Аннотация

Роман посвящен сложным отношениям Петра Первого со своим сыном Алексеем Петровичем. Они – антиподы.

Для Петра Алексеевича государство – превыше всего. Он считает, что все можно решить силой и жестокостью. Для Алексея Петровича главное –был бы доволен «черный люд».

При всей своей устремленности на Запад, Петр остается восточным деспотом. Эта мысль лежит в основе всего романа. Несмотря на то, что героев книги отделяют от нас 300 лет, роман очень актуален, имеет массу аналогий с настоящей политической ситуацией в России В нем анализируются корни тех проблем, что сейчас встают перед ней..

Роман написан в увлекательной художественной форме. В нем присутствует драматичекая любовь, детективная интрига, погони, розыски, допросы с пристрастием, элементы политической сатиры, даже юмора в той мере, в какой юмор мог присутствовать в мрачной атмосфере той эпохи.

Иван Яцук

Книга вторая
Последствия
Глава сорок пятая. Попытка третья и последняя.

Итак, правительница Софья решает, что надобно идти за славой на Крым. Верховным воеводою назначен князь Голицын – первый министр и первая горячая любовь царевны.

Умница, эстет, эпикуреец, Василий Васильевич по характеру был одним из тех, кто всегда остается на вторых ролях. Был он и тверд, но не той твердостью, когда глянет человек на другого, и у того невольно никнут глаза и заходится сердце. Именно такая твердость нужна воеводе, вожу, первому лицу.

Чтобы тебя слушались, уважали, побаивались, нужна видимая всем решительность умереть тут же, на месте, за что-то крайне важное, а такой решительностью Василий Васильевич никогда не мог похвастаться, понеже сильно любил себя, любил жизнь во всех ее проявлениях, любил удобства, изящество во всем.

Князь трудился каждодневно, плодотворно, однако не любил и не мог работать до изнеможения, до тяжелого поту, до последней усталости, когда человек падает чуть ли ни замертво и спит беспробудно. Ничего чрезмерного Василий Васильевич не переносил, а потому всегда оставался при ком-то, кто сими качествами владел. Князь мог дать дельный совет, но никогда не исполнял его сам, ежели то было сопряжено с крайней опасностью или с тяжелым трудом и лишениями. Такие люди в разбойничьей шайке всегда стоят на атасе, а потом при дележе добычи терпеливо ждут, когда атаман кинет им что-то.

Может ли подобный человек возглавлять многотысячное войско, идущее на решительный приступ? Может ли войско рассчитывать на победу при таком воже? Сомнительно. Любовь, однако, не терпит доводов и доказательств. Царевна хотела поднять, возвеличить своего избранника в глазах народа да и в собственных глазах, тем самым укрепив свою власть. Для того требовалось немного: сделать князя воеводою в маленькой победоносной войне.

Ох уж та маленькая победоносная война! Хищная, злобная, хитрая ведьма, умеющая создать манящий мираж, увлекающий человека в бездну. Сколько великих и не очень великих людей и государств погубил в прошлом и погубит в будущем сей неуловимый, безжалостный призрак маленькой победоносной войны?!

По замыслу похода планировалось совершить нечто, подобное татарскому же набегу: придти, разбить крымское войско, разорить все, что можно, награбить и уйти, дабы впредь неповадно было нападать на русские земли безнаказанно. Намеренье похвальное и благородное с точки зрения русских.

Поскребли по сусекам, нашли необходимые деньги, собрали огромное войско: стрельцов, дворянское ополчение, наемных солдат – и вручили все то Василию Васильевичу Голицыну – кому же еще?!

Конечно, был здесь и политический расчет. Софья не хотела доверять огромное войско чужому человеку, помня урок Хованского, который, управляя стрельцами, бесчинствовал на Москве и угрожал сам себя поставить на царство.

Но уму непостижимо, как мог такой опытный политик, как Голицын, согласиться на сей авантюрный шаг? От посольских дел, от разговоров с европейскими дипломатами, от сибаритских дворцовых удобств перейти к тяжкой, потной, опасной ратной службе!

Видно, хмельное зелье любви, да все та же надежда на маленькую победоносную войну сыграли главную роль в его расчетах. Но ведь даже такую войну надобно готовить. Надобно провести в полках подготовительные маневры, надобно снабдить войско необходимыми материалами, надобно знать, в каких условиях ратникам придется действовать, надобно, чтобы воевода хорошо знал свое дело, своих полковников и сотников.

Головной воевода хорошо позаботился лишь о себе, снарядив для своего обслуживания целый обоз. Позаботиться обо всем войске оказалось некому. Великий стратег и знаток древнегреческих и древнеримских войн, Голицын не произвел даже разведки предстоящего пути. Что ждет войско впереди, никто не знал; всем казалось, что сто тысяч ратников должны решить дело без всякой подготовки.

Знающие люди подсказывали, что Дикое поле надобно проходить в апреле– мае. Начиная с июня, в степи ни воды, ни корму не сыскать. Да кто будет слушать подлых людишек, коли войско возглавляет умная голова – сам князь Голицын. К маю 1687 года только собрались, к июню дошли – дотащились до Дикого поля. Защемило сердца, когда глянули вперед: жгучее, душное марево стоит над степью, трава пожухла, глазу не на чем остановиться – даль беспроглядная. Степные орлы да кобчики летают высоко в небе, на земле только высохшие до снежной белизны кости лошадей и волов.

Даже не дошли до Перекопу – возвратились ни с чем. Ума и твердости Голицыну хватило лишь на то, чтобы не идти горелой степью и не погубить все войско. Будь на его месте Хованский, тот непременно бы пошел дальше, невзирая ни на что, и, возможно, с какой-нибудь сотней полумертвых всадников дотянул бы до Бахчисарая, где и сложил бы свою буйну голову.

Теряя людей, лошадей, обозы, возвратились в Москву. Треть войска угробили, но все-таки две трети осталось. Здесь надобно отдать должное Голицыну: будь на его месте менее знатный и авторитетный воевода, он не решился бы возвращаться ни с чем, и погнал бы людей на погибель.

Василий Васильевич, кое чему наученный, задетый за живое, рвался теперь уже сам в бой, чтобы смыть бесславие. Опять кое-как наскребли денег на новый поход. Учтя горький опыт, на сей раз выступили в конце февраля 1689 года, когда в Москве еще стояли лютые морозы и ездили на санях. Опять несколько передали кутье меду, но зато уже в апреле шли Диким полем, изумрудно зеленевшем травой-муравой.

Земля была влажная, жирная, тучная, отливала на срезе тусклым серебром. Ратники, недавние земледельцы, только цокали языками да радостно качали головой: такой земле цены нет, ткни кол – он зацветет. Вот где сеять жито, вот где за сохой идти, вдыхая всей грудью древний запах, кружащий пахарю голову. Проклятые крымцы, не дают использовать такое сокровище. Такая земля всю Русь прокормит, еще и на продажу останется.

Дошли до Перекопу, погоняли татар, но с настоящей ордой так и не встретились, змея уползла в укрытие, шипя и угрожая смертельным ядом будущих набегов. Голицын хоть и возвращался с большим почетом, но настоящей славы так и не добыл. Конечно, нельзя полностью отрицать успех похода. Татары после этого потеряли вкус к набегам на Москву, татарский хан Гирей слезно просил о мире, посылал богатые поминки Москве через своих послов, обещал больше не разорять русских городов, быть надежным союзником против общих врагов.

И все же то была не та виктория, на которую рассчитывала царевна. Князь и ближние бояре тем не менее были отменно награждены. Темный народ поверил в славную победу, но бояре, иностранные послы, москвичи, связанные родственными узами со стрельцами, прекрасно понимали, что стотысячное войско не собирается только для того, чтобы попугать татар. Стрельцам снова задолжали жалованье, народ глухо шумел, что Голицына и бояр наградили не по чести. Двумя походами, задуманными укрепить свою власть, Софья ту власть только ослабила, что подняло шансы противоборствующего лагеря, который на то время возглавил другой Голицын – двоюродный брат Василия Васильевича.

Борис Алексеевич был иного складу и нраву, нежели родственник. Богатырского сложения, силач, умеющий быть крутым и решительным, когда надобно, он от рождения был предназначен для воеводства. Веселого характеру, дружелюбный, общительный, любитель покутить, Борис Алексеевич всегда находился в центре внимания, был окружен толпой друзей, поклонников и просто людей, желавших быть поблизости к популярному человеку.

Он никому не отказывал в общении, исключая чернь и откровенную голытьбу. К нему тянулись люди, как тянутся всегда к чему-то надежному и сильному. Ему быть бы настоящим воеводою, но в Кремле не желали замечать того, и то страшно злило и обижало Бориса Алексеевича, заставляя его торчать в Преображенском, дожидаясь своего часу и занимая унизительную должность воспитателя бесправного царя. Софья купно с Василием Васильевичем собственными руками растили себе недруга. Борису Алексеевичу не оставалось ничего другого, как ставить на будущего царя Петра Алексеевича, надеясь, что тот оценит его по достоинству.

Таких руководителей имели противоборствующие стороны к лету 1689 года. В Москве царские грамоты славили князя Василия Голицына: «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина и оберегателя, багодарствуем за твою к нам многую и радетельную службу, за то, что такие свирепые, и исконные враги наши и креста святого и всего христианства неприятели твоею службою в жилищах их поганых поражены, и побеждены, и прогнаны».

А в это время другой Голицын – Борис Алексеевич, зело хмельной и обиженный неправедной славой брата и своим умалением, кричал в Успенском соборе: «Осрамил нас перед Европой Васька Голицын. Не полки ему водить–сидеть в беседке, записывать в тетрадке счастливые мысли. Русь ныне голыми руками ленивый разве что не возьмет. Доколе бесчестье такое будем терпеть? Пора новому царю давать дорогу».

Софья обращалась к первому министру: уйми брата, а тот разводил руками, мол, что я могу сделать – он сам по себе, а я сам по себе. Он только успокаивал правительницу: бог с ним, собака лает– ветер носит. Наедине с собой Василий Васильевич лишь скрипел зубами, когда ему доносили о таких речах. Он понимал, почему брат злится, но что он, Василий, мог ему предложить? – поменяться местами? Сие было выше его сил. Оставалось надеяться, что в самую трудную минуту они друг другу все-таки помогут.

У Софьи оставалось одно испытанное средство – стрельцы. Противная сторона не решалась привлекать их на свою сторону, затаив злобу и ненависть за смерть родственников и союзников. Это развязывало Софье руки. Но и ей не так-то просто было обращаться к полкам. Теперь она сама была властью, и теперь в ее сторону летели стрелы недовольства за недоплату жалованья, за рост цен, за поборы, за походы, не приведшие ни к чему.

Однако и других средств получить желаемое у правительницы не было, и надобно было, смирив гордыню, идти к стрельцам. Софья тайно призвала самых верных из них на совет. В одной из бесчисленных комнат дворца собралась десятка стрельцов, дежуривших в тот день в Кремле. Шакловитый специально поставил их в одну смену, чтоб скрытней было.

Струился неверный свет от нескольких свечек, придавая обстановке загадочный, таинственный вид. Лица заговорщиков едва угадывались. Из боковой двери в комнату незаметно вошла царевна., вслед за ней шагнул Федор Леонтьевич Шакловитый., прикрыл осторожно створки дверей, постоял, прислушиваясь, затем сел неподалеку от правительницы. Софья была в темном летнике и скуфье, закрывающей лоб, ее трудно было узнать. Темная, усталая, скорбная, она села на специальную лавочку, что возвышалась над всеми.

– Ребятушки мои дорогие,– начала она тихим доверительным голосом, – трудно, тяжко мне в последнее время, да и прежде было не легче, – поправилась она,– управлять нашим государством. Я подняла его совместно с вами из грязи, из смуты, из разорения, не дала врагам нашим земли русские присвоить. Теперь вот надолго татар отвадили, отогнали от себя. Сейчас бы и пожить немного поспокойнее, да царице Наталье неймется, продолжает воду мутить, ей бы Петра одним царем оставить, а нас бы с Иваном и другими сестрами со свету белого сжить.

К ней с братом Львом Нарышкиным присоединился князь Борис Голицын – известный пьяница и драчун. Я думала, он будет наставлять царя Петра благим делам, а он стал с ним ездить на Кукуй, в Немецкую слободу, водку пить да немецким обычаям научаться, про наши русские позабыв. Царю Петру заодно с царицей весьма удобно: им не надобно ни о жалованье войску заботиться, ни об охране границ наших русских, ни о порядке в Москве и в других городах и весях. Знай веселись да трать деньги на потешные игры, а в играх тех кто участник: конюхи да озорники, пьяницы всякие, они семью купца Филатьева ни за что ни про что погубили, забавы ради. А завтра придут и ваш дом грабить.

– От потешных житья не стало, всяк час задираются, – вставил кто -то.

Софья пропустила мимо ушей дерзость и продолжала: – вот и я говорю – порядку нет.– Царевна замолчала, тяжело вздохнув и всем своим видом показывая, как нелегка ноша, что она на себя добровольно взвалила.

– Матушка.– масляным голосом подхватил разговор Шакловитый.– Отчего вам ни устранить князя Бориса и Льва Нарышкина? Чего уж проще? Да и царицу вместе с царенышем можно тож принять. Так я говорю, братцы?

Стрельцы молчали. Зависла неловкая тишина.

– То можна, – наконец, заговорил кто-то.– Пусть матушка розыск назначит. Ежели окажется, что бунт затевают, государству вредят – тогда другое дело, тогда мы все, как один пойдем. По закону надобно.

– Какой тебе еще закон?– грозно привстал Никита Гладкий – верный пес Шакловитого.– Кто розыск будет чинить – бояре? Они тебе ра– зы– щут. Так разыщут, что мы окажемся в первых смутьянах. В 82-ом разыскали? Так и сейчас разыщут. Еще не поздно исправить промашку. Всех Нарышкиных под корень. Так я говорю?

Опять зависло долгое, тягостное молчание.

– Ты не о том, Никита,– возразил Федор Леонтьевич, глянув на молчаливую царевну и поняв, что от стрельцов помощи ждать нечего.– Матушка жалуется на то, что руки ее связаны, что надобно у двух царей разрешения испрашивать, прежде чем что-то полезное сделать. А у царей часто мнения разные, а время не терпит. Надобно, чтоб матушка сама приговаривала указ, а для того венчать ее на царство.

– Воля ваша, матушка – государыня.– отвечали стрельцы уклончиво,– что изволишь, то и делай.

Иван Чермный, тоже из людей Шакловитого, неожиданно взвился:–

– Ну как же, братцы! У царя Ивана двери заложили дровами и поленьями, как когда-то у Феодора, венец царский изломали. А кому ломать, как ни с той стороны? Что ж, так и будем терпеть издевательство над старшим царем?

Колеблющийся свет маленьких свечек прятал лица приглашенных стрельцов, потому им проще было отговариваться и отмалчиваться. Напрасно Федор Леонтьевич сотворил ту загадочную полутьму, надеясь, что это придаст смелости стрельцам. Ошибся тут умный Шакловитый.

Каждый из стрельцов, зная настроения в полках, думал про себя: эка удивил – царский венец изломали. Ранее говорили, что вообще, царевича задушили, а что наяву вышло? Пошумели, погуляли, помогли царевне на трон взойти, а что взамен? Ну, выплатили жалованье, так то и положено по закону. Словно читая мысли стрельцов, Софья сказала:

– Соколы мои! Семь лет назад я по крохам собирала по всей России деньгу, чтобы выплатить вам жалованье по вашему же расчету, который был неизвестно кем произведен, наверно, пьяным дьяком. То было неимоверно тяжко, но мы выплатили все до последней копейки и теперь заплатим – дайте время. Я дала вам торговые льготы, ослабила подати, – голос правительницы наливался гневом,– так вы думаете, что таково будет вечно? Вас едва подняли на Крым – вы, наверно, забыли, чем должны заниматься и каково ваше основное назначение?

Так я напомню. Оно состоит в том, чтобы защищать отечество, трон и порядок в державе. Так надобно то и делать – защищать, а вы более защищаете свои торговые места на базаре, а не отечество и трон. Подождите, уйду я – уйдут и ваши льготы. Али вы не видите, какое войско хочет создать Наталья Кирилловна и ее советчики? Никакой семьи, никаких огородов, никаких ремесел – токмо война. Вы того хотите? Вы то и получите.

– Государыня,– послышался чей-то слезный голос,– мы завсегда стояли на защите царей, мы служилые люди, а теперича мы не знаем, кому служить…

– Ступайте, стрельцы,– перебила говорящего Софья,– и думайте, за кого вы: за меня и царя Ивана, за старину, за наши обычаи, за ваши льготы, али за царицу Наталью и Петра, которые ведут на Русь иноземщину,– вот мой сказ.– Царевна поднялась и степенно вышла, низко, по-монашески, наклонив голову. Уходя за ней, на отлете Шакловитый бросил стрельцам:

– Уходить по-одному, молчаливо. И хорошо думайте. Государыня за вас.

Глава сорок шестая. Период разброда и шатаний.

Уже в переходе Софья говорила Фодору Леонтьевичу:

– Зажирели стрельцы. Откормила я их, что каплунов, себе на беду.

– Ничего, матушка,– подбодрил ее Шакловитый.– Сгоним жирок, сами поймут, где их выгода.

– Поймут, да чтоб не было поздно, – с горечью сказала Софья.

– М-да,– пожевал губами начальник стрельцов.– На том берегу думают шибче стрельцов. Ну ничего, правда на нашей стороне.

Проводив государыню в опочивальню, Федор Леонтьевич направился к Голицыну.

– Ну как там стрельцы?– встретил его вопросом Василий Васильевич, недавно поужинавший и севший почитать Сенеку по латыни.

– Ничего хорошего, князь,– ответил Шакловитый, соображая сесть ли ему или стоять. Князь не приглашал садиться.– Жилье пошло вольное, доходное. Кабы ни ваш поход на Крым, то и бердыши заржавели бы.

– Да–а…Крым…– воспоминание о походах не добавило настроения князю,– стрельцы…то по вашей части, Федор Леонтьевич. Вы должны были их более гонять, учить. Стыдно говорить, но строй держать не умеют, с мушкетами обращаться не способны, в руках одни бердыши, с которыми еще на Угре стояли, оружия нового нет. Кого с таким войском можно воевать?

– Уж какое есть, Василий Васильевич,– с плохо скрываемым раздражением ответил Шакловитый, злясь, что хозяин не приглашает даже присесть.

– Мы пеняем Петру, мол, тешится, резвится, а у него два полка уже сейчас стоят десятка стрелецких. Я говорил с Гордоном, тот не нарадуется. Дисциплина железная, все строевые приемы знают, в атаку идут шеренга за шеренгою; одна шеренга стреляет, другая в то время заряжает. Сноровка изрядная. Сам Гордон говорит, что даже у наемных иностранных полков такой выучки нет, а у Гордона трудно заработать похвалу. Что нам мешает хотя бы по одному такому полку в год иметь, а?

– Денег нет, Василий Васильевич,– резко ответил стрелецкий начальник, продолжая стоять.

– Хе-е,– ухмыльнулся князь,– да уберите пять стрелецких полков, и будут у вас деньги. Отправьте назад два полка наемников и будут у вас опять деньги.

– Нельзя отправлять, князь, – стрельцам настрашки не будет.

