Невоенные рычаги внешней политики России
Региональные и глобальные механизмы
Под редакцией М.В. Братерского

ВЫСШАЯ ШКОЛА ЭКОНОМИКИ

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

Работа подготовлена при финансовой поддержке Научного фонда НИУ ВШЭ, индивидуальный грант 10-01-0070 «Региональные экономические механизмы внешней политики России» (М.В. Братерский) и поддержке факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ (коллектив авторов)

Рецензент:

главный научный сотрудник ИМЭМО РАН, профессор факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ

Е.С. Хесин

Авторский коллектив:

Глава 1 – М.В. Братерский

Глава 2 – Т.В. Бордачев, Д.В. Суслов, М.В. Братерский

Глава 3 – М.В. Братерский

Глава 4 – М.В. Братерский, В.И. Зуев

Глава 5 – А.В. Белый

Глава 6 – М.В. Братерский

Глава 7 – М.В. Братерский

Глава 8 – О.В. Савельев, М.В. Братерский

Глава 9 – О.В. Савельев, М.В. Братерский

Глава 10 – М.В. Братерский

Глава 11 – Е. И. Демакова

Глава 12 – А.И. Суздальцев, М.В. Братерский

Глава 13 – А.В. Соколов

Заключение – М.В. Братерский

Введение

Цель представленного исследования – выявление экономических методов (инструментов), с помощью которых Россия могла бы добиваться реализации своих внешнеполитических интересов. Поскольку наша страна действует в рамках мировой политико-экономической системы, определяющей спектр ее возможностей, в задачи исследования входило также описание архитектуры системы, ее основных параметров и места России в этой системе.

Интерес именно к этой стороне взаимодействия государства и рынка определяется выходом на первый план в международных отношениях экономических методов политической борьбы, равно как и политических методов борьбы за экономические преимущества.

Неразрывная взаимосвязь между богатством и властью, экономикой и политикой осознавалась государственными деятелями всегда. В прошлом она понималась в основном односторонне, как возможность увеличить военную силу и политическое влияние государства путем накопления богатства, что обеспечивалось укреплением экономики государства. Известны слова Ж.Б. Кольбера, министра Людовика XIV: «торговля – источник финансов, а финансы – основа ведения войны». Сегодня, несмотря на то что военная сила по-прежнему остается одним из важнейших компонентов мощи государства, существует множество ограничений на ее применение: сильную сдерживающую роль играет ядерное оружие, по-иному к использованию силы относится общественное мнение.

Вместе с тем природа государств не изменилась. Они, как и ранее, добиваются влияния и богатства, но поскольку в наши дни военные методы более не считаются обыденными и законными, государства все чаще прибегают к другим инструментам: экономическим санкциям и эмбарго, использованию международного кредитования в политических целях, стимулированию определенного политического поведения партнеров путем предоставления или непредставления им экономической помощи.

Сегодня, в разгар мирового кризиса, мы становимся свидетелями начала нового раунда борьбы за установление новых правил функционирования мировой политико-экономической системы. Новые экономические гиганты требуют своей доли политической власти в мировой экономике и, в случае своего успеха, будут определять правила, по которым будут работать мировая торговля и финансы.

Подобные амбиции есть и у России. В связи с этим перед исследованием была поставлена еще одна задача, которая состояла в ответе на вопрос: насколько амбиции России соответствуют ее политической и экономической мощи и на какое место среди государств, стремящихся к вершинам власти и богатства, она сегодня может претендовать. Такой подход к постановке проблемы помогает ответить и на вопрос, вынесенный в заголовок исследования: каким экономическим инструментарием проведения внешней политики обладает Россия, успешен ли опыт применения названных инструментов нашей страной.

В соответствии с поставленными задачами работа делится на две части. Первая часть «Мировая политико-экономическая система» посвящена описанию законов функционирования мировой политико-экономической системы. Во второй части «Опыт использования Россией экономических инструментов внешней политики» рассматривается место нашей страны в мировой системе, анализируется опыт России по применению экономических инструментов внешней политики и очерчиваются как перспективные и тупиковые сценарии использования нашей страной экономического инструментария для решения внешнеполитических задач, так и границы ее возможностей в вопросах перестройки мировой системы политики и экономики в интересах России.

Часть I
Мировая политико-экономическая система

Глава 1
Методы исследования и ограничения в проведении анализа экономического инструментария внешней политики России

Методологическую основу данного исследования составляют концепции и методы, разрабатываемые мировой (международной) политической экономией (МПЭ) – сравнительно новой общественной дисциплиной, изучающей взаимодействия политических и экономических факторов в системе международных отношений. МПЭ является междисциплинарной школой и использует как методы, разработанные политической наукой, так и методологию мировой экономики, социологии и исторической науки.

1.1. Мировая политэкономия как инструмент исследования

Несмотря на то что история развития современной мировой политэкономии отсчитывается с 1970-х годов, ее корни лежат глубже. Интеллектуальную традицию МПЭ можно проследить с эпохи Просвещения, т.е. с XVII–XVIII вв. В то время не существовало отдельно экономических и политических дисциплин, а была лишь политическая экономия – исследования экономических аспектов политики. Термин «политэкономия»[1] впервые применил в 1671 г. Вильям Петти, реформатор административной системы Англии.

Все экономисты-классики XVIII и XIX вв., начиная от французских просветителей и заканчивая Адамом Смитом, рассматривали свою дисциплину как политическую экономию – единую общественную дисциплину, тесно связанную с изучением моральной философии. Первые университетские кафедры, организованные для изучения и преподавания основ функционирования экономики, назывались кафедрами политэкономии, а первый фундаментальный труд, объединивший в себе все известные экономические знания к середине XIX в., был написан Джоном Стюартом Миллом и назывался «Принципы политической экономии»[2].

Однако вскоре после этого единая политико-экономическая дисциплина распалась. Вместо общей концепции, описывающей комплексную политико-экономическую структуру общества, начали формироваться два подхода, две сферы изучения законов общественной жизни и соответствующие им концепции. Одна из концепций связана с обществом – частным сектором, основанным на договоре и децентрализованной структуре рынка, с концентрацией внимания на вопросах производства и распределения. Другая концепция поставила во главу угла государство, основанное на принуждении, и сконцентрировалась на вопросах власти, процессе централизованного принятия решений, вопросах урегулирования конфликтов. Соответственным образом были реорганизованы и университетские кафедры: появились кафедры экономики и кафедры политической науки (политологии).

Основной причиной разделения единой прежде дисциплины на две стала формализация экономических исследований. В конце XIX в. в результате «маржиналистской» революции (использования дифференциального исчисления для изучения влияния малых (маржинальных) изменений в цене и количестве товаров) возникла неоклассическая экономическая школа и это развитие экономической мысли окончательно закрепило раскол экономики и политической науки. С данного момента экономисты взялись за реализацию задачи создания «чистой науки» – экономической дисциплины, свободной от сиюминутных влияний реальной жизни. Довольно скоро экономисты дистанцировались от практической политики и нормативных вопросов, а ученые, которых сильнее привлекали вопросы функционирования политических институтов и управления, сконцентрировались на дисциплине, получившей название «политическая наука» («политология»), и занялись вопросами исследования функционирования политических систем.

«Развод» двух дисциплин никогда не был полным и абсолютным, всегда находились ученые, которых интересовала взаимосвязь между поиском богатства и стремлением к власти. Огромный вклад в развитие понимания этих вопросов внесли К. Маркс и Ф. Энгельс. Попытки исследовать вопросы рынка и власти в комплексе были особенно заметными на крайних флангах идеологического спектра: среди правых либералов, которые хотели защитить капитализм от репрессивной власти государства, и среди левых марксистов, которые считали политическую надстройку производной от экономического базиса общества. Однако были исключения из общего правила и среди идеологически неангажированных ученых. В качестве примеров последних можно привести Джона Мэйнарда Кейнса, который занимался вопросами взаимосвязи между рынками и политикой, а также Херберта Фейза, писавшего о политике мировой финансовой системы перед Первой мировой войной.

Тем не менее к середине XX в. взаимосвязь между экономикой и политической наукой почти полностью исчезла, обе дисциплины разработали очень разные теоретические аппараты и обособились друг от друга. Единственным исключением оставалась «левая» традиция, которая продолжала исследовать вопросы взаимодействия богатых и бедных стран. В начале века «левая» мысль формулировала исследовательскую проблему как «экономический империализм», продолжая идеи Дж. Гобсона[3], Р. Люксембург[4] и В.И. Ленина[5]. Позже, с наступление эпохи деколонизации, дискуссия обратилась к различным аспектам теории зависимости, теории капиталистического центра и периферии, а также к политическим причинам экономической отсталости развивающихся стран.

Взаимное отчуждение двух дисциплин было преодолено лишь в 1970 г., когда Сюзан Стрейндж опубликовала свою статью-манифест[6] и призвала экономистов и политологов прекратить «диалог глухих». Она отмечала, что обе дисциплины слишком замкнулись в своих рамках и игнорируют фундаментальные изменения, происходящие в мировой экономике и мировой политике. Стрейндж была не одинока в понимании того, что политика и экономика в современном мире становятся все более взаимосвязанными и требуют комплексного изучения. В 1968 г. Ричард Купер опубликовал работу о политических вызовах растущей экономической взаимозависимости отдельных стран[7], в 1970 г. Чарльз Киндлебергер также выпустил книгу о растущих противоречиях между экономическими и политическими интересами во взаимозависимом мире[8]. 1970-е годы можно считать временем возрождения политэкономического изучения международных отношений. Начальный период развития политэкономии в новых условиях связан прежде всего с именами Роберта Кеохане, Сюзан Стрейндж, Джозефа Ная и Стивена Краснера.

Позже, с окончанием холодной войны и укреплением либерализма как официальной мировой идеологии, исследования в области мировой политэкономии были приостановлены, их финансирование почти полностью прекратилось. Сегодня мировая политэкономия опять возвращается в академические аудитории и теснит традиционную для последних десятилетий исследовательскую повестку дня, базирующуюся на вопросах международной безопасности, нераспространения оружия массового уничтожения (ОМУ) и региональных конфликтов.

1.2. Методологическая база исследования. Основные концепции МПЭ и политической науки, примененные в исследовании

Исследование теории и практики использования Россией экономических инструментов для продвижения своих внешнеполитических интересов построено на определенном понимании характеристик системы международных отношений и закономерностей взаимодействия ее крупных элементов: политических и экономических.

В своей работе авторы отталкивались от следующих базовых положений:

• в центре системы международных отношений, несмотря на все изменения, по-прежнему стоят государства;

• политическая и экономическая сферы международных отношений связаны отношениями комплексной взаимозависимости, что ограничивает свободу действий государств в политической и экономической сферах;

• система международных отношений как комплекс построена и развивается в интересах определенных государств-лидеров;

• система международных отношений обладает собственной инерцией и поддерживается комплексом политических и экономических режимов, созданных государствами-лидерами (гегемонами) на этапе ее формирования.

Более подробно и доказательно методологический фундамент исследования сформулирован на основе приводимых ниже положений МПЭ и политической науки.

Комплексная взаимозависимость (Theory of Complex Interdependence)[9] определяется как ситуация, возникшая в международных отношениях в результате расширения мировой торговли и финансовых связей, в которой: 1) между обществами, государствами и другими субъектами международной жизни устанавливаются множественные каналы коммуникации; 2) размывается иерархия ключевых проблем международных отношений, различные вопросы оказываются связанными между собой самым неожиданным образом и еще недавно иерархическая повестка дня государств в международных отношениях становится комплексной; 3) в международных отношениях снижается эффективность военной силы и механизмов принуждения, более эффективным инструментом решения проблем становится поиск взаимных интересов.

Подходы в рамках концепции комплексной взаимозависимости расставляют новые акценты в традиционном понимании международных отношений, которое предполагает ведущую роль государства в международных вопросах и наличие иерархии вопросов в мировой политике, где центральное место занимают вопросы безопасности, военной силы и принуждения (реализм). В современных международных отношениях наблюдается снижение эффективности военной силы как внешнеполитического инструмента и, наоборот, усиление экономической и других форм взаимозависимости между государствами. Подобные процессы повышают шансы на сотрудничество и позитивное взаимодействие между государствами. Повестка дня мировой политики становится все более сложной, далеко выходит за рамки вопросов международной безопасности. Причиной такого положения дел является диффузия и фрагментация власти в экономических вопросах, что, в свою очередь, происходит из-за растущей взаимосвязи национальных экономик различных государств. Государства по-прежнему остаются самыми важными игроками в международных отношениях, но в ситуации глобализирующихся мировых рынков они уже не могут полностью определять результаты взаимодействия многочисленных участников. В процесс включаются множество новых игроков, которые обладают экономическими ресурсами и располагают собственными каналами коммуникации, формируют свои интересы и транснациональные коалиции, причем это происходит вне зон контроля министерств иностранных дел и советов национальной безопасности.

В конце 1970-х годов была выдвинута революционная концепция комплексной взаимозависимости (сегодня она представляется очевидной, существовавшей всегда), которая описывала систему отношений, сложившуюся на тот момент между развитыми индустриальными странами. В настоящее время изменения в системе международных отношений охватили уже большую часть мира, в продвижении своих международных интересов государства в большей степени полагаются на координацию усилий национальных экономических игроков, чем на действия в традиционном внешнеполитическом поле.

Рост взаимозависимости национальных экономик после Второй мировой войны поставил в центр внимания исследователей и политиков следующие вопросы: почему меняется система мировых хозяйственных и политических отношений? Чего можно ожидать в будущем? Управляют ли экономические интересы внешней политикой или, наоборот, государственная политика является ведущей силой изменений в мировой экономике?

Вопрос о взаимоотношении политических и экономических факторов в международных отношениях вначале ставился в специфическом контексте. В первые десятилетия после окончания Второй мировой войны военная, политическая и экономическая мощь была сконцентрирована в Соединенных Штатах, но уже в 1970-х годах ситуация начала меняться. Американское экономические превосходство над остальным миром стало ослабевать, в связи с чем специалисты начали задаваться вопросом, как это отразится на политической стороне международных отношений и не приведет ли данный процесс к началу периода политической нестабильности в мире?

В ходе развернувшейся дискуссии родилась концепция, описывающая взаимосвязь политической и экономической мощи государства, – теория управляемой стабильности (Hegemonic Stability Theory, HST). В ее основе лежит допущение, что здоровье и стабильность глобальной экономики зависит от наличия экономической и политической державы-гегемона: «…теория утверждает, что структура влияния, контролируемая одной державой, наилучшим образом способствует формированию сильных международных режимов, которые обладают достаточной четкостью и которым подчиняются»[10]. Более подробно центральное положение теории управляемой стабильности формулируется следующим образом: «Международной экономической и финансовой системе требуется лидер – страна, которая, сознательно или бессознательно, готова выработать и интернационализировать некую систему правил, устанавливать стандарты поведения для других стран и добиваться исполнения странами этих стандартов, брать на себя большую часть расходов по поддержанию этой системы и, особенно, готова взять на себя обязательства поддерживать невыгодные для себя меры, а именно: покупать излишки товаров, поддерживать поток инвестиций и предоставлять скидки на свои коммерческие бумаги»[11].

Для поддержания стабильности в мировой экономической системе требуется выполнение трех условий: развитие открытого импорту рынка, выделение долгосрочного контрцикличного кредитования и массированное краткосрочное кредитование в случае финансового кризиса. Поскольку такие меры довольно обременительны, держава-лидер должна быть готова взять на себя непропорционально высокую часть расходов по поддержанию такой системы, особенно в ситуации, когда другие государства пытаются «прокатиться зайцем». Таким образом, стабильность мировой финансовой системы является особым общественным благом, обязанность обеспечения которого ложится на державу-лидера.

