, хотя шпага голштинца все равно пропорола ему правый бок. Буквально вершок в сторону – и лезвие пробило бы печень, а так все тоже закончилось болезненным порезом.

Теперь уже оба противника отбросили в сторону изящество и перешли к сабельному фехтованию, обмениваясь рубящими ударами, благо тяжелые шпаги это позволяли. Постепенно становилось понятно, что такой поединок более на руку фон Заукену, который был старше, сильнее и опытнее. Окунев наскакивал на него, словно разъярившийся волк. Голштинец отбивал его удары как бы небрежно, сам почти не атаковал, и пара его выпадов распорола рубашку Окунева, которая теперь вся пропиталась кровью. Раны неопасные, но обидные и болезненные, еще более взъярили молодого офицера. Он даже зарычал, бросился на противника, но теперь уже фон Заукен чуть шагнул в сторону, восьмерка, перевод, короткий свист… и Окунев без стона рухнул ничком, вокруг головы на истоптанном снегу расплывалось темно-красное дымящееся пятно.

Фон Заукен отсалютовал шпагой упавшему и повернулся, намереваясь уходить. Голштинцы, радостно галдя, окружили его, хлопали по плечам, накинули на плечи плащ и направились к саням. Русские чуть было не бросились на них, намереваясь отомстить здесь и сейчас, но пара наиболее трезвых офицеров остановили буянов:

– Господа, успокойтесь! Не забывайте о кодексе дуэльном!

– Так ведь убили!

– Нет, жить будет! Не навзничь упал, значит, выживет, если только успеем к лекарю отвезти.

– В Рамбов?

– Да, сейчас. Будет голштинец поганый его смотреть, скорее вообще постарается убить.

– Перевяжите ему голову поскорее, а то кровью истечет.

– В Питер, в Питер побыстрее!

Петенька смотрел на все это и чувствовал, как внутри у него что-то переворачивается. Кончилась веселая столичная жизнь, в одночасье кончилась. Была развеселая компания, всегда готовая к удовольствиям: вино, женщины, драки – и не стало ее. Сначала Ханыков, теперь Окунев, может, вскоре и еще кто в этот список попадет. Зато теперь у него появилась четкая цель: месть. Кого там генерал называл? Кноблох, фон Шеель, фон Заукен, Эрхард. Петенька их запомнил.

Глава 2

Король Фридрих уже давно пребывал в состоянии непреходящего бешенства, которое летом этого года особливо усилилось. Все шло не так, как он хотел и как он планировал. Вместо серии блестящих побед, на которые он рассчитывал, война то и дело подносила жестокие поражения. Нет, на Западе все шло прекрасно, его генералы исправно били французов там, где только встречали, сам король нанес несколько жестоких поражений австрийцам, которых полагал своим главным противником. Хотя, сказать по правде, австрийцы в ответ больно огрызались и пару раз изрядно потрепали королевскую армию. Зато при Россбахе он нанес такое поражение лягушатникам, что эта битва навечно станет позором Франции. Между прочим, надо сказать, что король охотно думал по-французски, оставляя немецкий язык для команд на плацу, но это совершенно не мешало ему до глубины души презирать легкомысленных французишек. В общем, мелкие неудачи не слишком беспокоили Фридриха, благо нравы европейские позволяли переносить поражение совершенно безболезненно. Сдалась саксонская армия, привели к присяге, выдали новые знамена, поставили своих офицеров – и получилась армия прусская.

Беда пришла с той стороны, откуда король ее совершенно не ожидал, – с Востока. Ну кто мог помыслить, что русский медведь покажет себя таким страшным противником?! Когда русские разгромили фельдмаршала Левальда при Гросс-Егерсдорфе, король не особенно встревожился. Но ведь вслед за этим произошло немыслимое – Восточная Пруссия, которую Фридрих считал своей исконной вотчиной, вдруг взяла и переметнулась под покровительство русской короны. Кто мог ожидать, что эти мерзавцы принесут присягу русской императрице?! Никогда еще самостоятельное царство не было завоевано так легко, как Пруссия. Но и никогда победители в упоении своего успеха не вели себя столь скромно, как русские. Фридрих был вынужден лично заняться этими восточными варварами, королевская армия двинулась навстречу русским. При Цорндорфе он одержал победу, во всяком случае, король твердо убедил себя, что сражение завершилось его победой, несмотря на страшные потери королевской армии. Но эти подлые русские! Нет, никогда они не поднимутся до высот европейской цивилизации. Пленным вполне вежливо предложили вступить в прусскую армию, обещали сытную кормежку и приличную званию плату – так ведь хоть один согласился бы! Саксонцы согласны, баварцы согласны, кроаты согласны, а русские нет. Ну что с них взять – дикари!

Самое же скверное, что даже эта славная победа никак не повлияла на настроения мещан и юнкеров Восточной Пруссии. Никто и не подумал переходить обратно в подданство прусское, это было очень даже оскорбительно. События на Востоке явно вырвались из-под контроля, что совершенно недопустимо в период жестокой войны. Но ведь совершенно недаром Фридриха называют великим. Король ухмыльнулся. Он никогда не принимал официально титул «Фридрих дер Гроссе», но и не протестовал, если так называли за глаза. Не в глаза величали, нет, ни за что, король Пруссии не поддается на низкую лесть. Но если подданные хотят выразить свою любовь и восхищение, почему король должен им в этом мешать? Нет, король Фридрих не тиран какой-нибудь, он уважает мнение народное.

Но такие прозвища просто так не даются, и Фридрих прекрасно освоил сложное искусство правления. Он умело сочетал силу оружия и хитрость, хотя всегда отдавал предпочтение «Ultima ratio regis» – последнему доводу королей, то есть пушкам. Однако ж стоило делам обернуться нелучшим образом, как рыкающий лев тут же превращался в лису, метущую пышным хвостом. Вот и сейчас пришло время очередного превращения. Фридрих помнил бесславную кампанию короля шведского Карла XII, завершившуюся ужасным разгромом при Полтаве, который навсегда похоронил военную мощь Швеции. И ему совсем не хотелось испытать что-то подобное. Россию нужно победить, силой оружия это сделать не удается и, скорее всего, не удастся никогда. Что тогда остается? Правильно, умелая политика.

Король усмехнулся. Нет, не лисой, похоже, придется сейчас обернуться, а ядовитым скорпионом, который тайно подкрадется и ужалит насмерть беспечного противника. Вопрос только, кто именно послужит жалом этого скорпиона и кто будет направлять жало, чтобы оно ударило в нужное время и в нужном месте. О, Фридрих прекрасно понимал значение тайной войны. Он ухмыльнулся, вспомнив, как обиделся принц де Субиз на его фразу: «За принцем Субизом идут сто поваров, я же предпочитаю, чтобы передо мной шли сто шпионов». В этом отношении русские генералы, вроде Апраксина или Фермора, недалеко ушли от ничтожного лягушатника. Они тоже тащат за собой обозы с пуховыми перинами, крепостными оркестрами и любимыми мартышками, но подумать о разведке будущего места боя не в состоянии.

Фридрих задумался, а потом решительно ударил ладонью по столу. Да, именно так он и будет действовать, тем более что в его распоряжении имеется козырной валет, невелика карта, но если ее правильно разыграть, может много пользы принести. А если постараться и сделать его королем… Нет, даже если русским варварам и посчастливилось выиграть пару сражений, это совершенно ничего не значит. Дикие монгольские орды Чингисхана прошли полмира просто потому, что были многочисленны. Если на каждого померанского гренадера приходится по двадцать вонючих калмыков и татар, сделать что-то просто невозможно. Но для того Господь и даровал просвещенной Европе разум, дабы она могла смирять дикие азиатские орды если не штыком, так умом. Толпы вонючих варваров покорно склонятся перед силой просвещенного разума! Правда, говорят, что русские учредили какую-то там Тайную канцелярию. Ну это уж и вообще смешно! Разве русские дикари способны хотя бы приблизиться к высокому искусству тайной дипломатии? До скончания веков – нет! Поэтому России еще предстоит пасть к ногам короля Пруссии.

* * *

Граф Петр Иванович Шувалов, жуир и бонвиван, не любил заседания Конференции. Полагал, что это пустая говорильня, изобретенная его недругом канцлером Бестужевым для неведомых пока целей, но, скорее всего, по наущению Венского двора и для его пользы. Давненько слухи ходили, что канцлер более печется об интересах Марии-Терезии, нежели о пользе государыни Елизаветы. Но, как ни старался братец Александр Иванович, не могла его Канцелярия тайных и розыскных дел ухватить за хвост эту скользкую змею, слишком хитер и изворотлив был Бестужев, да и умел влюблять в себя юнцов зеленых. Там подмигнет, тут подшепнет – и все, уверился, дурачок сопливый, что ради России старается. Костьми ради канцлера ляжет, не подозревая, что только за бестужевскую мошну радеет.

Петр Иванович вздохнул. А ведь не денешься никуда, сейчас заявятся гости дорогие. Граф даже фыркнул от раздражения. Не поспоришь, не возразишь – родом не вышел новоиспеченный граф, не с Бутурлиным либо князьями Голицыным и Трубецким знатностью мериться. Конечно, покойный Петр Алексеевич отмечал и приблизил батюшку, но только пропасть до родовитого боярства за десять лет не закопаешь, а Трубецкой так и вообще Рюрикович. Вот и оставалось лишь богатством да роскошью брать.

И то правда, дворец Петра Ивановича на берегу Мойки знаменит был на весь Петербург и обстановкой своей, и лукулловыми пирами. Особо же граф гордился своей оранжереей, где всяческие диковинные фрукты произрастали, другие бояре ананаса в глаза не видели, а у Петра Ивановича их на стол подавали. Экипаж графа сверкал золотом, а, глядя на его английских жеребцов, многие познатнее зубами скрипели, ведь недаром он заплатил безумные деньги за прямого потомка самого Годольфина из конюшни не кого иного, как герцога Кумберлендского. Однако ж графа Петра Ивановича интересовало совсем другое, куда как далекое от скачек и ананасов, недаром же государыня Елизавета его генерал-фельдцехмейстером пожаловала, сиречь главноначальствующим всей артиллерией российской армии. В связи с этим имелись у Петра Ивановича кое-какие мыслишки, однако он пока не знал, можно ли их излагать остальным членам Конференции.

А, кстати, вот и они появляются. Пришел вице-президент Бутурлин, как всегда, с красноватым носом, вероятно, успел с утра причаститься. Прибыл князь Никита Юрьевич Трубецкой – Петр Иванович усмехнулся про себя, когда вспомнил, как фельдмаршал Миних бросил ему в лицо: «Единственно, о чем жалею, что не повесил тебя, вора!» Но в России воров не вешают, особливо если они из князьев. Примчался конференц-секретарь Дмитрий Васильевич Волков, следом за ним братец Александр Иванович, при виде его Трубецкой сразу скривился, не забыл мерзавец дел Тайной канцелярии, от которых спасла его матушка-императрица. Генерал князь Михаил Голицын имел вид важный и озабоченный, еще бы ему спесью не надуваться. А вот когда появились братья Бестужевы, скривился уже сам Петр Иванович. Впрочем, Михаил Петрович уже был назначен послом в Париж, а потому его можно было не брать в расчет, зато с канцлером считаться приходилось всерьез.

– Ну-с, господа, я полагаю, мы можем начинать? – у всех сразу и ни у кого именно спросил Петр Иванович.