– А Головкин не боится без настрашки, – гнул свое Василий, – понеже у него нет в полках жен, детей, огородов, торговых рядов.– Князь все более распалялся.– Послали меня… стадом воеводить… и хотели, чтоб я кого-то одолел. Обозы растянулись на десятки верст, харчей, кормов нужна прорва, а их нет. Дворянское ополчение – с мечами! В кольчугах Александра Невского!– В голосе князя звучала невысказанная обида.– Дали бы мне десяток полков, как в Преображенском – мы бы тех татар в бараний рог скрутили. А теперь умники все – «побед не добыли». Добыли, что смогли. Не скоро татарва на наших украйнах появится. А нам потребно создавать новое войско.

– Нам бы сперва с царями разобраться, – коротко бросил Шакловитый.

Василий Васильевич будто в первый раз внимательно посмотрел на стрелецкого воеводу.

– Сядьте, что вы переминаетесь с ноги на ногу, как конь в стойле.

– Жду, когда вы заметите.

– Что со стрельцами?

– Отнекиваются, князь, – ответил Шакловитый, с удовольствием присаживаясь на красивый, мягкий стул, – Им что, им не печет пока.

– Вот–вот.– подхватил Голицын,– вы, как я видел по вашему лицу, небось, думали, что я несу вздор. Была бы у нас регулярная армия, то не потребно было бы уговаривать сей скот.– Шакловитый невольно оглянулся на дверь. Голицын заметил.– Не беспокойтесь, чужих у меня нет.– Так вот я говорю, что не надобно было бы уговаривать. Шагом марш – и вперед. А теперь заглядывай им в глазки, уговаривай. Говорил еще семь лет назад, что надобно уходить волчицу с волчонком – не послушали. А нынче расхлебывай ту кашу. Так что они говорят?

– Говорят, что надобно все по закону делать, чтобы их не считали бунтовщиками. Розыск учинить тем, кто государыне противодействует. Пусть, мол, государыня поступает, как считает нужным, а мы поддержим, а бунтовать не будем.

– Розыск…хе–е,– князь криво усмехнулся.– Кому розыск? Законному царю? Как же ты их наставлял, Федор Леонтьевич?

– Вот так и наставлял, – хмуро ответил Шакловитый.– По-моему, так взять пятьсот стрельцов, выбрать удобное время, когда потешные спят да и прикрыть всю лавочку.

– А найдешь ты пятьсот стрельцов надежных? Ты же сам говорил, что стрельцы хотят по закону, а идти ночью на дворец – то уже не по закону.

– В том вся и загвоздка, – вздохнул Шакловитый. – Есть у меня два десятка отчаянных, на любое дело пойдут, а больше нет.

– А я бы, Федор Леонтьевич, сделал по-другому.– с хитрым видом предложил Голицын. – Собрать со всей Москвы голытьбу, сброд всякий, что халяву любит да и двинуть ее к царице Наталье просить хлеба и зрелищ, а среди той толпы твоих двадцать ребятушек. Как нападут на дворец, так твои опричники и сделают свое дело. Испытано не раз.

– Царевна не хочет их смерти.

– А кто будет спрашивать царевну? Она женщина, ей больно и страшно, а мы должны сделать свое мужское дело и доложить итог. Молодец был Милославский – не то до сих пор боролись бы с Хованскими. И мы помолимся за упокой душ убиенных, накажем виновных – вот и все.

– Князь, а куда девать три тысячи потешных? Уйдут с царицей в крепость – кто будет крепость воевать, голытьба?

– Да-а, – после некоторого молчания разочарованно протянул Голицын.–Упустили время. Пять лет назад надо было то делать. Вот тебе и потешные, вот тебе и крепость шуточная…Обвели нас вокруг пальца, как детей несмышленных.–Князь с досады стукнул по быльцу кресла.– Как же ты работаешь, Федор Леонтьевич, что у тебя нет надежных полков? – спросил он желчно.– Должны быть у тебя надежные полковники, а у полковников сотники, а у сотников десятники.

– Известное дело, должны, – устало ответил Шакловитый, – да назначишь своего, а он загордится, или заворуется – стрельцы требуют заменить. Другого назначишь – то самое. Потом назначаешь, кого стрельцы укажут. Такое дело.

– То, что я говорил неоднократно, – заключил Голицын.– Нужна регулярная армия, нужна дисциплина. Даст бог укрепится государыне – сам возьмусь за то. Ну а что насчет венчания царевны?

– Тож самое, – сокрушенно сказал Шакловитый.– не верят, что царя Ивана обижают. Что за царь, говорят, которого обижают. Не верят больше ни в какие другие сказки.

– Вот народ, а! – возмущенно стукнул пальцами по столу князь. – Когда не надобно, вопит, бунтует. Когда же кровь из носу потребно поддержать правительницу, молчит, как рыба. Вот оно – Аристотелево противоречие. Семь лет народ живет без войн, без восстаний, житье налаживается, порядок установился, меньше разбойников на дорогах– тут бы и поддержать такое положение – ан нет, народ молчит, ему хорошо, он считает, что так и надобно, что так будет и далее. Выходит, государыня против себя копала яму. Надобно, чтоб народ жил хуже, тогда бы он поднялся.

– Цари сами ввели народ в заблуждение, – впервые не согласился Шакловитый.–Сначала Алексей Михайлович не распорядился, как следует, не оставил прочного завещания. Тогда уже Наталья Кирилловна, даром, что в лаптях приехала к Матвееву, так обернулась, что едва ни стала опекуншей царя малолетнего; хорошо, что ее окоротили вовремя. Затем Феодор. Тому простительно – умер совсем молодым. Теперь маемся, кому поклоняться. Все было понятно, пока Петр был малолетка, а теперь он сам хочет править.

– Не он. А царица больше хочет,– поправил князь.

– Пусть царица,– продолжал собеседник.– Ну, тогда нам всем потребно сушить сухари, кто ныне при правительнице.

Князь невольно дернул плечами, как от ознобу.

– Ты погоди запрягать лошадей,– сказал он резко.– Надобно еще потягаться. Возьми своих ребят, пошуми по Москве, а сам скажи, что то дело, например, Льва Нарышкина. Потребно разозлить стрельцов, раззадорить. Побейтесь с потешными, когда они пойдут по кабакам. Ежели убьют стрельца – организуем похороны на всю Москву. Я свои деньги положу на сие святое дело. Ступай, уже поздно.

Шакловитый был уже в дверях, когда хозяин его остановил.

– Да вот что: о наших планах Софье пока ничего не говори. Она все хочет делать чистыми руками, да так в государстве не получается. Доложим опосля.

Шакловитый молча кивнул головой. «Надувается, как жаба.– подумал он о первом министре.– Пыжится, а чуть что – и в сторону. Любит чужими руками жар загребать. Конечно, внешнего лоску у него не отнимешь. За то, наверно, и любит его Софья.

Как возвратился князь из походу, так царевна на Федю и внимания не обращает, все только по делу и торопится отпустить поскорее, наедине не хочет оставаться. Вишь, князь сколько держал его стоя, видно, уже доложили. Ну и пусть – Голицын ему не начальник, была бы царевна к нему внимательна. Голицын хитер, коварен, увертлив, да надежности, крепости духа ему недостает. Хотелось бы на дыбе его посмотреть – каков он будет, а с виду чуть ли не ангел. Правда, советует дело. И насчет войска прав.

Но ведь не он, Шакловитый, командует парадом. Нажимай на царевну, добывай деньги, и будем строить новую армию – кто возражает. Довольно оглядываться на ополчение. Оно не знает, как обращаться с новыми багинетами, не умеет точно стрелять из пушек, не ведомо ему новые приемы наступления и обороны. Все больше возни и со стрельцами. И то им не нравится, и другое, как будто не на службе, а явились добровольно исполнять государево дело. Вот и обхаживай каждого.

Нет, правильно царица делает, что готовит для молодого царя новую армию. Можно было бы и самому перейти на сторону Натальи Кирилловны, да ему, безродному, там ничего не светит. А здесь все войско под его началом, почет, уважение, ласки царевны, хоть и не частые в последнее время».

Так думал начальник Стрелецкого приказу накануне решительных событий и поступал сообразно им. Делалось все, как советовал Голицын. Были и драки стрельцов с потешными, были ночные избиения стрелецкой стражи, где командиром нападающих был якобы Лев Нарышкин. Люди Шакловитого: Никита Гладкий, Кузьма Чермный, Обросим Петров кричали зажигательные речи в трактирах, на базарах, на съезжих дворах, ходили по избам в стрелецких слободах, но искры не зажигали пламя. Народ, стрельцы упорно не хотели нового бунту. Система Нарышкины – Милославские находилась в состоянии динамического равновесия, нужен был решительный шаг с чьей-то стороны, чтобы его обратить в свою пользу.

Чтобы понять возникшую ситуацию, преодолеем пространство-время и умчимся на триста лет вперед.

Вот уж, действительно, в обществе ничего нового нет, все старо, как мир, только развивается по спирали. В истории народов подобная ситуация возникала не единожды. Вспомним события, произошедшие 300 лет спустя. Москва, 1991–й год. Система Горбачев-Ельцын дрожит, как стрелка компаса. Ельцын с каждым днем набирает силу, а власть колеблется в нерешительности. Ей хочется и схватить упрямца и оппозиционера, и в то же время она страшится народного гнева, который может последовать за этим. Группа»Альфа» уже изготовилась, чтобы накрыть аэропорт, куда должен прилететь Ельцын из Алма-аты, но люди, что должны были дать последнюю команду, смалодушничали и так ее и не дали. А Борис Николаевич прямо из аэропорта взошел на танк, который навеки оставил его в истории.

Москва. 1689–год. Каждый день поступают противоречивые вести и слухи с обеих сторон, обстановка накаляется. Софья мечется в отчаянье и нерешительности. Народ своим смирением вроде бы поддерживает ее правление, но надобно как-то направить сию поддержку в нужное русло, но как? Открыто заявить народу, что она хочет венчаться на царство?

Не поймут. Нынешнее положение вещей народ воспринимает, как результат общих усилий правительницы и царей, в том числе и Петра, которого умно наставляет царица Наталья. Объяснять народу, что это не так, слишком сложно и долго; он любит простоту и понятность, а темные вопросы должны решаться во дворцах. Просто арестовать царя и царицу, объявить их изменниками? Смешно. Убрать тайно – сие не по–христиански, не хочется брать грех на душу. Да и неизвестно, чем то может кончиться, всем памятна история Бориса Годунова, якобы убившего царевича Димитрия. Народ ему того не простил. Правда. Василий Васильевич несколько раз намекал на такую возможность, считая сие наилучшим выходом из создавшегося положения, но дальше намеков дело не подвинулось.

Напряжение росло. Оно висело в душном воздухе Москвы, в мещанских разговорах, царских указах, проповедях патриарха, базарных слухах, чудовищных по своей глупости и невероятности, но тем не менее подхватываемых народом. Жители белокаменной столицы со страхом и одновременно с любопытством ждали развития событий. Шутка ли: ссорятся между собой два царя, шесть царевен во главе со старшей Софьей и царица. Такого ни в одной сказке не найдешь, ни в одной выдумке скоморохов. Что далее-то будет? Каждый думал, что сие его не касается. Тоже извечная ошибка мещан.

8 июля на Казанскую в Успенском соборе торжественно служили обедню. Служил сам патриарх Иоаким, уже дряхлый, худой, изможденный болезнями и постом, как древний святой, как пустынный столпник, отдавший жизнь богу и вере. Убежденный сим примером истинного служения, народ вел себя чинно, благообразно. Впереди стояли два царя, царица и Софья. После обедни двинулся крестный ход.

Московский митрополит поднес первостепенную тяжелую икону царю Ивану. Тот со слезами на глазах отказался по причине своей немощи. Тогда царица подтолкнула Петра, и он, нагнув по-бычьи голову, подвинулся к Софье и глухо юношеским внушительным баском сказал: «Не смей идти, я царь следующий, я понесу».

Случилось замешательство. Митрополит оглянулся на патриарха, испрашивая наставления. Иоаким то ли по старости своей, то ли не увидел растерянного взгляда, то ли не захотел вмешиваться в неоднозначную ситуацию, но не подал никакого знаку. Тогда Софья сама протянула руки к светлому образу и обхватив плотно святыню, двинулась во главе процессии. Взбешенный Петр, дергаясь головой, тупо посмотрел ей вслед, потом плюнул и пошел в обратную сторону. Матушка пыталась схватить его за руку, но сынок так резко сделал отмашку рукой, что едва не свалил ее. Весь крестный ход, кто с удивлением, кто с осуждением, а кто со смешком в кулак наблюдали сие зрелище.

Наталья Кирилловна постаралась спасти положение и сгладить неприятное впечатление, произведенное несдержанностью Петра. Она нашла в себе силы, как ни в чем ни бывало вернуться и стать рядом с Иваном. Тот, старчески передвигая ноги, сказал слезливо: «Матушка, скажи Петруше, чтоб не серчал, не много осталось ждать – зовет меня бог к себе». Наталья Кирилловна, успокоив дыхание после непредвиденных волнений, ответствовала царю, зная, что сие будет передано сестре: «Петруша зело разгневался. Сказал, что уедет из Москвы и возвратится токмо царем». Иван тяжело вздохнул, ничего более не сказал, а только, как и предполагала царица, передал ее слова правительнице. Та внимательно выслушала, насмешливо тронула губы и сказала громко, чтобы слышали стоящие рядом: «Хвалилась сорока море зажечь». Однако, пришлось усилить охрану Кремля на случай, «ежели над государыней учинятся хитрости всякие»

Хитростей никаких не учинилось, но Петр по совету матушки-царицы отомстил по-своему. Он долго не соглашался подписывать указ о награждении Голицына и близких ему воевод за второй поход на Крым. Гонцы сновали между Москвой и Преображенским несколько дней, утрясая разногласия. Наконец указ был подписан, однако, сторона Петра отстояла себя тем, что царь не допустил к себе Голицына и его воевод, которые приготовились пышно благодарить его за награды.

Спесивый Василий Васильевич готов был отказаться от всех почестей, лишь бы не испытывать такого прилюдного позору. К тому же он понял, что прощения ему не будет, и никто не возьмет в счет его заслуги перед отечеством, ум, опыт и высокородство. С растерянной улыбкой князь наблюдал, как уходит от него сердитый юноша-царь.

Когда Софье доложили о таком посмеянии первого министра, она побледнела и тут же отдала приказ готовиться ко всенощной в Новодевичьем монастыре. Вместе с ней поехали пятисотские и пятидесятники стрелецких полков. После службы правительница собрала начальных людей и стала жаловаться на царицу Наталью, что та опять затевает беду. Как всегда царевна говорила красно и убедительно. «Ежели мы вам годны,– сказала она под коней,– то стойте за нами, а ежели не годны, то мы, оставя государство, уйдем в другие страны, где нас ценят более». Стрельцы хором ответили, что хотят служить ей верой и правдой, готовы выполнить любую ее волю, пусть она только будет законной.

Несмотря на горячо выражаемое желание служить правительнице, стрельцы, выказали прежнее условие: учинить розыск над лицами, которые подозреваются в государственной измене, иначе дело не будет правым. Софья слушала их с постным лицом, понимая, что сие как раз и есть самое главное, самое трудное и почти невыполнимое в ее положении. По существу, она сама становится незаконной особой после совершеннолетия и женитьбы Петра. Ни о каком дознании, ни о каком розыске не могло быть и речи. Софья сдержанно поблагодарила стрельцов и заручилась их согласием ждать повестки набатом.

Десятник Стрижов в стрелецкой слободе с красным от волнения лицом доказывал, что розыск ни к чему, злодеи и без того известны, надобно их только прибрать. За Стрижовым приехал конный наряд потешных с указом царя «Выдать вора Стрижова». Навстречу им вышел Шакловитый и заявил, что у него указ старшего царя не выдавать Стрижова. Разъяренный Петр приказывает арестовать самого Шакловитого. Начальника Стрелецкого приказа, то есть министра обороны, арестовывают в Измайлове и доставляют в Преображенское.

У Софьи, наконец, появляется законный предлог напасть на дворец второго царя. В Преображенском тоже понимают это. Царица, узнав о выходке Петра, сурово пеняет ему и раскрывает сыну глаза на то, что может последовать за сим необдуманным шагом. Остывший Петруша соглашается с ней. Шакловитого с извинениями отпускают. Василий Голицын предлагал при получении известия о задержании Шакловитого, немедленно штурмовать Преображенское. Ничего, что у них крепость, зато ядер на один выстрел. Крепость деревянная– можно поджечь. Запаса съестного – на один зуб. На помощь стрельцам можно бросить иностранную пехоту – пусть отрабатывают жалованье.

Но Софья забоялась за жизнь своего самого верного и любящего помощника, да и мысль о напрасном убиении русских людей претила ей, и правительница не дала команду на штурм. Самый удобный момент был упущен – еще один аргумент в пользу того, что политика – грязная вещь, и ее никак не совместишь с моралью и успехом в делах, а ежели и совместишь, то исключительно за счет собственных потерь. Правда, как видим, не всех то пугает.

Огорченный Василий Васильевич в сердцах хватил тростью о пол:

– Ну, Софьюшка, не ждал от вас такого промедления. Жалость, видишь ли заедает … А у Петра жалости нет, не было и не будет. Он уж нас не пожалеет. Знаешь, как бесновался после Казанской … на угольке отпаивали, грозился всех перевешать и порубить. Верю, что так и будет.

– Бог милостив, – отвечала Софья, – другое средство подскажет. Петр хоть и сводный брат мне, однако же брат. Не забывй того, Василий.

Глава сорок седьмая. Страсти накаляются.

В Преображенском тоже готовились к худшему. Петра после Казанской ложили через ночь в разные комнаты. Ходили слухи, что стрелецкие умельцы состряпали особенные гранаты и положили их на дороге, по которой обычно ходил Петр, но гранаты почему-то не взорвались. Теперь впереди царя шли два скорохода и внимательно изучали дорогу, нет ли где опасных предметов, не вырыта где свежая яма, в которой могут быть спрятаны гранаты. Петр не выходил во двор без десятка охранников, на том он сам настоял, и матушка согласилась. Вся та обстановка тревожности, постоянной опасности не могла не влиять на психику Петра, и без того тревожно-мнительную. Царь то и дело оглядывался через плечо, подозрительно посматривал на каждого нового охранника.

Один Борис Голицын чувствовал себя, как рыба в своей воде. То была его стихия. Стакан водки утром вызывал на его лице легкий румянец, прилив сил и хорошее расположение духа. Петр распорядился, чтобы князь постоянно спал в соседней с ним комнате, так ему было спокойнее. Сашка Меншиков ночевал в его ногах. При каждом шорохе, при каждой вспышке огня и света царь пугливо вскакивал, не нападение ли, не пожар? Будил спящего денщика, сердился, что тот его не бережет, спит без задних ног.

В Преображенском постоянно днем и ночью палили из пушек, стращая огнем и дымом, и громом орудий, но мало кто знал, что заряды были шутейные: все тот же горох и свекла. Подъездные дороги к Преображенскому ощетинились рогатками, за которыми стояли противно бритые, в заморской одеже солдаты, но ежели внимательно присмотреться, то сквозь те чудные одеяния просматривались все те же широкие, наивные русские рожи. Несколько раз московская гиль, подзуживаемая умелыми людьми, обещавшими богатый грабеж, бросалась на дорогу в слободу, но натыкалась на рогатки, солдат с мушкетами и, покричав обидные слова, возвращалась ни с чем.

Такое положение не могло продолжаться долго, оно должно было как-то разрешиться. Шакловитый, верные Софье бояре настаивали на решительных действиях; ежели и не убить царицу со всем ее притчем, то штурмовать слободу, подчинить потешных Стрелецкому приказу, заставить царя Петра безотлучно находиться в Кремле, а не строчить приказы без всякого согласования со старшим царем, то бишь с правительницей. Они бурчали меж собой, что Софья отделается монастырем, а им грозит плаха, ежели верх возьмет младший царь.