Опыт последних десятилетий показывает, что гегемония может реализовываться на практике не только на основе явных или неявных договоренностей, но и путем принуждения. Экономическая мощь может рассматриваться не только как цель политики, но и как инструмент усиления политического влияния и обеспечения интересов безопасности державы-гегемона. Например, для обеспечения своих интересов безопасности гегемон может открывать зарубежные рынки силой и, наоборот, использовать угрозу замораживания межгосударственной торговли и инвестиций в целях заставить другие страны следовать установленным им правилам.

В концепции управляемой стабильности следует отметить два важных момента: один из них связан с возможностью изменений в системе, другой – с расширением функции гегемона на группу стран.

Сегодня становится все более ясным, что система международных отношений не является застывшей структурой, а постоянно переформатируется в соответствии с интересами ее наиболее влиятельных участников. Со временем, с изменением соотношения сил и возможностей стран, усиливающиеся государства пытаются изменить правила игры в своих интересах и продолжают эти попытки, пока издержки их усилий не начинают превышать возможную выгоду от перемен. Таким образом, предварительное необходимое условие перемен в мировой политической системе состоит в «несоответствии существующей политической системы и распределении влияния между теми игроками, которые в наибольшей степени выиграют от ее изменения»[12].

На сегодняшний день более глубоким стало также понимание гегемона и его функций в мировой системе. Во-первых, теория коллективных действий в применении к исследованию международных отношений привела к выводу, что роль гегемона в мировой системе может играть не только отдельная страна, но и группа стран[13]. Роль гегемона может выполняться группой стран, достаточно небольшой для того, чтобы вклад каждой из них в общественное благо был обусловлен вкладом других участников[14]. Во-вторых, со временем несколько изменились и акценты в понимании выполняемой гегемоном функции. Анализ изменений мировой финансовой системы[15] и потоков мировой торговли в связи с переменами в политическом влиянии и экономической мощи держав-гегемонов[16] показывает, что основное внимание в анализе мировой системы должно уделяться не столько объему влияния и экономической мощи гегемона, сколько его способности создавать благоприятные условия для производства востребованных мировой системой общественных благ или, как это теперь формулируется, инфраструктуры[17] мировой экономики.

Центральным моментом в исследовании экономических методов проведения внешней политики является понятие «международные режимы» (International Regimes), которое развилось в самостоятельную концепцию и активно используется специалистами при анализе системы мирового управления. Важным является вопрос, какой механизм вносит предсказуемость и стабильность в международные отношения в отсутствии абсолютного гегемона. Таким цементирующим составом в международных отношениях являются режимы, которые «можно определить как наборы явных или неявных принципов, норм, правил и процедур принятия решений, к которым сходятся ожидания участников той или иной области международных отношений. Принципы являются верой в факты, причинную зависимость и моральные принципы. Нормы являются стандартами поведения, определенными в терминах прав и обязанностей. Правилами являются предписания и запрещения действий. Процедуры принятия решений – это преобладающие практики совершения и реализации коллективного выбора»[18]. Режимы обладают значительной инерцией и продолжают существовать и «управлять» мировой политической и экономической системой еще долго после того, как обстоятельства изменились и центр силы, установивший режим, ослаб или перестал существовать: «После того, как режим установился, он начинает жить своей жизнью»[19]. Режимы могут меняться, но для этого необходимо оказывать сильное давление в течение долгого времени – смена режимов напоминает геологические процессы и идет аналогично трудно и медленно.

Авторы данного исследования также твердо стоят на позициях школы структурного реализма[20], которая рассматривает систему международных отношений как определенную структуру взаимодействия государств, преследующих свои интересы и добивающихся влияния. Политика национальных государств (nation states) на международной арене определяется как структурой международных отношений, так и внутренними факторами и интересами, действующими внутри государств. В этом контексте экономические интересы государств и влиятельных групп внутри них признаются важными и порой определяющими, но реализуются не самостоятельно, а через государственную внешнюю политику.

При анализе экономической составляющей внешней политики современных государств следует также иметь в виду теорию и практику целенаправленной трансформации зарубежных обществ и политических систем, проводимой Европейским Союзом экономическими методами (Political Conditionality) и Соединенными Штатами (Democratization). Эта политика основана на старом положении идеалистической школы изучения международных отношений о том, что характер политического режима определяет внешнеполитическое и внешнеэкономическое поведение государств. После окончания холодной войны европейцы и американцы пришли к выводу, что политические режимы можно менять и распространение собственной общественно-политической модели на другие государства наилучшим образом обеспечит политические и экономические интересы Запада в мире. Инструментом воздействия на зарубежные общества были выбраны экономическое сотрудничество и экономическая помощь. Расширение экономического сотрудничества и предоставление экономической помощи зарубежным странам обусловливаются требованиями по демократизации обществ этих стран. Результатом такой политики, по замыслу ее авторов, станет расширение международного режима, построенного на европейских правилах, нормах и процедурах[21]. Подробнее эта тема рассматривается ниже, в разд. 2.5.2.

Суммируя изложенные выше положения, следует подчеркнуть несколько моментов, важных для анализа экономической составляющей внешней политики государств:

• существующая политико-экономическая система (режим) была создана Соединенными Штатами для обслуживания собственных интересов;

• сегодня существование этого режима основывается уже не на абсолютной гегемонии Соединенных Штатов, а на его поддержке широкой группой индустриально развитых стран;

• режим может быть изменен, но для этого необходимо тесное сотрудничество нескольких растущих в данный период держав и долгие целенаправленные усилия.

Режимы исторически менялись эволюционно, а не революционно, поэтому и сегодня следует ожидать постепенной медленной трансформации.

1.3. Ограничения, существующие при исследовании возможностей России проводить внешнюю политику экономическими методами

В процессе исследования места России в мировой системе международных отношений и возможностей проведения ею своей внешней политики экономическими методами авторы исследования столкнулись с определенными ограничениями теоретического, инструментального и информационного характера.

Во-первых, ограничения состоят в том, что Россия не является в полной мере системообразующим государством в современной системе международных отношений. Наша страна занимает влиятельные позиции в военно-политической и ресурсной сферах, обладает некоторым весом в международных финансах, но не может рассматриваться как одна из «совладелиц» мировой финансово-экономической системы, на изучении которой данное исследование делает особый акцент. В связи с этим объект исследования вынужденно был разделен на две достаточно самостоятельные части, которые можно охарактеризовать как изучение политического устройства мировой экономической системы и, отдельно, как анализ места России и ее возможностей в данной системе. Соответственно использованные авторами теоретический аппарат и методология применялись в обеих частях исследования несимметричным образом. Многие закономерности и правила, описывающие взаимосвязь и взаимозависимость экономических и политических факторов во внешнеполитической стратегии ведущих государств-гегемонов, или «совладельцев» мировой финансово-экономической системы, применимы к внешней политике России лишь частично.

Во-вторых, ограничения, которые пришлось учитывать в исследовании, связаны со слабой разработанностью в России проблематики мировой политэкономии в целом. Отсутствие таких исследований объясняется прежде всего относительной новизной осознания реполитизации международной экономической сферы, вызванной соответственно коренными изменениями в структуре международных отношений в последние 15–20 лет, а также относительной инерционностью науки. В 1990-х годах, когда формировалась современная система российского высшего образования и научных исследований, шло массированное перераспределение бывших советских активов в пользу победившей западной системы, и эта ситуация воспринималась в России как печальная, но естественная, не требующая исследований и уточнений. Сегодня, в условиях усиления международной конкуренции за глобальные ресурсы и борьбы разных моделей капитализма, политика снова вернулась в мировую экономику.

Российский деловой мир и политический класс до недавнего времени рассматривал свои перспективные зарубежные планы сквозь призму принципов свободного движения капиталов и независимости экономической сферы от государства. Отечественные общественные науки также поспешили избавиться от «багажа прошлого» и с усердием неофитов утверждали тезис о невмешательстве государств в экономическую сферу. Срыв нескольких крупных наших проектов за рубежом в последние годы заставил как российские компании, так и государство пересмотреть идеологию своей работы на зарубежных рынках и в других государствах, что, в свою очередь, создало спрос на соответствующие исследования (прежде его просто не было).

В-третьих, существенным методологическим и организационным препятствием для разработки вопросов взаимосвязи мировой экономики, политики и международного бизнеса (деятельности международных компаний) стала разобщенность научных дисциплин, которые должны были бы этими вопросами заниматься: мировой экономики, международных отношений и международного бизнеса. Эти дисциплины представлены разными академическими сообществами, не владеющими методологиями и инструментарием друг друга, разными научными журналами и конференциями и практически не контактируют между собой. Лишь в последнее время в отечественной науке стали появляться единичные исследования, рассматривающие внешнеполитические и внешнеэкономические интересы России в комплексе.

Наконец, анализ роли и перспектив отдельных стран в мировой политэкономической литературе в целом сконцентрирован на странах-лидерах (гегемонах). Вопрос о том, что какие-то страны могут иметь собственные интересы, отличные от интересов системы в целом, в литературе практически не ставился. Подробно исследовались вопросы встраивания новых государств в существующую систему, но в случае с Россией эти работы мало чем могут помочь.

В-четвертых, ограничениями, повлиявшими на методы и спектр проведения исследования, стали проблемы информационного плана. В отличие от практики многих зарубежных стран, вопросы гармонизации внешнеполитической и внешнеэкономической линий в России слабо кодифицированы, непрозрачны и малодоступны исследователям. Нередко бывает трудно отделить государственные интересы от групповых, политические приоритеты от решений, пролоббированных деловыми кругами. Весьма непрозрачной остается информация о деятельности государства по таким вопросам, как санкции, кредитование зарубежных государств, энергетическая политика.

В связи с вышеизложенным первая, теоретическая, часть исследования отталкивается от анализа взаимодействия политической и экономической сферы международных отношений на примере Соединенных Штатов (отдельные моменты также рассматриваются на примере Европейского Союза). Такой выбор объекта для исследования сделан потому, что США наилучшим образом соответствуют критериям настоящего исследования. Соединенные Штаты являются самой большой экономикой мира, они создали и во многом продолжают контролировать мировую финансовую систему, чаще всех других стран используют экономические инструменты в своей внешней политике. Кроме того, они воспринимают такие инструменты как естественные, тщательно кодифицировали их в своем законодательстве и разработали детальный механизм их применения.

Выявив основные закономерности построения и функционирования политической и экономической сфер современной системы международных отношений, исследование обращается к собственно российской проблематике и анализирует потенциал экономического аспекта отечественной внешней политики по сравнению с устоявшимися образцами. При этом данное исследование является лишь этапом на пути построения как новой дисциплины (мировой политической экономии), так и собственно работы по новой и неизученной в нашей стране теме экономического инструментария внешней политики России.

Глава 2
Мировая политико-экономическая система, ее архитектура и налагаемые ею ограничения

Основным фактором, определяющим специфику внешнеэкономических связей современного государства и их взаимоотношений с другими направлениями государственной деятельности, является их двойственный характер. Экономические взаимоотношения – один из видов связей между странами и поэтому носят подчиненный характер по отношению к вопросам общеполитического характера и политике обеспечения национальной безопасности. Вместе с тем внешнеэкономические связи находятся под воздействием факторов глобального характера и в значительной степени зависят от процессов, происходящих в масштабах всей мировой экономики. Выстраивается система взаимодействия экономики и политики на глобальном уровне.

Кроме того, внешнеэкономические связи играют значительную роль в поддержании и развитии национальной экономики страны, темпах достижения ею поставленных целей и приоритетов внутреннего развития. Это также является заметным ограничителем возможностей использования внешнеэкономических связей и рычагов для достижения целей и задач в сфере международной политики и безопасности.

В связи с этим можно выделить два ключевых направления, на которых внешнеэкономические связи могут играть важную роль в достижении внешнеполитических целей и задач. Во-первых, качество подобных связей и адекватность их содержательного наполнения требованиям мировой экономической конъюнктуры становится важным фактором, определяющим место страны в мире, степень ее влияния на обсуждение и решение важнейших вопросов глобальной повестки. Во-вторых, достижение высокой степени экономической взаимозависимости с тем или иным партнером позволяет оказывать влияние на его позицию по важным для страны вопросам политических отношений. Экономическая дипломатия становится важной и органичной частью национальной внешней политики в целом.

Кроме того, необходимо принимать во внимание проблему несогласованности систем внешнеполитических и внешнеэкономических связей государства, которую можно наблюдать на уровне межведомственного взаимодействия. В наиболее экстремальных своих проявлениях данная проблема может вести к формированию несвязанных между собой приоритетов и к конфликту интересов различных ведомств. И наконец, определенную трудность представляет собой задача сочетания экономического прагматизма и политических целей.

2.1. Влияние экономики на внешнюю политику

Традиционно, по крайней мере до начала XX в., внешняя политика и внешнеэкономические связи рассматривались как области деятельности, существующие не только в отличающихся и смежных, но принципиально разных и даже не пересекающихся плоскостях. На протяжении большей части человеческой истории считалось, что внешняя политика империй, великих и малых держав руководствовалась факторами, имеющими мало или как минимум незначительное отношение к таким целям, как обеспечение экономического развития и повышение жизненного уровня населения. Последние, в принципе, не находились на вершине повесток дня европейских и азиатских монархий и феодальных республик.

Действительно, в своей внешней политике большинство стран вплоть до Новейшего времени руководствовались соображениями безопасности (главным образом, военной) и территориальной экспансии (при этом одно обеспечивалось за счет другого), а также престижа, распространения своей религии, необходимости обеспечения баланса сил (опять-таки ради собственной безопасности) и т.д.

Однако уже в период Средневековья в достаточном количестве появились примеры, доказывающие, что данное утверждение как минимум не абсолютно. Многие влиятельные игроки европейской политики Средних веков руководствовались в своей внешней политике в первую очередь экономическими, главным образом торговыми, а затем уже всеми прочими соображениями и интересами. Это в полной мере относится к таким государствам, как Новгородская, Венецианская и Генуэзская республики, германские «свободные города», формально входившие в состав Священной Римской империи, но на деле проводившие независимую политику, причем координировавшуюся в рамках Ганзейского союза, к которому относились далеко не только вассалы германских императоров.

Для всех этих «игроков» именно экономическая мощь, приобретаемая за счет торговли и контроля над торговыми путями, а не территориальная экспансия, составляла основу и сердцевину военно-политического усиления. Скажем, Венеция в течение нескольких веков играла весьма заметную роль в европейской политике и, несомненно, была одним из влиятельнейших «игроков». Однако политики последовательных территориальных захватов она не вела.

Позднее, уже в период Нового времени и существования суверенных государств, сходную политику стала проводить Англия. Торговля и контроль над торговыми путями стали основой британского экономического и политического усиления. Соответственно, одной из магистральных целей внешней политики Лондона стало поддержание мощного военно-морского флота для обеспечения своего доминирования на море и посредством этого безопасности своих торговых коммуникаций. Однако, в отличие от средневековых торговых республик типа Венеции, британское экономическое усиление сочеталось с территориальной экспансией и созданием огромной колониальной империи. Тем не менее, главным содержанием колониальной политики Лондона была торговля и эксплуатация экономических ресурсов колоний. В период, когда поддержание колоний стало экономически невыгодным, поскольку требовало бо́льших затрат, нежели приносило прибыли, британская колониальная империя распалась.