Канцлер поднял руку:

– Ни в коем случае. Мы должны дождаться Его Высочества, наследник Петр Федорович обещал сегодня быть.

После этого граф Шувалов скривился, словно ему привелось раскусить хороший спелый лимон из собственной оранжереи. Вот уж кого он меньше всего хотел видеть, так это цесаревича, однако ж были в этом и положительные моменты, ведь наследник терпеть не мог канцлера. Вопрос только в том, насколько одно уравновесит другое. И действительно, вскоре в дверях возникла нескладная фигура в тесном синем камзольчике, члены Конференции поспешно вскочили. Цесаревич прошел к председательскому креслу, неловко переставляя прямые ноги в высоких грубых ботфортах, от которых явственно разило дегтем, дождался, пока все отдадут положенный поклон, и брюзгливо предложил:

– Садитесь, господа, садитесь.

Петр Иванович тихо вздохнул. Его шелковый кафтан буквально сиял золотом и камнями, брабантские кружева… Ну, не скажите, только серебряные. Говорят, что кафтан графа Разумовского тоже бриллиантовые пуговицы украшали, но у Шувалова они, пожалуй, покрупнее. Братец Александр не раз пенял ему, что-де живет не по средствам, но Петр Иванович досадливо отмахивался: пустое, если есть долгу двести тысяч, нужно перехватить еще триста, тогда ровно полмиллиона получится. Хотя заводы уральские изрядную прибыль приносят, но все равно деньги нужны отчаянно, особливо же для новых начинаний.

Петр Иванович встал, откашлялся и произнес:

– Господа, сегодня мы должны решить, как лучше исполнить повеление Ея Величества о привнесении военных действий во владения короля прусского.

– Действительно, – тут же заторопился канцлер, – согласно союзному трактату мы должны оказать всемерную помощь Австрии, дабы совместными усилиями укротить этого хищного волка, терзающего Европу. Ведь он уже проглотил Силезию и Саксонию, кто же станет его следующей жертвой? А наши австрийские союзники уже разбили пруссаков при Колине! Сейчас самое время нанести им новый удар!

Петр Иванович видел, что при каждом новом слове Бестужева цесаревич все больше и больше мрачнеет. Голова его постепенно уходила в плечи, и только длинный нос торчал, словно клюв цапли. Вообще в эту минуту наследник больше всего походил на потрепанную, полинявшую цаплю. Наконец Петр Федорович не выдержал, вскочил и в ажитации закричал:

– Глупцы! На что вы рассчитываете?! Великий Фридрих уже разбил австрийцев при Праге, занял Дрезден, и Саксонии больше нет. Его армия непобедима! Он величайший вождь, выше Цезаря и Александра, Солона и Ликурга! Он сотрет вас в порошок! – Как всегда, когда он терял равновесие, становился заметным грубый немецкий акцент. – Да если бы на то была моя воля, ваш армий давно стояль бы под знаменами der Grosse короля! Это война не нужна России, но лишь врагам ее.

– Но государыня… – заикнулся было Бутурлин.

– Молчать! – взвизгнул цесаревич. – Если бы я был императором, войны этой не было бы, запомните сие хорошенько, господа.

Петр Иванович видел, как помрачнели генералы. Действительно, получается неловкое положение, ведь всем было известно, что у государыни Елизаветы неважное здоровье, и когда корону возложат на Петра Федоровича, еще неизвестно, как дела повернутся. Проиграешь сейчас баталию – накажут незамедлительно, а выиграешь – так жди неприятностей в скором будущем. Вот и выкручивайся как знаешь. Граф Шувалов усмехнулся про себя, он-то сам давно решил, что и как следует делать, но пока не торопился говорить об этом. Для задуманного потребна будет помощь брата Сашеньки, но не дал ему бог ума великого, так что пусть узнает обо всем как можно позднее. И к двоюродному братцу Ивану Ивановичу тоже придется обратиться, он ведь конфидент государыни. Петр Иванович вздохнул. Скверно все-таки, что в решении дел государственных приходится полагаться на всяческих ласкателей.

А цесаревич тем временем продолжал буйствовать:

– Армия прусская непобедима! Выучка ее солдат совершенна и не имеет ни малейшего изъяна! Зольдатен маршируют как идеальный автомат. Вот я долго разбирал уроки великого Фридриха, хотя кто-то еще называл это глюпый игрой в зольдатики. Нет, я изучил искусство победы великого Фридриха! И когда я стану императором, моя армия будет походить на прусскую, солдаты станут не хуже, чем в Потсдаме. Моя голштинская гвардия есть образец, по которому будет вылеплена вся российская армия. Ах, если бы только мне стать прусским полковником! Это ведь мечта каждого немецкого принца.

Петр Иванович постарался подавить нараставший гнев. Вот, оказывается, о чем мечтает наследник российского престола! Но тут снова заговорил канцлер:

– И все-таки мы должны будем перейти к активным действиям. Мало того, что Фридрих напал на Австрию, которая связана с Россией союзным договором, и тем бросил вызов нашей государыне, так нет, его планы идут дальше. Он собирается обменять уже захваченную Саксонию на Чехию, а потом посадит своего брата Генриха на Курляндский престол. После этого Польша превратится в вассала Пруссии, и вот на границах государства Российского появляется новый прожорливый хищник.

– Das ist клевета на благородные помысель короля прусского по привнесению порядка в земли польские, кои терзают смуты, проистекающие от своеволия польского шляхетства, – окрысился цесаревич. – Мы, наоборот, должны всемерно помочь ему истребить крамолу. Фридрих есть естественный союзник России.

Конференция замялась. С одной стороны, возражать канцлеру никто не хотел, в большую силу вошел Бестужев, но и с наследником ссориться не с руки было. Петр Федорович был памятлив, но злопамятен втрое, и неизвестно еще, как оно дальше повернется.

Наконец князь Голицын нашел способ вывернуться:

– Конечно, мы, как верные слуги Ея Величества, обязаны исполнять монаршее повеление, однако ж то должно быть обращено к пользе государства, а не ко вреду. Армия наша пока еще не готова в должной степени, солдаты глупы и необучены, магазейны не построены, а потому при выдвижении в сторону неприятеля армия будет терпеть жестокую нужду. Нет, мы пока еще не готовы к войне.

– Именно! – с жаром подхватил наследник. – Фельдмаршал Миних начал приведение армии в надлежащий порядок и написал новый устав, в коем делается упор на ведение огня. Великий Фридрих одерживает свои победы весьма просто. Его гренадеры делают шесть выстрелов, пока противник делает всего лишь пять, и тем прусская армия как бы получает еще несколько полков в каждой баталии.

– Но государь наш Петр Великий одерживал победы молодецким штыковым ударом, – встрял вдруг князь Трубецкой, молчавший доселе. – Нашей армии всегда был присущ дух наступательный!

– Фу, какое варварство! – поморщился великий князь. – Это мужицкая драка, а не высокое искусство. Нужно беречь обученных солдат, солдат стоит дорого!

– Так то, ваше высочество, ежели он обученный, – как бы в сторону произнес Шувалов. – А наш солдат туп и глуп. Он свою фузею тащит словно дубину и вместо штыка скорее прикладом по голове приласкает. Стреляет раз в году на Пасху, да и то не всегда. Помните, граф Шереметев изволил сказать, что людишков у нас хватит. Хватить-то хватит, только для чего? Для победы может и не хватить.

– Вот, граф Петр Иванович, – с энтузиазмом подхватил цесаревич, – и вы со мной согласны! Я же говорю: нужно их учить, яко моих голштинцев. Образцовое войско!

– И все-таки нельзя забывать заветы Петра, – назидательно произнес Бутурлин. – А вообще-то, господа, не пора ли заканчивать? Все ясно, армии переходить в наступление. Так по сему поводу, я полагаю, можно немножко причаститься…

– Однако даже в славной баталии Полтавской, как вы помните, когда дело до штыков дошло, шведы Новгородский полк опрокинули, и когда бы не вмешательство самого государя, еще неизвестно, чем бы дело закончилось, – снова как бы в сторону произнес Шувалов.

Цесаревич снова обрадовался:

– Вот я снова повторю, что нельзя нам следовать варварским обычаям. Тот же царь Петр всемерно завещал следовать европейскому маниру, прежде всего в организации военной.

– Мы и будем ему следовать, – кивнул Шувалов. – Надобно Артиллерийскую школу, великим Петром учрежденную, привести в надлежащий порядок. После этого наша артиллерия ни в чем не уступит европейской. Полагаю даже, что и артиллерия Фридриха не сможет с нашей тягаться, тем более что у нас есть чем его удивить. Однако на это потребуется время и время, подготовить солдатика не так просто, особенно если приходится вытесывать его из российского Ваньки.

– О да! – с энтузиазмом подхватил великий князь. – Это есть великое искусство: воинская экзерциция. Рюсский мушик не может постигать этот великий искусство. Совершенные экзерциции могут быть достигаемы только в просвещенной Ойропп!

Но его пламенную речь вдруг прервал грубый гогот. Это оказался Бутурлин, выпивши, он никогда не мог промолчать, даже если стоило.

– Ну, это ты, ваше высочество, хватил. Знаешь, у нас на Руси есть поговорка: когда солдат палки не боится, ни в строй, ни в дело не годится. Так что палка капральская истинные чудеса творить может, если только правильно ее приложить.

– Истинно так! – подхватил Петр Иванович. – Вот здесь король Фридрих совершенно прав! – При этих словах Петр Федорович прямо-таки расцвел. – Нужно солдата вышколить так, чтобы он превратился в совершенный автомат! Особливо же это касаемо наших артиллеристов. Солдат не должен думать, на то у нас офицеры имеются, солдат должен исполнять устав и приказ, больше от него не требуется.

– О да! – не выдержал великий князь. – Именно так учит нас великий Фридрих! Безрассудное повиновение есть основа армейского орднунга!

– Это тяжелая задача, – вздохнул Петр Иванович. – С одной стороны, солдат не должен рассуждать, сие верно безусловно. Но с другой – ему же приходится иметь дело с воинской снастью. Ладно там штык, дело немудреное, и Митюха из деревни сгодится, скирды, чай, метал, вот и штыком помашет. Но ведь фузею зарядить и стрельбу плутонгами освоить уже какие-то проблески требуются. А они у Митюхи есть? Не знаю.

– Что вы, граф, да как такое можно, – елейным голоском вдруг заметил князь Трубецкой. Да с таким постным выражением лица, что не сразу и поймешь: всерьез говорит или издевается. – Не оскорбляйте наших солдатиков. Помните ведь, что блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное. Вот и я полагаю, что в душе мужицкой благодать Господня просвечивает. А вы ее хотите богомерзкими западными экзерцициями вытравить и ядовитые плевелы сумнений посеять. Нехорошо это, граф, не по-божески.

Но тут вдруг вспыхнул князь Голицын:

– Негожее говоришь, князь Никита Юрьевич, негожее! Эко ляпнул: в навоз божью благодать опустить вознамерился. Нет! Мужик был, есть и останется навсегда гнусной скотиной. И в душе его только вонь и свинство – девку пошшупать, водки хлобыстнуть и помещика поджечь. Ничего другого ты там не найдешь. И потому надлежит овец сих пасти жезлом железным, как Господь заповедал.