В самом деле, Софья понимала, что лично ей ничего особого не грозит – царевна все-таки. Торопить события тоже нет никакого резону. Пока она правит по закону, как опекунша старшего царя. Закон, войско, народ, бояре на ее стороне. Другое дело, ежели Иван умрет, а случиться та беда может в любой момент. Тогда ей грозит полный крах. А дабы такого не случилось надобно венчаться на царство.

Но ни народ, ни стрельцы пока к тому не готовы. Оставалось ждать удобного случаю, обострения обстановки в Москве. Ежели крымские походы были бы более удачными – вот тебе и случай, но триумфу не получилось, и теперича надобно опять ждать, проявляя выдержку и зажав свою волю в кулак. А еще надобно руководить государством. Хорошо тем – в Преображенском, а вся тяжесть царского венца, все заботы государственные, мирские и церковные легли на ее плечи.

В стане царицы тоже понимали, что ежели царь Иван будет скрипеть долго, то положение царевны надежно и основательно, и по мере улучшения положения в стране будет лишь укрепляться, а потому шансы Петра будут все меньше.

Потому ни о каком заговоре Софьи против Петра не могло быть и речи. Все это домыслы историков дома Романовых, желающих оправдать содеянный ими переворот. Наоборот, заговорщиками выступала противная сторона. С этой точки зрения разговоры о том, что Лев Нарышкин с неизвестным отрядом озоровал над стрельцами в Москве, кажутся вполне правдоподобными, а не уловками Шакловитого.

Закон стоял на стороне Софьи. Просто она боялась, что Иван неожиданно умрет и потому нервничала, что приводило ее подчас к поспешным решениям; верные ей люди, толком не знающие намерений царевны, нервничали еще больше и принимали иногда решения, идущие вразрез с интересами Софьи. Отсюда возникала общая нервозность в Москве.

Во дворце Натальи Кирилловны тоже то и дело ширились панические слухи: стрельцы идут! Прибегали какие-то люди, которые, якобы, точно знали или слышали, что тогда-то и тогда-то стрельцы пойдут на приступ. Все готовились к приступу, но его так и не было. Через несколько дней история повторялась. То же самое происходило в лагере Софьи. Ее постоянно стращали, что 3 тысячи потешных собираются такой-то ночью штурмовать Кремль, есть уже списки, кого будут казнить, кого ссылать в Сибирь и на Север.

Первой рискнула или, может быть, не выдержала Наталья Кирилловна. Поздно вечером 7августа князь Борис Алексеевич Голицын без разрешения вошел в опочивальню царицы, которая уже готовилась ко сну и усердно молилась. Князь сел на лавку, что стояла вдоль сены, и стал ждать, когда царица закончит свой ритуал.

– Тебе что, Борис? – спросила она, не оборачиваясь.

– Надобно переговорить, матушка, – нервно ответил Борис.

– До утра не подождет, что ли?– Наталья Кирилловна была недовольна такой бесцеремонностью.

– Никак нет, матушка Дело срочное.

Царица тяжело поднялась с колен, села в кресло, в котором сидела допоздна по вечерам. Голицын долго, нарочито внимательно смотрел на нее, пока царица ни прониклась тревогой.

– Что там, князь?– опять спросила матушка, на сей раз внутренне собравшись.

– Надобно уходить, матушка, – голосом окончательно принятого решения сказал Голицын.

– Куда, Борис?– царица испуганно нагнулась к нему.

– В Троицу, немедленно. Сейчас ко мне привели двоих стрельцов, сбежали, чтоб нас предупредить. Так они говорят, что в Кремле собралось около полтыщи стрельцов во всеоружии. Да еще триста на подходе. Готовятся двинуть к нам. Подожгут со всех сторон, а кто будет выбегать, того будут рубить.

– Да ты что? – ужаснулась Наталья Кирилловна. – Но у нас же крепость, солдаты, пушки. Неужто не выстоим?

– Крепость деревянная, токмо для учебных экзерциций, сгорит, как свеча. Пушки есть, но ядер на один заряд. Солдаты, конечно, будут стоять накрепко, но ежели начнется заворушка, Софья поднимет все войско, а то 50 тысяч. Что наших три?

– Ну как же? Вы же сами говорили, что мы в надежном месте. Петруша убеждал.

– Говорили. А что другое говорить? Надежное, да не для целого войска.

– Да как же она посмеет? Царский ведь дворец…

– Как, как? Вот так и посмеет. Там больше Шакловитый да бояре подталкивают, а то и вовсе без разрешения могут. Потом что-нибудь придумают.

– Неужто резать решатся? Господи, спаси и сохрани,– царица подняла очи горе.

– Стрельцы, некий Мельнов да Ладогин показали, что умышляется убийство царя и царицы.

– Что делать будем?– взяв себя в руки, уже по-деловому спросила царица.

– Я же говорю, матушка, надобно уходить в Троицу.

– Я говорила с архимандритом Викентием.– сказала Наталья Кирилловна.– Подарки ему посылала. Там все войско наше укроется, харчей, воды на год хватит. А ну зови сюда Головкина да Льва. Надобно когда–то решаться. Лучше уж мы восстанем, чем на нас нападут.

Через некоторое время вошли начальник потешного войска Федор Головкин и брат царицы Лев Нарышкин.

– Способны потешные за пару часов собраться?– спросила царица Федора Алексеевича.

– Нет, матушка, – ответил Головин, – уж спят крепко.

– Тогда, Борис Алексеевич, будите Петра, берите два десятка солдат и офицеров и скачите а Троицу. А мы с Федором Алексеевичем останемся здесь до утра.

– Матушка, опасно ведь,– участливо сказал Голицын. – Мы и вас заберем.

– Я свое отжила,– ответила царица, которой еще и сорока не было.– Я за себя не боюсь. Царица должна быть при войске. Завтра солдаты проснутся, а никого нет, паника будет. Помогу Федору Алексеевичу. Поднимайте Петрушу.

– Спит мертвецким сном. – тихо сказал Голицын. – Может не послушаться.

–Идем к нему, – решительно сказала матушка, накинула летник и направилась к двери.

Двое рослых преображенцев сонно кивали носами у двери опочивальни царя. При виде царицы и князя мигом поправились и вытянулись во фрунт.

– Давно лег?– спросила Наталья Кирилловна.

– Никак нет, государыня,– ответил один из караульных.– Не более часу, как пришли.

Тихо вошли в комнату. Петруша раскинулся поперек широкой постели в одной сорочке. Груда одежды лежала рядом на полу. Могучая грудь равномерно вздымалась – по молодости он еще не храпел. По лицу бежали тени снов, то радостных, то тревожных, на полу разлилось пятно блевотины, издающей смрадный запах, она же стояла в углах рта и медленно стекала по круглому, мягкому подбородку. Царь спал беспробудно и беспросыпно.

– Ну что, начнем будить?– спросил князь, видя, что то будет нелегкая задача.

–Буди-буди, настойчиво повторила матушка.– Нагрянут – так сами разбудят.

Князь взялся за плечо царя, слегка потряс. Петр застонал, перевернулся и продолжал спать. Голицын потряс крепче. Безрезультатно. Тогда князь схватил Петрушу за оба плеча и тряхнул, как следует. Петруша открыл глаза, ничего не понимая.

– Что за черт? Кто посмел? Стража!

–Петруша, вставай, – наклонилась к нему матушка.– Заговор. Стрельцы идут.

– Кто? Где? За кем идут?– вскричал царь, огругляя в ужасе глаза, и, наверно, думая, что то происходит во сне, как не раз уже случалось.

– Стрельцы на дворе,– тоже крикнул князь, зная страх Петруши перед ними.

Петр ошалело посмотрел на Голицына, перевел взгляд на тревожное лицо матери, вспоминая ее глаза тогда … в Кремле, когда бросали на пики Матвеева … такие самые … Потом дико закричал:– а- а-а, – и кинулся из опочивальни. Голицын бросился за ним:– Петр Алексеевич. Петруша, Петя, да куда же вы?– кричал он вдогонку царю, который, обезумев, огромными прыжками мчал через двор в конюшню. Князь бросился за ним. Его обогнал Сашка Меншиков, который спал в углу опочивальни, тоже пьяный вдрызг, но быстро протрезвел и сейчас пытался догнать царя. Петр вскочил на первую попавшуюся лошадь и во весь опор помчал со двора. За ним вылетел денщик, затем Голицын, потом Федор Головкин со свитой из двадцати человек. Остановились только в Соколиной роще.

– Теперь куда?– спросил Петр, тяжело дыша.

– В Троицу, государь,– ответил Голицын.– Оденьтесь поначалу. Уж холодно, простыть можно.

Головин протянул царю одежу. Петр стал неловко одеваться, то и дело не попадая в рукава и ботфорты. Денщик и постельничий слезли с лошадей и стали помогать. Наконец вся кавалькада двинулась в Троице-Сергиевский монастырь. Перед воротами остановились, приосанились, поправили одежду, особенно у Петра Алексеевича, стали порядком. На монастырской площади их встретил архимандрит. Петр бросился ему на грудь, зарыдал, весь сотрясаясь: «Отче, прибегаю к тебе … они хотят меня убить … Зачем я родился на свет … что я им сделал? … всю жизнь за мной гонятся … Зачем мне такая жизнь? … ненавижу … ненавижу … изрублю всех … или они меня».

Викентий гладил его по голове сухой, морщинистой рукой, успокаивал: « Буде, буде … бог нас не оставит. Верно, что приехал к нам …з десь будет покойно … токмо не надобно ожесточаться сердцем. Христос муки терпел страшные, а заповедал »не убий» Так и нам потребно поступать. Они – овечки заблудшие. Просветятся – поймут, что были неправы, станут верными твоими слугами, аки апостолы Христовы, они тоже не сразу приняли святителя … все будет хорошо, все будет по-божески».

На следующий день прибыла с беременной невесткой царица во главе потешного войска. Преображенский и Семеновский полки прошли парадом по монастырской площади с равернутыми знаменами, с барабанным боем стройными шеренгами, демонстрируя выучку и дисциплину. Настроение царя заметно улучшилось. Никакого нападения на Преображенское не призошло, сообщения опять оказались ложными, но процесс, как говорится, пошел.

Еще через день под руку царя стал полк Лаврентия Сухарева, затем полк хитрого Ивана Цыклера, сыгравшего не последнюю роль в победе Софьи семь лет назад. Теперь он поставил на Петра. Сие уже говорило о многом. Многие стрелецкие полковники призадумались: уж ежели Цыклер пошел в Троицу – значит у Петра козыри посильнее Софьиных.

Глава сорок восьмая. Великое сидение

Как часто бывает, что мероприятия, планируемые самым тщательным образом, вдруг срываются по нелепым причинам или случайному совпадению неблагоприятных обстоятельств. И наоборот, события, которые не предвещают ничего хорошего, вдруг оборачиваются счастливым исходом.

Так случилось и на сей раз. Паническое бегство превратилось в неожиданную победу, которой никто не предполагал. Здесь главное оказаться в нужное время в нужном месте. Таким местом для царицы и ее окружения стал Троице-Сергиевский монастырь. Под прикрытием его надежных стен бежавшие отдышались, избавились от страха, одумались, сосредоточились и под командой опытных руководителей перешли в наступление.

Во все стрелецкие полки полетели указы Петра, написанные Борисом Голицыным, с требованием немедленно явиться под Троицу. И потихоньку один за одним потянулись туда стрелецкие гуси. Не дождавшись четких указаний от своего начальника Василия Васильевича Голицына, ушел к Петру с наемной пехотой славный шотландец Гордон. Видя такое, бояре, прячась друг от друга, поворачивали возки на Ярославскую дорогу, ведущую к монастырю.

Силы Софьи таяли на глазах. Можно было еще многое исправить, будь у нее в помощниках настоящий воевода, а у правительницы был лишь Василий Васильевич – второй нумер. Хитрец, дипломат, умница, но никак не воевода.

Была у царевны и другая тайная стратегическая промашка. Гонясь за быстролетным женским счастьем, она разделила сердце между двумя своими ближайшими соратниками: Василием Голицыным и Федором Шакловитым. Князь, прознав о том, что Софья крутила шашни с Шакловитым, пока он добывал воинскую славу, пришел в неописуемое бешенство. Променять его, князя Голицына, на какого-то шелудивого стрелецкого начальничка?!

Больнее ударить по его чести, самолюбию, гордости не смог бы никто. Холод отчуждения пролег между князем и Софьей. А уж говорить о деловых отношениях между Голицыным и начальником Стрелецкого приказу и вовсе не приходилось. И это в то время, когда нужно было особое взаимопонимание между игроками одной команды. Василий Васильевич не мог скрыть злорадства, когда видел неудачи Шакловитого. То же чувствовал и Федор Леонтьевич в отношении Голицына.

Не желая разделять с правительницей груз ответственности, не имея сил перед лицом опасности забыть обиду, часто даже злорадствуя по поводу ее неудач, Василий Васильевич старался лишний раз не попадаться на глаза царевны, медлил, колебался. Раздумывал, как лучше поступить ему самому. Из-за его колебаний и ушел к Петру Гордон, в прошлом верный слуга князю, нанеся тем страшный удар по силам Софьи. Уходили и другие полки, не находя у помощников правительницы согласия и поддержки. Сославшись на незначительный предлог, отправился в монастырь и патриарх.

В нервной женской истерике, не находя иного выходу, Софья сделала отчаянный шаг, о котором потом пожалела – сама поехала договариваться с царицей и Петром. Договариваться, однако, в роли побежденной, весьма трудно, ежели вообще возможно. Правительница возвратилась ни с чем, ее даже не приняли.

Петр даже предлагал арестовать и судить. Но его опрометчивое мнение отвергли, как неприемлемое. Софья все еще была сильна. За ней стояло еще более двух десятков полков. Она могла созвать дворянское ополчение со всей России, на ее стороне было мнение жителей столицы. Ей только нужен был твердый, опытный полководец, а такого в ее распоряжении не было. Ни Василий Голицын, ни Федор Шакловитый для таких дел не годились. Здесь был нужен человек разряда Юрия Долгорукого, отстоявшего трон для Феодора.

В Москве Софья, опомнившись, попыталась свое поражение опять представить, как победу. Умная, твердая все-таки женщина! Она обратилась к стрельцам, жителям столицы со страстной вперемежку со слезами речью: мол, я, не желая кровопролития, поехала к царице и царю с оливковой ветвью, а они встретили ее подло, как будто она не царевна, а холопка какая. И пусть то будет на их совести.

Возможно, Софья, действительно, не желала крови русской, и без того пролитой врагами Руси предостаточно; возможно, просто устала бороться в одиночку, не получая действенной поддержки со стороны ближайших соратников. Ничем иным ее дальнейшего бездействия нельзя объяснить. А ее противники не дремали, они решили нанести удар не по ее полкам, а в самое сердце царевны, сломить ее духовно. Кто автор такого удару осталось тайной. По крайней мере, ни Петр, ни Борис Голицын, ни Лев Нарышкин до того додуматься вряд ли бы смогли. Сие могла предложить только царица, знавшая по себе, что это такое.

Как бы там ни было, Петровский лагерь потребовал выдать Шакловитого. Софья оказалась приблизительно в том положении, в какое попала Наталья Кирилловна в мае 82–ого года, когда от нее потребовали брата. Царевна отказалась выдавать на смерть своего союзника и любовника, но, как и тогда, бояре, стрельцы, напуганные будущим возмездием, настаивали на выдаче. Софье пришлось уступить. Федор Леонтьевич оказался в застенках монастыря.

За Петром, который в то время находился у матери, зашел Борис Голицын, хмельной, довольный и веселый.

– Петр Алексеевич, извольте пойти с нами, будем Федьку Шакловитого пытать.

– Сами управитесь, – недовольно сказала царица.

– Я пойду,– поспешно подтвердил Петруша.

– Наталья Кирилловна,– извиняющимся голосом сказал Борис Алексеевич.– государю потребно и то знать.

На те слова царица ничего не ответила, продолжая рукодельничать. В сыром монастырском подвале, затянутом паутиной, где до того бегали только тощие монастырские крысы, наспех состряпали дыбу, лавки для наблюдающих, стол для дьяка, записывающего показания пытаемого, по стенам устроили свечи. Архимандрит Викентий поморщился, когда его испросили об устройстве застенка, но делать нечего – дал соглаие, надеясь замолить потом сие преступление.

Туда и спустились Петр, Голицын, Тихон Стрешнев, Федор Ромодановский, Лев Нарышкин. Там уже были дьяк, заплечные мастера и сам Шакловитый. Петр внимательно смотрел на постаревшего разом боярина в парадной, но изодранной одежде, и не узнавал его. Куда девалась надменность и строгость во взгляде, орлиные глаза, важная, степенная осанка. Перед ним стоял сгорбленный, униженный, разбитый человек, с потухшими, опущенными глазами. Вот, оказывается, что делают с человеком обстоятельства. Любопытно, любопытно…

– Можно начинать, государь?– спросил Голицын, обращаясь к Петру. Тот важно, молча кивнул. Выбежали два дюжих мужика, ободрали Федьку до поясу, отвели руки назад, связали в запястьях, накинули ременную петлю.

– Все правильно делаем, Федор Леонтьевич? – насмешливо спросил Борис Алексеевич, намекая, что сам Шакловитый неоднократно руководил подобными допросами.

– У нас по сей части мастера доки, – вместо подследственного сказал Федор Юрьевич Ромодановский, поглаживая усы.– Щас, голубчик, все нам скажет, как на исповеди.

Назначили пятнадцать кнутов. Федька держался мужественно. После пяти ударов тихонько, сквозь зубы, завыл; после десятого застонал. Стали дознавать. Федор Леонтьевич стал говорить медленно, преодолевая боль, но связно, толково. Он-де, человек служивый, делал все по закону, как приказывала царевна, как требовали того обстоятельства. Чтобы в Москве и по всей Руси порядок был среди стрельцов, чтобы те строго исполняли порученное им дело. Ничего другого, воровского не знал и не делал.

– Зачем 500 стрельцов собрал 7 августа в Кремле?– быстро спросил Голицын, не давая опомниться, обдумать ответ.

–Правительница приказала, собралась на богомолье, – ответил Шаеловитый хрипло.

– Добавь пять, Сидор, – приказал Голицын.

По исполосованному телу потекли струйки крови. Палач бил другим кнутом с утолщением на конце, где была зашита железная пластина. Такой удар рвал кожу до мяса, вызывая неудержимый дикий вопль.

– Еще раз говори, для чего собрал стрельцов?– испрашивал Голицын.

– Царевна опасалась, чтобы по дороге ее ни переняли потешные,– кричал почти в безумстве Федька.

– Уговаривались вы убить царя Петра Алексеевича?

– Нет, одни разговоры были.

– Какие разговоры?

– Было бы хорошо, кабы с ним что случилось: хворь какая напала, али с лошади упал и разбился.

–Гранаты ручные готовили на царя?

– Ничего такого не было. Приходил один умелец, говорил, что может делать ручные гранаты, показывал. Одна взорвалась, а две другие нет. Выгнал в шею. Кто- то из стрельцов сказал, что такие гранаты можно было бы подложить царю, когда он будет идти по дороге. Отсюда и слухи пошли.

–Врешь, вор!

– Нет, не вру. Ежели была бы твердая задумка убить царя, то можно было

то сделать многими иными способами.

– Какими, например?

– Во время крестного ходу ножом пырнуть. Есть такие мастера, с одного удару бьют.

–А еще?

–Засаду ночью на Кукуе сделать. Царь неосторожно туды ездит.