В еще большей степени была и остается подчинена экономическим соображениям внешняя политика другого суверенного и современного государства – США, особенно их политика за пределами американского континента. В рамках общей изоляционистской доктрины, доминировавшей во внешней политике Вашингтона вплоть до начала XX в., единственную политику, которую США проводили за пределами собственно Америки (здесь главным направлением была перманентная территориальная экспансия), по сути, была торговая политика.

Даже когда США вырвались по итогам испано-американской войны 1898 г. в «большую» мировую политику и стали проводить явно империалистическую внешнюю политику далеко за пределами американского континента, эта политика по-прежнему руководствовалась в первую очередь экономическими соображениями. В частности, «экономизм» американской политики начала XX в. заключался в том, что США не пытались (в отличие, скажем, от Германии, которая тоже запоздала к разделу колониального пирога) завоевать себе колонии или надолго оставаться в латиноамериканских странах, куда они совершали регулярные интервенции. Скорее, американская неоколониальная политика ставила перед собой цель установить контроль над главными опорными точками мировой торговли, контролировать главные центры пересечения мировых торговых путей, тем самым бросая вызов Великобритании как главной мировой торговой державе.

Таким образом, даже до начала и тем более второй половины XX в. в истории можно найти немало примеров того, что внешняя политика государств и соответственно мировая политика как их совокупность не жили своей собственной автономной жизнью, а испытывали на себе серьезное, подчас определяющее, воздействие экономических факторов. Тем не менее, вплоть до 60–70-х годов XX в. западная наука о международных отношениях, начавшая формироваться в качестве отдельной дисциплины после Второй мировой войны, влияние экономики и внешнеэкономических связей на внешнюю политику, а следовательно на мировую политику, не учитывала. Так, на основе изучения истории внешних политик европейских империй с Вестфальского договора (1648), положившего начало эпохе суверенных государств, до конца Второй мировой войны в США была создана первая за всю историю развития общественных наук теория, объяснявшая природу и философию международных отношений, – теория политического реализма.

Согласно этой теории, доминировавшей в науке о международных отношениях (и собственно составлявшей ее) на протяжении как минимум двух-трех десятилетий и остающейся одной из наиболее популярных по сей день, государства в своей внешней политике руководствуются исключительно рациональными национальными интересами, понимаемыми в категориях силы (power) и престижа. Сила же, хотя одним из ее компонентов, как указывал создатель данной теории американский ученый Ганс Моргентау[22], является экономика, прежде всего определяется согласно классической школе политического реализма военной мощью государства. Таким образом, указывают последователи классического реализма, внешняя политика всех государств нацелена на максимизацию своей силы – собственное (в первую очередь военное) усиление и укрепление своего международного престижа (авторитета). Экономика и внешнеэкономические связи затрагивались в данной теории лишь косвенно и в целом не рассматривались как нечто серьезно влияющее на внешнюю и мировую политику.

Недостаток учета экономических факторов в анализе внешней и мировой политики с лихвой компенсировался в конце XX в. Уже с конца XIX – начала XX в. стали развиваться теории, которые не только учитывали, но даже гипертрофировали воздействие экономики на политику. В первую очередь, это был марксизм, в соответствии с которым политическая структура общества и государства (так называемая надстройка) полностью определяется природой экономических отношений (так называемый базис), характером отношений труда и капитала. По образному выражению российского классика данного течения В.И. Ленина, политика является «концентрированным выражением экономики». Однако данные воззрения вплоть до начала XX в. ограничивались преимущественно внутренней политикой и не распространялись на сферу международных отношений.

В полной мере такое распространение произошло уже после Октябрьской революции 1917 г. и образования СССР, когда со временем была выработана так называемая марксистско-ленинская доктрина о международных отношениях. В соответствии с ней международные отношения есть продолжение классовой борьбы на глобальном уровне. В связи с этим мировая политика в представлении марксистов представлялась ареной противостояния капиталистических и социалистических стран. Последние, в частности, руководствовались в своей внешней политике интересами классовой борьбы и поддерживали революционные движения там, где они возникали. Параллельно в странах Запада, в том числе в США, развивалось собственное направление марксизма как одной из теоретических школ, дававших научное объяснение международных отношений и мировой политики, получившее название «неомарксизм». Его родоначальником считается Иммануил Валлерстайн[23], создавший концепцию «мир-системы». По мнению неомарксистов, международные отношения определяются структурой данной «мир-системы», а именно взаимоотношением ее центра, периферии и полупериферии. Выделение этих частей международной системы происходит прежде всего по экономическим критериям (экономическая развитость, место в международном разделении труда, влияние на международные экономические процессы и т.д.). Внешняя же политика отдельных государств, указывают неомарксисты, во многом определяется тем положением, которое то или иное государство занимает в «мир-системе», и его принадлежностью к той или иной ее части.

Как и теория политического реализма, марксизм и неомарксизм показывают и объясняют многие важные и даже центральные факторы, определяющие внешнюю политику и международные отношения, давая более-менее целостную картину мира. Однако, несмотря на логичность и завершенность реалистических и марксистских концепций, ни одна из них не учитывает по крайней мере большую часть факторов, определяющих развитие внешней политики и международных отношений. Одна концепция абсолютизирует политические факторы, другая – экономические. В результате картина получается целостной, но неполной.

Попыткой преодоления данного недостатка стала концепция так называемой комплексной взаимозависимости, разработанная в 1960–1970-х годах американскими политэкономистами Робертом Кохейном и Джозефом Наем и стоящая на стыке реалистической и либеральной традиций[24]. Она была призвана продемонстрировать влияние внешнеэкономических связей государства на его внешнюю политику.

Согласно данной концепции развитие торгово-экономических отношений между двумя или несколькими государствами на определенном этапе существенно трансформирует политические отношения между ними. Экономическое «количество» переходит в политическое «качество». По мере углубления и наращивания объемов экономического взаимодействия сужается спектр возможных политических решений данных государств в отношении друг друга. Кроме того, на определенном этапе, по мнению сторонников данной концепции, когда экономики названных государств становятся зависимыми друг от друга, их политическое руководство осознает, что свобода политического выбора серьезно ограничена. Это касается прежде всего политических решений негативного характера. Разрыв данных отношений, их резкое ухудшение и свертывание и тем более развязывание между такими государствами войны уже невозможно или, как минимум, маловероятно, поскольку неминуемо приведет к весьма болезненным последствиям для всех вовлеченных в ситуацию комплексной взаимозависимости.

Разумеется, данная концепция может быть применена к тем странам, которые глубоко интегрированы в мировую экономику и международное разделение труда, а также собственное экономическое развитие которых в значительной степени зависит от внешнеэкономических связей. Действительно, в последнее время, особенно в условиях глобализации мировой экономики, таких стран становится все больше и больше. Причем это относится и к развитым, и к развивающимся странам. Так, в последние несколько десятилетий неуклонно повышалась доля экспорта в ВВП большинства государств и соответственно доля торговли в мировом ВВП. С учетом того, что мировой финансовый рынок стал подлинно глобальным и не поддается контролю и управлению со стороны отдельных стран, а финансы при этом не только продолжают играть важнейшую роль в экономическом развитии государств, но приобретают все более важное значение, успешное развитие того или иного государства напрямую зависит от степени и качества его интегрированности в мировую экономику.

Динамичное экономическое развитие во второй половине XX в. таких стран, как Япония и «азиатские тигры», – большей частью заслуга их внешнеэкономических связей. Еще более выражена зависимость от внешнеэкономических связей и интеграции в мировую экономику в экономическом развитии Китая. Наконец, крупнейшая и наиболее развитая экономика мира – американская – также стала к началу XXI в. чрезвычайно зависимой от внешнеэкономических связей, особенно в финансовой сфере, подтверждением чему является постоянно растущий внешний долг США и зависимость их национальной финансовой системы от скупки иностранными государствами долларов США и обязательств американского казначейства.

Вместе с тем в мире и сегодня есть страны, степень интеграции которых в мировую экономику остается относительно низкой. Среди крупных экономик наиболее выдающимся примером является Индия, производство которой по-прежнему ориентировано в основном на внутренний рынок. Внешней массовой экспансии индийских товаров, в отличие от Китая, нет, импорт также незначителен. Инвестиционные потоки в Индию ограничиваются неразвитостью инфраструктуры, кастовым делением индийского общества и неграмотностью населения. Тем не менее наиболее передовые отрасли индийской экономики (информационные технологии, отчасти фармацевтика) являются прямым результатом внешнеэкономических связей, а именно: западными производствами на индийской территории с использованием квалифицированной дешевой местной рабочей силы.

Примеров, подтверждающих справедливость концепции комплексной взаимозависимости, в современных международных отношениях много. Одним из наиболее наглядных является ситуация, сложившаяся в американо-китайских отношениях, где существует огромное число политических, геополитических и идеологических противоречий. Обе страны соперничают за влияние в Восточной и Юго-Восточной Азии, а в последнее время распространяют его и на другие регионы мира (Африка, Средний Восток). Американские и китайские вооруженные силы прямо противостоят друг другу в Тайваньском заливе, а поддержка США Тайваня препятствует воссоединению Китая. Идеологически и ценностно Америка и Китай несовместимы, и именно КНР бросает наибольший вызов тезису об универсальности американских западных ценностей. Наконец, именно Китай может в долгосрочной перспективе стать второй сверхдержавой и тем самым бросить вызов американскому первенству в мире.

Однако имеющаяся между ними экономическая взаимозависимость существенно сужает инструментарий политики США в отношении КНР, в частности не позволяет Вашингтону проводить в отношении Пекина полноценную политику сдерживания и препятствовать его дальнейшему усилению. Экономическая взаимозависимость не позволяет Соединенным Штатам предпринимать в отношении Китая какие-либо резкие шаги и вынуждает их не только стремиться к усилению диалога и конструктивного взаимодействия с Китаем, но и содействовать усилению его статуса и роли в глобальном экономическом регулировании. Иллюстрацией этому служит политика администрации Б. Обамы в отношении Китая и ее стремление начать с КНР несколько глобальных стратегических диалогов.

В свою очередь и Китай, формально выступающий за многополярный мир и против «американского гегемонизма», на деле избегает каких-либо открытых и резких движений против США, прямого противопоставления себя американской политике. Равным образом в сфере экономики Китай, с одной стороны, на уровне риторики осторожно (и преимущественно в диалоге с незападными центрами силы, как Россия) выступает за реформу нынешнего мирового экономического порядка, но с другой – стремится сохранить нынешнюю модель экономических отношений с США, которая является одной из основ данного порядка. Взаимозависимость в сфере экономики и стремление КНР сохранить высокие темпы экономического роста, достигаемые прежде всего за счет экономического сотрудничества с США, в обозримой перспективе будет по-прежнему серьезно ограничивать ревизионистские элементы в китайской внешней и внешнеэкономической политике, а также препятствовать переходу политической и экономической конкуренции сторон в открытую конфронтацию.

Другим примером ограничений, накладываемых внешнеэкономическими связями на свободу внешнеполитического выбора, является политика США в отношении авторитарных арабских монархий Ближнего Востока. С точки зрения безопасности, а именно противодействия исламистскому радикализму и антизападному терроризму, а также исходя из идеологических соображений, США заинтересованы в улучшении качества государственного управления в этих странах и постепенной трансформации их внутриполитических режимов и идеологий. Особенно это касается Саудовской Аравии, официально поддерживающей ваххабизм, финансирующей многие радикальные исламистские организации и являющейся главным поставщиком руководителей исламистских террористических группировок.

Однако ввиду экономической взаимозависимости, а именно: заинтересованности США в бесперебойности поставок арабскими монархиями Персидского залива на рынки западных стран и недопущении новых «нефтяных шоков», они не могут позволить себе оказывать на руководство данных государств большее, чем сейчас, политическое давление. Примечательно, что, скажем, политика США в отношении Пакистана, который еще со времен холодной войны являлся важным союзником Америки, но который сегодня также недостаточно сотрудничает с Вашингтоном в борьбе с международным терроризмом и не предпринимает необходимых шагов по преодолению террористических угроз, исходящих от него самого, меняется в настоящее время во все более жесткую сторону. При этом экономической взаимозависимости между Пакистаном и США, сопоставимой с той, что связывает Америку с монархиями Персидского залива, нет.

Касательно России, наглядным примером, подтверждающим концепцию взаимозависимости, являются ее отношения с Европейским Союзом и отдельными его членами. Так, высокая степень экономической взаимозависимости между Россией и Германией позволяет сохранить преемственность двусторонних партнерских отношений и удерживает их от колебаний, связанных с такими конъюнктурными факторами, как изменение внешней среды или смена политического руководства ФРГ. Российско-германские отношения после окончания холодной войны благополучно пережили уже две смены федеральных канцлеров Германии: в 1998 г. христианского демократа Гельмута Коля сменил социал-демократ Герхард Шредер, а его, в свою очередь, в 2005 г. сменила представитель ХДС/ХСС Ангела Меркель. Оба раза часть наблюдателей предрекали ухудшение российско-германских отношений, так как и Шредер, и Меркель в ходе избирательных кампаний давали весьма критическую оценку российской внутренней и внешней политики. Однако уже вскоре становилось понятным, что, за исключением определенных элементов стилистики, радикальных перемен в отношениях не произошло.

То же произошло и осенью 2009 г., когда А. Меркель сформировала новую правящую коалицию без социал-демократов. Преобладание в новом Правительстве ФРГ, в том числе на ключевых внешнеполитических постах, представителей ХДС/ХСС, в целом занимающих в отношении России более критическую позицию, чем социал-демократы, и придерживающихся более атлантических взглядов, лишь незначительно подкорректировало детали российско-германских отношений. Ключевые области российско-германских отношений, прежде всего энергетическое партнерство, остались без изменений. Следующее Правительство ФРГ также вряд ли сможет проводить в отношении России политику, аналогичную, скажем, Швеции или Польше.

Сходные процессы протекают и в отношениях России с Италией – вторым крупнейшим ее партнером в ЕС, с которым нашу страну также связывает экономическая взаимозависимость. Когда в 2006 г. экс-глава Комиссии ЕС (отношения с которой у России весьма натянутые) Романо Проди стал премьер-министром Италии, сменив на этом посту наиболее пророссийского итальянского политика Сильвио Берлускони, какого-либо ухудшения или снижения интенсивности российско-итальянских отношений не произошло. Примечательно, что, став во главе итальянского правительства, Р. Проди начал проводить в отношении России политику, во многом противоречащую интересам и подходам Еврокомиссии, которую он до того возглавлял. В частности, это проявилось в вопросе газопровода «Южный поток», поддерживаемого Россией и Италией и не поддерживаемого Еврокомиссией. Иными словами, экономическая взаимозависимость обеспечила преемственность внешнеполитических отношений.

Что касается отношений Россия – ЕС в целом, то здесь воздействие экономической взаимозависимости на внешнеполитическую сферу проявляется несколько шире. С одной стороны, накопленный объем взаимодействия в экономике так же, как и на двустороннем межгосударственном уровне, содействует сохранению в их отношениях общей парадигмы сотрудничества и партнерства, несмотря на наличие у сторон большого и все возрастающего числа политических, геополитических и экономических противоречий, прежде всего в энергетике и на пространстве бывшего СССР. С другой стороны, превышающая 50% доля ЕС во внешнеторговом обороте России и его подавляющая доля в иностранных инвестициях в российскую экономику в последние несколько лет стали политическим инструментом в руках Комиссии и Совета ЕС по оказанию на Россию серьезного политико-дипломатического давления, нацеленного на трансформацию в выгодном для Евросоюза направлении не только российской внешней политики, но и внутрироссийского законодательства. В еще более жесткой форме данный политический инструмент используется ЕС в отношениях с Норвегией и Швейцарией, которые находятся в еще большей экономической зависимости от Европейского Союза.