Петр Иванович вспомнил, что не так давно слушок пролетел, будто крестьяне князя Михаила Михайловича пошумели маленько в паре имений, слишком уж управители притеснили. Кому-то там бока намяли, а кого и вовсе на вилы подняли. Нет, ничего серьезного, даже воинскую команду присылать не потребовалось, однако ж страх в графской душе, похоже, мужички посеяли преизрядный. Ишь как вскинулся! Во всяком случае, спор разгорелся нешуточный, к нему подключились и другие члены Конференции. Наверное, не меньше получаса выясняли, что же именно в мужичьей душе обретается: Господь Бог и святые воздыхания или скотство полное, однако ж к какому-то выводу так и не пришли, каждый остался при своем мнении.

Граф Петр Иванович смотрел на все это с презрительной усмешкой, не требовался ему ни дух святой, ни навоз деревенский. Для него идеальным солдатом был механический гомункуль, в совершенстве выученный артикулу воинскому и приемам оружейным, но одушевленный, как это было с Франкенштейном. Берется этакий деревенский парень, и начинают ему долбить по макушке уставами и правилами, долго бьют и упорно, пока в башке вообще ничего не останется, как на плацу перед высочайшим смотром – ни святынь, ни навоза. Вот в этом месте Фридрих Прусский и останавливается, полагая, что сего достаточно для образования идеального солдата. Ошибается король, ох как ошибается! Таковая бездушная деревяшка не способна на верную службу и легкостью необычайной переменит хозяина, как только обстоятельства возникнут. Это еще только заготовка идеального солдата, бессмысленно-исполнительная машина, в которую надлежит вдунуть истинный солдатский дух, то есть безграничную преданность командиру, и только лишь через посредство командира любовь к царю. Мужик туп и глуп, у него в голове не поместятся две мысли, поэтому пытаться заставить его любить царя и Родину – напрасный труд. Солдат должен знать своего командира, любить и беспрекословно повиноваться ему, но не более.

Ну и, конечно, солдат должен испытывать лютую ненависть ко всем, на кого командир укажет. Эта ненависть должна возникать мгновенно. Приказал командир: ненавидь пруссака – и солдат должен быть готов загрызть супостата, но как только укажет командир нового супротивника, солдат обязан тотчас забыть пруссака и броситься на него. У наемника такое чувство не воспитаешь, в глазах солдат Фридриха только талеры светятся и ничего более. Нет у него ни любви, ни ненависти, а значит, они неполноценные солдаты. Вот если Шувалову удастся воспитать свой Обсервационный корпус так, как он хочет, тогда армия российская станет поистине непобедимой.

* * *

Заседания венского Гофкригсрата проходили более чем мирно, никто не хотел беспокоить неприятными новостями или острыми вопросами президента – графа фон Гарраха. Почтенный фельдмаршал совсем недавно отпраздновал очередную круглую дату, ему стукнуло целых восемьдесят лет, поэтому на заседаниях он постоянно клевал носом, лишь изредка вскидываясь, чтобы сказать: «Да-да, разумеется, это надо хорошенько обдумать». Впрочем, это никого особенно не волновало, потому что уже давно все дела под себя подгреб канцлер Кауниц. Его любимой фразой была: «Война слишком серьезное дело, чтобы доверять ее генералам». Поэтому и сегодняшнее заседание катилось ни шатко ни валко. Некоторое оживление возникло, лишь когда кто-то из генералов (не позвать их совсем на военный совет было бы просто некрасиво) вдруг возник с вопросом:

– А как нашей армии взаимодействовать с русскими?

– С какими русскими? – изумился фон Гаррах. – А они что, тоже воюют?

– Так точно, господин фельдмаршал, – отрапортовал любопытный генерал, – воюют.

– И с кем? – продолжал допытываться президент Гофкригсрата. – Вдруг они уже подходят к Вене? Их нужно остановить, а у нас в столице войск никаких не осталось.

Кауниц сморщился, словно вместо стакана мозельского хватанул стакан уксуса.

– Русские воюют на нашей стороне.

– Это как? Быть того не может, – не поверил фон Гаррах. – Они сюда татар приведут.

Кауниц поморщился еще раз и ответил откровенно загрустившему генералу:

– Вместе с ними действует корпус фельдмаршал-лейтенанта Лаудона. И все операции согласовываются с нами.

– Но ведь корпус Лаудона совсем небольшой, там в основном кавалерия, – усомнился генерал.

Но тут вмешался фельдмаршал Ласси, который пользовался большим авторитетом у Кауница, ведь ему удалось пару раз разбить пруссаков.

– Генерал, вы неправильно понимаете ситуацию. Не Лаудон послан на помощь русской армии, это русские должны помогать Лаудону. И мы ставим задачи только своим генералам, а восточные варвары должны внимательно выслушивать наши инструкции и по мере своего разумения их выполнять. Лаудон обязан их контролировать и руководить.

– Вы ведь служили у русских, помнится, – заметил еще кто-то.

– Вот именно, – твердо ответил Ласси, – и потому на основании личного опыта я способен совершенно точно характеризовать эту нацию и ее армию. Если они на что и способны – это лишь исполнять приказания мудрых австрийских или прусских офицеров. Их собственные офицеры и генералы ленивы и глупы, постоянно пьянствуют и бьют солдат.

– Короче, – прекратил вечер воспоминаний Кауниц, – мы должны послать Лаудону приказ повернуть в Силезию и привести с собой русскую армию. Господа, не забывайте, что причина этой войны – Силезия, и только Силезия. Мы обязаны вырвать ее из хищных лап короля Фридриха.

– Но в прошлый раз это не удалось, – с тоской произнес внезапно очнувшийся фон Гаррах.

Кауниц усмехнулся:

– В этот раз мы подготовились гораздо лучше. За нас воюют французы и русские, поэтому я уверен в конечном успехе. Мы должны предоставить этим глупцам возможность умирать во благо австрийской короны, дабы наша императрица получила то, что принадлежит ей по праву.

– Но получится ли? – усомнился Ласси. – Я прекрасно помню упрямство русских. Что, если Фермор или Салтыков – кто там у них командует? – не захочет исполнять приказы Лаудона? Мне кажется, мы допустили ошибку, не поставив во главе корпуса полного фельдмаршала. Если бы командование было отдано мне, то я по праву старшинства в чине мог бы просто приказывать, не вдаваясь в объяснения.

– Не волнуйтесь, фельдмаршал, – ухмыльнулся Кауниц. – Кто бы у них там ни командовал, он получит надлежащие приказы прямо из Петербурга от Военной конференции. Мы в свое время добились того, что русские переняли у нас передовой опыт руководства военными действиями, вырвав его из когтей кровожадных и недалеких генералов. Теперь у них руководство войной тоже находится в надежных руках императорских чиновников.

– Ну и что? – не понял настырный генерал.

– То, что вопрос решен давно и надежно, – успокоил Кауниц. – Русский канцлер Бестужев всегда в первую очередь учитывает интересы Австрии, а генералы… Ну кто их спрашивает?

– То есть мы попросту купили Бестужева? – с солдатской прямотой рубанул Ласси.

– Это слишком резкая формулировка. Мы всего лишь выплачиваем ему субсидию, приличную его достойному положению, совершенно ничего не требуя взамен. Мы лишь указываем, какие действия, по нашему мнению, принесут максимальную пользу нашему общему делу. А принимает решения он совершенно самостоятельно.

– Как же вы передаете ему свои… м-м… пожелания? – нашелся фельдмаршал.

– Это организовал сам Бестужев. Он умеет находить людей, которые служат ему, воображая, что служат стране. Канцлер обладает исключительным даром убеждения.

– Как и вы, – польстил Ласси, на что Кауниц скромно улыбнулся.

– Но что, если король Фридрих перекупит его? – робко вопросил кто-то с конца стола.

– Никогда! – уверенно ответил Кауниц. – Король Фридрих жаден, самоуверен и неумен! Ему жаль денег, поэтому он делает ставку на русского наследника, точнее на его, так сказать, рыцарские чувства и преклонение перед Пруссией. Но золото гораздо прочнее чувств, поэтому я полагаю, что в данном случае Фридрих проиграет. И он слишком верит в свою армию, которая действительно сильна, однако ж не является непобедимой, что доказал присутствующий здесь господин фельдмаршал Ласси. Фридрих сумел оттолкнуть поддерживавшую его Францию и теперь стоит перед лицом трех сильнейших континентальных держав. Поэтому он неумен. Прусская политика беспомощна по сравнению с нашей!

* * *

Тем временем спор в зале Военной конференции перешел в другую плоскость. Господа конференты никак не могли договориться, куда именно двигаться русской армии. Собственно, спорили в основном великий князь и канцлер. Бестужев утверждал, что необходимо повернуть армию на юг, чтобы в Силезии действовать вместе с австрийской армией фельдмаршала Дауна. Наследник упрямо повторял, что необходимо идти прямо наоборот – на север, чтобы наказать Данию. При чем тут Дания, никто не мог понять, и лишь в самом конце наследник проговорился: проклятая Дания угрожает священным землям Голштинии, а потому следует ее безотлагательно и сурово наказать за таковые покушения.

– Но, ваше высочество, Дания вообще не участвует в этой войне, – осторожно напомнил Волков.

– Молчать! Мы объявим ей войну за многие неправые обиды. Великий Фридрих поможет покарать дерзецов! Войска русские и прусские вмиг сокрушат проклятых датчан.

Тут уже оторопели буквально все. Великий князь окончательно перестал соображать, что происходит, но кто посмеет напомнить ему об этом? Рискнул все тот же Бутурлин:

– Ваше высочество, почтительнейше осмелюсь напомнить, что наша страна находится в состоянии войны с Пруссией, поэтому никакие альянсы между нами невозможны. К тому же это будет нарушением союзных договоров с Австрией и Францией.

Великий князь обвел всех выпученными от бешенства глазами и снова завопил:

– Молчать! Когда я стать императором, никто не осмелится даже помыслить о том, чтобы возражать государю! Воля монарха есть непреложный закон для подданный под страхом наисуровейшего наказаний! Как я буду приказать, так вы и будет делать, ohne Einwände! Молчать!

– Осмелюсь напомнить, ваше высочество, здесь собрались высшие сановники Российской империи, – осмелился напомнить князь Трубецкой. – Негоже разговаривать с ними, как с конюхами.

Однако Петр Федорович закусил удила и уже не мог остановиться:

– Вы ошибаетс! Русский дворянин есть ничто по сравнению с голштинским! Конюх великой Голштинии стоит выше любой русский князь! Stillgestanden, когда говорит наследник престол!

Видя, однако, что генералы и фельдмаршалы не собираются вскакивать, как новобранцы по команде капрала, цесаревич еще раз выпучил белые от ненависти глаза и вылетел из залы, с треском захлопнув дверь.

– Ну, какие будут мнения, господа? – после затянувшейся мрачной паузы спросил Бутурлин.

Александр Иванович Шувалов тяжко вздохнул и неопределенно произнес:

– Главное, чтобы король Фридрих обо всем этом не узнал.

– Вы полагаете, он еще не знает? – кисло вопросил князь Голицын.

– Догадываться и знать – это две очень разные вещи, – сухо ответил Александр Иванович.

– Вы совершенно правы, – кивнул Бестужев. – Однако ж вопрос остается нерешенным. Какой ордер надлежит отправить командующему армией, да и вообще, кого назначить командующим? Нам также надлежит продумать нашу политику на занятых нашей доблестной армией территориях. Генерал Фермор в прошлом году показал себя изрядным дипломатом, когда привел к присяге ее величеству население Восточной Пруссии, каковое с тех пор в российском подданстве пребывает. Скажем, естественным будет присоединить к империи княжество Инфляндское, каковое станет натуральным мостом, накрепко соединяющим Восточную Пруссию с территорией империи.