– Псы! Гады мерзкие!– Петр вскочил с места и подбежал к Федьке.– Меня, помазанника божьего! Ножом?– От гнева, от нахлынувшего вдруг страха царя трясло, дергало, заставляло истошно орать:–вырублю вас всех, изничтожу!

Царь стал дергаться в конвульсиях. Подбежал Голицын, взял его голову в руки, затем повел к лавке, усадил.

– Успокойтесь, Петр Алексеевич! Все, кто того заслужил, будут наказаны; примерно наказаны,– говорил Голицын, поднося царю стакан воды. Петр, цокая зубами по стеклу, выпил весь стакан.

– Водки мне, – попросил Петр и добавил, – прикажи … довольно … – Голицын, оглянувшись, махнул рукой палачам. Те принялись опускать Федьку на пол.

– Завтра вторую пытку назначим, – сказал князь дьяку. Шакловитый услышал.

– Не надо … второй раз, – жалобно, детским голосом сказал Федька, оперевшись на пыточный станок и не в силах стоять.

– Я тебе покажу, пес! – Петруша вдруг вскочил с лавки и по-детски буцнул узника по ноге. Тот едва устоял, вцепившись в дерево дыбы .Когда царь и бояре вышли, Федор Леонтьевич попытался идти, но упал и потерял сознание. Пришел в себя он к вечеру. Над ним стояли кат, ливший на него воду из ушата, и дьяк с бумагой в руке.

– Садись, пиши, – сказал дьяк бесстрастно, – не напишешь – завтра будут пытать снову. Князю срочно надо.

      Все тело горело, жгло огнем, кричало болью, но Шакловитый поднялся, сел к столу, взял перо, слегка задумался и стал писать. Закончил он глубокой ночью, написал грамотно, пространно, со всеми подробностями, которые только знал. Ничего в тех записях не было нового.

Федор Леонтьевич писал, какие принимал меры для наведения порядку в полках и в Москве, как пресекал происки раскольников, как охранял правительницу, ни о каком заговоре не знает. Софья не принимала никаких мер для устранения Петра Алексеевича, сама боялась, что явятся потешные, чтобы ее сместить, а она не успеет предупредить стрельцов. Потому стала меньше выезжать из Москвы, стоять в соборах, ходить крестным ходом, требовала от него, Шакловитого, усилить стражу, увеличить ночные караулы, строго спрашивать за промашки всякие, упущения, особенно на постах.

Исписав девять листов, Федор Леонтьевич передал их князю. Тот торопливо поднялся с ними к себе, посмотрел на часы – было за полночь. Царь, видимо, уже спал. В монастыре он вел себя тихо, смирно, во всем положившись на матушку и Голицына, спал рядом с женой, чему та зело радовалась.

Сев за стол, придвинув к себе шандал со свечами, Борис Алексеевич стал жадно читать. Он знал, что Василий Васильевич был невысокого мнения о Петре, нашептывал Софье всякие меры против царя. Мог знать то и Шакловитый и написать о сем. Тогда могло пасть подозрение и на весь род Голицыных. Хотя и отменили местничество, однако, традиции еще слишком живы, чтобы их не слушаться. Да и на самого Бориса Алексеевича могут косо поглядывать: а ни есть ли он, Борис Алексеевич, тайный союзник Софьи и своего братца? Тогда, считай, пропал. Никто не спасет, никакие заслуги.

Но нет, Шакловитый ничего не написал про Василия Васильевича. Может, надеялся на снисхождение князя, а может, Василий так хитро действовал, что Федор Леонтьевич ничего не знал; возможно, что-то иное водило его пером, но на 9 листах не было ни одного упоминания о Голицыне первом. Князь облегченно вздохнул, отложил бумаги и стал готовиться ко сну.

Пока Борис Алексеевич спал ангельским сном, его недоброжелатели не спали. В монастыре сложился кружок бояр, которым зело не нравилось возвышение князя. Они зорко следили за его действиями, ожидая момента уличить Голицына в какой-нибудь хитрости и тем самым умалить его в глазах царя. Да и сам Петруша без особой радости наблюдал, как его воспитатель забрал всю власть в монастыре в свои руки. Первый испуг прошел, и теперь нарастала только злость. Яков Долгорукий, Тихон Спешнев, Троекуров доложили царю, что Борис Голицын умыкнул признательные листы Шакловитого, чтобы заранее их прочесть и вырвать все то, что клонило бы ко вреду Васьки Голицына.

Ранним утром один из друзей-собутыльников князя поспешил к нему.

– Вставай, вставай, Борис Алексеевич,– тормошил он крепко спящего князя.

– В чем дело?– недовольно спросил князь, проснувшись.– Ты что, по шее захотел? Кто тебе разрешил тревожить мой сон? Я в два часа ночи заснул.

– Беда, беда,– закричал приятель.– Вставай немедля, ежели не хочешь, чтобы за тобой пришли с оружием.

– Что такое?– серьезно всполошился князь, поднимаясь с постели и свесив ноги.

– Бояре пожаловались царю, что ты задержал листы Шакловитого, чтобы вымарать все, что касаемо Василия Голицына.

– Да ты что?– вскричал Борис, вскакивая на ноги.– Вот сучьи дети. Так и ждут моих оплошек.

Голицын по-настоящему засуетился, наскоро оделся, схватил бумаги и помчал к царю. Тот давно уже был на ногах и не в духе.

Написал Шакловитый? – с напускной грозой в голосе спросил Петруша, еще не умеющий спрашивать совсем грозно.

– Так точно, государь, – отрапортовал князь, поняв, что приятельского разговору не будет.

– Ты зачем не подал бумаги сразу? – последовал грозный вопрос.

– Уж полночь была, ваше величество, – с полной уважительностью, не замечаемой за ним ранее, ответил Голицын. – Как я мог лезть в опочивальню, где вы с женой?

– Где бумаги?– Петруша требовательно протянул руку.

– Вот они все,– князь услужливо подал листы.

Царь один за другим пересчитал листы.

– Девять было?

– Так точно, государь. Девять.

Петр заново пересмотрел все листы поочередно. Все они были написаны одной рукой – рукой Шакловитого.

– А сие что? Замарано.

– Сам Федька замарал, но можно прочесть.

– Ладно, – с видимым облегчением сказал царь. – Тут ко мне приходила целая кумпания. Жаловалась на тебя, что хочешь выгородить братца. Так сие?

– Нет, ваше высочество, совсем не так,– уже уверенно сказал Борис Алексеевич.– Всем знано, какие у меня отношения с братом. Он зачем-то думает, что ежели его отец украл у моего отца наследство, то можно задирать нос и считать себя покровителем всех Голицыных. А я не хотел и не хочу ходить у него в подмастерьях, сам всего добивался, никому не смотрел в руку. И теперь ежели он виноват, то пусть отвечает сам, я за него не в ответе.

– Ладно, – спокойнее сказал Петруша, видимо, согласный с доводами князя. – Читал, что пишет сей шельма?

– Поздно было, утомился. Пробежал глазами – ничего особенного.

– В том-то и дело, что ничего особенного, – ответил царь, внимательно читая листы. – Надобно опять пытать.

– Хлипкий больно. Вчера отливали, чтоб писал,– осторожно заметил Голицын.– Может не выдержать, околеет.

– Ну и бес с ним,– крикнул Петр. – Все равно ему одна дорога.

– Не совсем так, ваше величество, – решился возразить Голицын.– Одно дело, коли его казнят по царскому указу с перечислением всех его вин, а другое – коли он здохнет под пыткой. Нам пока еще должно на стрельцов оглядываться.

Петр походил, подумал, почесал макушку, потом сказал:

– Хорошо, вместе решим.

Петруша в последнее время приосанился, ходил важным, ему уже хотелось самому принимать решения, но он часто попадал впросак, и потому за него пока решали другие, хотя уже и отдавали внешние почести царю.

Через время собрались царь, царица-матушка, патриарх, Лев Нарышкин, Голицын.

– Что будем делать с Федькой Шакловитым? – спросил царь, когда все расселись.

– Известное дело,– отозвался Лев Кириллович,– казнить как главаря бунтовщиков, и его поплечников тоже.

–Вины на нем особой нет,– сказал Голицын.– каты работают усердно, а доказательств заговору нет.

– Быть того не может!– вскричал Нарышкин и покосился на князя. Петр заметил его взгляд.

– На, читай. – царь бросил дяде листы Шакловитого.

Лев Кириллович пересчитал листы, как перед тем сделал сам царь, посмотрел, есть ли замаранные места, стал читать.

– Как же так?– сурово спросила царица.– заговора нет, а все Преображенское здесь? А угрозы убить царя и меня? А подметные письма? А собрание войска в Кремле?

– Одни разговоры, – бросил Голицын.

– Ты, князь, повремени, – жестко осадила его Наталья Кирилловна.– Не тебе угрожали расправой. Не Голицын ли Васька хотел подкупить сотню стрельцов, чтобы они ушли из монастыря, а за ними и другие?

– Может, подбивал, а может, и нет,– зло ответил Борис Алексеевич.– Опять одни слухи.

– Раз такое дело, – вмешался Лев Кириллович, отвлекаясь от чтения, – я бы Бориса Алексеевича уволил бы от допросов.

– Тогда я предлагаю назначить Льва Кирилловича начальником обороны,– вскипел князь,– а меня отпустите в мою вотчину. Только учтите: стрельцы колеблются, на какую сторону стать окончательно. Еще не все решено, и ежели начать рубить с плеча, то еще неизвестно, чем все может кончиться.

– Не горячись, Борис Алексеевич,– примирительно сказал патриарх.– Мы же советуемся, как сделать лучше.

– Я давно замечаю, ваше величество, – не унимался Голицын, – что Лев Кириллович ходит за мной по пятам, аки караульный – с языка едва ни слетело обидное слово, но Борис удержал себя.– Что ты выискиваешь, боярин? – князь резко повернулся к Нарышкину. –Где тебя нашли в 82-ом? В дровяном складе. Что ты говорил, когда приехал сюда: помогите, спасите. А теперь ходишь за мной и улики собираешь? Бери войско и командуй. Есть еще время отличиться. Токмо я посмотрю, как то воспримут стрельцы. Да, Голицын Василий Васильевич – мой двоюродный брат, но такой брат, на которого я держу обиду и досаду с малолетства. И все то знают. Потому я и в этом лагере, а не в другом. Но Голицын, уж ежели на то пошло – не враг России. Он заключил вечный мир с Польшей и возвратил России Киев с Черниговом. Он поставил гетманом на Украине Мазепу – нашего верного союзника и помощника. Василий дважды холил на Крым, как бы кто ни посмеивался над тем, и я в том числе; отбил у татар охоту грабить наши земли.

Голицын намекал, что распря между братьями имеет не политический, а семейный характер и не дает оснований для какого–то взаимодействия и примирения. Вообще, такой тон и смысл речи князя в другое время стоили бы ему очень дорого, но сейчас в Москве стояло два десятка стрелецких полков, да и те, что пришли в монастырь, в любое время могли переметнуться. Так что было не до взаимных упреков и обвинений. Залегла напряженная тишина.

–Надобно, чтоб заговор был,– твердо сказала Наталья Кирилловна.– А ежели не заговор, то злой умысел или хотя бы неповиновение и надобно примерно наказать смутьянов. Мало ли худых дел натворили стрельцы. Надобно только все правильно написать да оформить. Вот и поручим Борису Алексеевичу ту работу.

– А может, отправим Федьку в Сибирь, – да и дело с концом,– предложил Петр, у которого возможное недовольство стрельцов вызывало дрожь. Потому и дерзкую речь князя он принял спокойно.

– Никак нельзя, – возразил Нарышкин.

– Тогда дядя, примешь воеводство над войском? – насмешливо спросил Петруша.

      Лев Нарышкин был из вторых, на манер Ивана Языкова – «Дворцовых обхождений проницателя». Перспектива стать начальником войска бросила его в пот и жар.

– Я ничего не имею супротив Бориса Алексеевича,– залепетал он.– Бояре лишь волнуются, им кажется, что князь не по чести вышел на первое место.

– Тогда спроси их, кто из них достоин по чести возглавить поход на Москву, и я отдам им сию честь,– с прежней насмешкой спросил Петр.

– Государь наш, батюшка, – веско стал говорить сидевший до того молча патриарх с ввалившимися щеками на пергаментном лице,–коли положение поправится, то надобно предать смерти Федьку со товарищи, который, как и присный нам Хованский, потакал раскольникам, что колеблют основы христианской веры, будоражат паству, грозятся неисчислимыми карами, выдуманными, дабы запугать честной народ. Сие есть основа всех бунтов и потрясений последнего времени. Васька Голицын и Федька пригрели возле себя попа-растригу Сильвестрку Медведева, который продолжает черное дело протопопа Аввакума, осужденного нашей святой церковью на сожжение за грехи его великие. Не давай, государь, крепнуть раскольникам, иначе будем слабеть мы – оберегатели твоего трону.

– Что ж ты, отче, – сказал Голицын с иронией, – не заступаешься за грешных, как велел Христос, а настаиваешь на казнях? Аль свою жизнь прожил, а другие не жалко?

– Я не жил для себя, я прожил жизнь схимника,– гневно ответствовал Иоаким, стукнув посохом.– Я не желал для себя никаких льгот и даров. Токмо о церкви нашей мои моления последние, да о государстве русском, да о благе народном, что заключается в незыблеиости веры, в спокойствии и в труде в поте лица своего. Вот о чем я пекусь «Смертию смерть поправ» – вот что говорят отцы церкви нашей православной. Предать смерти нескольких, дабы спасти тысячи – вот о чем я говорю.

– Ладно, отче, – примирительно сказал Петр, – поймаем Сильвестрку, подумаем. Правильно ты говоришь – казнить нескольких, дабы спасти тысячи. Хорошо говорено, надобно запомнить.

– Государь, бояре требуют учинить над Федькой вторую пытку,– не унимался Нарышкин, прочитав от буквы до буквы все листки Шакловитого.– Пусть выдаст всех своих злоумышленников.

– Спроси их, дядя, может они и меня записывают в други Федьки Шакловитого? – Петр выждал время и продолжал:– я усердно прочитал сознание Федьки и нахожу его правдивым и толковым. Делать вторую пытку – токмо гневить народ да придавать чести Федьке: мол, крепится, ничего не говорит. Допрашивать его – сие означает, что о заговоре мы так ничего и не узнали. Вы того хотите? – Чувствовалось, что Петруша говорит с чужих уст. Видно, Борис Алексеевич успел ему нашептать нужные мысли.

– Мы так глубокомысленно не думали, – под тяжелым взглядом царя сказал Нарышкин.

– Скажи боярам, что не гоже им мешаться в сие дело. Их никто сюда не приглашал, и двери отсюда всегда открыты для всех, кому здесь не нравится.

Лев Кириллович выслушал царя, уныло понурив голову, понимая, что бояре теперь будут к нему относиться с меньшим почетом. Зато Петруша закончил совет с легким сердцем.

– Не пора ли нам отдать дань Бахусу? – спросил он князя, похлопав того по плечу и давая понять, что деловая часть закончилась, и царь на него не сердится.

– Зело не помешало бы,– с удовольствием ответил Голицын, радуясь в душе, что все так хорошо для него прошло. И Петруша явно повеселел. Государственные обязанности все еще были для него тяжелой обузой. В семнадцать лет разве могут быть причины для долгого уныния? А здесь только и знай стоять церковные службы с постным лицом, да читать молитвы, да ходить крестным ходом с тяжелыми иконами.

Глава сорок девятая. Переворот удался.

Вместе с Гордоном в монастырь пришел и Лефорт. Как-то встретив на монастырском дворе старого знакомого, Петруша несказанно обрадовался: хоть одна легкая душа среди унылого царства. Жизнь приобретала светлые черты. Сразу же вместе с расторопным Сашкой Меншиковым соорудили добрячую попойку по поводу встречи, благо вина и настоек в монастырских подвалах было предостаточно.

Потом к ним присоединился Борис Алексеевич. Пили вино и пиво, беседовали. Франц рассказывал смешные истории, ранее слыханные и новые, сам расспрашивал о новостях. От вина все хмелели медленно. Петр, пошептался с архимандритом, и на столе отныне появлялась хорошего качества водка. Собрания пошли еще веселей, еще дружней. Стали приглашать Никиту Зотова, который тоже знал множество занятных историй из жизни великих мира сего, а также массу дворцовых сплетен и пересудов, к чему Петр всегда имел большое влечение. Он сожалел, что нельзя собирать «собор», но обещал его возобновить, как только покинут монастырь. Матушка и жена- царица снова ушли на второй план.

Безвылазно пить тоже не будешь. Дабы скоротать время, Петруша ходил в кузню, где раздевался до поясу и отводил свою молодецкую душу работой с молотом. Те, кто видел его могучий торс – а ходили смотреть многие – проникались трепетом и преклонением перед божественным совершенством богатырского молодого тела. Петр, играючи, орудовал самым тяжелым молотом, особенно перед публикой, которая то открыто, то исподтишка наблюдала за царской работой.

Но через час царь приставал, покрывался густым, росным потом, садился отдыхать, а не такие статные и красивые, но приземистые, с крутыми плечами молчаливые кузнецы продолжали себе тюкать и тюкать молотами без передышки до самого обеду. Натрудившись вдоволь, Петруша уже не так открыто направлялся в пыточный подвал, который привлекал его все более и более и постепенно стал его тайной страстью. Сперва царь приходил в застенок в окружении бояр, потом в сопровождении Бориса Голицына, а затем уж только с денщиком Сашкой, которого оставлял наверху или в чулане, примыкавшем к застенку. Каты смиренно кланялись ему в пояс, то же самое делал и дьяк-писарь. Петруша салился на лавку, и дьяк, запинаясь от волнения, кратко докладывал, кого и за что пытают. Царь делал жест рукой, и допрос продолжался.

Поначалу Петруше было интересно наблюдать сам процесс пытки: устройство дыбы, как привязывают допытываемого, как поднимают его вверх, и тот беспомощно висит, как Христос на кресте; как меняют каты свои орудия и зачем. То один арапник возьмут, а то другой; то длинный, то короткий; то с утолщением на конце, то ребристый. Иногда палач брал клещами тавро, нагревал его докрасна и вонзал в спину или плечо узника, по комнате тогда шел запах паленых волос, и воздух раздирал дикий вопль бедняги.

Когда вся нехитрая механика пыток была прочно усвоена, Петруша стал больше обращать внимания на поведение арестантов.

Здесь открылась бездна интересного. Вот приводят разбойника – атамана шайки. Злобный, непроницаемый взгляд; мрачное, нелюдимое лицо, заросшее бородой- лопатой, смотрит исподлобья., на вопросы отвечает коротко, зло. Но вот его тянут на дыбу, поднимаются все выше руки, выворачиваясь в суставах и вызывая жесточайшую боль. Разбойник лишь кряхтит, надеясь, что выдюжит. Его спина превращается в кровавое месиво, мутится сознание, и разбойник начинает хрипло, тяжко говорить то, что в других обстоятельствах у него никто никогда не узнал бы. Палач словно тянет длинный свиток, на который медленно ложатся ожидаемые письмена. Разбойник понимает, что показывает против себя, но язык уже не принадлежит его сознанию, боль невыносима, и ее надобно пресечь; пресечь хотя бы на короткий миг, пусть смертным признанием, но пресечь.

Царь находил в том сходство с ковкой железа. Вот лежит кусок железа, твердый и, казалось бы, неподверженный никаким изменениям. Бьешь по нему молотом, а в ответ лишь звонкий отголосок, кусок как был куском железа, так им и остался. Но вот его начинают разогревать, вот появился алый цвет, вот сия алость нарастает, вот кусок горит уже червонным золотом, вот он уже почти белый. И тут начинаешь работать молотом. Железо все больше подается и, наконец, плывет, становится мягким, как глина, куй теперь из него любую вещь, которая тебе надобна.