Между тем со своей стороны Россия также стремится превратить реальность экономической взаимозависимости с ЕС в действенный инструмент политического воздействия на него, прежде всего в той сфере, в которой зависимость Евросоюза от России носит наибольший и действительно взаимный характер, – в энергетической. В этом смысл так называемой энергетический дипломатии России в отношении ЕС. Отталкиваясь от взаимозависимости в сфере энергетики, Москва стремится утвердить в отношениях с ЕС выгодные ей принципы и модальности, в том числе в области торговли и регулирования энергопотоков, а также пытается стимулировать Евросоюз содействовать России в оказании давления на страны постсоветского пространства, прежде всего Украины.

Зависимость внешней политики современного государства от внутриэкономического развития, конъюнктурного состояния национальной экономики и благополучия населения также является на сегодняшний день всеобщепризнанным и хорошо изученным фактом. Данная зависимость стала появляться в конце XIX и особенно в начале XX в. по мере одновременного развития как минимум трех тенденций.

Во-первых, межгосударственные войны в определенной степени становились «войнами экономик» и успех в них определялся ресурсным, мобилизационным и инновационным потенциалами того или иного государства, т.е. экономическими факторами. Первой действительно экономической войной стала Первая мировая война, которая была проиграна Германской империей не из-за поражений на фронте, которых, по сути, не было, а из-за внутриэкономического истощения. То же произошло и во Вторую мировую войну.

Во-вторых, постепенно происходило «политическое пробуждение» населения и, как следствие, демократизация внутриполитических процессов все большего числа стран. Укреплялись и расширялись права и свободы человека и гражданина, причем как политические, так и экономические. Обеспечение экономического благополучия населения (хотя бы относительного) стало во второй половине XX в. главной задачей политического руководства все большего числа стран, в том числе и коммунистических, где данная задача по крайней мере формально провозглашалась. Деятельность государственного аппарата (разумеется, со многими нюансами и оговорками) стала подчиняться задаче обеспечения экономического развития и повышения жизненного уровня населения. Соответственно, внешняя политика как часть общей деятельности государства и часть государственной политики должна была это также учитывать и подчиняться данной общегосударственной цели.

В этих условиях внешняя политика должна, как минимум, не препятствовать внутриэкономическому развитию государств и повышению благосостояния населения, а как максимум, создавать для этого внешние условия, стать одним из факторов внутриэкономического развития. Именно это и произошло. Официальные внешнеполитические концепции, стратегии и доктрины подавляющего большинства стран мира (а в ряде случаев и законодательные акты, регулирующие деятельность внешнеполитических ведомств) содержат положения о том, что главная (или одна из главных) целей внешней политики – создавать благоприятные внешние условия для устойчивого внутриэкономического развития. Так, в утвержденной Президентом РФ Д.А. Медведевым 12 июля 2008 г. Концепции внешней политики Российской Федерации второй важнейшей целью российской внешней политики провозглашено «создание благоприятных внешних условий для модернизации России, перевода ее экономики на инновационный путь развития, повышения уровня жизни населения, консолидации общества, укрепления основ конституционного строя, правового государства и демократических институтов, реализации прав и свобод человека и, как следствие, обеспечение конкурентоспособности страны в глобализирующемся мире»[25]. Иными словами, внутриэкономические задачи внешней политики по степени приоритетности идут сразу после обеспечения безопасности и территориальной целостности государства.

В-третьих, тенденцией, обусловившей зависимость внешней политики государства от его внутреннего экономического развития, стала глобализация. По мере того, как важнейшие отрасли и сферы мировой экономики стали приобретать действительно глобальный характер, национальные государства начали терять контроль над многими важнейшими для них экономическими процессами, определяющими развитие их собственных экономик. Внутреннее экономическое развитие государств стало все в большей степени определяться не столько внутренними ресурсами и внутриэкономической политикой, сколько воздействием внешней среды – процессов и тенденций, протекающих на глобальном уровне. Регулирование последних на национальном уровне становилось все менее возможным. В связи с этим существенно возрастает значимость внешней политики именно как инструмента воздействия государства на внешнюю среду. Будучи средством, способным повлиять на положение государства в мировой экономической системе, а также во взаимодействии с другими странами на транснациональные экономические процессы, внешняя политика становится одним из немногих действенных факторов внутриэкономического развития.

Изменения в 2000-е годы экономической конъюнктуры в лучшую для России сторону не замедлили сказаться на ее внешней политике, которая приобрела подчеркнуто самостоятельный, независимый от Запада (и даже в ряде случаев антизападный), жесткий, наступательный и даже ревизионистский характер. Стало заметным стремление Москвы отыграть по крайней мере часть позиций, потерянных ею в 1990-е годы. В частности, резко активизировалась политика России в регионе СНГ и в сфере европейской безопасности.

В настоящее время сложилась устойчивая традиция оценки и прогноза внешнеполитического поведения той или иной страны в зависимости от конъюнктурного состояния ее экономики. Недавним и наглядным примером применения данной методики может служить имевшее большой резонанс заявление в адрес России вице-президента США Дж. Байдена, сделанное в июле 2009 г. в интервью «Wall Street Journal». В нем американский вице-президент предположил, что уже в ближайшее время российская внешняя политика вновь смягчится и Москва будет вынуждена пойти на ряд внешнеполитических уступок, в том числе по важным для нее вопросам, ввиду очередного ухудшения ее экономического положения в связи с международным финансово-экономическим кризисом.

В принципе, в последние годы произошла своего рода «экономизация» понятия силы того или иного государства. Мощь страны, а также ее место в международной системе начала ставиться в зависимость от развитости и объема ее экономики порой в большей степени, чем от ее военных и дипломатических возможностей. Например, отказываясь признать Россию одним из усиливающихся полюсов многополярного мира наряду с Китаем и Индией, западные наблюдатели и политические деятели указывают прежде всего на российские экономические проблемы. Экономический фактор стал в последнее время одним из главных, определяющих природу мирового политического порядка. Так, подъем Китая и Индии носил в 1990-е и 2000-е годы прежде всего экономический характер, однако именно он сформировал общемировой консенсус о том, что период американской однополярности подошел к концу и ему на смену приходит новый международный политический порядок – многополярный.

Соответственно делаются далеко идущие прогнозы о внешней политике и США, и новых незападных полюсов, а также о дальнейшей эволюции мировой политики в целом. Надо сказать, именно экономический подъем Китая, Индии и России наряду с экономическими проблемами в самих США, вылившимися в 2008 г. в общемировой кризис, сформировали преобладающее в России мнение о политическом ослаблении Америки, что в свою очередь, возможно, подтолкнуло Москву к проведению еще более наступательной и ревизионистской политики.

Таким образом, влияние экономики (мировой, внутренней, а также внешнеэкономических связей) на внешнюю и мировую политику является на сегодняшний день общепризнанным и вполне изученным предметом. Зависимость внешней политики от внутреннего состояния экономики и внешнеэкономических связей в ряде случаев постулируется на официальном уровне, экономизация внешней политики и мировой политики воспринимается как своего рода аксиома. Проблема, однако, возникает с признанием обратной связи – воздействия внешней и мировой политики на экономику и внешнеэкономические связи.

2.2. Влияние политики на внешнеэкономические связи

В отличие от внешней и мировой политики, где воздействие экономических факторов признано как в науке, так и на официальном уровне, традиционно считалось, что мировая экономика и внешнеэкономические связи развиваются в соответствии с собственными законами и правилами, имеющими соответственно экономический характер, и не испытывают серьезного воздействия смежных областей. Иными словами, преобладало мнение, что, оказывая влияние на политику, экономика (как мировая, так и внешнеэкономические связи) остается своего рода вещью в себе, живет своей собственной жизнью и, как правило, не подвергается «внешнему» воздействию со стороны политических факторов, по крайней мере воздействию, способному коренным образом изменить коммерческую логику развития внешнеэкономических связей и базовые законы экономики, определяющие развитие мировой экономики.

Исключения же из этого правила (СССР и коммунистические страны вообще, чьи внешнеэкономические связи развивались не рыночным способом, а путем централизованного государственного планирования, и осуществлялись исключительно государством) рассматривались как девиации, которые в очередной раз подтверждали общее правило и рыночную природу внешнеэкономических отношений. В качестве подтверждения этого тезиса указывалось на общую неэффективность административно-распределительных экономических систем, приведшую к распаду СССР и краху коммунистического блока в целом.

Причины доминирования рыночной логики и подходов, наработанных экономической наукой, в оценке мировой экономики и внешнеэкономических связей в большинстве своем упираются в изначально двойственную природу экономических отношений, коренным образом отличающую ее от отношений политических. Если во внешней и тем более мировой политике главными участниками с 1948 г. и по сей день выступают государства, участниками внешнеэкономических отношений являются как государства, так и частные компании и даже индивидуумы. При этом именно бизнес-игроки являются, как правило, конечными участниками международных экономических отношений и внешнеэкономических связей. Именно они, а не государство, в большинстве случаев производят товары, услуги и капитал, и они же по своим собственным каналам направляют их за рубеж. Государство в данном случае выступает регулятором и (в ряде случаев) как бы еще одной компанией, когда участниками внешнеэкономических отношений являются государственные корпорации и государственный капитал. Однако при этом последняя функция с точки зрения классической либеральной экономической школы – аномалия, проявления которой следует минимизировать.

Компании же (причем как частные, так и в идеале с государственным капиталом), по мнению представителей классических экономических концепций, руководствуются во внешнеэкономических связях не политическими соображениями, а теми же законами и принципами, что и на внутреннем рынке: рыночными коммерческими принципами, в соответствии с которыми главной целью внешнеэкономических отношений является извлечение прибыли конечными участниками данных отношений – компаниями и частными лицами. С точки зрения классической экономической науки внешнеэкономические отношения и мировая экономика не более чем трансграничное продолжение рыночных отношений на национальном уровне, своего рода расширение того же самого рынка, не изменяющее сути коммерческой логики поведения бизнес-игроков.

В немалой степени доминированию «экономоцентризма» в оценке и анализе внешнеэкономических связей и мировой экономики в целом способствовало преобладание в общественных (в том числе экономических) науках западных стран либеральных англосаксонских подходов и традиций. В соответствии с ними государственное вмешательство в экономику как внутри страны, так и за ее пределами, должно быть минимальным и ограничиваться созданием предельно общих рамок и правил игры. Устанавливаемые государством правила игры, согласно данной традиции, должны являться в большей степени социальным, а не экономическим регулированием, нацеленным на предотвращение нарушения компаниями и бизнесменами общих законов общества. Собственно же экономическое регулирование, по мнению сторонников указанной традиции, участникам экономических отношений – бизнес-субъектам – следует осуществлять для себя самостоятельно. Именно этот подход, в частности, создал базу для формирования международного частного права – сосредоточения традиций и норм поведения, устанавливаемых частными игроками на международном уровне для самих себя. В соответствии с данной традицией, чем меньше государство вмешивается в экономику (как внутри страны, так и во внешнеэкономической сфере), тем лучше.

Наглядной иллюстрацией здесь может служить экономическая политика американских администраций (в первую очередь республиканских) вплоть до Франклина Д. Рузвельта, пересмотревшего базовые принципы отношений государства с обществом и частным сектором в Америке. Все же его республиканские предшественники (и Гардинг, и Куледж, и Гувер) придерживались политики максимального ограничения государственного вмешательства во внутриэкономические и внешнеэкономические дела, отдавая регулирование на откуп собственно экономическим субъектам. Президент Герберт Гувер, как известно, пытался даже распространить данный либеральный подход на участие США в мировых делах вообще, в том числе политического характера, назвав его «интернационализмом laissez-faire». В соответствии с ним активное участие американского бизнеса в мировой экономике обеспечит международные стабильность и порядок в гораздо большей степени, чем «большие» межгосударственные политические соглашения и организации типа Лиги Наций[26]. Это в полной мере отражает традиционную для США (прежде всего республиканского истеблишмента) боязнь большого (в плане влияния на экономическую и общественную жизнь) правительства и государства как такового.

Следует отметить, что в следующие несколько десятилетий роль государства в экономиках развитых западных стран (в том числе и в США) усилилась, в целом окрепли позиции кейнсианской экономической традиции. Однако уже в 1980-е годы наступил новый этап государственного дерегулирования, связанный в первую очередь с деятельностью администрации Рональда Рейгана в США и правительства Маргарет Тэтчер в Великобритании. Вместе с тем тенденция нового сокращения государственного участия и регулирования распространилась далеко за пределы собственно территорий тэтчеризма и рейганомики, что, по сути, сформировало целую эпоху в истории мировой экономики – эпоху нового минимального вмешательства государства в ряде областей мировой экономики, эпоху, закончившуюся мировым финансово-экономическим кризисом 2008 г.

Позиции США в мировой экономике второй половины XX в. и динамизм англосаксонских экономик по сравнению с экономиками континентальных стран Западной Европы обеспечили распространение новой волны дерегулирования и сокращения государственного вмешательства на большинство стран мира. Наконец, в немалой степени укреплению веры в англосаксонский либерализм содействовало окончание холодной войны и крах коммунистических административно-плановых экономик именно в момент расцвета тэтчеризма и рейганомики – в конце 1980-х годов. Создавалось впечатление, что именно англо-американский либеральный вариант экономики, а не европейская социал-демократическая модель, одержал победу над коммунизмом. Кроме того, англо-американские традиции либерализации, сокращения государственного участия, приватизации и передачи максимальных полномочий собственно рыночным механизмам полностью соответствовали чаяниям реформаторов большинства посткоммунистических стран – как в Восточной Европе, так и на территории бывшего СССР (за исключением разве что республик Центральной Азии). Новые лидеры посткоммунистических государств видели главным инструментом трансформации своих экономик максимальную либерализацию и приватизацию, сокращение государственного регулирования до минимума или его полную ликвидацию и тем самым с большой охотой принимали «победившую» англосаксонскую идеологию.

Победа американского экономического уклада в холодной войне и триумфальное распространение либеральной англосаксонской экономической традиции на посткоммунистические страны обеспечили их временное доминирование в мире в целом. В начале – середине 1990-х годов именно либеральное видение экономики (как внутренней, так и мировой) фактически стало универсальной догмой. Она определяла деятельность правительств большинства государств и международных экономических организаций, например МВФ и Всемирного банка. Практически универсальным рецептом этих институтов по преодолению кризисных явлений в экономике, возникавших в таких разных странах, как Мексика, Бразилия, Индонезия и Россия, были либерализация, дерегулирование и жесткая монетарная политика, нацеленная на сокращение инфляции, т.е. недопущение денежных вливаний в экономику со стороны государства через печатание новых денег.

Наконец, в огромной степени закреплению сугубо экономической трактовки развития мировой экономики и внешнеэкономических связей способствовал процесс и явление глобализации, расцвет которой пришелся именно на период преобладания либеральных англосаксонских экономических традиций и которая по времени совпала с распадом СССР, крушением мировой коммунистической системы и распространением англосаксонского варианта рыночной экономики на страны бывшего Востока. Данное совпадение придало глобализации явно либеральную идеологическую окраску, и данному процессу стали приписывать свойства, которыми он на самом деле не обладал.