– Но ведь оное княжество принадлежит королю Польши, – неуверенно заметил Волков, проявив познания в географии.

– После того как саксонские полки короля Августа сдались Фридриху, ему пристойнее будет молчать. К тому же мы ведь даже не думаем посягать на его саксонские владения, – пожал плечами Бестужев. – Он ведь тоже больше видит себя курфюрстом саксонским, недели королем польским. Вот пусть им и остается.

– А я предложил бы наступать прямо на Берлин, – неожиданно сказал Александр Иванович.

– Вот это правильно! Вот это по-нашему, по-русски! – возликовал Бутурлин. – Просто и без затей! Раз-два – и в дамки!

Но Бестужеву такая простота совсем не понравилась.

– Граф, согласно союзному договору мы должны действовать совместно с австрийской армией. Я получил известие из Вены, что Гофкригсрат направил на помощь нашей армии корпус генерала Лаудона. Поэтому наипервейшей задачей нашей армии будет идти на соединение с ним. И уже после этого мы совместно с нашими союзниками определим план дальнейших действий. То есть самое главное – не спешить. Постепенность и осторожность – вот ключ к успеху. Мы должны оставить азиатские наскоки и действовать осторожно и постепенно, в тесной связи с союзниками, учитывая их маневры.

– То есть подчинить наши планы планам австрийцев? – в лоб спросил Трубецкой.

– Князь, вы совершенно неправильно оцениваете ситуацию. К тому же, как ни печально признать сие, но наша армия вряд ли сумеет справиться с войском Фридриха Прусского в одиночку. Если мы желаем добиться победы, то просто обязаны действовать совместно с австрийской армией. Только стремлением к скорейшей победе продиктованы мои пожелания. Заметьте: пожелания, не более того. Я не собираюсь что-либо навязывать господам генералам.

– Но ведь наше войско уже однажды разбило Фридриха, – возразил Бутурлин. – Так почему бы не сделать это и во второй раз?

– Ну, скажем прямо, сражение при Цорндорфе завершилось… скажем так… несколько неопределенно. К тому же наша армия понесла в этом сражении огромные потери, – возразил Бестужев. – И после выигранного сражения армия была вынуждена отказаться от дальнейшего наступления.

– Ну, это произошло потому, что армия была плохо готова, – самоуверенно заметил Петр Иванович Шувалов. – Сейчас моими стараниями положение изменилось. Я подготовил прекрасное пополнение – Обсервационный корпус, я снарядил его прекрасным оружием, прежде всего артиллерией. На моих заводах изготовлено достаточное количество секретных гаубиц, которые вполне справятся с прославленной прусской артиллерией.

– Ну, тогда, граф, вам, как говорится, и карты в руки, – постно произнес Бестужев. – Коль скоро вы вложили столько труда в создание новой армии, то справедливым будет вручить вам командование ею. Докажите, что вы способны вести победоносные российские полки, – подпустил он льстивую нотку.

Шувалов довольно ухмыльнулся. Он давно мечтал о главнокомандовании, и теперь оно само шло в руки.

– На том и порешим, – твердо сказал Петр Иванович. – Мы сейчас подготовим надлежащий рескрипт и представим его на благоусмотрение государыни-матушки. Ну а потом – в путь, в армию!

Глава 3

Хотя дворец и назывался Большим, его два этажа не могли идти ни в какое сравнение с императорской резиденцией – Большим дворцом в Петергофе. И уж совершенно точно его затмевал строящийся на берегу Невы Зимний дворец, творение итальянца Растрелли, который обещал превзойти даже Версаль и Сан-Суси. Последнее особенно огорчало наследника-цесаревича Петра Федоровича, ведь резиденция прусского короля, как и все его деяния, по мнению цесаревича, заслуживала безмерного восхищения и подражания, состязаться с ним было неможно, а уж помыслить превзойти великого пруссака для цесаревича было сродни святотатству. Вот и двор, обосновавшийся в этом дворце, также получил прозвание «малый». Вполне справедливо, заметим, причем не только по размеру штата – где уж там набрать фрейлин да камергеров, но и по размаху мысли. Хотя сам наследник цесаревич так не считал.

После заседания Конференции великий князь пребывал в состоянии крайнего раздражения. Шуваловы медленно, но верно забирали такую власть, какой не имел даже светлейший князь Меншиков, и чем это могло кончиться – страшно подумать. Нет, Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский приложит все силы, чтобы такое не случилось. Наедине с самим собой цесаревич всегда себя так называл, ему было ненавистно даже имя Петр Федорович, но пока что приходилось притворяться.

Он прошел в свою спальню и достал из запертого на ключ шкафа поясной портрет прусского короля Фридриха, вставленный в рамку черного дуба. Великий пруссак однажды прислал этот портрет государыне-матушке, та посмотрела, поморщилась и приказала убрать, да так, чтобы больше на глаза не попадался. Великий князь успел перехватить портрет, который гофмаршал уже готовился запихнуть в сырую кладовую, и приказал отвезти к себе во дворец. Там он спрятал портрет в потайной шкаф в своей спальне, и когда был уверен, что никто ему не помешает, доставал и любовался им. Вот и сейчас он, улыбаясь, сдернул со стены портрет императрицы и торжественно водрузил на его место портрет Фридриха. Потом он снова бросился к потайному шкафу и вытащил оттуда кургузый голштинский кафтанчик, неловко напялил его, без камердинера это всегда получалось плохо, но нельзя камердинеру доверять в таком важном деле, вдруг да проболтается, ведь тогда неприятностей не оберешься.

Трепеща от восторга, он вытянулся во фрунт перед портретом и отдал честь прусскому королю, преданно глядя в глаза ехидному Старому Фрицу. Ах, это было истинное счастье – приобщиться к отблеску славы Фридриха! Еще бы анненскую ленту надеть, так нельзя, государыня – цесаревич скривился, словно лимон надкусил, – не позволяет.

Но вдруг цесаревич подскочил, словно ужаленный. Раздался тихий шорох и скрежет задвижки – кто-то посмел войти в его святая святых, да еще в самый неподходящий момент. Петра Федоровича прошиб холодный пот. Нет, он не думал, что там может оказаться злобный покуситель, кто посмеет поднять руку на наследника престола?! Однако ж неведомый гость застал великого князя в неподходящий момент, если бы стало известно о его тайных забавах, это весьма повредило бы цесаревичу.

– Кто там?! – вскрикнул, скорее даже взвизгнул он.

Невысокая фигура, с головой закутанная в черную пелерину, выступила вперед. Цесаревич лихорадочно облизнул пересохшие губы и уже собрался было крикнуть часовых, однако таинственный пришелец сдернул капюшон с головы, и Петр Федорович узнал свою сердечную подругу графиню Елизавету Воронцову. Он тихонько вздохнул, схватившись за сердце:

– Лизанька, дружочек, как же ты меня напугала! Ну нельзя, нельзя так…

Грубоватое, изрытое оспинами лицо, на которое ложились дрожащие тени канделябра, казалось ему исполненным неземной прелести, глаза лучились сиянием. Это была высокая, стройная особа, хотя излишняя худоба несколько портила ее фигуру. Ее бледное желтоватое лицо можно было бы назвать почти безобразным, если бы его не украшали прекрасные живые глаза, постоянно менявшие свое выражение и придававшие этому лицу особенную привлекательность. Великий князь не замечал нескладной фигуры, неуклюжих движений, ведь Лизанька была единственной женщиной, для которой он был целым светом, во всяком случае, он искренне в это верил. Она казалась ему соблазнительней и прекрасней, чем когда-либо, цесаревич совершенно не замечал жесткого, оценивающего взгляда графини.

– Ах, дорогой мой повелитель, как же я стосковалась по тебе, как я стражду рассеять твои заботы и печаль, каковые многократно умножатся в тот роковой день, когда чело твое увенчает российская корона. Я одна твой истинный друг, только я готова бескорыстно помочь тебе в трудах твоих.

Князь судорожно вздохнул и, словно загипнотизированный, повторил:

– Да, ты одна мне друг. – Но тут же опомнился: – Нет-нет, есть еще один человек великий, который мне всегда помощью служил и примером.

– Да, да! – привзвизгнула Воронцова. – Это великий Фридрих Прусский! Он мне такую дивную шкатулочку музыкальную прислал, что неможно глаз отвесть. Там такие куколки красивые менуэт танцуют, что сердце само заходится. Музыка столь сладостная играет, что и слез не удержать. Предивную механику прусские мастера измыслили, таковой в этой варварской стране не изыскать и в тысячу лет. И король великий подлинное благодеяние оказал, прислав сей образец совершенства, чтобы возвеселилась душа!

Петр Федорович судорожно вздохнул, потому что проникновенные слова графини были созвучны самым тонким струнам его души. Ах, когда он только мог оказаться в благодатном подданстве прусском, отринув прочь всю мерзость и запустение российское! Всесжигающее пламя страсти вспыхнуло в нем, он подскочил к графине и так сжал ее в своих объятиях, что она вскрикнула жалобно.

– Ты всегда была моим самым верным другом, – прорычал он, потому что животная страсть полностью овладела всем его существом и туманила голову, великий князь уже не мог сдерживаться. – Я никогда не забуду того, ведь я пока что беспомощен и беден… Но берегитесь, лукавцы! Придет день, и я стану императором! И настанет день расплаты со всеми, кто меня презирает, кто прусское ненавидит!

– Но пока что надо ждать! – прервала его графиня. – Наш час еще не пришел, однако он придет неминуемо. И я всегда буду помнить в великом императоре своего друга. – Она потеснее прижалась к великому князю, так, что он полностью ощутил теплоту ее тела. – Ты для моего сердца все, утешать и веселить тебя – мое наивысшее блаженство и предназначение. Ах, если бы не корона, которая неизбежно похитит тебя, друг сердечный.

Ее волнующаяся грудь коснулась груди Петра Федоровича, и он уже не мог совладать с собой. Сдавленный хрип вырвался у него из горла, он схватил графиню за плечи и резким движение нагнул вперед. Путаясь в завязках, спустил тесные панталоны и толкнул графиню лицом на узорчатый столик. Далее скромность повелевает нам удалиться, хотя отнюдь не все были столь скромны. Один зритель происходившего таки имелся, однако он в том не признался бы и на дыбе.

Раскрасневшийся великий князь поддерживал едва не падавшую от изнеможения графиню, бормоча:

– Ты всех прекрасней, ты и только ты… Ты умеешь приводить меня в восторг чарами своей любви, и неужели я должен отказаться от тебя теперь, когда получил право наслаждаться всем, что есть прекрасного в этом мире? Неужели мне нельзя будет иметь награду за все мои хлопоты и заботы о государстве? Нет, нет, пусть говорят что угодно, но ты останешься со мной! Тайно? Нет, явно! Я повелитель, я император, мне дозволено все. Я изгоню эту ядовитую ехидну, именующую себя моей женой. Разве дед мой не волен был короновать, кого похочет?! Так я и могу даровать корону всякой, кто будет со мною в моих трудах на благо королевства Прусского.

И опять звериное рычание вырвалось из его груди. В глазах Воронцовой блеснул хищный огонь, однако, лишь графиня повернулась к великому князю, он тут же пригас. Она медленно высвободилась из объятий Петра Федоровича и гибким движением опустилась перед ним на колени, прошептав:

– Ты мой господин и повелитель, делай со мной, что хочешь!