Так и человек. Сперва тверд, как железо, а потом все мягче и мягче – и вот уж он «поплыл», вытягивай из него, что хочешь. Сей переход от железа к глине более всего занимал Петрушу, у него появилась страсть, сравнимая с любовной страстью. В конце жизни Петр не променял бы ту страсть и на страсть к женщине, к вину, к друзьям, даже к золоту, даже к власти; последнее, правда, сомнительно, ибо именно самоличная власть питала то греховное, тайное пристрастие.

Глядя, как человек медленно, по каплям отдает себя, Петруша, думал, что вот оно – универсальное средство против всех тайн и загадок, против всех умолчаний и недомолвок. Сила, сила, и только сила, помноженная на грубое принуждение к правде, способна развязывать любой язык и решать любые проблемы.

Все же как трудно человек расстается со своей душой, со всем тем, что составляет его нутро, без чего он чувствует себя пустышкой, ненужной вещью. Почему у всех народов так жестоко карается насилие? Вопрос тут не в простом совершении физического акта, а в том, что один человек глумится над другим, над его сущностью, над тем, что составляет его единственную, неприкосновенную территорию. Без того осознания единственности человек уже не человек, он теряет свое»я», отличие от миллиардов других человеков, он становится никто. В том состоит одновременно и притягательная сила преступления– уничтожить человека не физически, а вынуть у него душу, отобрать у него «я».

Люди с «толстой кожей» еще могут как–то перенести потерю своей душевной неприкосновенности, а те, у которых нервы оголены, все наверху, те заболевают психическими растройствми, у них меняется характер, они кончают жизнь самоубийствами или влекут жалкое существование.

То же самое касается людей, у которых насильно, помимо их воли тянут сведения, составляющие суть их характера, их единственности. Без тех сведений человек становится неинтересен ни себе, ни другим, у него силой вытащили его духовный капитал. Однако, есть люди, страстью которых и является желание убить человека изнутри. Страшные люди, настоящие вампиры, только пьющие не кровь человеческую, а души.

Петруша пристрастился наблюдать, как потрошат, опустошают человека. Ему доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие тянуть жилы у пытаемого, раскалывать его, разваливать. И чем дольше держался человек, тем большее наслаждение доставляла его капитуляция. И, наоборот, Петруша злился, ежели человек не хотел сдаваться. У юноши возникал азарт, сродни тому, какой возникает у болельщика, когда его команда долго не может забить гол.

Иногда Петруша срывался и сам брал в руки кнут; со временем то происходило все чаще. Ежели не наблюдалось превращения человека в глину, сие приводило царя в бешенство. Мало того, что он не получал удовольствия, на которое рассчитывал, так еще и рушилась его стройная теория, что сила решает все. Чаще всего такое случалось с раскольниками и другими духовными лицами. Вера оказывалась выше боли, выше заложенного в человеке стремления к самосохранению.

Такое поведение не вписывалось в сознание Петруши, в ту картину мира, которую он выстроил в своей голове. То колебало его веру в собственное всесилие, сравнимое с всесилием бога. Царь считал себя помазанником божьим, сиречь богом на земле, а находились зловредные человечки, что своим упорством колебали то незыблемое положение, и сим людишкам не полагалось никакого снисхождения. Царь мог оставить в живых разбойника, на чьей совести было несколько загубленных жизней, его могли сослать в Сибирь, послать на галеры, на каторгу. Но ежели кто не сознавался в преступлении, в совершении которого Петруша был убежден, такого »супостата» ждала неминуемая, часто мучительная смерть.

То будет в будущем, а пока юный царь наблюдал, как пытают Кузьму Чермного, Обросима Петрова, пятисотского Анисима Муромцева. Пытали зло, с вычурами, но ничего нового к показаниям Шакловитого они не добавили. Дальнейший розыск прекратили. По документам участие Василия Голицына в противоправных действиях доказать не улалось. Это по документам, но шила в мешке не утаишь. Бояре, видимо, были правы, когда требовали отстранить Бориса Голицына от следствия. Тому удалось выгородить брата и не потому, что сильно радел за него, а потому что знал: Василий не выдержит пытки и может оговорить и его, Бориса.

События развивались в пользу царицы и царя Петра. Приехали выборные от стрелецких полков, оставшихся в Москве, бить челом царю на милость и прощение. Патриарх в соборе говорил слово и поздравлял царя и царицу с благополучным исходом смуты. 11 сентября 1689 года казнили Шакловитого и его подельников. Царь хотел поехать на казнь, но его отговорили: мол, много чести смутьянам да и юн годами лицезреть столь ужасное зрелище. Здесь царь сделает последнюю уступку. Отныне и до конца жизни он будет присутствовать на всех казнях, на которых он только мог присутствовать физически, царь обожал сии действа и даже выступал распорядителем многих из них.

Сильвестра Медведева, претендовавшего на должность патриарха при Софье и Никиту Гладкого, признанного главным заговорщиком, поймали позднее и обезглавили. Пятисотского Анисима Муромцева, полковника Матвея Рязанцева, стрельца Лаврентьева били на площади кнутом и с урезанием языка отправили в Сибирь. Там же в Троице написали письмо царю Ивану от царя Петра. Письмо было адресовано Ивану, но предназначалось Софье. »…А теперь, государь братец, настает время нашим обоим особам богом врученное царство наше править самим, понеже пришли в меру возраста своего, а третьему зазорному лицу сестре нашей с нашими двумя мужскими особами в титлах и расправе быти не изволяем…»

Наталья Кирилловна в монастыре, наконец-то, почувствовала настоящей царицей, сбылась ее давняя мечта. Все, что грезилось ей печальными , одинокими ночами в сумрачном ветхом дворце в Преображенском, стало явью. Она была в центре внимания, ей первой подносили крест, вокруг нее вились знатные князья, причем, без всякой надобности и видимой пользы.

Окруженная почетом и вниманием знати, духовенства, простого люду, блаженных, нищих и калик, Наталья Кирилловна придала своему лицу царское величие, голосу – надменность и значительность, походке – плавность и торжественность. Она радовалась, когда рядом не было сына, ведь тогда она была первой. Еще более ее сердило присутствие другой царицы – Евдокии. Женщин разделили на царицу-матушку и царицу-жену.

Придворные терялись, кому оказывать больше внимания. Между свекровью и невесткой стали чаще возникать ссоры. Евдокия уступала матушке, где только было возможно, но иногда и ее задевало пренебрежительное отношение к ней – жене царя. Она была на сносях, волноваться ей не разрешали лекари, оставалось только всхлипывать тайком и мечтать о лучших временах. О том, чтобы муж ее защитил, не могло быть и речи.

Наталье Кирилловне не было времени входить в положение невестки, приходилось решать дела поважнее, например, относительно князя Василия Васильевича Голицына. Он приехал в Троицу, как говорится, на разбор шапок, после двух указов явиться к царю. Один из врагов. Приехал в непонятном качестве: то ли сдаваться на милость победителя, с покаянием, то ли на переговоры, то ли сам по себе – вот он я – принимайте. Видно, надеялся, что заслуги его перед отечеством столь велики, что перешибут все вины. А вин было достаточно, вплоть до плахи: не являлся по царским указам, не отпускал к Троице иностранное войско – оно ушло само – подбивал стрельцов покинуть монастырь.

Снова совещались. Лев Кириллович опять ратовал за казнь, здесь его поддержал царь. Против были царица, патриарх и Борис Голицын. Они объяснили свою позицию тем, что нельзя казнить человека, которого еще три месяца назад царскими указами за подписью царей Ивана и Петра наградили за походы на Крым и объявили чуть ли ни героем отечества. Объявить преступником и противником царской власти одного из самых родовитых князей означало бы невольное недоверие к этой самой власти.

Долго судили-рядили и в конце порешили: «…За все твои вышеупомянутые вины великие государи Петр Алексеевич и Иван Алексеевич ( впервые Петр впереди Ивана) указали лишить тебя, Василия Голицына, чести и боярства и послать с женой и детьми на вечную ссылку в Каргополь. А поместья твои, вотчины, дворы московские и животы отписать на себя, великих государе. А людей твоих, кабальных и крепостных, опричь крестьян и крестьянских детей, отпустить на волю…» Так закончился государственный путь Василия Васильевича Голицына – первейшего дипломата России, Головного воеводы крымских походов, князя из рода Гедиминовичей, одного из богатейших людей державы. Так проходит мирская слава. От тюрьмы да от сумы не зарекайся – самая печальная поговорка, имеющая хождение только на Руси.

На Псковской дороге посреди осеннего нагого лесу догнал Борис Алексеевич обоз из трех крестьянских телег, на которых ехала семья брата с нехитрой своей поклажей.

– Стой!– крикнул князь возчику передней телеги. Обоз остановился. Князь сошел с горячего баского коня, подошел к средней телеге, где высилась знакомая фигура.

– Ну, здравствуй, Василий, слезай,– сказал просто, по-семейному.

– Чего тебе? – глухо, неприязненно.

– Прискакал проститься,– Борис и сам не предполагал, что на глаза вдруг набегут слезы.

Василий тяжело спрыгнул с телеги.

– Зачем рискуешь? – спросил он, выпрямляясь.

– Ничего, ты больше рисковал,– ответил Борис, подошел, обнял.– Крепишься?

– А что остается делать, семья ведь еще, – устало ответил Василий. Брат слегка отстранил его, посмотрел в посеревшее, словно припорошенное пылью лицо.– Говорил тебе, писал, передавал – зачем не послушался?

– А что мне – бросать ее в самый тяжелый момент надобно было? Еду сейчас честным человеком.

– Добро, добро, уважаю, – сказал Борис.– Прости, что не смог сделать для тебя большего.

– Куда уж больше, сказывали мне – от плахи спас. Прости, брат за прошлое, – дрожащим голосом ответил Василий.– Нас несет, когда мы в фаворе, и забываем, что главное: семья, родня, отечество.

– Я тоже так думаю, – согласился Борис.– Наши предки не глупые были люди, когда держались рода. Я был у Нарышкиных на первом месте, когда им туго пришлось, а теперь потихоньку задвигают меня на задворки. Были бы вместе – пусть бы попробовали сдвинуть.

– Что теперь говорить,– горько сказал Василий.– Не поминай лихом. Будем детям завещать держаться вместе.

Борис подошел к телеге, где сидела темная, худая, как инокиня, жена Василия Авдотья с детьми, поздоровался; та молча кивнула головой. Князь передал ей торбу с домашней едой и выпечкой, что подготовила жена. От запаха, исходящего из торбы, у детей заблестели глаза. Князь вернулся, бросил в телегу кошель с золотыми червонцами, боясь, что брат из гордости может не взять. Братья еще раз обнялись.

– Пиши, чем смогу – буду помогать,– крикнул Борис уже с коня, тронул его и поскакал в обратную сторону. Василий еще постоял на дороге, простоволосый, в кафтанишке, потом, кряхтя по-стариковски, полез на телегу и обоз тронулся. Деньги Бориса помогли семье брата выжить и обустроиться в глухой северной деревушке.

В Троице между тем проедали монастырские харчи, пировали победу, сочиняли указы о награждениях: кому землица и деньги, кому только землица, кому только деньги, кому повышение в должности. Нападения уже никто не ждал, а потому и влияние Голицына сильно умалилось. Его все чаще не приглашали на советы, вокруг него не бегали бояре и дьяки с озабоченными лицами со всякими бумагами и списками.

На коне уже был Лев Нарышкин – знаток и дока в подковерной грызне. Бояре грызлись из-за наград, чинов, должностей, получения деревень, земли и тому подобных даров победы. Автором победы определили Наталью Кирилловну и юного царя. Естественно, настоящего кузнеца той самой победы надобно было задвинуть подалее, чтоб не грызла совесть. Пост первого министра был конечно же, отдан «маршалу» победы Льву Нарышкину, ему же подчинили Посольский приказ. Стрелецкий приказ достался князю Троекурову, единственной заслугой которого являлась передача Софье указа Петра возвратиться в Москву и ждать наказания. Приказ Большой казны поручили князю Прозоровскому тоже неизвестно за какие заслуги.

Князю Голицыну отвели второстепенный, но хлопотный Казанский приказ. Сей приказ ведал всеми делами Поволжья, от Казани до Астрахани – территорией, сравнимой с территорией всей Западной Европы. Здесь располагались земли, населенные малоуправляемыми степными народами: татарами, башкирами, черемисами, мордвой. По обе стороны Волги, Дона, Урал-реки, или Яика, селились беглые и казаки – народ гордый, вольный, непокорный, склонный к бунтам и мятежам. Узнав о назначении, Борис Алексеевич криво усмехнулся, плюнул и пошел в запой. На очередной пирушке, оставшись наедине с царем, Голицын пожаловался:

– Петр Алексеевич, что ж меня так обидели? Как держать оборону– так Голицын, а как делить приказы– так в остатнюю очередь.

– А что тебе досталось? – невнимательно спросил Петруша, отвлекаясь на чей–то возглас.

– Казанский.

– Поздравляю, – царь похлопал князя по плечу. – Мне до того дела нет. Спрашивай матушку.

Спрашивать матушку было бесполезно, ее тесно окружили бояре – не пробьешься. Голицын послонялся-послонялся по монастырю да и уехал в свою вотчину– там тоже было с кем выпить.

Государственные дела требовали возвращения государя в Москву. Как ни откладывал Петруша сие хлопотное деяние, но пришлось выезжать в нелюбимую, тревожную, непонятную столицу. Царь наотрез отказался брать с собой стрельцов – только потешное войско. С двумя полками в полном боевом снаряжении, с готовыми к бою пушками царь въехал в Москву. В пригородных слободах его встречали стрелецкие полки без оружия, с поникшими повинными головами. Выборные от полков стояли у плах с воткнутыми в них топорами, готовые понести наказание, ежели царь того пожелает. Но царь ехал ни на кого не глядя, сам с бьющимся сердцем. С детства развившийся страх перед бородатыми ратниками не отпускал даже после победы. Петруша не чувствовал себя в полной безопасности, постоянно ждал подвоха, а потому был бледен, хмур и неприветлив. Каждый раз, проехав очередной стрелецкий полк, он облегченно вздыхал, как и вздыхали стрельцы, радуясь, что царь милостив.

Так закончилось »великое сидение» в Троице и государственный переворот. Царевна Софья, назначенная Земским собором и Боярской Думой оберегателем трона на время малолетства царей и опекуншей царя Ивана, была свергнута и отправлена в Новодевичий монастырь. Второй царь стал первым царем, но даже после этого Петруша не стал самодержцем России. Он к тому еще не был готов.

Глава пятидесятая. Уже царствует, но еще не правит

Бурное физическое развитие в детстве привело к тому, что Петруша в духовном отношении сильно отстал. От этой детскости, которую потом назовут инфантильностью, царь, по-видимому, не смог избавиться до самой смерти. Во всех его прожектах, намерениях, планах, в капризной детской торопливости к исполнению желаний сквозила та детскость. Она обнаруживалась и в его примитивном понимании веселья, в том же «соборе», в ассамблеях, в детской потребности поважничать, похвалиться какой-то незначительной вещичкой, тем же Летним садом, в стремлении опрощаться, опускаться до простой работы, детская страсть к стрельбе, огню, фейерверкам, водным забавам, ко всему блестящему, сверкающему, в детской боязни пауков, тараканов и людей с большими бородами, даже в его пристрастии к пыткам как в средстве удовлетворения детского любопытства.

От какой-нибудь обиды лицо Петра замирало перед страшной судорогой. В такие минуты он прятал детское в себе, топорщился, словно ежик. И припадки у него бывали от застенчивости или от ярости, когда сил нету отвечать по-людски на дурь, вздор или хитрость, шитую белыми нитками. А как иначе противоборствовать – не баба ведь, не искричишься, не заплачешь … От этой же детскости шел его идеализм, заключающийся в том, что все можно перевернуть, поменять, изменить в течение одной жизни. Он станет одним из « кремлевских мечтателей», которых время от времени выдвигает Россия, подтверждая суждение, что дорога в рай вымощена благими намерениями.

Наталья Кирилловна, наблюдая сына в монастыре, где ему пришлось играть царя, видела, что он абсолютно не знает жизни, не проявдляет трезвости суждений, руководствуется детскими представлениями о власти царя. Видя такое, матушка совершила еще один маленький переворот. Она мягко, незаметно отстранила Петрушу от тяжкого груза державного управления. Тем более, что и ей, и особенно Льву Кирилловичу, понравилось повелевать самостоятельно. Матушка великодушно разрешила Петруше заниматься его любимым военным делом, и тут уж ни в чем ему не противилась, дабы усыпить самолюбие сына.

Царь поначалу не заметил подвоха. То ли не хотел ссориться с матерью, вернее, не имел еще умственных сил с ней бодаться, то ли молодые силы играли в нем и требовали иного употребления и применения, то ли судьба специально отвела ему несколько лет насытиться молодостью со всеми ее прелестями, чтобы потом полностью отдаться державным делам, но по возвращении в Москву Петруша с головой ушел в заботы армии, и флота. Свободное время отдавалось »соборам», Немецкой слободе и любви. Мимо его сознания прошло рождение сына. Он лишь подержал красноватый комочек мяса, называемый его сыном, когда крестили, и надолго забыл.

Зато в делах Петруша был неистощим, неиссякаем. Днем занятия на плацу, маневры в полях, строительство небольших кораблей, галер на Плещеевом озере, перестроечные работы в крепости Пшебурх. И все то скоро, бегом, с нагайками и потарапливаниями, без обычной русской неспешности и остановок по каждому поводу. Уже через год Зоммер устроил показательные маневры. Против потешных полков – лучшие стрелецкие. Пальба, дым, огонь, грохот канонады, апроши, подкопы – Петруша в восторге. Стрельцы, обозленные против потешных, бьются всерьез, потешные отвечают тем же. Десятки убитых, еще больше раненых. Похоже на всамделишний бой! Царь весел, бестолково мечется от одной позиции к другой, весь в угаре сражения, сам палит из пушек без особой сноровки, за что поплатился – опалило лицо и волосы до багровых пятен.

Сам Зоммер, бедняга, пал жертвой беспорядочной пальбы: от неожиданного взрыва лошадь понесло, командующий не удержался и полетел на землю, сильно ударился и скончался на руках у Петруши. Организовали пышные похороны, хоронили, как древнего героя – Зотов по сему поводу перечитал всего Плиния, прежде чем нашел описание погребения древнего воина, отличившегося на поле боя. Старого князя Долгорукого, который околел после непосильной рубки с «неприятелем», родня едва забрала, дабы похоронить по русскому обычаю, без несения на щите и прочих непотребных выдумок.

На следующий год новая потеха: война польского короля против короля стольного града Пшебурха. У поляков – потешные полки, у « стольников» – стрельцы. Ромодановского нарекли пшебургским королем Фридрикусом, польским посажен Иван Иванович Бутурлин. Оба отменные пьяницы, замещающие Зотова, когда у него от попоек шалило здоровье. На одни машкеры куча денег ушла.

Наконец польский король объявил войну Фридрикусу. Из Семеновки, где расположили »полские» войска потянулись обозы и стрельцы, наскоро одетые под «ляхов». Один приступ сменялся другим, нападавшие пристраивали лестницы, лезли наверх, оттуда на них лили потоки грязи с дерьмом, пихали шестами и горящей паклей, отбивались тупыми саблями. И опять настоящая кровь, жертвы, покалеченные люди, немалые средства. Царица и Лев Кириллович кряхтели, подсчитывая, во что выливаются сии потехи, но деньги давали, радуясь, что царь хоть их не трогает и не входит в государственные дела. Однажды Лев Кириллович почти полдня потратил, чтобы уговорить царя принять персидского посла, от которого ожидали крупные поставки китайского шелку для дальнейшей перепродажи в Европу. Едва уговорил.