Изначально и в действительности глобализация как процесс являлась (и является по сей день) объективным процессом интернационализации в глобальном масштабе, охватившим весь земной шар, процессом, отражавшим качественное увеличение числа транснациональных контактов и «сжимание» пространства и времени вследствие развития все более продвинутых средств коммуникации. Глобализация как явление заключалась в возникновении всеобщей взаимозависимости, что означало создание впервые в истории человечества действительно целостной (а значит, единой) международной системы. Это привело к революции в философском восприятии мира. Однако и как процесс, и как явление глобализация сама по себе не носила какой-либо идеологической направленности или преобразовательного характера. Глобализация вела к созданию целостной системы, но не имела никакого отношения к одно– или разнородности ее элементов. Целостность и однородность, в конце концов, качественно разные понятия.

Временное же совпадение с крахом коммунистической системы привело к тому, что глобализации стали приписывать определенные идеологические и оценочные черты. Глобализация (прежде всего с подачи США) стала преподноситься как процесс всеобщей унификации, усиления не только целостности, но и однородности международной системы. При этом именно однородность, создающаяся посредством распространения американской либеральной версии рыночной экономики и демократии, подавалась как главная черта глобализации. По большому счету, на глобализацию «списывали» те процессы, которые проходили в мире после распада коммунистического блока (выгодные США) и которые в полной мере соответствовали американской идеологии и пониманию хода истории. Именно поэтому глобализация (в данном искаженном понимании) стала фактически официальной внешнеполитической доктриной США в годы президентства Билла Клинтона. Политику Вашингтона по распространению демократии и либеральной рыночной экономики было одновременно предельно просто и выгодно объяснить глобализацией и выдать за объективный исторический процесс.

В любом случае в 1990-е годы глобализация (вернее, та совокупность направляемых Западом и прежде всего США процессов, которые некорректно именовались глобализацией) приобрела четко выраженную идеологическую окраску и лучевой характер. Она представлялась процессом, зарождающимся в Америке и распространяющимся на весь остальной мир, способствуя его гомогенизации на западной основе. Данное восприятие было характерно не только в самих США, но и в большинстве других стран, в том числе в России. Дискуссия в основном велась между теми, кто приветствовал данное идеологическое и лучевое воздействие глобализации, и теми, кто его критиковал и противился. При этом правильность подобного восприятия сомнению подвергалась крайне редко[27]. Как бы то ни было, наиболее распространенное понимание глобализации серьезно способствовало закреплению в 1990-х годах именно либеральной англосаксонской традиции понимания природы внешнеэкономических связей и мировой экономики в целом. В соответствии с этой традицией главные факторы, обусловливающие развитие мировой экономики и внешнеэкономических связей, носят экономический и даже коммерческий характер, государственное же участие в них должно быть сведено к минимуму.

Следует отметить, что и объективные (а не вымышленные) процессы глобализации также способствовали закреплению именно этой либеральной трактовки внешнеэкономических связей и мировой экономики. Интернационализация на глобальном уровне, качественно возросшая интенсивность трансграничного взаимодействия, появление негосударственных игроков и возникновение глобальной перекрестной взаимозависимости – все это привело к значительному сокращению возможностей отдельных государств обеспечивать как собственную безопасность и экономическое процветание, так и международную безопасность и поступательное развитие мировой экономики. Иными словами, начали происходить процессы и явления, находящиеся как бы над государствами, за пределами их возможностей.

Параллельно буквально на глазах укреплялись позиции крупного бизнеса, особенно транснациональных корпораций (ТНК). В 1980–1990-х годах в моду вошло даже (надо сказать, весьма странное и методологически неверное) сравнение силы и способностей ТНК и отдельных государств по таким критериям, как объем доступных финансовых средств (годовой оборот и бюджет или размер ВВП), влияние на правительства других стран и т.д. Причем зачастую сравнение было не в пользу государств. На фоне ослабления государств и усиления ТНК складывалось впечатление, что государства повсеместно «отступают» и передают важнейшие функции управления мировой и даже национальной экономикой частному сектору. В связи с этим даже сформировалось одно из теоретических течений теорий глобального регулирования, в соответствии с которым глобальное управление осуществляется уже не столько государствами, сколько сложным конгломератом игроков, включающим и государства, и ТНК, и международные институты, и так называемое глобальное гражданское сообщество (международные неправительственные организации и проч.). При этом появлялись десятки книг и статей, посвященных анализу того, как негосударственные игроки в обход государств напрямую формируют глобальную повестку дня, выходят на уровень главных регулирующих международных институтов, вырабатывают выгодные для себя правила и нормы, особенно в сфере экономики, и т.д.

Поразительно, насколько объективные процессы сокращения индивидуальных способностей государств казались в 1990-е годы соответствующими и подтверждающими правильность базовых американских либеральных установок о «малом» государстве, государстве как «ночном стороже», его невмешательстве в общественную и экономическую сферы и т.п., соответственно придавая им еще большую силу и создавая впечатление их правильности в глазах остального человечества. Совмещение в тот период объективных процессов, связанных с глобализацией (начались процессы и явления, неподконтрольные отдельным государствам, а также снизились регулятивные возможности последних, особенно в отношении мировой экономики), и процессов, искусственно приписываемых глобализации (всеобщая унификация и либерализация), привели даже к появлению весьма популярной в 1990-е годы идеи о грядущем «отмирании» государств.

Указывалось, что в условиях глобализации как целостной единицы и перехода все большего числа процессов на глобальный уровень государства становятся иррелевантными и неспособными обеспечить даже свою базовую функцию – безопасность. Сокращение же индивидуальных способностей государств выставлялось как начало процесса отмирания. Все это, разумеется, вело к дальнейшему закреплению исключительно экономической и коммерческой трактовки внешнеэкономических связей и мировой экономики. Действительно, если государства слабеют, не в силах контролировать международные экономические процессы и тем более отмирают, их воздействие (в том числе и политическое) на внешнеэкономические процессы оказывается ничтожным.

Однако уже вскоре выяснилось, что подобные оценки оказались как минимум преувеличенными. Более подробный анализ внешнеэкономических связей показывает, что неэкономическая составляющая внешнеэкономических отношений оказывает на них весьма серьезное и в ряде случаев даже определяющее воздействие, что свидетельствует о неправильности устоявшихся «моноэкономических» трактовок внешнеэкономических связей и мировой экономики в целом. На деле существует достаточное количество примеров, демонстрирующих, что воздействие экономических и коммерческих факторов на внешнеэкономические и внешнеполитические отношения, а также на политику государства вообще, будучи, безусловно, ощутимым, вместе с тем нелинейно и весьма ограничено. Более того, многие факты доказывают, что подчас сами внешнеэкономические связи развиваются в соответствии с политической, а не коммерческой, логикой и интересами. Причем в последнее время удельный вес подобных примеров устойчиво возрастает.

Примером политической детерминированности внешнеэкономических связей были экономические отношения в рамках Совета экономической взаимопомощи (СЭВ), связывавшего СССР с коммунистическими странами Центральной и Восточной Европы. Они развивались не столько потому, что это было экономически выгодно его участникам, сколько в силу политической целесообразности, необходимости придать дополнительную сплоченность советскому блоку. Не будет преувеличением утверждать, что подавляющая часть экономических отношений Советского Союза с коммунистическими странами и государствами третьего мира определялась политическими целями и задачами: укрепление внешнеполитических позиций Москвы в ее глобальном противостоянии с Вашингтоном посредством поддержки социалистической ориентации. Однако пример Советского Союза не является наиболее показательным, так как вся его экономическая, в том числе внешнеэкономическая, деятельность носила централизованно плановый административный характер и осуществлялась государством.

Примеры политической обусловленности внешнеэкономических связей существуют и в капиталистических странах, в том числе в политике «флагмана» либерализма и «рыночного фундаментализма» – США. Классическим примером здесь является «план Маршалла» – оказание Соединенными Штатами беспрецедентной по масштабам экономической помощи странам Западной и Центральной Европы во второй половине 1940-х годов. Непосредственной и быстрой коммерческой выгоды от нее ни США как государство, ни американские компании не получали. Экономическая выгода носила для США долгосрочный характер: они создали мощный рынок, способный поглотить значительные объемы американской продукции, привязали его к себе и тем самым на несколько десятилетий избавились от неизбежных до того кризисов перепроизводства, обеспечили стабильные темпы роста. Однако вряд ли в 1946 г., когда принималось решение по «плану Маршалла», эти соображения превалировали. Решающую роль сыграл политический фактор – необходимость с помощью данного плана предотвратить приход в странах Западной Европы к власти коммунистов (он был весьма вероятен, так как именно коммунисты играли ведущую роль в антинацистском сопротивлении в оккупированных Германией странах и были весьма популярны после войны) и усилить будущих союзников по холодной войне, которая становилась тогда все более неизбежной.

Более современным примером являются экономические отношения США с Израилем, имеющие также исключительно политическую обусловленность. Они не приносят Соединенным Штатам какой-либо ощутимой коммерческой выгоды. Напротив, поддержка Вашингтоном еврейского государства серьезно осложняет жизнь американским компаниям в тех странах, где у Штатов есть масштабные экономические интересы, – в мусульманских государствах Персидского залива. Антиамериканизм и исламистский фундаментализм мусульман – в значительной степени результат поддержки Соединенными Штатами Израиля. Тем не менее с ним продолжается торговля, предоставляются кредиты, оказывается помощь и т.д.

Следует подчеркнуть, что даже экономические отношения США со странами Персидского залива, помимо колоссальной коммерческой выгоды американским нефтяным компаниям, служат реализации политических интересов Америки, а именно: укрепление политического влияния США в Европе, которая является главным потребителем ближневосточной нефти, и среди других потребителей черного золота. Гарантом поставок нефти являются именно США, которые с помощью своих компаний не только сами ее добывают, но и держат в Персидском заливе внушительный военный флот.

Равным образом в первую очередь политические факторы определяют экономическую политику США на постсоветском пространстве, ориентированную на создание в этом регионе инфраструктуры, прежде всего энергетической, которая бы скрепляла страны СНГ между собой и одновременно со внешними игроками и в которой не участвовала бы Россия. Цель такой политики заключается в экономическом стимулировании политического отдаления государств бывшего СССР от России и их сближения с подконтрольными США внешними силами (будь то Турция, страны НАТО и ЕС). Примерами подобной политики служат нефтепровод Баку – Тбилиси – Джейхан, являющийся всецело американским внешнеполитическим проектом[28], а также поддержка Вашингтоном проектов газопроводов, идущих в обход России. США одновременно стимулируют центробежные тенденции на постсоветском пространстве и укрепляют свою роль защитника безопасности Европы, в том числе энергетической. Евросоюзу посылается сигнал, что без участия США и их диалога со странами Закавказья и Средней Азии он не сможет реализовать задачи собственной энергетической политики в данном регионе.

Немало примеров политической обусловленности внешнеэкономических отношений существует и в действиях современной России. К ним относятся усилия Москвы по выстраиванию Таможенного союза в рамках России, Белоруссии и Казахстана и особенно в целом ее внешнеэкономическая политика в отношении Белоруссии. Данная политика проводится не столько в интересах российских компаний (в белорусском случае она чаще всего противоположна интересам российских коммерческих субъектов), сколько во имя политической цели реинтеграции хотя бы части бывшего СССР вокруг России. Длительное время экономическая политика России в отношении Украины в такой значимой сфере, как энергетика, также осуществлялась не в интересах конкретной российской газовой компании («Газпром»), а ради политической цели укрепления Киева в орбите российского политического влияния. Отказ в 2006 г. от данной стратегии и переход в энергетических отношениях с Украиной к коммерческим принципам и по сей день подвергается в России серьезной и небезосновательной критике.

Существует также значительное число примеров, показывающих ограниченность воздействия экономических факторов на внешнюю политику. Далеко не всегда развитость и масштабность торгово-экономических отношений между государствами определяет дальнейший характер их взаимодействия. Как отмечалось выше, для анализа и прогноза отношений между странами, между которыми существуют развитые торгово-экономические связи, играющие важную роль в их экономиках, была создана концепция комплексной взаимозависимости. Однако следует признать, что она показывает лишь частичную и весьма ограниченную картину отношений между экономическими и политическими факторами. Демонстрируя влияние экономики на политику, эта концепция не учитывает обратного воздействия – политики на экономику, которое, как показывает практика, велико даже в тех случаях, когда между странами существует тесное экономическое сплетение, которое, казалось бы, очень трудно разорвать.

Хрестоматийным примером невозможности дать правильный прогноз отношений между странами на основе исключительно экономических факторов является книга знаменитого английского публициста и пацифиста, лауреата Нобелевской премии мира (1933) Нормана Энджелла «Великая иллюзия» (1910)[29]. В ней за четыре года до Первой мировой войны автор указывал на крайнюю нежелательность и даже невозможность с точки зрения здравого смысла войны между Великобританией и Германией ввиду существовавшей между ними экономической взаимозависимости (которая на начало XX в. действительно была весьма масштабной). Великой иллюзией Энджелл назвал бытовавшее тогда мнение о способности победителя экономически обогатиться за счет проигравшего. Опять-таки с учетом экономической взаимозависимости между потенциальными противниками он указывал, что колоссальный экономический удар будет нанесен непременно по обеим сторонам. Несмотря на то что, по сути, теоретические утверждения автора о негативных экономических последствиях войны как для побежденных, так и для победителей были правильными, перекрестная экономическая взаимозависимость между европейскими империями начала XX в., в том числе между Германией и Великобританией, не смогла предотвратить Первую мировую войну.

Более современным примером однобокости концепции комплексной взаимозависимости применительно к анализу отношений между странами с развитыми торгово-экономическими связями, являются отношения между странами Балтии и Россией в начале 1990-х годов. К концу 1980-х годов между ними, особенно у балтийских республик, существовала колоссальная экономическая взаимозависимость. На РСФСР приходилось около 90% товарооборота Эстонии, Латвии и Литвы. За исключением Литовской республики зависимость стран Балтии от России в энергетике была 100%-ной. Казалось бы, данная реальность должна была, исходя из концепции комплексной взаимозависимости, соответствующим образом предопределить внешнюю политику балтийских государств и стимулировать дальнейшее развитие или, по крайней мере, поддержание на имевшемся уровне торгово-экономического сотрудничества. Однако странами Балтии был взят прямо противоположный курс – враждебная в отношении России внешняя политика, выстраивание собственной идентичности на основе противопоставления России и всему русскому и, наконец, максимальное сокращение экономического взаимодействия. Причины этого носили всецело политический характер. Экономическая реальность противоречила политическим устремлениям и политической идеологии новых политических элит прибалтийских республик, и в конце концов экономика была вынуждена уступить. Уже к середине 1990-х годов на Россию приходилось не более 30% товарооборота Эстонии и Латвии, и даже меньшая доля Литвы. За исключением транзита российских энергоносителей экономики балтийских республик по исключительно политическим причинам были переориентированы на Запад.

Наконец, нынешние отношения России с некоторыми странами – членами ЕС, другими европейскими государствами и Евросоюзом в целом также являются наглядным свидетельством неспособности экономических факторов всецело определять не только внешнюю политику государств, но и даже дальнейшее развитие внешнеэкономических отношений между ними. Сравним, например, отношения России с Германией и Италией, с одной стороны, и Польшей и Украиной, с другой. И с той и с другой группой стран у России, вне всякого сомнения, существует экономическая взаимозависимость. При этом российско-польские и тем более российско-украинские экономические отношения имеют гораздо более глубинную основу, чем, скажем, торгово-экономическое взаимодействие между Россией и Италией. Однако политические и экономические выводы, которые и Россия, и указанные страны делают из этой взаимозависимости, сама оценка этой взаимозависимости и, наконец, ее воздействие на внешнеполитические отношения принципиальным образом отличаются.