Впрочем, делать начала именно она, и то, что делала Лизанька Воронцова, вознесло великого князя к новым вершинам блаженства. Однако намеренный свидетель сей вакхической сцены остался совершенно спокоен и холоден, в голове еще словно щелкали костяшки счетов, отмечая дебет и кредит, предстоящие расходы и прибытки. Второй свидетель, одобрительно смотревший из своей дубовой рамы, тоже предпочел промолчать, хотя вряд ли увиденное ему понравилось, у короля Фридриха были весьма своеобразные вкусы.

Когда все закончилось, Воронцова поднялась и подошла к шкафу, в котором стояли бутылки, налила большой бокал старого венгерского и протянула его Петру Федоровичу. Тот моментально проглотил его, не разбирая вкуса, и графиня, не помешкав, тут же налила второй. Теперь великий князь пил медленней, по его багровому лицу катились крупные капли пота.

– Так и будет! – уже с некоторой запинкой промолвил он. – Так будет, потому что так должно быть. Я буду царствовать и властвовать для блага своего голштинского народа. Вино и ты, Лизанька, дадите мне радость и блаженство, поможете мне претерпеть тягости жизни в России. – Он уже сам протянул бокал, и Воронцова охотно наполнила его в третий раз. – Ты, ты, нежный друг, будешь моей императрицей. Ж-жена… Какая жена? Я ее вышлю из России, посажу в тюрьму… Нет, в Сибирь, в каторгу… За измену…

Он пошатнулся и обнял графиню, чтобы только не упасть. Сильная, совсем не женская рука Лизаньки поддержала его, и графиня промолвила так тихо, что сие ускользнуло от слуха великого князя:

– Да, строй свои планы, мне нет дела до них. Но корона, корона российская должна быть моей, и она моей будет, чего бы это ни стоило.

Петр Федорович качнулся еще сильнее и повернулся было к кушетке, намереваясь уснуть, как это часто бывало после обильных возлияний, однако ж графиня удержала его. Медово улыбнувшись, она мягко проговорила:

– Сейчас самое время уделить толику внимания нашему другу. Он должен сообщить тебе сведения важности чрезвычайной, которые требуют монаршего внимания и решения беспромедлительного.

Замутненный разум великого князя уловил лишь одно слово «монаршего», и оттого он сразу загорелся.

– Зови, з-зови его сюд-да… – проговорил он и мешком рухнул в кресло, запутавшись в спущенных панталонах.

Графиня укоризненно улыбнулась, подошла к нему, нежно поцеловала и подтянула панталоны, но великий князь уже был не в состоянии даже приподняться и потому так и остался полуодетым. Воронцова поморщилась, но исправить что-либо было уже невозможно. Она тенью проскользнула к двери и осторожно поскреблась, ответом был столь же тихий, незаметный звук. Лизанька толкнула дверь, и в комнату так же незаметно проник Брокдорф. Его хитрые глазки, спрятавшиеся в толстых щеках, моментально обежали комнату, хотя он наверняка почти все видел и слышал благодаря предусмотрительно просверленной дырочке, спрятанной среди позолоченной резьбы, украшающей дверь. Увы, такова особенность почти всех дворцовых дверей…

Брокдорф, согнувшись в почтительном поклоне, мелкими шажками приблизился к сидящему в кресле великому князю и почтительно приник жирными губами к вяло свисающей руке. Петр Федорович встрепенулся, мутно оглядел шелковую спину и промямлил:

– Wer sind Sie?

Брокдорф неловко выгнул шею и, глядя снизу вверх, льстиво прожурчал:

– Вашего высочества наипокорнейший слуга барон фон Брокдорф, голштинской службы полковник.

Петр Федорович икнул.

– Was wollen Sie?

Как всегда, теряя контроль над собой, он переходил на немецкий язык, чему уже никто из окружающих не удивлялся. Русский язык великий князь презирал, считая его грубым и немелодичным. То ли дело немецкий! «Stillgestanden! Linksum kehrt!» Это же музыка! Впрочем, в данный момент столь высокие мысли не обременяли великого князя.

– Ваше высочество, узнав о том, какие опасности грозят вам, я почел своим первейшим долгом поспешить к вам, дабы предотвратить угрозу и развеять козни противников.

– Мне? Угрозу? – пьяно вскинулся великий князь.

– Да-да, – торопливо вставила графиня, прильнув к его второй руке. – Слушай его, свет очей моих. Ведь это он мне подарил шкатулочку предивную, а значит, никак тебе врагом быть не может.

– Ты права, Лизанька, – вяло проговорил Петр Федорович, проводя рукой по ее распущенным волосам. – Ты мне друг, и тот, кто друг тебе, должен быть другом и мне самому.

Брокдорф поклонился еще ниже, справедливо полагая, что этим дело не испортишь, и вкрадчиво произнес:

– Ваше высочество, позвольте вашему верному слуге сослужить вам службу наиважнейшую. Вы даже не представляете, сколь рискованно положение ваше, поколику трехглавая гидра уже вьет свои злокозненные кольца вкруг трона российского, угрожая не токмо благополучию вашего высочества, но даже самоей вашей жизни. Однако ж ваш верный друг король Пруссии Фридрих поручил мне блюсти ваше высочество, дабы сохранить в неприкосновенности баланс интересов европейских. Ведь эти заговорщики погубить не только Россию измыслили, но и через посредство этого сокрушить самое Голштинию, чего король допустить не желает, предвидя последствия наитягчайшие не токмо для вашего высочества, но и для всей Европы.

– Г-вр-те, б-рон, – запинаясь, выдавил Петр Федорович, потому что в эту минуту венгерское окончательно взяло верх над его невеликим рассудком.

– Ну, первую главу сей гидры вы, выше высочество, можете видеть повсюду, столь она многолика и многовидна. Это офицеры армейские, коим, словно волкам хищным, только война видится. И даже помыслить страшно, куда это хищничество их завести может. Вот вы знаете о затее братьев Шуваловых?

Петр Федорович с трудом мотнул головой, на большее сил у него просто не было.

– Эти изменники затеяли построить в России не менее как корпус янычар! Вы же знаете, ваше высочество, сколь опасны для владетелей турецких эти буйные толпы, не подчиняющиеся ни закону, ни даже, сказать страшно, самому монарху, но единственно главноначальникам своим. Янычары исполняют самые подлые желания оных, а что те могут восхотеть – один бог весть. Ведь сие даже произнесть неможно, однако янычары не раз жизни султанского величества угрожать дерзали, а коих султанов вообще жизни лишали, только по хотению своего аги. Нет, я понимаю, что султан турецкий не миропомазанный христианский владыка и беды большой в том нет, чтобы порешить его. Неверный он и есть неверный. Однако кто именно на такое посягать смеет? Предерзкие холопы, удел коих пресмыкаться у ног владыки!

Великого князя вдруг прошиб холодный пот, хотя в комнате было очень душно. Он попытался вскочить, но полуспущенные панталоны предательски опустились, и пришлось поспешно падать обратно в кресло, прикрывая рукой срам. Брокдорф сделал вид, будто ничего не замечает.

– Казнить! Дыба! – взвизгнул великий князь, но потом вдруг немного опамятовался: – Барон, какие янычары в нашей стране? Откуда? Их, помнится, слуги султанские вывозят из разных стран, а потом насильно в магометанство обращают. Уж не хочешь ли ты сказать, что тот же Александр Иванович Шувалов – тайный магометанин? Нет, это лишка…

Брокдорф понял, что перехватил, и потому поспешил отыграть назад:

– Нет, у меня и в мыслях ничего такого не было! Полагаю графов Шуваловых исправными христианами, хотя в мысли их заглянуть и не получится. – Он не удержался, чтобы не подпустить каплю яда: – Вспомните тамплиеров. Рыцари Храма Христова, но ведь оказались еретиками хуже последнего мусульманина. Те тоже веруют в бога единого, а тамплиеры вообще сатане поклонялись. И кто знает, что таится в душах графов Шуваловых. Однако ж мы сейчас не об этом. Королю прусскому стало доподлинно известно, что генерал-фельдцехмейстер Шувалов тайно формирует в губерниях, далеких от пригляда монаршего, отдельный корпус, называя его корпусом Обсервационным. Слухи бродят, будто Шувалов какие-то для него особливые орудия изобрел. Но то и подозрительно. Разве в России можно что изобрести? Это ведь не европейская страна, споспешествующая наукам. В своем послании король Фридрих указует, что корпус сей будет подчиняться одному только генералу-фельдцехмейстеру и главноначальствующему над армией, а сие есть самый верный признак янычарства. Да и разве можно вообще доверяться русскому солдату? Вот вы, ваше высочество, только потому и живете спокойно, что вас ваши голштинцы охраняют. Более ни на кого в этой варварской стране опереться нельзя.

Великий князь поник головой.

– Вот тут вы правы, барон. Я одинок, я так одинок, что и помыслить неможно. Ах, если бы мне разрешили перевести из Голштинии еще несколько полков моей гвардии. Ну почему в России нет обыкновения заводить войско наемное? Вон у того же Фридриха саксонцы и баварцы преотменно воюют, понятно, под строгим приглядом профосов. А вот государыня императрица все мои прожекты на сей предмет отвергала, не рассматривая. Нет, когда я стану императором, все переменится категорически! Я не буду больше отрывать землепашца от исконного его занятия, я запрещу это! Воевать будут голштинские солдаты. Великая Голштиния станет истинным оплотом ничтожной России!

– Но как быть с шуваловскими янычарами? – вкрадчиво напомнил Брокдорф. – Надо пресечь это опасное начинание. Шувалов оправдывает это войной с Пруссией, но таковые объяснения не более чем жалкие увертки. Какая может быть война, если эти покусители благополучию трона угрожают? Нет, такие солдатики для вашего высочества куда страшнее, чем все пруссаки, вместе взятые, даже под водительством короля Фридриха…

– Который такую механику предивную прислал, – встряла Лизанька. – А еще он обещал, как только замиримся, птичку прислать механическую, сообразную натуре. Оная птичка должна крылышками махать и петь сладостно. Ах, душа моя, поговори с государыней-матушкой, пусть замирится поскорее. Что нам Пруссия, уж очень мне птичку хочется.

– Ты права, права, свет очей моих. Давно пора прекратить эту ненужную, бессмысленную войну, докучающую великому человеку. – Муть отошла от глаз, и Петр Федорович даже заговорил внятно: – Как только я стану императором, то сразу положу конец кровопролитию и приструню зарвавшихся генералов. Берегитесь, волки хищные! Берегитесь!

– Так пропишите Конференции, дабы та новации графа Шувалова пресекла, – как бы вскользь предложил Брокдорф.

Но во взбаламученной голове великого князя прокрутились новые колесики, и он вдруг неожиданно воскликнул:

– Однако ж закон должен быть превыше всего. Даже оные преступники не должны быть каре подвергнуты иначе как после доказательств. Вот вы, барон, обвинили Шуваловых. Ежели они виноваты, пощады им не будет, но доказать вы можете?

Брокдорф замялся:

– То доподлинно известно…

– Нет, барон, этого мало. – И тут же великий князь снова вскочил было, и снова полуспущенные панталоны его остановили. – Я пошлю туда своих офицеров, они все точно установят, доложат, и тогда… Тогда я им ужо!

Брокдорф расплылся в довольной улыбке:

– Вот решение истинного владыки! Справедливость превыше всего. А я сам подберу офицеров и надлежащие дирекции им выдам.