      Война «королей» закончилась лишь поздней осенью. Огороды стрельцов оказались непосеянными, одежда изодралась, многие пришли с увечьями, как с настоящей войны. А для Петрущи только забава. Каждый день отмечался победой одной из сторон. Салютовали холостой пушечной стрельбой, фейерверками, застольем, где лилось дорогое вино, награждали мнимыми орденами и медалями. Было весело. О людских потерях даже и мысли не возникало у царя – оберегателя отечества.

На следующий год состоялась настоящая баталия под деревней Кожухово. Там Петруша приказал заряжать пушки настоящими ядрами, но стрелять впереди или позади наступающих войск для создания настоящей картины бою. Приказания приказаниями, но ядра часто попадали в расположение боевых колон. Петруша тем особо не огорчался, так как сражение оттого только выигрывало в плане правдивости.

С обеих сторон участвовало до 20 тысяч войск. Планировались обходные маневры, рукопашные схватки в ход шла артиллерия с передислокацией, кавалерийские атаки, имитирующие татарскую конницу.

Присутствовали иностранные послы и глубокомысленно покачивали головами: кто озабоченно, кто с удивлением, но все сходились на том, что у русских появляется регулярная современная армия, с которой придется считаться и которой желательно манипулировать к своей пользе, потому как русские пока ничего не смыслят в европейской политике.

Бояре, тоже наблюдавшие военные учения, видя иностранных послов, их оживленные беседы между собой, приосанились, хвастливо подбоченивались с видом: знай наших, еще не то будет! И снова парады, салюты, фейерверки, застолья, с пьяными, хвастливыми речами – все, что так любил Петр до кончины.

На зиму у молодого царя была запасена своя шалость – всем »собором» озоровать на Москве под видом прославления Христа и празднования сяток, масленицы и прочих церковных праздников. Конечно, до пьяных разбоев, как в случае с купцом Филатьевым, не доходило, но все равно то были шумные, злые, разорительные набеги, в основном, на старые боярские усадьбы и домы.

Царь мстительно запоминал, кто в Боярской Думе выступал против царских предложений или выражал сомнения в них, и уже зимой, боярин, жди гостей. В боярских домах к святочным наездам готовились как к смертным напастям: крестились, молились, делали духовные завещания, обнимались, как перед смертью.

Так как никто не смел отказать «собору» в угощении, то хозяева, что ждали гостей, тратились на приготовление множества всяких блюд и кушаний. «Святки» влетали в копеечку, часто напрасно. Посему князь–папа по своему ведомству издал указ, который, однако, имел почти официальный статус. «…Объявляет наша немерность, что мы иногда так утруждены бываем, что с места сдвинуться не можем, отчего случается, что не все домы посетить можем, которые того дня посетить обещали, а хозяева оттого в убытки входят.

Того ради сим объявляем и накрепко заповедуем под наказанием ВеликогоОрла, дабы ядей никто не готовил заранее, а буде у кого трапезу соизволим съесть, к тому будет загодя наш указ объявлен…». При указе прилагалось, «Что иметь в доме, в оный же входим: хлеб, соль, куличи, калачи, икра, селедки, окороки, языки, огурцы, жареные куры, зайцы, масло, сыр, колбасы, яйца. Над всеми сими возлюбленные нами вина, пиво и меды».

Гуляли Рождество Христово, святки, Крещение, масленицу, и, наконец, наступал великий пост. Кончались пиры, замолкали дудки, рожки, свирели, ложки, барабаны, умолкали хохот, веселье, смех, пьяные переклички, перепалки и перебранки, охальные выкрики, шумные застолья, где не столько ели, сколько изводили понапрасну горы снеди, отнятой у бедняков, голодающих и нищих.

Весело прожигал свое богатырское здоровье молодой царь-батюшка, но много уважаемых людей занемогло и померло во время тех пиров. Но праздник жизни продолжался, пришел черед Немецкой слободе.

Царь теперь въезжал в Немецкую слободу полновластным хозяином и соответственно и вел себя. Туда перемещались вакханалии в их первоначальном значении. Петруша, Лефорт, Сашка Меншиков, в меньшей степени Борис Голицын стали завсегдатаями аустерии Монса, которого сие поначалу зело радовало, потому как намного увеличивало выручку заведения.

Но высокородная кампания стала вести себя так шумно, разнузданно и бесцеремонно, что многие постоянные посетители перестали посещать старого, доброго Иоганна. Дела его пошли вниз, и он внезапно умер, оставив семью с обременительными долгами. Немалую роль в сем печальном событии сыграло то обстоятельство, что Петруша стал нагло приставать к его дочери Анхен.

Любящий отец ничего не мог поделать со всемогущим кавалером, таил свою боль в себе, оттого, видимо, и заболел. Петруша сменил его на посту главы семейства, заправляя всем в доме. Он окончательно разогнал старую компанию Иоганна Монса, выплатил долги, заставил всех думать, что Анна Монс безумно в него влюблена. Вдова Матильда, беззащитная женщина, покорно и молча наблюдала, как рушится ее гнездышко, так уютно и любовно свитое с ее Иоганном.

Старшую дочь удалось вовремя и удачно выдать за достойного человека, она зажила своим домом. А вот младшей и любимой Анхен вовсе не повезло. Сперва за ней увивался Лефорт, якобы по-дружески помогая деньгами и хлопотами, но постоянное нахождение в доме гуляки, балагура, известного бабника никак не способствовало репутации Анхен, что так ценится в добропорядочных немецких семействах.

Веселая, хорошенькая Анхен явно благосклонно относилась к легким, обворожительным ухаживаниям Франца. Тот умел представить флирт, как всего лишь приятное времяпрепровождение или обучение девушки благородным аристократическим манерам и обхождению. Внимание известного волокиты льстило юной прелестнице, она не находила ничего зазорного в его заигрываниях, тем более, что держала себя строго и не позволяла ничего предосудительного, как ей казалось.

В отличии от дочери Матильда с тревогой наблюдала за их отношениями, понимая, что теперь дочь будет значительно труднее выдать замуж за доборопорядочного немца. Но Лефорт стал необходимым человеком в доме, и Матильда, горестно вздыхая, закрывала глаза на «безумства» Анхен. На ее попечении были еще два малолетних сына: Филимон и Виллим. Подрастут сыновья – может, как-то обойдется и с дочерью.

И тут появился Петруша со всей своей нахрапистостью, вседозволенностью и влюбчивостью. Он заставил всех считать, что у него с Анхен любовь, и всем, кто думает иначе, не поздоровится. Отныне дом Монсов им не прнадлежал. Петруша появлялся по вечерам и ночам с веселой кампанией, заставляя всех хлопотать возле него ночи напролет, забывая иногда рассчитываться. Гуляли, веселились, затем Петруша, налитый водкой, как бурдюк, поднимался наверх к Анне, как ее стали называть. Как мог изъясняться в любви двадцатилетний детина с душевным строем десятилетнего мальчика? Бормотал что-то о том, что она ему нравится и потому Анна должна 6езропотно отдаваться. Сперва девушка пробовала сопротивляться, требовала соблюдения приличий, но где там! Однажды Петруша заставил Анну спуститься вниз, и развеселая кампания отпраздновала взятие неприступной «крепости». Отвечая на умоляющий взгляд Анхен, Лефорт отводил глаза и болезненно улыбался. Под конец веселья Петруша, пошатываясь, подошел к нему, наклонился и бормотнул:

– Франц, не ты ли первый распечатал сию бутыль?

Что вы, Питер? – неловко засуетился обычно галантный Лефорт. – Она любит только вас. Наверно, у нее женские дни.

Откель тебе сие известно? – уже грубо спросил Петруша , надавливая мощной ладонью на хрупкое плечо друга.

Да всем то ведомо. Все радуются и за ваше величество и за нее – красивее пары и не найти во всей России. Лефорт уже знал, что лесть – лучшее средство успокоить любого русского.

– Смотри, Франц, – с тихой и потому страшной угрозой сказал царь, снимая руку. – Не балуй. Она моя!

Лефорт мгновенно протрезвел. До него уже доходили слухи о тайном пристрастии царя. Швейцарец на миг представил себя на том варварском русском орудии пытки – дыбе, и крупный нервный озноб прошиб его с головы до ног. Он больше никогда не даст поводу ревновать его к Анхен.

Испуг Лефорта объяснялся еще и тем обстоятельством, что благодаря близости к царю, он становился все более влиятельным человеком в Немецкой слободе, и потеря доверия Петруши многое значила для капитана иностранной пехоты.

      Все обошлось удачно для него. Франц становился все более близким, интимным другом царя, оттеснив Бориса Голицына и даже Сашку Меншикова. Это Лефорт посоветовал проехаться в Архангельск, чтобы посмотреть настоящее море и настоящий флот, это он вдохновил Петрушу на Азовские походы.

Францу принадлежит честь давать русскому царю основы государственного политесу – постигать сложный механизм европейской политики, где не все так просто и однозначно, как выглядит на первый взгляд. Франц наставлял царя защищать интересы купечества и мелкого торгового люду, видя в том основу процветания государства. Здесь он, правда, не преуспел. Приоритеты Петруши оказались другими. Лефорт был инициатором ассамблей, новой одежды, строительства порта в устье Невы и многого другого, что активно потом внедрял русский самодержец.

На склоне лет, вспоминая свои отношения с Лефортом, уже искушенный в европейских делах Петр, подозревавший всех и вся, приходил к выводу, что хитрый швейцарец был английским шпионом, умевшим ловко подсунуть царю нужные Британии проекты, в частности, порта на Неве. Так ли то было, неизвестно до сих пор, но то, что иностранцы могли пробиться к облепленному со всех сторон русской бюрократией Петру только через Лефорта, знаемо всеми. Делалось то, конечно, не безвозмездно. Пожилой Петр заключал, что благодаря его царскому воздействию, Лефорт вышел из–под контроля британцев, и те его попросту отравили.

      Все будет потом, а пока капитан усиленно хлопочет насчет расширения своего дому, украшения его, устройству дополнительных всяких пристроек. Все в угоду царственному приятелю, который по-юношески влюблен в него и готов идти навстречу в любом вопросе. Петруша оплатил все переделки в доме Лефорта из государственной казны, сделав из его дома нечто вроде иностранного представительства.

Неподалеку строился и новый просторный каменный дом для Анхен. Сие так говорилось, на самом деле, дом строился, чтобы царю было где погулять, развернуться во всю свою царскую силу и мощь. Понимали то и Монсы, потому особо и не радовались. В тихие ночные вечера Матильда и Анхен молили немецкого бога освободить их от того высокого покровительства, что свалилось на них нежданно – негаданно и готово было разрушить всю их жизнь.

Царь никогда не являлся сам, всегда с большой свитой, чаще всего после военных учений – все грязные, запыленные, потные, источающие запахи подлого поту, лошадей, навозу, пороховой гари. Кампания с шумом и гамом садилась за столы и начинала, грубо говоря, жрать и пить.

Никто не пользовался вилками и ложками, разрывали руками зайцев, кур, уток, гусей, баранину, свинину – все, что попадалось под руки; жир тек по грязным пальцам, по наспех скобленным подбородкам. Ошметки мяса, кости, жир падали на пол, старательно устланный шерстяными дорожками. Через время слышался звон разбитых стаканов, бокалов, дорогой фарфоровой посуды. Каждый такой звон отдавался уколом в сердце экономной немки.

Уже слышался пьяный хохот, голоса, перебивающие друг друга, грубая брань. Потом царь вызывал Анну, как он выражался, украсить стол, и бедняжка вынуждена была наблюдать сей средневековый рыцарский пир. Но ее страдания только начинались. Пьяный кавалер, набив брюхо, манил ее пальцем на виду у всех, и она, заливаясь краской стыда, поднималась с Питером наверх, где он, раздеваясь, пьяно бормотал какие-то признания, потом лез на нее, как медведь. Иногда Анне приходилось самой раздевать его, задыхаясь от смрада и отвращения. Но что поделаешь?

Она уже наслышана о жестокости и мстительности своего « поклонника». Она запретила матери выходить из своей комнаты, когда в доме »гости», чтобы та не видела позора ее дочери. Затем следовал опять обряд одевания, еще более мерзкий, опять унизительный спуск вниз и взрыв ликования пьяных соратников и продолжение пиршества.

Наконец, кампания уезжала. Анхен долго не могла смотреть матери в глаза, а та терзалась и плакала из–за невозможности помочь дочери, оградить ее от сих грубых домогательств, соседствующих с услугами публичного дома.

В редких случаях Петруша приезжал лишь со своим денщиком и охраной, которая оставалась у ворот слободы. Трезвый, скучный. В его глазах проглядывалась какая-то затравленность, одинокость, бездомность, даже печаль. Тогда с ним можно было поговорить по человечески, о чем-то спросить и получить вразумительный ответ: невероятно, но он иногда почти стеснялся. Ожидая, пока накроют стол, он с угрюмой сосредоточенностью грыз ногти больших, грубых рук, искусанные так, что больно было смотреть на перетянутые подушечки на кончиках грязных, изуродованных пальцев. Правда, он не любил себя такого, быстро требовал водки, накачивался и снова походил на себя прежнего, гремел, дико хохотал, выкатывал и без того всегда выпученные глаза.

Строительство дома окончили в несколько месяцев, обставили самой модной на то время, дорогой мебелью. Петр назначил семье Монсов содержаниев 708 рублев – огромная по тем временам сумма, когда лошадь с санями стоила двадцать копеек. Анхен завела слуг, мажордома, выписывала наряды из Берлина и Вены, на ассамблеях, устраиваемых у себя и других почтенных домах слободы, сияла лучезарной улыбкой, демонстрировала наряды и изысканные манеры– в общем, была первой дамой Немецкой слободы.

Сие зело льстило самолюбию Петруши. В редкие минуты, когда он был сам собой, он согласился, что не надобно так открыто показывать их отношения и унижать Анхен перед оравой пьяных офицеров. Теперь свиту царя встречал мажордом, слуги, и хозяйка лишь на некоторое время выходила встретить царя и посидеть за столом, а потом уходила к себе и ждала Петрушу за рукодельем.

Но надобно знать русского царя! Не всегда все проходило так гладко и чинно. Бывало, что и Анне вливали насильно кубок напитка из водки, вина и перца, приходилось танцевать сквозь слезы, дарить поцелуй в качестве награды от Петруши какому-нибудь офицерику, заслужившему сие за удачную атаку на учениях. Анхен пыталась высказать свое »фе» Петруше, но тот или посмеивался, обнимая, или хмурился, и Анхен тотчас умолкала.

Глава пятьдесят первая. Первая и последняя любовь государя.

После возвращения из-за границы Петруша преподнес милой Анхен свой портрет, усыпанный бриллиантами и выполненный лучшими ювелирами Амстердама. Анхен к тому времени немного отошла от Петруши со всеми его причудами и сумасбродством. Жизнь вошла в спокойное русло. Анхен прикупила неподалеку небольшую усадьбу, которую она называла на свой манер мызой.

Здесь хозяйка развернулась со всей своей немецкой хозяйственностью и усердием. Купила английских коров, которые давали по три ведра молока в день при хорошем корме и уходе, развела огород, чтобы снабжать себя и прислугу свежими овощами и фруктами, завела кур, гусей, уток, кроликов, пасеку. Рачительное немецкое сердце ее радовалось – все есть для дому и на продажу.

Свежим летним утром легко вскакивала с зарей, умывалась ключевой водой, выходила на крыльцо: вставало огромное красное солнце, голубели прозрачные дали, воздух был чист и свеж, как первые маргаритки – вот оно, человеческое счастье! Легко сбегала Анхен с крыльца, обходила хозяйство, была строга с работниками, но по делу и без ругани, выбирала работу по душе и сама трудилась до поту, затем шла к завтраку, который уже приготовила служанка: свежая яичница, сыр, молоко, мед, свежеиспеченный хлеб с золотистой корочкой и непередаваемым запахом – все свое. Завтракали, обедали всей семьей. Мать, еще не старая, уступила бразды правления и лишь помогала дочери. Анхен стал давать деньги в рост сперва близким, а потом и всей слободе, и даже боярам под невысокий процент.

Вечерами наезжали гости или Анхен отправлялась на ассамблеи, где была в центре внимания, или читала гезеты и книги французских, немецких и австрийских авторов, из которых черпала сведения о светских манерах, нарядах, придворных интригах минувших времен и настоящих.

Из гостей чаще других в последнее время стал наезжать саксонский посланник Людвиг фон Кенигсек, почти земляк родителей. Двадцати пяти лет, худощавый, бледнолицый, с отличными манерами молодой человек приглянулся Анхен. По вечерам всей семьей и Людвигом они мирно играли в лото, посланник рассказывал свежие новости из любимой ими Саксонии, а также всякие забавные истории и случаи из стран, в которых он побывал за свою недолгую дипломатическую службу. А побывать он успел и в Англии, и во Франции, и в Голландии. Нравилось ему и в России за исключением диких сцен казней на плахах и повешений. Многочисленные виселицы на площадях и улицах Москвы, колья с напяленными на них головами, почерневшими от крови и времени, вызывали у Людвига содрогание и напоминали о том, что он находится в дикой варварской стране. Зато ему нравилось русское гостеприимство, русские щи, пироги, икра, красная рыба, русские просторы, русский размах и удальство, красочные праздники и своеобразные обычаи.

Людвиг был обходителен, ненавязчив, смотрел на Анхен томными, влажными глазами, которые ясно говорили девушке, что посланник ездит к ним не токмо играть в лото. Ему бы прямо спросить Анхен, может ли он надеяться на что–то большее, чем обед или ужин в доме Монсов, отстал ли Петр от беззащитной, хрупкой девушки, или мрачная тень хозяина страны по- прежнему висит над несчастным кукуйским домом.

Все то хотелось спросить посланнику, но он лишь тонко намекал Анхен, что надобно ей что-то объяснить ему. Девушка тоже боялась касаться щепетильной темы, после которой игра в лото могла прекратиться, а ей того не хотелось. Она и сама не знала ничего определенного.

Писем Питер ей не посылал, передавал только гонцами приветствия, а что сие означает: дань вежливости или грозное напоминание о себе: смотри, мол, у меня, я о тебе не забыл. И что после такого скажешь посланнику?.

Как-то холодной, слякотной осенью они вдвоем сидели в гостиной. Было тепло, уютно, но неловко. Оба чувствовали, что от серьезного разговора на сей раз не уйти, но все как- то не клеилось. Нужно было о чем-то говорить; и он, и она лихорадочно искали тему, и, как бывает в таких случаях , не могли найти. Наконец Людвиг выдавил из себя:

– Анхен, дорогая, расскажи о себе, что мне ожидать в будущем?

–Душно, мне, Людвиг, тесно. Я в золотой клетке. Вы меня понимаете?– после некоторого молчания ответила Анхен с надрывом.

– Да–да, я вас понимаю,– поспешно ответил тот.–Но сколько сие будет длиться? Каков выход?

– Если бы я знала, Людвиг, если бы от меня что-то зависело! Я даже в собственном доме не хозяйка. Я не чувствую себя в безопасности. Кто меня защитит, король Прусский? Курфюрст Саксонии Вашей? Да я не могу ногой ступить за пределы слободы без разрешения царя. Вам сие ясно?

– Анхен, милая, Вы его любите?