В случае с Германией и Италией данная взаимозависимость – фактор, способствующий дальнейшей интенсификации их торгово-экономических отношений с Россией, запуску новых проектов в экономической сфере, а также укрепляющий их политическое партнерство и удерживающий стороны от каких-либо резких политических шагов в отношении друг друга. Действительно, Германия и Италия, будучи крупнейшими торгово-экономическими партнерами России в ЕС, одновременно являются ее важнейшими политическими партнерами. Иными словами, отношения развиваются в полном соответствии с концепцией комплексной взаимозависимости. Сама же подобная взаимозависимость рассматривается политическими элитами трех стран как явление всецело позитивное.

Даже если отдельные политические деятели консервативной направленности (прежде всего в Германии) время от времени спекулируют так называемой энергетической зависимостью от России и целесообразностью ее ослабить, то, приходя к власти, они, как правило, отказываются от этих воззрений и проводят политику, нацеленную на дальнейшее укрепление отношений с Россией. Давление со стороны немецкого бизнеса и его лоббистских представителей, которые заинтересованы в усилении экономического сотрудничества с Россией, в конечном счете, берет верх. Пример тому – поддержка нынешним канцлером ФРГ А. Меркель запущенного при ее предшественнике Г. Шредере проекта «Северный поток», а также проекта приобретения Сбербанком России значительной доли немецкого концерна Opel, несмотря на то что первоначально она занимала в отношении нашей страны весьма критическую позицию.

В случае же с Украиной и Польшей ситуация практически зеркально противоположная. Существующая между ними и Россией экономическая взаимозависимость трактуется сторонами исключительно негативно, вплоть до того, что она объявляется угрозой безопасности этих стран, и все предпринимают целесообразные шаги, нацеленные на ее снижение. Россия ведет против польских товаров периодические «торговые войны» (например, «мясная война» 2005–2007 гг.) и стремится в перспективе ограничить (по возможности) транзит своих энергоносителей по территории Польши. Проекты «Северный поток» и «Южный поток», являющиеся главнейшими приоритетами энергетической политики России, прямо нацелены на сокращение российского энерготранзита по украинской территории, тем самым снижая экономическую взаимозависимость двух стран. Разрушаются кооперационные связи между предприятиями России и Украины, например, в авиастроении.

Со своей стороны Украина препятствует участию российских компаний в приватизации украинских предприятий, о чем, в частности, прямо заявил в августе 2009 г. Президент РФ Д.А. Медведев, а также периодически муссирует тему энергетической зависимости от России и необходимости ее снижения. Так, Киев время от времени предлагает проекты проходящих по украинской территории, но в обход России газо– и нефтепроводов («Белый поток», «Одесса – Броды – Гданьск»), призванных соединить рынки ЕС с каспийскими энергоресурсами. В середине же августа 2009 г. один из главных претендентов на президентский пост в Украине на предстоящих в январе 2010 г. выборах – премьер-министр страны Ю.В. Тимошенко – заявила, что одним из главных приоритетов ее правительства будет снижение энергетической зависимости от России, в том числе путем развития атомной энергетики. В Польше так называемая энергетическая зависимость от России тоже рассматривается как одна из главных угроз ее национальной безопасности. Часто озвучиваются проекты закупки энергоносителей не у России, а у стран Западной Европы или же у таких энергоэкспортеров, как Норвегия, Нигерия, Венесуэла, страны Персидского залива и т.д.

Политические отношения между Россией, с одной стороны, и Польшей и Украиной, с другой, также, несмотря на экономическую взаимозависимость, остаются крайне холодными, если не сказать враждебными. Варшава является одним из принципиальных оппонентов России в НАТО и ЕС и проводит политику на максимальное дистанцирование нашей страны от европейских дел при параллельном оттягивании от нее стран СНГ, в первую очередь Украины. Внешнеполитический курс современного Киева, как опять-таки откровенно заявил в августе 2009 г. Президент РФ Д. Медведев, также носит антироссийский характер. Примеры – курс на вступление в НАТО, проблема Черноморского флота, поддержка режима М. Саакашвили, энергетические отношения с ЕС и т.д. При этом после ухода с поста В.А. Ющенко внешняя политика Украины радикальным образом не изменилась. Как указала еще в августе 2009 г. премьер-министр страны Ю.В. Тимошенко, при ее руководстве базовые направления украинкой политики, в том числе так называемый европейский и евро-атлантический выбор, останутся без изменений. Наконец, сама Россия проводит весьма прохладный внешнеполитический курс в отношении как Киева, так и Варшавы.

Оба примера свидетельствуют о том, что и в первом, и по втором случае экономические факторы не играют решающей роли и, что самое главное, экономические взаимоотношения не развиваются самостоятельно, как бы отдельно от отношений политических. В отношениях России и с Германией и Италией, и с Польшей и Украиной имеет место сочетание экономических и политических факторов. При этом именно последние оказывают превалирующее значение на развитие как политического, так и торгово-экономического взаимодействия. Именно от политического решения руководства государства зависит, какую оценку получит существующая экономическая взаимозависимость – позитивную или негативную, а также будет ли эта взаимозависимость увеличиваться или сокращаться.

Приведенные примеры показывают, что политические отношения и приоритеты могут быть не только самостоятельны от экономических, но и приобретать над ними приоритет, выступая детерминантом развития отношений как в политике, так и в экономике. Факт существования экономической взаимозависимости оказывает влияние на развитие политических и экономических отношений между государствами, но не определяет их развитие. В случае, если политические факторы благоприятствуют развитию экономического сотрудничества, уже накопленный экономический потенциал, экономическая взаимозависимость способствуют дальнейшей интенсификации этого сотрудничества. Оно развивается быстрее и успешнее, чем развивалось бы в случае, если бы факта экономической взаимозависимости не было. Если же политические факторы, напротив, говорят о целесообразности минимизации отношений с тем или иным государством, об оказании на него негативного воздействия, экономическая взаимозависимость выступает в роли своего рода «смягчающей подушки», которая предотвращает принятие в отношении данного государства каких-либо радикальных шагов и делает процесс минимизации сотрудничества более мягким и постепенным.

Несмотря на масштабное влияние, оказываемое неэкономическими, прежде всего политическими, факторами на развитие внешнеэкономических связей и мировой экономики, в науке все еще преобладает экономоцентричная традиция, сводящая их логику к коммерческим факторам. На сегодняшний день в экономических и, надо сказать, политических науках отсутствует научная теория, которая давала бы целостную и всеобъемлющую картину внешнеэкономических связей и мировой экономики, учитывающую как экономические, так и все многообразие политических факторов, оказывающих влияние на их развитие.

Из существующих в современной науке направлений в наибольшей степени воздействие политических факторов на экономику показывает так называемая концепция секьюритизации (securitization), разработанная копенгагенской школой и относящаяся к теории международных отношений[30]. Согласно данной концепции разработанной классиками названной школы Барри Бузаном и Оле Вэвером[31], если какая-либо проблема или сфера жизнедеятельности, в том числе внешнеэкономические связи или даже часть этих связей, начинают рассматриваться сквозь призму безопасности и становятся частью общего дискурса безопасности, то их характер, логика развития и восприятие государством в корне изменяется. Данная проблема или сфера жизнедеятельности начинает рассматриваться прежде всего сквозь призму отсутствия или наличия в ней угроз безопасности, а также путей их преодоления, другие же составляющие этой проблемы (например, коммерческая выгода или экономическая эффективность) отходят на второй план. Кроме того, качественно меняется их приоритетность. Если та или иная проблема секьюритизируется, то она, возможно, из разряда второстепенных сразу превращается в наивысший приоритет, приобретает характер экзистенциальной угрозы и начинает требовать неотложных мер, пусть даже в ущерб другим сферам жизнедеятельности и проблемам. Иными словами, данная сфера перестает жить своей естественной и исконной жизнью, а начинает жить и развиваться по законам безопасности. Отсюда в русскоязычной научной литературе термин «секьюритизация» часто переводится как «обезопаснивание».

При этом Бузан и Вэвер указывали на опасность чрезмерной секьюритизации, т.е. восприятия все большего числа проблем и областей сквозь призму безопасности и придавания тем самым им высшей приоритетности среди задач и целей государства. По мнению приверженцев копенгагенской школы, подобное «расползание безопасности» серьезно размывает сам предмет безопасности, делает его практически универсальным, а следовательно, нечетким и почти что ненаучным. Кроме того, секьюритизация серьезно распыляет внимание и деятельность государства. Пытаясь сосредоточиться на сотне наиболее приоритетных проблем и областей, государство в итоге не справляется ни с одной из них. Наконец, секьюритизация неизменно означает переход той или иной проблемы из частной и общественной сферы в область деятельности государства, т.е. в любом случае включает огосударствление. В ряде случаев это чрезмерно раздувает масштабы государственного вмешательства, что создает угрозы как либеральной экономике, так и демократической политической системе. Огосударствление той или иной сферы также часто негативно сказывается на ее эффективности. Вместе с тем Бузан и Вэвер признавали, что секьюритизация является объективным и набирающим силу процессом, включающим, таким образом, и внутригосударственную, и международную сферы.

На сегодняшний день теория секьюритизации нашла свое широкое применение в политике, мировоззрении и даже официальных доктринах многих государств, в том числе США, России, стран – членов ЕС и Евросоюза в целом. Ее отражением и подтверждением служит то, что все эти страны рассматривают все большее число областей и проблем сквозь призму безопасности, а именно такие сферы, как экономика, энергетика, продовольствие, информация и т.д. Многими странами, в том числе Россией, выработаны и приняты многочисленные доктринальные и программные документы, например Концепция экономической безопасности, Концепция продовольственной безопасности, Концепция информационной безопасности и т.д. Политика государств ЕС и Евросоюза в целом во многом определяется понятием «энергетическая безопасность», получившим также широкое распространение на международном уровне, подтверждением чему стали решения саммита «Большой восьмерки» в Санкт-Петербурге в 2006 г.

Принятие названных документов фактически означает, что все перечисленные выше сферы, по крайней мере на декларативном уровне, выведены из их исконных областей, переведены в область безопасности и соответственно включены в сферу государственной политики. Главной задачей всех секьюритизированных областей становится выживание государства и максимизация его силы. Именно эта политическая задача начинает определять развитие всех сфер жизнедеятельности, включенных в орбиту безопасности. Так, с учетом официально принятого понятия «экономическая безопасность» говорить о том, что развитие экономики, в том числе внешнеэкономических связей, подчиняется преимущественно рыночным и коммерческим факторам, уже не приходится. Все иные соображения, кроме обеспечения выживания государства и его усиления, игнорируются, приносятся в жертву этой главной цели или трансформируются так, чтобы содействовать ее реализации.

2.3. Системообразующие и ведомые государства мировой системы

Мировая финансово-экономическая система не возникает сама по себе. Тезис о том, что многочисленные ее участники, прежде всего государства, руководствуются рациональными интересами и могут договориться о сбалансированной, устраивающей всех системе, несостоятелен. Международные отношения в целом обладают хаотической природой, ее участники-государства стремятся к реализации собственных интересов, конкурирующих с интересами других участников. Государства борются за влияние и престиж, в том числе и в финансово-торговой сфере. Поэтому единая политико-экономическая система может быть построена лишь искусственным образом, в интересах и под давление наиболее мощных государств за счет и в ущерб интересам менее мощных участников системы. Государства – создатели и «владельцы» мировой политико-экономической системы можно охарактеризовать как системообразующие государства. Такие государства формулируют правила функционирования политико-экономической системы, распространяют ее на новые территории и регионы, формируют и возглавляют институты управления ею, поддерживают, развивают и охраняют эту систему, получают основные выгоды от ее функционирования, а также несут издержки по ее поддержанию.

Другие, менее мощные государства, неспособные инициировать формирование альтернативной политико-экономический системы, либо идут по пути экономической автаркии, что в современном мире является тупиком, либо встраиваются в существующую систему, действуют по ее правилам и представляют собой ведомые государства в мировой системе.

Вывод о том, что стабильность и существование единой мировой политико-экономической системы возможны лишь при условии лидерства одной или группы держав, базируется на исторических наблюдениях. В период конца XIX – середины XX вв. наблюдалась жесткая корреляция между мировой гегемонией одной из великих держав и периодом стабильности в мировых экономических отношениях. В начале этого периода лидером выступала Великобритания, а в мире процветал Pax Britannica, основанный на британском фунте, «золотом стандарте», стратегической мощи английского флота и совокупной экономике Британской империи (метрополия + колонии). После подписания Бреттон-Вудских соглашений была создана новая мировая валютно-финансовая система, основанная на долларе как мировой валюте, американской экономической мощи и военно-политическом лидерстве, а также на широкой программе американской помощи восстановлению экономики Западной Европы и Японии («плане Маршалла») в западном полушарии. Системообразующим государством в новой системе (мировым гегемоном) выступали Соединенные Штаты, а вокруг них сформировался Pax Americana. Чуть позже, с начала 1970-х годов, когда экономика Европы и Японии восстановилась, финансово-экономическая система была модифицирована и получила в литературе название «Бреттон-Вудс II». В этой системе были отменены золотообменный стандарт американского доллара, а на смену политики фиксированного курса европейских и японской валют по отношению к доллару пришли плавающие курсы. Ведущие страны Западной Европы (прежде всего Великобритания, Франция и Германия), а также Япония присоединились к процессу управления мировой валютно-финансовой системой, одновременно став системообразующими странами и сформировав пул по управлению системой. При этом общее лидерство было сохранено за Соединенными Штатами. Такая система существует и по сей день. Следует отметить, что допуск европейцев и японцев в элитный «клуб» был осуществлен в условиях противостояния двух мировых систем, требовавшего укрепления солидарности ведущих держав Запада перед «советской угрозой». Можно предположить, что в отсутствие советского фактора США были бы гораздо менее склонны сотрудничать с Европой и Японией в политической и экономической сферах, а эволюция мировой системы шла бы другим путем.

Тезис о необходимости формирования некоего ядра, представленного одной или несколькими странами, для формирования и поддержания мировой политико-экономической системы имеет множество подтверждений от обратного. В качестве доказательства можно привести, например, период между Первой и Второй мировыми войнами, когда признанного мирового лидера не существовало: Великобритания уже не способна была выполнять эту роль, а Соединенные Штаты еще не были к ней готовы политически. Этот период в мировой экономике характеризовался экономическим кризисом, ростом протекционизма и снижением объемов мировой торговли и инвестиций, что вкупе с другими факторами привело к новой мировой войне.

Какие факторы являются необходимыми (но не обязательно достаточными) для выполнения государством системообразующих функций в мировой политико-экономической системе? При попытке ответить на этот вопрос приходится обращаться к историческим прецедентам, так как классические научные методы в данном анализе неприменимы: невозможно ни поставить эксперимент, ни применить статистические методы. Примеры Pax Britannica и Pax Americana позволяют выделить следующие условия превращения державы в системообразующую.

Держава, претендующая на статус и роль системообразующей, должна обладать способностью навязывать новые правила другим государствам, иметь политическую волю для проведения такой политики и, главное, предлагать вариант такой мировой системы, которая будет восприниматься другими государствами как взаимовыгодная или хотя бы достаточно выгодная.