Он незаметно подмигнул Воронцовой, и та понятливо налила еще один изрядный бокал венгерского, тут же подав его великому князю. Петр Федорович с минуту разглядывал бокал, непонятно как оказавшийся у него в руке, потом решительно его осушил, жадно облизнулся и протянул бокал графине:

– Еще!

Та с еле заметной усмешкой подлила еще вина. Великий князь выпил и этот бокал. А Брокдорф продолжил:

– Вторая же голова гидры, которая ничуть не менее, а то и более ядовита, ведь сидит она гораздо выше, чем первая. Избегнуть ее ядовитых укусов будет затруднительно, но ваше высочество…

Ваше высочество с трудом разлепило глаза и невнятно промямлило:

– Грит-те, бар-рн…

Брокдорф кисло поморщился, в его планы явно не входило накачать великого князя до потери сознания. Надо было что-то делать, и тут он вовремя вспомнил про пузырек волшебного средства, которое он получил от некоего флорентийца, весьма известного составлением всяческих микстур и декоктов. Средство, правду сказать, весьма вонючее и омерзительное на вкус, но очень действенное. Вздохнув, он достал заветную скляночку и плеснул запашистой изумрудной жидкости в бокал. Оставалось совсем немногое – заставить великого князя выпить это. Брокдорф сделал знак Воронцовой, чтобы та помогла ему, и общими усилиями они не только влили декокт в рот пьяному, но и даже заставили его проглотить питье.

Настой подействовал безотлагательно. Великий князь дернулся, потом вскочил, словно его кто шилом в седалище кольнул, но сразу же закашлялся и, путаясь в полуспущенных панталонах, бросился к стене, где его вырвало. И еще раз. И еще. Да так, что противный гнилостно-кислый запах поплыл по комнате. Брокдорф вытащил из-за обшлага камзола надушенный платочек и поднес к носу.

Когда Петр Федорович немного оклемался и даже привел панталоны в надлежащее состояние, барон, вежливо улыбаясь, предложил перейти в соседнюю залу, дабы ничто не отвлекало от занятий делами государственными. Великий князь шумно втянул воздух, раздувая ноздри, и согласился, к величайшему облегчению и Брокдорфа, и Воронцовой.

В соседней комнате обнаружился воспитатель наследника граф Панин. Завидев великого князя, он низко поклонился.

– Вот, ваше высочество, настоятельно советую выслушать то, что скажет граф Панин, – льстиво прожурчал Брокдорф. – Он вам все детально обскажет про вторую голову гидры. Он как воспитатель вашего сына знает многое.

Но Панин не спешил начинать, он поклонился Петру Федоровичу еще раз и довольно холодно заметил:

– Ваше высочество, разговор имею высшей конфиденции, а потому при посторонних его вести никак неможно. Мы должны соблюдать сугубую осторожность, но, как говорится, «Was wissen zwei, wisst Schwein». – Он улыбнулся уголками губ и при этом выразительно посмотрел на графиню Воронцову. Графиня вспыхнула и бросилась к великому князю. Тот невольно пробормотал:

– Здесь нет посторонних. Для меня офицер голштинской службы есть самый близкий человек. – При этих словах Панина заметно передернуло, однако он промолчал. – А графиня Елизавета Романовна мой друг сердечный. – Он нежно пожал руку Воронцовой. – Поэтому у меня нет и не может быть от них никаких тайн.

Панин по-прежнему холодно произнес, ни на кого не глядя:

– Не сомневаюсь в преданности барона вашему высочеству, однако ж дела Российской империи не имеют касательства до подданных герцога голштинского. И уже тем более до графини Воронцовой. Я не признаю ее права присутствовать здесь. Впрочем, если ваше высочество пожелает, мы можем отложить сей разговор.

– Да как вы смеете! – взорвался великий князь. – Я и есть герцог великой Голштинии, и как только я стану императором, не миновать вам Сибири!

– Но пока что вы еще не император, – тихо произнес Панин.

Брокдорф, видя, что из-за упрямства великого князя дело заходит в тупик, решительно произнес:

– Ваше высочество, вспомните великих героев древности, коим мы должны подражать во всем, но прежде всего в мужественности решений. Великий Цезарь никогда не советовался с женщинами, даже с прекраснейшей Клеопатрой! – Он одарил Воронцову самой очаровательной улыбкой, на которую только был способен.

Великий князь заколебался, но потом все-таки виновато попросил:

– Лизанька, свет мой, подожди пока в соседней зале.

Воронцова недовольно фыркнула, но, видя непреклонную решимость Панина, подчинилась. Бросив испепеляющий взгляд на графа, она удалилась, но было совершенно понятно, что «милый друг Лизанька» еще припомнит Панину это унижение. Правда, оставалось еще одно препятствие в лице Брокдорфа, но Петр Федорович так сурово нахмурился, что Панин не стал более настаивать, тем более что он прекрасно знал вздорный характер великого князя.

– Видите ли, ваше высочество, наша матушка-императрица – да продлятся дни ее! – не раз уже высказывала желание передать престол в обход вашего высочества сыну вашему Павлу. Известно, что духовенство и войска не любят вас и только обрадуются такому решению. Но это противно самой сути власти монархической и не должно быть допущено.

– Ты прав, граф, – кивнул великий князь.

– Ваше высочество, ваша голштинская гвардия готова умереть, отстаивая ваши права, – вставил Брокдорф.

Панин криво усмехнулся:

– Российская гвардия охотно поможет им.

– Ах, если бы только я не был облечен долгом помочь возвышению Голштинии, – вздохнул Петр Федорович. – Видит бог, я претерпеваю ужасные муки ради этой великой цели! Но с каждым днем счастье становится лишь дальше и дальше.

Панин снова поморщился, но все-таки продолжил:

– Вам, ваше высочество, надо обязательно вместе с вашей супругой и великим князем Павлом Петровичем навестить государыню-матушку, да так, чтобы это видели сколько можно многие. Ежели вы получите благословение императрицы, то многие проблемы решатся сами собой, против монаршей воли ваши супротивники открыто выступать не посмеют, поэтому трон перейдет к вам надежно и бескровно. Вам нужны помощники и опора, вы найдете ее в Сенате. Это собрание высших и благороднейших дворян Российской империи, неустанно пекущихся о благе ее. В царствование государыни Елизаветы Петровны Сенат почти что бездействовал, однако ж простой народ верит своим хозяевам, и через посредство Сената вы, ваше высочество, обретете всеобщую любовь.

– Но в Сенате многие настроены против меня, – неуверенно возразил великий князь.

– Пустое, – улыбнулся Панин. – Я берусь все уладить, я уже говорил с сенаторами. Они лишь видимо выступают против вас, на самом же деле большинство жаждет оказаться под благодатным и щедрым скипетром вашего высочества. Остальные просто не посмеют противиться им. Нужно только озаботиться благорассмотрением просьб и нужд сенаторов, дабы они без помех и отвлечений могли заниматься делами государственными. А я постараюсь собрать Сенат, как только императрица отойдет в лучший мир. Вам же надлежит явиться незамедлительно и провозгласить себя императором. Все командиры полков гвардейских явятся в Сенат, уж это я обеспечу, и они должны присягнуть вам незамедлительно. Тогда я ручаюсь за успех.

– А если они не захотят, у нас будет средство их принудить, – вставил Брокдорф. – Потому что император, как и положено, прибудет в Сенат в сопровождении своих верных преторианцев.

– Вы хотите привести в Сенат голштинцев?! – ужаснулся Панин.

– А что в том? Лишь в голштинской гвардии я не питаю никаких сомнений, – сказал Петр Федорович. – Они своим бравым видом и покорностью подадут пример русской гвардии.

– Забудьте даже думать о таком! – пылко воскликнул Панин. – Одно только появление солдат иноземных в Сенате разрушит мгновенно все наши планы. Время действовать силой еще не настало, пока надлежит действовать хитростью. Вот когда ваше высочество коронуется, тогда и наступит время окончательных расчетов.

– Да, ты прав, граф, – согласился великий князь, но глазки его хитро блеснули.

– А пока я советую вам, ваше высочество, без промедления отправиться к вашей супруге и переговорить с ней самым примирительным тоном, упомянув то, что я говорил вам сейчас. Она сумеет растопить лед в сердце государыни-матушки и склонить ее в вашу пользу.

– Да, да, я так и сделаю, – рассеянно пробормотал великий князь. – Корона стоит того, чтобы потрудиться ради нее. Иди, Никита Иванович, иди и договаривайся с нашими друзьями в Сенате. Теперь я вижу, что и в Русской земле у меня есть верные друзья и надежные помощники. Я никогда не забуду того, кто помог мне сделать первый шаг к трону, и я уже знаю, кто станет канцлером при новом правлении, которое станет временем порядка и процветания России во славу великой Голштинии. С помощью верных слуг я подниму Россию из бытия ничтожного к высотам истинного величия!

На лице Панина засияла улыбка, которую он не мог скрыть. Почтительно склонившись, он поцеловал руку великого князя и вышел из зала. Дождавшись, когда дверь закроется, Петр Федорович повернулся к Брокдорфу. Пренебрежительно скривившись, он процедил:

– Граф хитер, хитер, но неумен. Неужели русские бояре всерьез решили уладить свои дела моими руками? Да и кто это такие, русские бояре?! Холопы, не достойные ботфорты чистить моим голштинцам! Однако ж в одном граф правду сказал: время силы пока еще не наступило.

– Истинно так, – поклонился Брокдорф. – Причем граф даже сам не подозревает, насколько он прав. Все обстоит много хуже, чем представляется людям несведущим, в том числе и вашему высочеству, простите мне мои дерзновенные слова.

Петр Федорович помрачнел.

– Что же может быть хуже того, что есть?

– Помните, ваше высочество, я говорил о трех головах гидры ядовитой, кои угрожают благополучию вашему и, помыслить страшно, могут воспрепятствовать благополучному вашему правлению? Две головы уже поименованы. Первая – это хищное армейское офицерство, мыслящее только о новых войнах и сражениях, не принимая в расчет благополучия государственного. Вторая голова – это русское боярство, которое пытается отвратить благорасположение императрицы от вас, дабы привести на трон малолетнего наследника и править самочинно, прикрываясь лишь именем императора. О, эти русские коварны! Видите, как они пытаются обратить и вас к своей пользе?! Панин рассчитывает так: передаст императрица корону малолетнему наследнику, бояре сами будут править, прикрываясь регентством. Не удастся – так они постараются поставить вас в свою полную зависимость. Должно ли миропомазанному государю принимать корону из рук свои слуг негодящих? А ведь Панин намеревается обставить это именно так. И получится, что вы вовсе не самодержавный государь, а только ставленник боярский, принявший корону не в силу божественного права, а лишь по милости Сената.

Глаза великого князя налились кровью, он вскочил так резко, что плохо заправленные панталоны снова с него свалились. Однако ничего не замечая, он треснул кулаком по столу и прорычал:

– Не бывать тому! Никогда!

И Брокдорф поспешил подлить масла в огонь, торопливо добавив:

– Но есть еще и третья голова, причем самая опасная, потому что находится ближе остальных. Можно сказать, совсем рядом.

Великий князь, набычившись, тряхнул головой и спросил:

– Это ты о ком?

Брокдорф делано засмущался, потом, словно бы совершенно нехотя, но уступая настояниям господина, прошептал:

– Жена Цезаря должна быть выше всяких подозрений…

– Это она?! Жена?! – взвизгнул великий князь, попытался вышагнуть из-за стола, но снова запутался в приспущенных панталонах и упал бы, если бы только предусмотрительный Брокдорф не успел подхватить его с видом величайшей почтительности.