Девушка зло хмыкнула:

– Любит ли узник своего надзирателя? Сие можно спросить, когда оба будут в равном положении и на свободе. Мне его иногда жаль, к нему просто не доходит, что он творит людям зло. У него жена, сын, а он спит, где придется и считает это нормальным.

– Почему бы вам не возвратиться домой? – предложил наивно посланник.

– А кто нас выпустит без разрешения? Здесь послы трепещут, а о нас, простых смертных, и говорить не приходится. Если бы я не попала царю на глаза, то, конечно, свободно бы уехали. Я и за вас боюсь – вы слишком часто у нас бываете, – Анхен внимательно посмотрела на Людвига.

– Вы думаете, царь может что-то сотворить с посланником курфюрста?– недоуменно спросил Кенигсек. Анхен горько хохотнула:

–Людвиг, Людвиг, вы видели Питера издали, а я его знаю намного ближе. Уверяю вас, сей человек ни перед чем не остановится, ежели будут задеты его интересы.

– Но ведь за нами Европа!– с пафосом воскликнул Кенигсек.

– За нами не Европа, Людвиг,– уже назидательно, как ребенку, ответила Анхен.– За нами тысячи верст русских лесов, болот и равнин. Европе царь скажет, что по дороге на Кенигсека напали разбойники, которых здесь пруд пруди, он пожалел денег на хорошую охрану и погиб смертью героя. К сожалению, ваш Август не пойдет войной на Россию из-за того, что здесь убили его посланника.

– Да, – печально согласился Кенигсек после раздумья. – Сие может быть предлогом, но причиной – нет.

– Зачем отец поехал в такую глушь,– ломая пальцы, сказала девушка.– Как теперь отсюда выбраться?

– А что, если я предложу вам руку и сердце?– вдруг предложил Людвиг, пытливо глядя на Анхен. Лоб его влажно заблестел– Вы из Баварии, Я из Саксонии. Неужто царь махнет на два государства сразу. Мой курфюрст будет просить за меня. Август принял Питера великолепно, пообещал новое оружие, приборы, инструменты.

– Махнет, еще как махнет,– сокрушенно сказала Анхен.– И потом, я не одна, Людвиг. Я не могу рисковать. Со мной мать, двое братьев, я о них тоже обязана думать.

– А если вас спрятать?– взволнованно спросил Кенигсек, обрадованный тем, что ему, по крайней мере, не отказали.

– Куда спрячешь четверо человек?– отмахнулась Анхен.– Ехать должно неделями, а спохватятся через день. – девушка вдруг, словно спохватилась, и кокетливо улыбнулась.– И потом, почему вы решили, что я соглашусь на ваше предложение? Я ведь еще не давала ответа.

Кенигсек смутился.

– Ну-у, – раздумывая, начал отвечать он.– Я предполагал, что главное для вас– выехать отсюда. Вот и предложил. Пусть сие будет фиктивный брак. А когда мы приедем домой, вы решите окончательно, принимать мое предложение или отвергнуть.

– Спасибо, Людвиг, ты замечательный человек,– сказала с чувством Анхен и положила ладонь на его руку.– Будем надеяться, что Питер разлюбит меня. Я для того сделаю все возможное.

После той памятной беседы Людвиг и Анхен стали чаще оставаться наедине, говорили на самые разные темы от качества швейцарских сыров до нравов французского двора и достоинств пьес Расина и Мольера. Позволял ли Кенигсек себе более, чем светские разговоры, осталось неизвестным, но по смыслу писем Анхен к посланнику можно заключить, что их отношения не ограничивались беседами под луной.

Все разом изменилось с возвращением Петруши. Он уже был Петр. Анхен сидела за вязаньем шерстяного шарфа, который она собиралась поднести Людвигу к дню рождения, когда стук колес коснулся ее слуха, она глянула в окно и обмерла: у ворот дома стоял знакомый царский возок, а внизу вскоре послышался звонкий, отрывистый, похожий на лай молодого кобеля голос царя. Вот он легко взбегает по ступенькам, ближе, ближе… Анхен не успела сообразить, как себя вести, а дверь уж резко распахнулась, и на пороге стоял царь, внмательно осматривая комнату, словно надеялся найти здесь кого-то. Но никого не было, кроме растерянной Анхен с клубком шерсти и пяльцами в руках.

– Не ждала?–добродушно спросил Петр, подходя вплотную к застывшей в изумлении хозяйке.– Да брось ты шерсть. Али не рада?

– Да что вы, Питер! Так неожиданно!– только и смогла сказать Анхен, а в голове пролетело– «Прощай, Людвиг, прощай спокойная, нормальная жизнь».

– Ну вот я, встречай, – Петр легко поднял Анхен, прижал к себе– пяльцы слегка кольнули шею– трижды по–русски смачно расцеловал, потом поставил на ноги. Анхен безвольно подчинялась. Петр вынул из кармана сюртука небольшой сверток. – Сие тебе, – сказал он торжественно. – Открывай.

Анхен развернула красный бархат. В нем лежал большой медальон с портретом Петра, усыпанный по всему кругу бриллиантами.

– Заказал в Амстердаме у лучших голландских мастеров,– с гордостью заключил Петр.– Носи по праздникам, по ассамблеям всяким, на торжественных выходах, да меня не забывай, – как всегда, его слова прозвучали в приказном тоне.

– Ах, какая прелесть,– с неподдельным восхищением воскликнула Анхен. Действительно, царь был представлен с благородным европейским ликом, как молодой полубог, как древнегреческий герой; алмазы струились пучками блестящих брызг и Петр казался в сверкающем нимбе, как некий святой.

– Да, да, конечно,– поспешно заверила Анхен, продолжая любоваться медальоном и не зная, что делать дальше. Но потом все-таки спохватилась, крикнула в дверь:

– Кристина, поди сюда.

Когда та явилась ни жива ни мертва, приказала:

– Приготовьте обед. Государь с дороги.– потом повернулась к царю.– Питер, вы можете дать мне переодеться, мне так неловко в затрапезном виде вас встречать.

Э, нет,– резко возразил Петр.– Так не пойдет.– Он подошел к двери, крикнул вниз:– эй там! Никого не пущать.– И стал раздеваться.

– Питер, прямо с дороги?!– ужаснулась Анхен.

– Нет, из бани,– ответил Петр, продолжая раздеваться.– Ты совсем меня за калмыка какого-нибудь принимаешь. Пока был за границей, корил себя и выговаривал Лефорту, что не подсказал взять тебя с собой. Пусть бы Европа посмотрела, какие женщины живут в Москве.

– Питер, как бы вам сказать– у меня сейчас дни не для мужчин,– все еще защищалась Анхен.

– Аня, не валяй дурака, – голос Петра потвердел. –У моей Евдокии никогда не бывает неспособных дней. Она из такого же теста, как и ты. Ты ничем не хуже. Или бережешь себя для кого-то. Поговаривают, что к тебе зачастил какой-то посланник– засранник. Голову оторву.–Царь не уточнил, кому он оторвет голову: ей или посланнику, скорее всего, обоим. Что сие может быть, Анхен нисколько не сомневалась.

Все пошло по-старому. Наезды, пьянки, кутежи продолжались. Единственное, что вымолила Анхен, так это не возвращаться после постели в пьяную кампанию. Она передала Кенигсеку, боясь за него, чтобы не ездил к ней. Людвиг, превозмогая страх, все же изредка наезжал, не имея сил долго не видеть подругу.

Когда началась Северная война со шведами, Кенигсек, как представитель союзного государства, обязан был находиться при войсках. Царь взял его в свое окружение, но всегда криво усмехался, завидя совсем не военную фигуру Кенигсека. Он уже знал, кто тот посланник, что заезжал к Анхен в его отсутствие. Вездесущий Меншиков, у которого остались приятели в Немецкой слободе, сообщили ему о слухах вокруг Анхен и Кенигсека. Царь за столом спросил у Лефорта, что ему известно по сему поводу, Франц предпочел отшутиться в том смысле, что измена любовницы – сие единственная измена, что не карается по закону.

Петр думал несколько иначе. После одной из попоек, устраиваемых царем, Кингисек пошел твердой походкой к себе в палатку, но до нее так и не дошел. Его нашли мертвым в ручье глубиной по колено. Саксонсому курфюрсту отписали, что посланник напился, переходил ручей по бревну, поскользнулся, ударился головой о камень и убился. Кингисека заспиртовали и отправили в кунсткамеру к прочим любителям переходить дорогу властителю России.

При обыске вещей в обозе Кенигсека нашли несколько писем Анхен к несчастному Людвигу. Письма были написаны столь нежной, столь любящей душой, что секретарь царя Макаров, которому передали письма, пробежав их вскользь, печально покачивал головою, жалея царя и долго не решался показывать их Петру, дожидаясь удобного случаю.

Но разве бывают такие случаи, когда можно спокойно перенести измену или предательство человека, о котором думал, что он любит тебя? Царь после прочтения сих эпистол зело бушевал и метал все, что попадало под руку. С ним случился жесточайший приступ эпилепсии, к нему, кроме лекарей, несколько суток никого не подпускали. И вопрос был не только и не столько в измене, как таковой, сколько в том, что пришлось убеждаться в том, что его никто не любит такого, даже женщина, которая, казалось бы, должна была любить.

Наконец Петр вызвал Макарова, вручил ему письмо и приказал доставить его в Немецкую слободу по известному адресу. Как рассказывал лекарь, царь писал то письмо чуть ли ни всю ночь, изодрав несколько листов. На одном из отрывков, который прочитал секретарь, писалось: «…Забываю все … Я также имею слабости. Я вас не буду ненавидеть, и обвиняю лишь собственную свою доверчивость. Продолжать свою любовь с вами, значить унижать себя. Прочь. Я умею примирять страсти с рассудком. Вы ни в чем не будете нуждаться, но я с сих пор вас уже не увижу…».

Наверно, то был один из первых вариантов, где любящий человек боролся с государем в себе, где мы увидели Петра, каким он мог быть, дай бог ему другую судьбу.

К сожалению, государь победил. В другом письме предписывалось отобрать у Анны Монс кирпичный дом, жалованные ей деревни, медальон с бриликами, лишить пенсиону и взять под домашний арест всю семейку, включая замужнюю сестру. Семейству запрещалось посещать даже кирху.

– Что ей, бабе глупой, еще нужно было? – пьяно жаловался Петр, когда денщик его раздевал.–В шелках ходила, в алмазах. И по мужской линии осечек не было. Живи себе, радуйся. В ножки тебе кланяются, хоть и не царица. Суки, суки все…Кенигсек …ничтожный людишко … в глаза прямо боялся посмотреть … предпочла… а я ему вина, а я ему почтение … тьфу ты … Человек есть ложь – правильно кем-то сказано … уж не упомню …Ты, стервец, за сколько меня продашь?

– Что вы, ваше величество? За вас в огонь и в яяяяяяяяяяяяяяяя\я\\\яяяяяяяяяяяяяяяяяяччччсстаоошеопоркрагкаквощддлцджыдллдыловоду,– заверял Меншиков с холодными глазами.

– Не верю, – ревел медведем царь.– Никому не верю. Матушка меня дурила. Матушка! О боже! Тебя когда-нибудь за яйцы подвешу – только тогда ты всю правду расскажешь. Рас– ска– же–шь!

– Ваше величество! Неужто не видели, как я за отечество дрался?–молил денщик.– Что я без вас? Нуль, пылинка.

– Ты думаешь ему та сука нужна была? – продолжал свое царь, не слушая денщика, пытаясь оправдать себя. – Ему надобно было ко мне втереться, секреты военные раздобыть, потому и торчал здесь. Никому верить нельзя, никому. Как после того жить! Шпион саксонский. Ножкой умело дрыгал, шляпой размахивал ловко, а та блядь глаза нараспашку … убью … шкуру спущу. Сашка, ты хоть меня любишь, подлец эдакий?

– До гробовой доски, ваше велчество.

– Сашка, скажи, ну разве я плохой человек? Ну рублю головы, через себя переступаю, Сашка. Отечества ради…

– И больше надо бы, ваше величество.

– Молчать! Пес, собака! Царю! Пришибу, мать твою …

А за тысячи верст от походного царского шатра мать укоряла дочку:

– Анхен, что теперь делать? Позор ведь какой, на улицу нельзя выйти. Зачем ты писала те проклятые письма?

– Маменька, ну разве я предполагала, что кто-нибудь, кроме Людвига, будет читать мои письма. Он ведь иностранный подданный, дипломат. Какое вероломство! Мы любили друг друга. Что такого, если я писала ему. Боже мой, что за жизнь, что за страна– никуда не ступи, ничего не говори, никому не пиши.

– Зачем он возил письма с собой, зачем добивался идти с войском? У нас в Баварии то называется дразнить гусей. Зачем ему то было надобно?

– Маменька, он боялся обыска в его отсутствие, потому и возил письма при себе. И перечитывал, оттого что любил меня. А насчет войска, так он же посланник, где ж ему быть, как ни при войске, курфюрст требовал сведений, как идут военные действия. Они ж союзники. Он мне шепнул на прощанье, что делает все ради нашей будущей семьи. Людвиг страшно не любил армию, не любил попоек, которые при Питере сплошь и рядом, не любил истязаний солдат, их ран и страданий. Он любил читать Корнеля, Расина.

– Анхен, доченька, напиши что-нибудь сему Питеру проклятому, напиши, что сие было мимолетное увлечение, что ты раскаиваешься. Мне стыдно перед Модестой, она-то со своей семьей причем? А Филимон, а Виллим? Где нам жить? Остается одна мыза, но зимой в ней невозможно находиться.

– Маменька, мне тяжело сие сделать, но я напишу, хотя я знаю Питера. Ничего не поможет.

– Зачем ты его не любила? Высокий, сильный, красивый – и царь! Ах ты глупая моя девочка.

– Маменька, неужели не было красивее нашего отца? И сильнее, и богаче? А ты выбрала его.

– У меня, дочка, не было выбора между Иоганном и царем. Наверно, я бы выбрала царя.

– А я не смогла, маменька. Я очень хотела его полюбить, но не смогла. Я тебе не говорила, но он в первый же раз взял меня силой. Кому жаловаться: тебе, отцу, Лефорту? Франц передал меня Питеру, как вещь, как рабыню. Я вытерпела ради вас всех. И дальше терпела. Как любить его, если он после ужасной казни стрельцов приехал ко мне со следами крови на обшлагах и ботфортах? Как ласкать его, какие говорить ему слова?

А он любил, чтобы его утешали, чтоб говорили ласковые слова, чтоб гладили. Я не могла выжать из себя ничего. Он ни разу не пришел ко мне трезвым, ни разу не спросил, как я себя чувствую. Вечно пьяный, изо рта несет, как от дикого медведя; ноги грязные, потные, вонючие; руки с необрезанными, покрученными, обкусанными ногтями, видно больными, под ними грязь черная.

Ест без вилки, без ножа, мясо разрывает руками, как зверь; на столе, на полу остается куча объедков; смеется хищно, злобно, глаза холодные, выпученные, как у совы. На постелю валится, не раздевшись.

Денщик вбегает, когда надо, а чаще, когда не надо. У меня неделями все болит после его посещений, и, боюсь, не будет детей. И такого человека я должна любить? Повторяю, я терпела ради тебя, ради сестры, ради отца и братьев. Но сколько же можно терпеть? Я старалась не показывать виду, как мне тяжело, старалась быть веселой на людях, а плакала только по ночам.

Когда появился Людвиг, я поняла, что можно жить иной жизнью, что есть другие мужчины, другие прнципы и способы жить, нежели те, что исповедует Питер. Я полюбила Людвига.

– Я видела все то, доченька. Иоганн, Иоган, зачем ты привез нас к сим варварам?

– Маменька, русские люди – хорошие, великодушные, милосердные, просто мне не повезло с Питером. И жить здесь можно, и заработать можно. Одна беда – людей здесь не ценят – вот что самое худое. Здесь царь заместо самого бога. Никто не спрашивает, какой царь; если царь – бух в ноги и делай, что пожелаешь.

Откуда сие почитание – прямо удивительно. У нас тож уважают правителей, но чтобы так…А Питер, я вижу, побаивается своей оравы, детскость свою прячет, не хочет, чтобы видели его мягким, беззащитным. Такие усмотрят слабость – мигом отбросят, как котенка. Один Сашка его чего стоит?! Глаза всегда ледяные, хоть и смеется много. И замечаю, царь становится хитрее, коварнее … страшный … страшный человек. Не мой он, не наш. Чужой, темный, непонятный. Людвиг – другое дело.

Но, маменька, не переживай, пожалуйста. Денег у нас осталось достаточно. Купим домик скромный, будем жить. Авось, царь переменится.

Новый дом Монсам не разрешили купить.Три года они прожили безвыездно на своей мызе. Никакие ходатайства, никакие слезные письма Анхен, никакие заступничества не помогли. Напоминания Монсов о своем существовании приводили Петра в бешенство. Он грозился новыми карами, но государственные дела, которые шли неважно, отвлекали его, помогали успокоить душевную боль и царское самолюбие. Лишь когда другая немка, Марта Скавронская, она же Екатерина, поселилась в сердце Петра, опала с Монсов была снята.

Уже другой посланник – датский – Карл Кейзерлинг увидел однажды на улице печальную Анхен и влюбился в нее без памяти. Он атаковал Петра при каждой возможности. Копенгаген становился важным союзником России в Северной войне, которой не видно было конца. Потому Петр нехотя пошел на уступки, и в 1706 году Монсы получили долгожданную свободу. Пять лет ухаживал упорный датчанин за раненой Анхен, и в 1711 году наконец сыграли свадьбу. Но, видно, много сил отдал благородный посланник борьбе за свою избранницу, потому что всего лишь через год скоропостижно умер, оставив Анну бездетной вдовой. Она так и не стала матерью, заболела туберкулезом – холодные зимы на мызе не прошли даром – и умерла рано. Отомстит за сестру ее брат Виллим в свое время.

Глава пятьдесят вторая. Материнское завещание.

Но довольно о Монсах, они еще напомнят о себе. Мы оставили царя в опьянении новых своих возможностей. Он пировал и прожигал жизнь в соединении с военными трудами и заботами. Он словно хотел вознаградить себя за серое, тусклое детство, догнать его, расцветить новыми красочными картинами. Постройка кораблей – это воплощение детских грез, когда он, глядя на морские пейзажи голландских мастеров, мечтал очутиться на одном из тех сказочных кораблей под огромными белыми парусами, что несутся крепким, соленым морским ветром в дальние дивные страны с роскошными неведомыми деревьями, зверями и птицами.

И вот мечта сбывается, те детские грезы воплощаются в дереве и металле. Как тут спокойно стоять и ожидать, как тут не броситься в трудовую бучу с топором, пилой, тачкой, самому приближать заветные мечтания? Что перед этим какие-то запреты, обычаи, правила? Разметать, перевешать, переубедить всех, кто смеет перечить его всепоглощающей царской мечте, кто способен стать на его дороге.

Побольше празника, хватит серых, тоскливых будней. Петр, как мальчик, любит всякие салюты, иллюминации, феерверки, гром пушек. Прижимистый, ежели не сказать скупой, царь не жалел никогда денег на праздничные мероприятия. Пушки стояли у его дома в Санкт–Питербурхе, у Лефорта, у Меншикова, у других его соратников, даже у дома Анны Монс поставили две пушечки. Орудия гремели по любому поводу, будь то победа над неприятелем, или удачная охота, или необыкновенное блюдо, приготовленное придворным поваром или взятие женщины. Почти все будущие военные походы сопровождались громом пушек до сражений и после них.