Способность навязывать свои правила игры другим государствам определяется военно-политическим, экономическим и технологическим потенциалом страны, а именно:

• системообразующему государству (гегемону) необходимо наличие крупной растущей экономики (на начальном этапе формирования системы) при главенствующей роли промышленного производства и международной торговли. ВВП США составлял 35% мирового в 1945 г.[32], ВВП Британской империи на пике ее экономического могущества в 1870 г. – 22,3% мирового[33];

• системообразующее государство должно обладать возможностью проецировать свою военную мощь на мировое сообщество. Основную роль в проецировании силы играют мобильные виды вооруженных сил, прежде всего флот. Существенную роль сегодня также играют авиация и военно-космические силы. Так, в 1905 г., на излете могущества Великобритании как мировой державы, королевские ВМС превосходили по мощи два следующих по размеру иностранных флота. Сегодня ВМС США превосходят по совокупному тоннажу кораблей следующие по размеру 13 флотов мира[34];

• наконец, системообразующее государство должно занимать лидирующие позиции в важном секторе экономики (например, в банковском деле) и обладать технологическими преимуществами, быть лидером в процессе создания научного знания и превращения его в коммерческие продукты.

Перечисленные выше факторы определяют материальную сторону потенциала государства, претендующего на роль системообразующего. Однако этих предпосылок недостаточно, необходима политическая воля правящего класса, осознание им национального интереса, состоящего в формировании и управлении мировой политико-экономической системой, а также решимость проводить эту политику. Корни политической решимости государства-гегемона лежат в структуре организации его общества, глобальном видении национальными предпринимателями, политиками и народом в целом своих интересов вне национальных границ и представленности этих интересов в органах управления государством.

Вместе с тем материальный и политический потенциалы, необходимые для продвижения новой мировой политико-экономической системы, будут обречены на неудачу, если предлагаемая система не будет восприниматься остальными участниками международных отношений достаточно выгодной. Предлагаемая система не только может предусматривать (и предусматривает) для государства-инициатора дополнительные выгоды, но и должна обладать общей ценностью, представлять собой некое международное общественное благо и видеться остальным участникам международных отношений достаточно справедливой.

Следует отметить еще один момент. Смена мировых политико-экономических систем во многом аналогична политической революции, а следовательно, может происходить лишь при определенных условиях. Важнейшим условием смены мировой политико-экономической системы является ослабление предшествующей, нарастающая неспособность старых системообразующих держав эффективно ею управлять и предоставлять участникам международных отношений качественные общественные блага (позиция неолибералов). Можно представить себе и другую ситуацию, когда системообразующее государство начинает терять интерес к поддержанию существующей системы, так как затраты на ее поддержание превосходят выгоды, которые оно получает от ее функционирования (позиция неореалистов).

В связи с этим встает вопрос о возможности изменения мировой политико-экономической системы и приходе «к власти» новых системообразующих государств. Могут ли такие изменения происходить? История мировой экономики и политики утверждает, что в прошлом подобные «революции» происходили неоднократно и что по мере исчерпания системообразующих государством своих относительных преимуществ и ослабления существующей системы ему бросает вызов новый претендент на статус и роль державы-гегемона. Некоторые специалисты приводят в качестве характерных следующие периоды экономической истории[35]:

• Голландия – гегемон в период с 1580 по 1688 г. (с момента заключения в 1579 г. Утрехтского договора об образовании Голландской Республики и до воцарения в Англии Вильгельма Оранского). Голландская гегемония основывается на контроле над международным кредитом. Ее основной конкурент – Англия;

• Великобритания – гегемон в период с 1688 по 1792 г. (от Славной революции до наполеоновских войн). Гегемония основана на британском производстве текстиля и контроле над морскими торговыми путями. Ее основной конкурент – Франция;

• Великобритания – гегемон в период с 1815 по 1914 г. (от Венского конгресса, т.е. окончания наполеоновских войн, до начала Первой мировой войны). Гегемония основана на лидирующих позициях в промышленном производстве, эффективной сети железных дорог и контроле над морскими коммуникациями. Ее основной конкурент – Германия.

В качестве примеров возникновения подобных ситуаций можно привести и другие исторические факты. Можно также предположить, что сегодняшний мировой валютно-финансовый кризис свидетельствует о начале ослабления существующей политико-экономической системы, гегемоном в которой выступают США совместно с крупными европейскими странами и Японией.

Как показывают приведенные выше примеры, мировые системы зарождаются, развиваются, слабеют и уступают место новым системам. Этот процесс в значительной мере совпадает с процессом становления, развития и увядания мировых держав-лидеров[36], но не полностью ему параллелен. Мировые системы живут в какой-то мере независимой жизнью и могут существовать еще некоторое время после того, как основавшая их держава (группа держав) уже прошла пик своего могущества. Какие механизмы продолжают поддерживать функционирование мировой системы после того, как основавшая ее системообразующая держава уже не может (или не хочет) продолжать активно ее поддерживать и управлять ею?

Такие механизмы получили название режимов. Режимы являются комплексом норм, правил, институтов и опыта, определяющими ожидания государств в той или иной ситуации. Иными словами, режимы можно описать как устоявшиеся, институционализированные представления государств о том, как следует поступать в той или иной ситуации. Подобные представления формируются конкретной мировой системой через многочисленные механизмы и обладают собственной инерцией. Эта инерция и позволяет мировой системе продолжать функционировать еще долго после того, как системообразующая держава уже отошла от управления ею.

Обсуждая проблему лидерства в мировой политико-экономической системе, не следует забывать и о вопросах, связанных с интересами ведомых стран, т.е. государств, не являющихся «совладельцами» современной мировой системы. Что они теряют? В чем ущемлены их интересы? Более детально этот вопрос будет обсуждаться ниже, в разделе, посвященном стратегиям обеспечения превосходства в современной мировой системе, но коротко на этот вопрос можно ответить так: от наличия системы ведомые государства в большинстве случаев также выигрывают экономически (хотя и меньше, чем системообразующие государства), но почти всегда проигрывают политически, теряют существенную часть своего суверенитета. Для многих современных государств потеря части суверенитета не является критической, так как они все равно не смогли бы реализовать свой суверенитет из-за относительной экономической и военной слабости. Крупные многонациональные державы при ущемлении своего суверенитета рискуют как территориальной целостностью, так и перспективами повышения престижа и влияния в мире. По этой причине крупные державы менее склонны принимать статус ведомых в мировой системе и чаще бросают вызов системообразующим государствам на глобальном и региональном уровнях.

2.4. Выгоды и издержки системообразующих государств

Системообразующие государства (гегемоны) формируют мировую систему в своих интересах, которые носят двойственный характер: их можно охарактеризовать как стремление к власти и стремление к богатству. Стремление к власти формируется в основном природой государства как территориального образования. Стремление к богатству также встраивается во внешнюю политику государства. По этим причинам выгоды, которые системообразующее государство рассчитывает получать в результате своего доминирования в мировой системе, также имеют двойственную природу. С одной стороны, доминирование в мировой системе призвано повысить влияние государства на международной арене, дать ему дополнительные рычаги политического влияния на других участников системы международных отношений, обеспечить безопасность государства и его граждан, выстроить мировые институты управления и систему принятия решений вокруг интересов государства-лидера. С другой стороны, доминирование в мировой системе должно обеспечить не только экономическое процветание бизнеса и граждан системообразующего государства, но и самого государства. Экономическое процветание в данном контексте понимается не просто как «справедливая» часть мирового богатства, приходящаяся на граждан, бизнес и собственно государство, в целом адекватная их вкладу в мировую экономику, а как непропорционально высокая часть мирового богатства, получаемая в виде «бонуса» за счет монопольного положения доминирующего государства в мировой системе.

Рассмотрим основные каналы получения системооборазующими государствами политических и экономических выгод от своего доминирующего положения в мировой системе.

Экономические выгоды. Державы-гегемоны формируют мировую валютно-финансовую систему на основе своей национальной валюты в качестве мировой резервной. Такая конфигурация мировой валютно-финансовой системы позволяет государству финансировать внутренний и внешний долг, а также дефицит платежного баланса эмиссией национальной валюты. Государство зарабатывает дополнительные средства за счет сеньоража (прибыль от эмиссии денег), поддерживает высокий внутренний уровень потребления, осуществляет разного рода национальные программы за счет увеличения внутреннего и внешнего долга. При подобном устройстве валютно-финансовой системы национальный бизнес также выигрывает: он контролирует существенную часть рынка мировых расчетов и финансовых услуг (каждый 13-й доллар в ВВП США производится сегодня финансовым сектором[37]), минимизирует валютные риски во внешнеэкономической деятельности, имеет практически неограниченный доступ к кредитным ресурсам (мировые деньги эмитирует его страна, которая ссуживает их национальному бизнесу под низкий процент и в почти неограниченных количествах). Доступ к кредиту, в свою очередь, позволяет выигрывать в конкурентной борьбе за привлекательные международные инвестиционные проекты и, главное, позволяет искусственно создавать разного рода «пузыри» на различных рынках (фондовом, жилья, нефти) и активно спекулировать.

Державы-гегемоны формируют систему мировой торговли в своих интересах. Вся история ГАТТ – ВТО является свидетельством политики, при которой рынки промышленной продукции, в чем заинтересованы державы-лидеры, либерализуются, а рынки сельхозпродукции, наоборот, остаются закрытыми. Доминирующие государства добиваются ценовой монополии в тех секторах, где они сильны. Венеция и Голландия в прошлом контролировали кредит и делали его дорогим. Великобритания в свое время являлась «мастерской мира» и монополистом в морских перевозках – эти товары и услуги на мировых рынках стоили непропорционально дорого. Соединенные Штаты в настоящее время контролируют мировой рынок интеллектуальной продукции и инноваций – цены на эти товары и услуги в мире сегодня также высоки.

Политические преимущества. В дополнение к уже имеющимся (по определению) политическим возможностям, среди которых центральное место занимают проекция военной силы и основная роль в мировых и региональных политических институтах, системообразующие государства получают в свое распоряжение множество дополнительных рычагов влияния, основанных на их доминирующей роли в мировых финансах и торговле. Центральное место в мировой валютно-финансовой системе позволяет доминирующим государствам применять в своей внешней политике финансовые санкции, кредитование зарубежных государств, использование ресурсов мировых финансовых институтов для помощи союзникам и наказания соперников. Кроме того, доминирующие государства могут регулировать доступ иностранных агентов к своим привлекательным финансовым рынкам и поток иностранных инвестиций за пределами собственного государства в политических целях, а также корректировать модель развития зарубежных государств посредством предоставления политически обусловленной зарубежной помощи. Доминирующие позиции в мировой торговле в целом и в ее критических областях (например, в торговле технологиями и знанием) позволяют государствам-гегемонам использовать в своей внешней политике торговые санкции, политику вознаграждения зарубежных государств через открытие для них собственных рынков, политику политического сближения через экономическую интеграцию, политику технологической блокады[38].

Преимущества, получаемые державами-гегемонами от своего доминирующего положения в мировой системе, достаточно очевидны. В то же время мировое доминирование несет не только выгоды, но и обязанности, расходы и издержки.

Среди обязанностей следует упомянуть особую ответственность государств-лидеров за поддержание мировой стабильности как в финансово-экономической, так и в военно-политической области. Ведомые державы могут позволить себе не отреагировать на международный конфликт, уклониться от принятия непопулярных решений. Системообразующие державы не могут себе этого позволить и вынуждены поддерживать гладкое функционирование мировой системы всеми методами, имеющимися у них в распоряжении.

Доминирующие державы несут серьезные моральные издержки: их, как правило, не любят, на них возлагают вину за любые проблемы, возникающие в мире.

Вместе с тем, кроме моральных издержек и затрат, связанных к преодолением политических кризисов в мировой системе, державы-гегемоны несут и вполне конкретные материальные расходы по поддержанию функционирования мировой системы, особенно в ее финансово-валютной части.

Во-первых, так как основным каналом распространения национальной валюты в качестве мировой резервной являются государственные ценные бумаги, т.е. долговые обязательства, системообразующему государству приходится поддерживать высокий уровень внешнего долга. Более того, государственные долговые обязательства должны предлагаться иностранным партнерам на выгодных условиях, т.е. с дисконтом, иначе их не будут покупать.

Во-вторых, так как государство-гегемон ответственно за развитие мировой экономики и, в частности, за развитие экономики экспортно-ориентированных стран и процветание мировой торговли в целом, ему приходится открывать свой внутренний рынок для импорта, скупать излишек товаров в мировой торговле и идти на дефицит торгового баланса.

В-третьих, государство-гегемон вынуждено поддерживать высокий уровень международного доверия к своей валюте, поскольку она выполняет роль мировой резервной. Подобное положение дел заставляет государство поддерживать низкий и предсказуемый уровень инфляции, а также низкий и предсказуемый уровень ставок по кредиту. В результате государство-гегемон лишается существенной доли самостоятельности в проведении кредитно-денежной политики и не может решать внутренние проблемы за счет манипуляций с собственной валютой. Например, оно не может поддержать конкурентоспособность своего экспорта ослаблением национальной валюты и лишено многих других инструментов использования денежной политики во внутриполитических целях. Ослабление собственной валюты становится невозможным и технически: так как она выступает точкой отсчета для иностранных валют, ее невозможно девальвировать по отношению к самой себе.

В-четвертых, будучи ответственным за гладкое функционирование мировой валютно-финансовой системы, государство-гегемон (сегодня это группа государств) вынуждено выделять контрцикличное финансирование для преодоления циклических кризисов в мировой экономике.

Глава 3
Политическая инфраструктура мировой экономики: режимы, обеспечивающие стратегическое превосходство

Механизмами реализации политического доминирования в мировой системе являются режимы, формируемые государствами-гегемонами в нескольких ключевых областях. Режимы представляют собой комплекс правил поведения, которые формулируются доминирующими государствами вместе с институтами, следящими за их выполнением. Руководство международными институтами также осуществляют доминирующие державы. Режимы выстроены в соответствии с интересами доминирующих держав, обеспечивают им реализацию целей достижения влияния и богатства, но вместе с тем обладают и общей ценностью, представляют собой международное общественное благо, утверждают достаточно взаимовыгодные правила международной жизни.

Как отмечалось выше, международные режимы представляют собой стандарты поведения в международных отношениях, разработанные доминирующими державами. Державы-гегемоны выигрывают от их применения не только потому, что режимы сформулированы в их интересах. Определенная часть выигрыша достигается державами-гегемонами за счет того, что они лучше, чем другие государства, умеют пользоваться предложенными правилами. Самый эффективный и «демократичный» способ выигрывать в международных отношениях состоит именно в том, чтобы навязать остальным участникам правила игры, которыми государство умеет пользоваться лучше других, так как само государство выстроено именно по этим правилам.

К основным режимам, обеспечивающим стратегическое превосходство доминирующих держав в современном мире, можно отнести политико-правовой, финансовый и торговый режимы, режим обращения технологий и интеллектуальной собственности и языковой режим международных коммуникаций. Рассмотрим некоторые из этих режимов подробнее.

3.1. Политико-правовая (нормативная) система

Государства – совладельцы современной мировой системы прилагают значительные усилия к распространению на другие страны собственной политико-правовой системы. Как правило, сегодня эту систему в основном характеризуют комбинацией демократического устройства политической системы и верховенства закона. Однако ее следует понимать шире, в виде системы представлений о том, «как делаются дела»: она определяет не только политическую, но и деловую практику, принятую в государстве, систему взаимоотношений между гражданами, этику общества, ценностные ориентиры и внешнеполитические амбиции государства.