– Именно так, ваше высочество. Она лелеет коварные замыслы, в коих поддерживает ее нынешний канцлер Бестужев. Мысли их сходны с намерениями боярскими, но гораздо более опасные. Пользу они собираются извлечь только для себя, а для того намерены отстранить ваше высочество от правления…

– Тоже регентство? – спросил великий князь, поймав непослушные панталоны и вернув их в надлежащую позицию.

– Нет, ваше высочество, нет. Много хуже. Екатерина, подстрекаемая Бестужевым, который, как известно, не более чем марионетка в руках австрийского двора, вознамерилась, подумать страшно… Нет, я не могу, не могу!

– Говори, я приказываю!

– Так вот, она дерзает мыслить о самовластном правлении, жаждет короны для себя одной.

Великий князь, выпучив глаза, уставился на Брокдорфа:

– А я?!

– Все хотят заставить вас подписать отречение от престола, только далее замыслы их расходятся. Насколько мне известно, бояре хотят, опаски ради, заточить вас в крепость.

– Как?! Меня?! Законного императора?!

Брокдорф отвел глаза в сторону, не желая смотреть в лицо великому князю, и промолвил тихо:

– Но ведь заточен в крепость Шлиссельбургскую император Иоанн…

Петр Федорович буквально рухнул на стул.

– Нет, не посмеют… В конце концов, Елизавета Петровна – дочь императора, а эти черви кто?

– Кстати, вот и четвертая голова гидры, – по-прежнему в сторону добавил Брокдорф. – О ней даже я сначала запамятовал.

– Ладно, а что Екатерина?

– Ваше высочество, о подлинных замыслах вашей супруги мне достоверно не известно ничего. Но могу полагать, что, как персона, воспитанная в правилах и нравах европейских, она, скорее всего, просто отправит вас обратно в Голштинию. Ну, если только не вмешаются эти проклятые русские.

– Да, барон, ты совершенно прав. Подлая страна, подлые нравы, подлые люди. И за что бог покарал меня повинностью управлять ими? Но, может, это есть испытание прочности веры? И я должен смиренно нести свой тяжкий крест, хотя душа моя рвется обратно в Голштинию, где я много пользы могу принести великому Фридриху. – Но тут в его голове что-то щелкнуло, потому что он без паузы продолжил: – Но это все русские, русские ее подбивают. Сама она ни на что не способна.

Брокдорф хитро прищурился, так как сейчас, по его мнению, настал самый удобный момент для исполнения задуманного.

– И еще поговаривают, ваше высочество… Нет, мой язык отказывается повиноваться мне.

Петр Федорович приказал:

– Говори!

– Ну, если ваше высочество повелевает… Говорят – только говорят! – что своим появлением на свет Павел Петрович… Нет, я не смею, это кощунство…

– Говори!

И тогда Брокдорф с отчаянным видом, словно собирался нырнуть в котел с кипящей водой, даже зажмурился слегка, запинаясь, проговорил:

– Говорят, что это Петр Салтыков…

Великий князь снова взлетел над столом, и панталоны его, не выдержав неравной борьбы, свалились окончательно.

– Не-ет!

Потрясая кулаками, Петр Федорович заметался по комнате, выкрикивая нечто нечленораздельное, но Брокдорф верноподданнически делал вид, что все обстоит как должно. Однако едва он увидел лицо великого князя, как прямо позеленел – ничего человеческого не осталось там, это была морда взбесившейся гиены. Но наконец гнев будущего монарха немного улегся, он остановился и вперил пылающий взгляд в Брокдорфа.

– Барон, – шипящим голосом произнес великий князь, – барон, готов ли ты оказать услугу герцогу Голштинскому и смыть позор оскорбления непрощаемого с нашего герба? Зачем рубить сучья и ветки, если можно и нужно вырвать самый корень всех зол?! Готов ли ты отсечь голову ядовитую этой гидре?

Тут Брокдорф перепугался, так как его интрига зашла гораздо дальше, чем он намечал. Он ведь совершенно не собирался участвовать в цареубийстве и хотел всего лишь отстранить Екатерину, может быть, даже отправить ее под домашний арест, но никак не более. А уж ссориться с достаточно могущественной семьей Салтыковых и вовсе не входило в его планы. Но, похоже, декокт действовал не слишком долго, и сейчас цесаревича снова начало заносить.

– Ваше высочество, решительные действия могут быть неправильно истолкованы подданными вашими, равно как и державами иностранными. Торопливости и неосмотрительности должно избегать при решение дел государственной важности. Граф Панин дал хороший совет – действовать хитростью. Вот я и предлагаю вам, ваше высочество, сначала все расследовать достоверно, а уже потом начать карать или миловать. Благо есть еще у вас верные слуги.

– Откуда? – вяло возразил цесаревич, непроизвольно почесавшись.

– А гвардия голштинская? Это люди вам преданные без лести. К тому же король Фридрих не оставляет вас своим попечением. Письмом цифирным он известил меня, что есть офицеры, кои споспешествуют успехам его, и он готов приказать этим офицерам оказывать вам всемерные услуги.

– Да-да, – загорелся Петр Федорович. – Только на пруссаков и голштинцев и можно рассчитывать в этой verdammt стране.

– И первым делом, ваше высочество, надлежит точно выяснить, что затевают проклятые Шуваловы, что творится на их заводах уральских, каковы замыслы касательно Обсервационного корпуса. Я полагаю, надобно послать туда офицеров с секретной экспедицией для прояснения всех обстоятельств. Только вручить им письма за подписью вашего высочества, дабы приказные и прочие чины препятствий чинить не смели, а, напротив, всемерную помощь оказывали.

– Быть по сему, – решил великий князь. – Готовь бумаги.

Он поднял с пола валявшие панталоны, перекинул их через плечо и вышел из зала.

Глава 4

Печальная препозиция вырисовывается, – мрачно промолвил Петр Иванович, глядя куда-то в потолок. – Я так все хорошо обустроил, так хорошо подготовил, и вдруг появляется этот лупоглазый урод и все рушит.

Александр Иванович добродушно усмехнулся:

– Я ведь сейчас должен кричать «Слово и дело государево за мной!» и без промедления волочь тебя в каземат.

– Развоевался ты, братец, не на шутку. Неужто и на меня руку поднимешь в случае чего?

Александр Иванович назидательно поднял палец:

– Я поставлен следить за всякими противугосударственными умышлениями, а то, что ты говоришь сейчас, есть прямая измена.

– Брось пустое молоть, братец. Ты все прекрасно знаешь и понимаешь, сам сегодня на заседании Конференции присутствовал, слышал, что это голштинское отродье говорило.

– Опять ты за свое… – вздохнул Александр Иванович.

Присутствовавший при братском разговоре третий начал чувствовать себя лишним, пока вдруг Петр Иванович не повернулся к нему и не спросил в упор:

– А ты что, братец, на сей предмет думаешь?

Граф Иван Иванович неопределенно промычал что-то.

– И зря! Ты что, надеешься, что этот голштинец тебе простит и забудет? Ты сколько раз на ушко государыне нашептывал, что и как, сколько раз ты планы голштинские порушил? Нет, конечно, на плаху тебя не отправят, равно как и в острог сибирский. Но ссылка деревенская тебе обеспечена наверняка. Очень тебе понравится на ощипанных зайцев охотиться да девок деревенских?

Ивана Ивановича даже в пот бросило от подобной мысли:

– Да что ты, кузен?! Как такое можно!

– Вот и я говорю, что нельзя этого голштинца полоумного к трону допустить. Он нас всех головой Фридриху Прусскому выдаст, ботфорты ему чистить заставит.

Александр Иванович побарабанил пальцами по столу, хмыкнул громко, но ничего не сказал. Тут Петр Иванович вдруг озлился:

– Напрасно ты в стороне намереваешься отсидеться, братец! Я ведь тебя прекрасно знаю, у тебя на того же цесаревича наверняка два шкафа всяких бумаг припасено: и письма подметные, и речи противные. Одно только сегодняшнее заявление, что мы должны воевать вместе с Фридрихом заодно, уже есть измена государственная.

– Не каждой бумаге ход дать можно, братец, – кисло промолвил Александр Иванович. – Не каждое письмо читать надлежит.

– Это ты правильно сказал, – кивнул Петр Иванович. – Но я так мыслю. Иные письма непрочитанные сильнее вывешенных на Сенатской площади окажутся. Таковыми письмами нужно пользоваться умело и осторожно, и тогда большую выгоду поиметь можно. Фридрих вертит дурачком голштинским, как захочет, значит, и нам нужно найти способ свою волю показать.

– Ты знаешь что-то?! – вдруг вскинулся Александр Иванович.

– Ага, попалась Лиса Патрикеевна, – расхохотался Петр Иванович. – Смотри, Сашка, однажды ты в собственных плутнях запутаешься, перестанешь различать, где что деется, где свой, где чужой. Нет, пока я не об этом, – Петр Иванович старательно выделил голосом слово «пока». – Я о братце Ванечке.

– А что я? – не понял Иван Иванович.

– А ты должен внушить государыне, что тягость дел военных несоразмерна Петру Федоровичу, не привык он к делам империи обширной. Пока сидел в своем герцогстве захудалом, так и не научился мыслить по-государственному. А потому надлежит наследника-цесаревича временно от дел Конференции отвести, дабы он мог приобрести опыт надлежащий. Скажем, придать его войскам голштинским пару полчков, дабы он привел их в состояние полной исправности и тем самым доказал свою многополезность и ум воинский. Великие дела начинаются с малого шага. А потом уже можно будет ему бестрепетно вручить начальствие над всею армией российской.

– Хитро придумал, хитро, – покачал головой Александр Иванович. – Хочешь его на полгода убрать подале. Но потом-то что?

– Ну как, Иван, возьмешься? – не слушая его, спросил Петр Иванович.

Иван Иванович тяжко вздохнул и совсем по-мужицки поскреб затылок.

– Не знаю, не знаю… Государыня-матушка последнее время охладела к великому князю, я полагаю, что сегодня она уже не вызвала бы его наследовать престол. Елизавета Петровна склоняется к мысли передать престол Павлу Петровичу.

– Который ведь еще в люльке качается, – вскользь заметил Александр Иванович.

– При надлежащем регентстве, – равнодушно закончил Иван Иванович.

– Ну ты и змей, Ванька! – восхитился Петр Иванович. – Всех на повороте обошел! Ты смотри, каков!

Александр Иванович также заинтересованно посмотрел на кузена, словно видел его впервые. Впрочем, действительно, таким Ивана они видели впервые.

– А что, было уже. Вспомни Иоанна Антоновича и регента Бирона. А здесь, чай, не курляндец какой, а природный русак.

– И вспомни, чем тот регент кончил, – возразил Александр Иванович.

– Ну, там много чего намешано было, – сказал Петр Иванович. – Прежде всего, как Ванька правильно вспомнил, там были одни только иностранцы. Бирон – курляндец, эта брауншвейгская парочка тоже туда. А еще лейб-кампания была.

– Это ты о чем, братец? – как бы не понимая, поинтересовался Александр Иванович.

– Да все о том же. Слышал, что голштинец поганый молол про моих янычар? Ну, янычары не янычары, однако ж Обсервационный корпус я вырастил и выпестовал, он мне верен, особливо артиллерийские полки, которые я особо отличаю. Куда скажу, туда и пойдут.

Иван Иванович ужаснулся:

– Ты что такое говоришь, кузен?

– А ты что сию минуту говорил?

– И куда же ты свой корпус направить намерен, братец? – невинно поинтересовался Александр Иванович. – Уж не нового ли регента арестовывать?

– Видно будет, – угрюмо ответил Петр Иванович.

– Нет, дорогие братцы, вы оба неправы, – жестко рубанул Александр Иванович. – И ты, Иван, когда вознамерился в регенты проползти, и ты, Петр, если возжелал уже третий переворот учинить. Таковые дела шумно не делаются, а уж свои собственные руки марать – так и просто глупость несообразная.

– Значит, ты надеешься чужие руки в крови измарать? – прищурился Петр Иванович.

– А регентом кто? – встрял Иван Иванович.

Александр Иванович чуть прищурился и приподнял уголок рта.

– Ну, это совсем просто. Кто, как не мать, лучше всего справится с опекой сына?

– Так она ведь тоже немка! – возмутился Петр Иванович.

– Ты не прав, братец, люди не делятся на русских и немцев, высоких и низких, рыжих и брюнетов. Они делятся на умных и глупых, все остальное несущественно. Так вот, Екатерина человек умный. Не слишком, правда, но ей хватает ума понять, в чем заключается ее подлинная выгода и как эту выгоду приумножить. Помните, я говорил о письмах? Так вот, король прусский, по скудости ума, вздумал писать Екатерине эпистолии с наставлениями, како ей по приезде в Россию действовать надлежит, дабы королю от того польза была и ее княжество Ангальтское в убытке не осталось. Однако ж принцесса оказалась девушкой умной и те прусские эпистолии повыкидывала, а потом и мамашу с ее нотациями обратно в Ангальт благополучно отправила. Принцесса Фике свою выгоду за кирпичной стеной разглядит, а сейчас ее выгода в том, чтобы голштинского урода убрать.

– А ты откуда про те эпистолии знаешь? – спросил Иван Иванович.

– Не все выкинутое пропадает бесследно, да и вообще, кузен, зачем тебе обременять память вещами ненужными и опасными? Меньше знаешь – крепче спишь.

– То есть ты, братец, решил поставить на регентство Екатерины? – спросил Петр Иванович.

– Именно. И тут твои янычары могут понадобиться, лишь когда кто-то на ее власть покусится. Ну, и на всякий иной потребный случай. А пока моя задача в том заключается, чтобы побольше доказательств измены оных голштинцев добыть. Если же выяснится, что они действовали по умышлению наследника да с подстрекательства короля прусского, так и вообще все преотлично сложится. В общем, братья дорогие, каждому из нас сейчас надлежит свою роль играть. Кому во дворце, кому в армии, кому в царстве невидимок. Но самое главное – никому ни слова. Я ни секунды не сомневаюсь в том же Бутурлине, у него в голове мысль об измене не поместится, потому что там любой мысли тесно, но и ему знать говоренное незачем. Про остальных я уж и не вспоминаю, а такому змею, как Бестужев, и подавно ни полслова.

* * *

Настроение было препоганым, если не еще хуже. Вспоминалась скверно окончившаяся стычка с голштинцами, которая, можно сказать, еще даже не закончилась вовсе. Во всяком случае, Петенька не забыл угрозы фон Мюникхузена и очень даже верил, что угрозы эти более как реальны. С него станется ябеду наследнику-цесаревичу поднести, и что из этого воспоследует, предсказать совершенно невозможно. Во всяком случае, Петенька не сильно удивился бы заключению в крепость или ссылку. Поэтому, когда раздался повелительный стук в дверь, он воспринял это как нечто должное, тяжко вздохнул, пригладил волосы и предложил:

– Входите.

На пороге возник некий офицер с надлежащей суровостью в очах, и Петенька сразу понял – Тайная канцелярия. Поэтому, когда офицер сухо приказал ему: «Извольте собираться и следовать за мной», Петенька лишь обреченно поинтересовался:

– В крепость?

Офицер качнул головой, и в глазах его мелькнула усмешинка.

– Нет-с. Пока велено доставить вас к его высокографскому сиятельству Александру Ивановичу Шувалову.

Петенька так и обмер. Не к какому-то там поручику или майору, а прямо к генералу и кавалеру. Основательно же он попался, если делом его сам начальник Канцелярии тайных и розыскных дел решил заниматься. Однако медлить не следовало, он торопливо накинул мундир, епанчу и выскочил следом за посыльным.

Самые мрачные его предчувствия сбывались – рядом с легкими санками красовались двое конных полицейских, которые на мгновение показались Петеньке архангелами, готовыми повлечь грешную душу в чистилище, то есть в узилище. Но к чему это? Неужели они всерьез опасаются, что поручик будет сопротивляться или, паче того, попытается бежать? Дурное предзнаменование. Но, с другой стороны, в Петропавловскую крепость не повезли – уже хорошо, и Петенька, упавший было духом, слегка приободрился.

Изрядно попетляв, санки остановились возле неприметного домишки на Васильевском. Совершенно заурядный такой домик, мимо проходить будешь – и не глянешь даже.

– Выходите, сударь, – вежливо предложил офицер.

Петенька, успокоенный его вежливостью, бодро вспорхнул на крыльцо, рывком открыл дверь, шагнул внутрь… И тут же его без всякой вежливости схватили за локти два великана, заломили руки за спину, так что он едва не уткнулся носом в собственные колени, и толчком направили из сеней в горницу, причем дверь ему пришлось открыть собственным лбом. Шутки закончились.

В небольшой темной комнате наличествовал стол, за которым сидели грустного вида господин в партикулярном платье и писарь, выглядевший ну совершенно как дьячок-пропойца. Кстати сказать, партикулярный на графа Шувалова не походил совершенно. В углу комнаты жарким багровым светом лучилась чугунная жаровня, набитая углями, которые деловито ворошил неопрятный мужик в кожаном фартуке. У Петеньки моментально пересохло в горле, когда он понял, что это палач.

Не успел наш поручик распрямиться, как его снова схватили за локти все те же верзилы. Партикулярный господин сочувственно поглядел на него и серым голосом поинтересовался:

– Будем признаваться?

– Как вы смеете?! – петухом возопил наш герой. – Я поручик Пермского мушкатерского полка!

– Вы в этом совершенно не виноваты, и за таковое обстоятельство отвечать не будете, – обрадовал его партикулярный. – Вам поставлены иные вины, тяжкие, но могущие быть прощенными при полном раскаянии. Ежели только, сударь, вы начнете запираться, то разговор пойдет иначе.

– В чем?!

Но партикулярный возвел очи горе и монотонно, словно на молитве, начал читать видимые только ему одному письмена, начертанные на грязном потолке:

– Обряд, како обвиненный пытается. По приходе судей в застенок и по рассуждении, в чем подлежащего к пытке спрашивать должно, приводится тот, которого пытать надлежит, и от караульного отдается палачу; которой долгую веревку перекинет чрез поперечный в дыбе столб, и, взяв подлежащего к пытке, руки назад заворотит, и положа их в хомут, чрез приставленных для того людей встягивается, дабы пытанной на земле не стоял; у которого руки и выворотит совсем назад, и он на них висит; потом свяжет показанным выше ремнем ноги, и привязывает к вделанному нарочно впереди дыбы столбу; и растянувши сим образом бьет кнутом, где и спрашивается о злодействах и все записывается, что таковой сказывать станет.

Петенька только и сумел пискнуть полузадушенным зайцем. Партикулярный скучно вздохнул и взял со стола желтоватый лист.

– По розыску показано, что оный поручик вел речи предерзостные, непотребно отзывавшись о верных слугах государевых, голштинской гвардии наследника-цесаревича и сверх того всяческие обиды им чинил, бия смертным боем при помощи подручников своих. Таковое изложено было в рапорте капитана фон Заукена, поданном на высочайшее имя, по каковому рапорту розыск провести надлежит. – Партикулярный поднял снулые глаза вареной рыбы, легонько зевнул, деликатно прикрыв рот ладошкой, после чего спросил: – Кто были те подручники, с коими ты достойным голштинским офицерам обиды чинил?

Петенька собрал в кулак остатки мужества и хрипло выдавил:

– Никаких подручников не было.

Партикулярный снова чуть-чуть зевнул. Ему было скучно, ему было душно (хотя Петеньку, несмотря на духоту, пробил ледяной пот), его совершенно не интересовало происходящее. Он отбывал положенную службу в казенном присутствии, причем служба эта, как было совершенно ясно видно, надоела ему до зла горя. Он с удовольствием отправился бы в какую-нибудь австерию, но вместо этого был вынужден возиться со всякими злодеями, также надоевшими ему. У партикулярного из всех чувств осталась одна только скука, но свои обязанности он исправлял пунктуально, а потому снова начал цитировать потолочные письмена:

– Если же из подлежащих к пытке такой случится, которой изобличается во многом злодействе, а он запирается, и по делу обстоятельства доказывают его к подозрению, то для изыскания истины употребляются нарочно тиски, сделанные из железа в двух полосах с винтами, в которые кладутся злодея персты сверху большие два из рук, после чего оные свинчиваются от палача до тех пор, пока или повинится, или не можно будет больше жать перстов, и винт не будет действовать. – Он задумчиво почесал нос. – Злодей отказывается. Ладно. Давай, что ли, Федька.

Палач вскинулся:

– Чего изволите, ваша милость? Дыба?

Только теперь Петенька заметил, что кроме невидимых писаний на потолке имелось большое железное кольцо, закрепленное намертво. Похоже, здесь имело место небольшое отступление от процитированной партикулярным должностной инструкции, потому что перекладина не наличествовала.

Партикулярный вяло мотнул головой:

– Нет, рано. Давай пока обойдемся тисками, без особого членовредительства. Три оборота хватит, полагаю.

Палач задумался.

– Нет, ваша милость, если без членовредительства, то больше двух нельзя. Вон какие у него персты толстые, поломаем.

– Ну, смотри, Федька, тебе виднее, – не стал спорить партикулярный.

Верзилы еще крепче сжали локти несчастного поручика, так, что он даже трепыхнуться не мог. Палач подошел, держа в руках странного вида приспособление в виде двух толстых железных полос с выемками для пальцев, взял Петеньку за руку и попытался втиснуть большой палец его левой руки между полосами. Не получилось, палец не протискивался между полосами. Вздохнув, палач принялся откручивать проржавевшие винты, которые жалобно заскрипели, но не поддались. Палач опасливо оглянулся на партикулярного, выругался тихонько под нос и снова взялся за винты, даже побагровел от натуги. Винты снова не поддались.

– Ну что там у тебя? – по-прежнему тускло промямлил партикулярный, да так, что сразу было понятно: все это ему глубоко безразлично.

– Не извольте беспокоиться, ваша милость. Сей минут.

Но «сей минут» не получилось. Несчастный палач продолжал неравную схватку с проржавевшими тисками до тех пор, пока партикулярный не проявил наконец подобие человеческих чувств, выразив нечто вроде нетерпения.

– Скоро? – вопросил он.

– Не получается, ваша милость. Заржавели проклятые.

– Накажу я тебя, Федька, – зевнул партикулярный. – В который раз уже подводишь, негодяй. Вот прикажу дать батогов за небрежение и воровство. Опять масло для снасти на рынке продал, скотина. Батогов тебе, батогов. Как ты сам себя бить будешь? Или вон сержантам отдам, они тебя мигом в разумение приведут.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.