Государства – совладельцы мировой системы проводят политику навязывания другим государствам своей политико-правовой модели в течение многих десятилетий (США называют эту стратегию политикой демократизации, Европейский Союз – политикой аппроксимации). В основе данной стратегии лежат следующие соображения.

Во-первых, распространение демократии и верховенства закона, по мысли западных политиков, должно обеспечить внешнюю безопасность их государств, снизить напряженность в международных отношениях, уменьшить число региональных конфликтов и войн. Предполагается, что демократические государства по своей природе нацелены на удовлетворение потребностей граждан, повышение их благосостояния, а не на удовлетворение внешнеполитических амбиций путем войн и конфликтов. Мысль о том, что демократические страны не воюют друг с другом, в свое время сформулировал Б. Клинтон. Сегодня это положение принято на вооружение внешнеполитическими стратегиями всех западных государств и формулируется как теория демократического мира (Democratic Peace Theory).

Во-вторых, демократизация и распространение западных правил поведения в политике и бизнесе переводят международную конкуренцию из сфер, где сегодняшние гегемоны не обязательно сильны (например, авторитарные и теократические государства могут эффективнее мобилизовывать свои общества и экономики в случае войны), в сферу, где их преимущества бесспорны, – в область финансов и бизнеса. Иными словами, страны-гегемоны предлагают другим участникам международных отношений меряться не силой, а деньгами, которые они сами же и эмитируют.

В-третьих, общества и институты держав-гегемонов гораздо лучше владеют методами деятельности в условиях демократии и верховенства закона. Они обладают лучшей экспертизой, бо́льшим опытом и умеют использовать демократические институты и юридические процедуры для достижения своих целей гораздо лучше, чем представители государств иной политико-правовой традиции.

3.2. финансовая система

Существующая в мире современная валютно-финансовая система (режим) характеризуется несколькими основными особенностями.

Во-первых, это система, изначально выстроенная в интересах финансового капитала доминирующих государств. Система открытых глобальных финансовых рынков продвигалась интересами финансовых институтов сначала США, а позже стран Европы и Японии, контролировавших в 1960–1970-х годах большую часть мировых финансовых ресурсов и обладавших неограниченным доступом к кредиту. В глобализации финансовых рынков и в ликвидации национального контроля за перемещением капиталов они увидели широкие перспективы для своей экспансии и обогащения и через внутриполитический механизм сделали эту задачу важнейшим приоритетом внешней политики держав-гегемонов и контролировавшихся ими мировых финансовых институтов. Данная задача получила научное и экономическое обоснование, соответствующее оформление в идеологии либерализма, апофеозом чего стал «Вашингтонский консенсус»[39]. По времени финансовая экспансия совпала с крахом социалистической системы, и с конца 1980-х годов политика либерализации финансовых рынков стала некритически восприниматься как универсальная, единственно возможная политика посткоммунистического демократического мира. В самом механизме неконтролируемой финансово-кредитной экспансии кроются угрозы периодических финансовых кризисов, чему мир неоднократно становился свидетелем. Следует отметить и тот факт, что с 2000-х годов политика открытых финансовых рынков начала приводить доминирующие государства к неоднозначным результатам. Вследствие роста мировых цен на сырье, изменения направления потоков мировой торговли, вызванных экономическим ростом Азии, все больше финансовых ресурсов стало аккумулироваться в странах, которым в изначальной модели системы была отведена роль объектов финансовой экспансии. Внезапно некоторые из них превратились в субъекты экспансии и начали проводить соответствующую инвестиционную политику. Такие перемены в структуре мировых финансов оказались неприятным сюрпризом для США и западноевропейских государств, последние были вынуждены скорректировать ранее объявленные правила и возвести преграды на пути стратегических инвестиций с Востока под предлогом того, что эти инвестиции осуществляются «не по рыночным правилам», поскольку во многих случаях контролируются и направляются государствами, а не частными аполитичными инвесторами.

Во-вторых, современная мировая финансовая система предоставляет преимущества финансовым институтам, базирующимся в государствах-гегемонах, так как последние сумели сделать свои национальные валюты мировыми расчетными и резервными валютами. В результате указанные финансовые институты имеют лучший доступ к финансовым ресурсам, получают их на лучших условиях и избегают валютных рисков. Названные факторы, в свою очередь, обеспечивают им заведомые конкурентные преимущества на мировом рынке.

Еще одной особенностью современной мировой финансовой системы стало то, что она построена в большей степени вокруг рынков ценных бумаг и в меньшей – вокруг кредитного и валютного рынков. Причиной такого положения вещей, в частности, является то, что эта система формировалась в основном Соединенными Штатами и Великобританией вокруг англосаксонской модели бизнеса, которая, кроме прочего, отличается от континентальной своим акцентом на финансировании бизнеса акционерным капиталом, а не кредитом. Подобная конфигурация валютно-финансовой системы дала существенные преимущества финансовому капиталу англосаксонских стран, а ее абсолютизация в последние десятилетия сделала возможными глобальные финансовые спекуляции, создание финансовых пузырей и другие являния, которые повысили прибыли американских и британских финансистов, но в то же время уже второй раз за последние десять лет приводят мир к финансовому кризису.

Архитектурно современный мировой финансовый режим построен на двух китах: на регулирующей антикризисной роли мировых финансовых институтов, прежде всего МВФ, где страны-гегемоны занимают командные высоты, и на использовании пяти мировых резервных валют, чьи позиции обеспечены традицией и соответствующими институтами (нефть, например, торгуется за доллары, металлы – на Лондонской бирже), военно-экономической и политической мощью эмитентов и доверием инвесторов, основанным на ответственной денежной политике стран-эмитентов. Степень распространения мировых резервных валют неодинакова: баланс сил стран – эмитентов мировых валют меняется вместе с силой их валют. В 2008–2009 гг. в результате целенаправленного давления США и Евросоюза Швейцария вынуждены была отказаться от политики банковской тайны, обеспечивавшей привлекательность ее валюты. Можно ожидать, что в ближайшие годы швейцарский франк окончательно потеряет свои позиции мировой валюты.

Однако центральную роль в мировом финансово-валютном режиме играет Международный валютный фонд – институт, призванный обеспечивать беспроблемный обмен национальных валют на мировые резервные и тем самым гарантировать открытость мировой экономики и финансовых рынков, а также бесперебойность мировой торговли.

Основная функция МВФ состоит в осуществлении краткосрочного кредитования в резервных валютах тех государств, которые испытывают временные трудности с поступлениями твердой валюты и не могут обеспечить обмен собственной валюты на мировые валюты для финансирования своей внешней торговли и долговых обязательств. Однако, предоставляя кредиты, МВФ сопровождает их пакетом экономических и политических требований, которые, в частности, направлены на дальнейшую либерализацию национальных рынков, открытие их для иностранного капитала, а также открытие национальной банковской системы для иностранного участия. Тем самым МВФ поддерживает и укрепляет мировой валютно-финансовый режим, обеспечивающий частные и государственные интересы доминирующих держав.

3.3. Технологическое и интеллектуальное лидерство

Важным условием становления государства в качестве доминирующей державы является его лидерство в одной или нескольких областях экономики. Такое лидерство, с одной стороны, обеспечивает международные позиции государства в качестве доминирующей державы, а с другой – формирует сферу его монополии в мировой политико-экономической системе, гарантирует как рост его политического влияния, так и высокие доходы его экономических агентов.

Исторически основными сферами монопольного лидерства отдельных государств в мировой системе были морская торговля (Венеция, Голландия, Великобритания), кредит (Венеция, Голландия), производство промышленной продукции (Германия, США). Важнейшая сфера мировой монополии сегодня – производство интеллектуальной продукции, производство и коммерциализация научного знания. Лидерством в данной области обладают Соединенные Штаты, которые для его поддержания и использования в своих государственных и коммерческих интересах создали мировой режим производства и распространения интеллектуальной продукции.

Важнейшим компонентом мирового режима производства и распространения интеллектуальной продукции являются система патентования и законодательство об охране интеллектуальной собственности, распространенное Соединенными Штатами на весь мир через ВТО и систему двусторонних договоров. Наличие в США уникальной модели инновационной экономики и коммерциализации научного знания, тесно связанной с англосаксонской моделью ведения бизнеса, обладание широкими финансовыми ресурсами для скупки «мозгов» и научных разработок по всему миру, построение гигантской индустрии развлечений, а также ясное понимание перспектив такой деятельности и наличие политических возможностей для проведения подобного курса в международных отношениях позволили им занять монопольное положение в научно-технологическом развитии мира и в формировании мировой массовой культуры. Такое положение не только позволяет экономике Соединенных Штатов получать высокие доходы[40]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В. Петти писал о «Political Oeconomies».

Вернуться

2

Mill J.S. Principles of Political Economy. L., 1909.

Вернуться

3

Hobson J.A. Imperialism: a Study. Cambridge, 2010.

Вернуться

4

Luxemburg R. Accumulation of Capital. L., 1951.

Вернуться

5

Ленин В.И. Империализм как высшая стадия капитализма // Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 27. М.: Политиздат.

Вернуться

6

Strange S. International Economics and International Relations: A Case of Mutual Neglect // International Affairs. 1970. Vol. 46. No. 2 (Apr.).

Вернуться

7

Cooper R.N. The Economics of Interdependence: Economic Policy in the Atlantic Community. N.Y., 1968.

Вернуться

8

Kindleberger Ch. Power and Money: The Politics of International Economics and the Economics of International Politics. N.Y., 1970.

Вернуться

9

Nye J., Keohane R. Power and Interdependence: World Politics in Transition. Boston, 1987.

Вернуться

10

Keohane R. The Theory of Hegemonic Stability and Changes in International Economic Regimes, 1968–1977 // O.R. Holsti, R.M. Siverson, A.L. George (eds). Change in the International System. Boulder, 1980. Р. 132.

Вернуться

11

Kindleberger Ch. The World in Depression, 1929–1939. Berkeley, 1973. Р. 28.

Вернуться

12

Gilpin R. War and Change in World Politics. N.Y., 1981. Р. 9.

Вернуться

13

Keohane R. After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Economy. Princeton, 1984.

Вернуться

14

Schelling T. Micromotives and Macrobehavior. N.Y., 1978.

Вернуться

15

Eichengreen B. Hegemonic Stability Theory of the International Monetary System // R.N. Cooper, B. Eichengreen, G. Holtham, R.D. Putnam, C.R. Henning (eds). Can Nations Agree? Issues in International Economic Cooperation. Wash., 1989.

Вернуться

16

Krasner S. State Power and the Structure of International Trade // World Politics. 1976. Vol. 28. No. 3 (Apr.). Р. 317–347.

Вернуться

17

Lake D.A. Leadership, Hegemony and the International Economy: Naked Emperor or Tattered Monarch with Potential? // International Studies Quarterly. 1994. Vol. 37. No. 4 (Dec.). P. 459–489.

Вернуться

18

Krasner S. Structural Causes and Regime Consequences: Regimes as Intervening Variables // S. Krasner (ed.). International Regimes. Ithaca, 1983. P. 2.

Вернуться

19

Krasner S. Regimes and the Limits of Realism: Regimes as Autonomous Variables // S. Krasner (ed.). International Regimes. Ithaca, 1983. P. 358.

Вернуться

20

См.: Morgentau H. Truth and Power: Essays of a Decade, 1960–1970. N.Y., 1970; Waltz K. Reflections on Theory of International Politics. A Response to My Critics // Keohane R. Neorealism and Its Critics. N.Y., 1986.

Вернуться

21

См.: Crowford G. Foreign Aid and Political Reform: A Comparative Analysis of Democracy Assistance and Political Conditionality. N.Y., 2001; Sorensen G. (ed.) Political Conditionality. L., 1993.

Вернуться

22

См.: Morgenthau H. Politics Among Nations: The Struggle for Power and Peace. N.Y., 1978.

Вернуться

23

См.: Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире / пер с англ. П.М. Кудюкина; под общ. ред. Б.Ю. Кагарлицкого. СПб.: Университетская книга, 2001; Он же. Миросистемный анализ: Введение / пер. Н. Тюкиной. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006.

Вернуться

24

См.: Keohane R.O., Nye J.S. Power and Interdependence: World Politics in Transition. Boston, 1977.

Вернуться

25

Концепция внешней политики Российской Федерации. 2008 г. http://www.mid.ru/ns-osndoc.nsf/0e9272befa34209743256c630042d1aa/d48737161a0bc944c32574870048d8f7?OpenDocument

Вернуться

26

Подробнее см.: Kupchan C.F., Trubowitz P.L. The Roots of Liberal Internationalism: Lessons from the Past // M.L. Halpern, J. Laurenti. Power and Superpower: Global Leadership and Exceptionalism in the 21³³ Century. N.Y., 2007. Р. 23–49.

Вернуться

27

В качестве одного из удачных немногочисленных примеров критического анализа устоявшегося к концу 1990-х годов понимания глобализации см.: Богатуров А.Д. Синдром поглощения в международной политике // Pro et Contra. M., 1999. Т. 4. № 4.

Вернуться

28

Американские энергетические компании участвуют в прокачке нефти по данному трубопроводу. Однако он играет важную геополитическую роль. Именно по политическим причинам администрация Б. Клинтона стимулировала энергетический бизнес США инвестировать в сооружение нового нефтепровода.

Вернуться

29

Norman A. The Great Illusion: A Study of the Relation of Military Power in Nations to Their Economic and Social Advantage. L., 1910.

Вернуться

30

Не следует путать понятие «секьюритизация», разработанное копенгагенской школой и относящееся к политическим наукам, и понятие «секьюритизация», существующее в сфере финансов и означающее замену нерыночных займов и/или потоков наличности на ценные бумаги, свободно обращающиеся на рынках капиталов.

Вернуться

31

Buzan B., Waever O., Wilde J. Security: a New Framework for Analysis. L., 1998.

Вернуться

32

Chase-Dunn С. Social Evolution and the Future of World Society // Journal of World-System Research. 2005. Vol. 11. No. 2. Р. 176.

Вернуться

33

Maddison A. Contours of the World Economy 1-2030 A.D. // Essays in Macro-Economic History. Oxford, 2007.

Вернуться

34

Gates R.M. A Balanced Strategy: Reprogramming the Pentagon for a New Age // Foreign Affairs. 2009. Vol. 88. Р. 28–40.

Вернуться

35

См.: Chase-Dunn С. Social Evolution and the Future of World Society // Journal of World-System Research. 2005. Vol. 11. No. 2.

Вернуться

36

См.: Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. N.Y., 1987.

Вернуться

37

Smick D.M. The World is Curved: Hidden Dangers to the World Economy. N.Y., 2008. Р. 18.

Вернуться

38

Более детально экономические инструменты внешней политики будут описаны ниже, в специальном разделе исследования.

Вернуться

39

Термин предложен в 1989 г. Дж. Вильямсоном для описания стандартного пакета из десяти антикризисных мер, предлагаемых МВФ в качестве условия антикризисной помощи. Позже этот термин получил более широкое толкование и сейчас используется как синоним рыночного фундаментализма.

Вернуться

40

В наукоемкой продукции мира в 2008 г. доля США – 39%. См.: Мартынюк Е.А. Прикладные проблемы формирования инновационной экономики России // Бандурин А.В. Проблемы предпринимательства в России: сб. науч. тр. М., 2005. С. 103–115.

Вернуться