Матушка со Львом Кирилловичем надежно управляли государством, предоставив Петру Алексеевичу в охотку закладывать основы регулярной армии и флота. В песочных часах времени бесстрастно сыпались дни, месяцы и годы. Петр взрослел, набирался жизненного опыту и опыту государственного управления, насколько то позволяла матушка. Он давно мечтал повидать настоящее море и настоящие корабли. В его распоряжении было достаточно часу, ничто царя не обременяло, к тому ж хотелось убежать от ненавистной женки, которая без зазрения совести позволяла себе тыкать носом царя то в порванные и незаштопанные чулки, то в пыльные башмаки, то требовала ходить в мыльню, когда он совсем того не желал.

Посоветовался с матушкой и дядей, затем с Лефортом и Голицыным, те поддержали, женку и не спрашивал. Сашка-денщик, тот, вообще, едва не прыгал от радости в предвкушении длительного увеселения и свободы от учений и маршировок. Собирались недолго, план наметили самый приблизительный, послали бирючей в Псков, Новгород и Архангельск с уведомлением о прибытии высокого гостя. На всем пути царский поезд встречали выходами самых знатных жителей, крестным ходом духовенства и подношениями купечества.

В самом Архангельске Петр съежился от бескрайности моря и громадья военных и торговых кораблей. Увидев, как трехмачтовый английский военный фрегат бесцеремонно, никого не спрашивая, подходит к самым причалам, как голландский торговый корабль загружает в трюмы сразу 500 тонн грузов, Петр понял, что в Переславле они играли в бирюльки, изображая строительство флоту; тоскливо сжалось сердце от сознания, что нужны усилия всего государства, чтобы построить нечто подобное увиденному здесь.

Особенно задевало самолюбие Петра то, с каким пренебрежением иностранцы относились к русским, даже к нему – русскому царю. Попыхивая трубками, матросы, купцы снисходительно поглядывали с высоких бортов своих кораблей на русского царя в утлой лодченке, вынужденного высоко задирать голову, чтобы осмотреть громаду корабля. А уж о капитанах и говорить не приходилось – стояли толстые, бородатые, независимые ни от кого. Что им, владыкам морей и океанов, какой-то вождь туземцев.?! Они повидали их вдоволь. Передадут просьбу на военный фрегат, и тот пальнет из всех своих шестидесяти пушек, разнесет вдребезги береговые причалы и склады. Не однажды пузатые торговые корабли в сопровождении своих фрегатов уходили, не заплатив пошлин, и русские провожали их бессильными, безнадежными взглядами. Здесь, в Архангельске Петр окончательно понял: чтобы построить настоящий флот, надобно твердо стать у государственного руля.

Матушка умерла очень вовремя, иначе конфликтов бы не избежать. Возвратившись из Архангельска, сын застал ее тяжелобольной. Лекари не отходили от царицы, каждый день слушали пульс на руке и неодобриельно качали головами. Наталья Кирилловна еще ходила, еще управлялась с государственными делами, но с каждым днем таяла на глазах, передвигалась все тяжелей, как глубокая старуха, хотя ей было чуть больше сорока лет.

Узнав о возвращении сына, она немедленно позвала его к себе. Он не вошел– влетел, соленый ветер холодных северных морей еще свистел в его ушах, гнездился в черных кудрях волос. Припал к ней, целовал увядшие щеки, уронил голову на грудь, как в далеком-далеком детстве, когда мать успокаивала его в часы страшных ночных видений и когда он, наоборот, старался ее развеселить. Теперь матушка только немощно гладила его волосы, потом тихо попросила:

–Садись, сынок, побеседуем.

Петр оглянулся, взял кресло, пододвинулся к матери.

– Ну расскажи, что видел по пути в Архангельск?

– Все хорошо, матушка. Народ везде приободрился, говорит великое спасибо за мир, за послабление податей.

– Да, мы с Левою немного уменьшили поборы. Надобно, чтобы народ повеселел, достаток почувствовал, тягу к труду восстановил. Деньги пошли в казну, с войском скоро окончательно рассчитаемся.

– Все так, матушка. Токмо народ в большой косности пребывает. Избы черные, дряхлые, неряшливые. В землянках многие живут.

– Ничего. Не сразу Москва–то строилась. Дадим народу передышку – приберется. Нам бы войн избегать, Петруша. Сколько можно? На одну войну и работаем. И распри внутренние нас нищат. Один Степка–разбойник чего натворил!Церковники ярятся друг на друга. Держава должна строиться, Петруша, должна обрастать добром, а мы что? Все на войну да на войну. Потому и в невежестве, в грязи. Вот и ты, Петруша, мнится мне, на войну собираешься. А кто ж будет строить? Как построил Василий каменный кремль, да Грозный кое-что прибавил, так с тех пор у нас нового ничего и нет. Остальное все деревянное, горит ежегодно. Строить надобно, сынок, строить. Только тем и останешься в памяти. Я ничего не успела построить, забудут меня. На тебя одна надежда.

–Вы мир восстановили, матушка. Того не забудут.

–И–и, велика важность,– тяжело вздохнула царица.– Мир должон быть всегда, а война изредка. Так издавну повелось, на том стоит земля. Что в Архангельске?

–Ежели честно, то плохо, матушка. Иностранцы хозяйничают, нас за людей не считают. Товар ни по чем скупают, пошлины через пень колода платят. Военные корабли под огнем весь берег держат.

– А, ты, небось, думал, что все иностранцы, как на Кукуе,– слабо усмехнулась Наталья Кирилловна, всю жизнь учившая Петю, что все иностранное лучше.– Нет, дружочек, они здесь шелковые, ручные, потому как некуда деться. А в Архангельске они настоящие. А ты, я вижу, все готов поменять на иностранное. Да, у них есть, что взять; я сама по молодости заказывала послам привозить что-нибудь эдакое. Однако, и русское нельзя забывать. Каждый кулик должон свое болото хвалить. Иностранцев используй, а дружбу води с русскими. Так надежнее.

– Как же матушка, дружить с нашими–то, ежели они сиволапые, темные, все на Владимира Красно Солнышко ссылаются, а того уж семьсот годов как нет. Бородищи отрастили, иные и на людей-то не похожи – зверье будто. Как в Европу с таким рылом ехать?

– Бороды, Петенька, не главное. Сам говоришь, иностранцы тож бороды носят.–Царица замерла в кресле, закрыла глаза, отдыхая. Потом опять заговорила:– бороды не главное. Главное, сын, береги мир для России. Я ухожу. Сие – мое завещание тебе. У нас всего вдоволь, нам нечего где-то что-то искать, расширять, отбирать – свое бы сберечь. Каждый день мира – благо для России. Она будет подниматься с каждым днем, аки сказочный богатырь, окропленный живою водой каждодневного труда.

– Матушка, я принял решение строить настоящую армию и настоящий флот. Я спесь-то с иностранцев повышибу – рука Петра сжалась в железный кулак.

–Петруша, опять ты за свое.– безвольно сказала царица, понимая, наверно, что сына не переубедить.

–Ну как же, матушка,– горячо возразил Петр.– Еще древние говорили: хочешь мира– готовься к войне.

–Готовиться к войне и воевать – то разное,– продолжала убеждать Наталья Кирилловна.– а у тебя, Петруша, с детства склонность задираться без причины. Я радовалась, что можешь защитить себя, но для царя такая склонность может стать губительной. Хвастовства и гордыни у тебя, сын, много – уж извини за откровенность. А сие – грех большой. Я тож читала древних и тож кое-что понимаю в политесе, а потому настаиваю: через двадцать-тридцать лет мирной жизни Россия будет первой державой Европы. Все страны будут втягивать тебя во всякие войны, а ты супротивляйся, как только можешь, всеми силами и средствами. Сие пусть будет твоею войной. Сможешь уберечь Россию – ты победил, не сможешь – так и останешься с черными избами. Армию создавай, флот строй, да токмо для охранения России. Я бы тебе еще помогла, да нет уже сил. Стрельцы всю мою силу забрали. Как вспомню Артамона Сергеевича, Ваню мово любимого, так сердце и заходится, то давит, то жжет, как огнем. Архангелы уж трубят. Много сил я положила, чтоб посадить тебя на трон, помаленьку учила управлять. Теперь престол принадлежит токмо тебе. Почувствуешь близкий конец – напиши завещание, чтобы распрей не было. Пока у тебя единственный наследник, его и готовь заранее. Токмо вижу я – нелюб он тебе. Напрасно. Евдокия – добрая, надежная жена. Я ее держала в строгости, быть может, излишней. Ныне каюсь. И Алешка– хорошее дитя,– матушка тихо улыбнулась, вспомнив умилительное личико единстенного внука.

– Матушка, вы сами знаете, что я был не готов для отцовства,– ответил искренне Петр.– Оттого и холоден был к сыну. Я его еще полюблю, дайте время.

– Вот еще что,– слегка встрепенулась матушка, радуясь, что вспомнила важное.– Пока будешь строить, подружись покрепче с Мазепой – гетманом украинским. Он, конечно, скопидом, золотишко любит, дерет пошлины нещадно, однако, он– единственный человек, способный защитить купеческие обозы в Европу от казаков– разбойников, шастающих по дорогам.

– Не печалуйтесь, понапрасну, матушка,– Петруша взял руку матери, погладил ее.– Хворь – дело проходящее. Еще подсоветуете мне не раз.

– Дал бы бог помочь тебе. Нагулялся, небось, вволю, пора и честь знать. Лев Кириллович будет на первых порах тебе первый помощник. Полностью не слушайся его советов, но и не отвергай с порогу. Становись до кормила, управляй по-божески, как твой отец и брат. Отвергни всех пьяниц, что рядом с тобой, набери людей духовных, душевных, они тебе помогут, ежели не делом, то словом пастырским. Сие тоже немало.

– Ладно, матушка, все исполню, как велишь, только выздоравливай поскорее.

Глава пятьдесят третья. Хозяин! Азовский поход

Не выздоровела матушка, Студеной ночью 4 февраля 1694 года тихо покинула сей мир. Петруша в то время поехал в Воронеж, где Лев Кириллович заложил новую верфь. Узнав о смерти матушки, он возвратился в Москву, но на похороны так и не приспел: то ли не слишком спешил, то ли, в самом деле, весть пришла поздно.

Несмотря на то, что отношения между ними в последнее время складывались непросто, было жаль родительницу, но помеж сожаления и печали прорывала изнутри струя нежданной радости: наконец-то один – Хозяин! Вся честная кампания, окружавшая Петрушу, обрадовалась безмерно. Особенно ликовали Лефорт с Меншиковым, обнимались, поздравляли друг друга. Теперь их начальник был единоличным начальником всей России, можно было рассчитывать на чины, звания, поместья.

Только бы Петруша опять не упустил вожжи. Вроде бы соперников нет, царь Иван ослеп окончательно, из опочивальни почти не выходит, он не в счет. Одному Льву Кирилловичу следует дать понять, что Петруша сам будет править без посредников.

Что и было сделано. Когда дядя принес бумагу с расходами на Кремль, читай на правительство, Петр (уже не Петруша) исчертил ее вдоль и поперек, потребовал досконального объяснения по каждой статье, накричал на дядю так, что тот выскочил из палаты весь в поту и с пониманием того, что время его единоличного управления финансами безвозвратно ушло вместе с его сестрой. Слух о падении власти Льва Кирилловича быстро разошлись между бояр. Отныне ублажать следовало только самого царя, ежели требовалось провернуть какую-то крупную торговую сделку или учинить новый завод.

Петр с головой окунулся в государственные дела, власть увлекла его полностью и безраздельно. Дружки, что так поспешно обрадовались, приуныли. Перед ними являлся не Петруша, но Петр – сильный, злой, весь ушедший в бумаги, забывающий иногда поесть, спящий четыре-пять часов в сутки.

Как ребенок тешится новой игрушкой, так молодой царь на первых порах тешился зримыми знаками своей власти и величия. То ни за что ни про что отругает думного дьяка, и тот, белый от страху, трясется, как в лихорадке, и не может связно говорить. То напишет записку Льву Кирилловичу с требованием выделения денег, и ежели тот запоздает, то разносит его в пух и прах. То спросит боярина, зачем он околачивается в Боярской Думе, хватает его за ворот и в шею выгоняет из палаты.

В Кремле все закрутилось быстрее и дельнее. Стало понятно, что новый хозяин пришел надолго и всерьез. Царь не любил велеречивых росказней, долгих вступлений, требовал докладывать кратко и ясно, доступным языком, иных перебивал и отправлял упражняться в краткости и деловитости. Челобитные, которые на двух столбцах объясняли смысл мелочной просьбы, возвращал назад для переписки. Сам говорил скоро, отрывисто, строго по делу.

Сашка с Лефортом, было, раскисли, наблюдая такое государственное прилежание царя. После полугодовой усердной работы, когда верховенство царя было окончательно утверждено, порядок заведен, царь шутливым мановением пальчика призвал денщика и приказал ехать к Лефорту готовить «собор».

Привезли царя в четвертом часу ночи ни живого ни мертвого. Однако, к девяти часам утра – о воловье здоровье! – царь как ни в чем ни бывало был на своем месте и раздавал распоряжения. И все-таки на «соборе» не было прежнего Петруши, раскованного, веселого, непосредственного.

Был царь Петр, надменно наблюдавший за всеми, цедивший слова, как дорогое вино, и лишь в конце пиршества потерявший контроль за собой. Такой потери контроля будет с каждым «собором» все меньше и меньше. Мелкие знаки власти скоро приелись, воспринимались, как должное. Хотелось чего-то большего, значительней, хотелось попробовать себя в настоящем деле.

Заветы матери остались втуне. Зачем истязать себя и других, зачем армия, которую нельзя использовать по прямому назначению? Женщина, что она понимает в мужском деле? Ей на роду написано бояться войн, драк и прочих мужских игр и забав, тем более, что повод для войны находится наисерьезнейший, есть возможность примириться с боярами, чтоб не роптали, что царь не хочет их слушать. Уже тогда Петр стал тяготиться опекой Боярской Думы.

Сообщения послов, присутствовавших на учениях под Кожуховом, о создании в Московии мощной регулярной армии, вызвало неоднозначную молву в европейских столицах. Одни боялись возвышения Москвы, другие радовались, но и те и другие кинулись раскладывать политические карты и размышлять, как воспользоваться сим обстоятельством. Все понимали неопытность молодого царя в таком хитром, коварном, изощренном деле, как европейский политес, и спешили воспользоваться этой ситуацией.

На севере хозяйничали шведы. Турки, завоевав почти всю южную Европу, Палестину, Ливан, Египет, теперь разоряли Польшу и Венгрию, угрожали воздвигнуть свой полумесяц в Вене и Венеции. Французский король вел свою хитроумную игру, поддерживая турок в противовес Англии и Австрии. Польский король и австрийский император слали в Москву письмо за письмом, умоляя двинуться на турок и татар согласно прежним договорам. Наталья Кирилловна, однако, уходила от всяких военных конфликтов, понимая, что любая война при нынешнем состоянии государства гибельна. Лев Кириллович, как начальник Посольского приказу, дал указания русским послам в Кракове, Вене, Венеции, Берлине никаким посулам не верить и отвечать уклончиво ни да, ни нет.

Но то, что считал гибельным старый мудрый человек, оказалось нипочем юнцу, мечтающему о славе Александра Македонского и Юлия Цезаря. На то и рассчитывал иерусалимский патриарх Досифей, когда направлял в Москву страстное письмо, как в свое время Сергий Радонежский писал Дмитрию Донскому. В письме Досифей, видимо, кем-то подстрекаемый, призывал Московию защитить от басурман христианские святыни в Иерусалиме, попранные турками и отданные французам-католикам. К римскому папе отходили половина Голгофы, вифлиемская церковь, святая пещера, гроб господен.

Турки разорили все деисусы, трапезу, где раздавался святой огонь и многое другое. Согласно святому отцу, Москва должна была требовать от басурманов возврата всех священных мест православной церкви. А буде нехристи откажутся – их надобно немедля воевать, тем более, что три армии султана сейчас ратуют против австрийского императора на юге Италии и в Венгрии. У Досифея почему-то не возникла мысль, а что ежели одна из трех армий султана повернет на Москву, разоренную и беспомощную. Иерусалимский патриарх требовал от Московии ни много ни мало »…Возьмите прежде Украину, затем Молдавию и Валахию, также Иерусалим возьмите, и уж тогда заключайте мир». Наверно, у Досифея сложилось мнение, что у Москвы столько войск, сколько было у Дария Первого.

Москва, как всегда, падкая на лесть и польщенная таким доверием, решила начать с малого – захвата турецкой крепости Азов, которая полвека назад уже была захвачена казаками, но которую пришлось с убытками возвратить. Мысль о славном походе уже горячила голову и душу Петра, хоть и страшновато было принимать столь великое решение, и завет матери нет–нет да и восставал из небытия.

Боярская Дума на сей раз полностью оказалась на стороне Петра. Бояре, гордые участием в столь великом деле, рассуждали категориями типа «Москва – третий Рим». Каждый из бояр, выступая, называл сумму, которую он вносит на поход. А русского, знамо, хлебом не корми – дай прогреметь при народе. Бросалась шапка оземь и называлась такая сумма, которую силой невозможно было бы добыть ни при каких обстоятельствах. А следующий тем более не хотел упасть в грязь лицом.

Собрали необходимую сумму даже с запасом. Петр хотел назначить большим воеводою Гордона или Лефорта, но Борис Алексеевич Голицын осторожно посоветовал не злить бояр в столь великий час. Петр еще слушался советов, да и сам понимал с тайным холодком под сердцем, что в случае поражения вся тяжесть вины ляжет тогда лишь на него.

Посему приняли соломоново решение: назначить Автонома Головина и Франца Лефорта. О неопытности и легкомыслии царя можно судить по назначению Лефорта на столь высокую должность. Петр все еще представлял войну, как увлекательную игру, где можно ставить любимцев на главные посты. Все, однако, согласились, зная, что все равно всем будет заправлять сам царь. Для конспирации при войске его было велено называть бомбардиром Петром Алексеевым – оно и туркам меньше чести, что сам русский царь воюет крепость да и есть на кого свалить неудачу в случае поражения.

Опять ребячество, элемент игры. Впоследствии сей прием – прятаться под разными личинами и упрощать себя – станет излюбленным у русского самодержца. Прикинуться рядовым, незначительным человеком а потом предстать перед своим изумленным, потерявшим дар речи подданным, кем вы думаете – царем!– о, то великое, ни с чем не сравнимое наслаждение. Но царь не любил долго прикидываться. Ему нравилось, чтобы он был и вроде бы инкогнито, но и чтобы об этом знали – вот тогда он в полной мере наслаждался и упивался своей властью над людьми.

Так вот, усердно помоляся, русское 30-тысячное войско тремя большими соединениями «тайно», то есть при громадном стечении народу, при громе всех имеющихся на Москве пушек, погрузилось на струги, галеры и каторги и поплыло, поскакало, поплелось добывати славу. По прошествии дня – снова пальба из пушек и обильное застолье или, наоборот, обильное застолье, а уж потом пальба из всего, что стреляет и изрыгает огонь для поддержания воинского духу и ради забавы.

Чем ближе к Азову, тем больше проблем: то недостает продовольствия, то не хватает воды, то лошадей маловато, то еще меньше корму для них, хотя вроде бы учли опыт Крыму и расставили по дороге пункты снабжения.

Зато в духовном обеспечении недостатка не было. Князь-папа Никита, как и положено по штату, был пьян с утра до поздней ночи, приставая ко всем с воинственными речами и рассказами о походах Святослава, Александра Невского и Дмитрия Донского. Карлики, шуты, ложечники, дудочники, игроки на рожках и свирелях трудились в поте лица своего, ублажая начальство, а заодно и все войско.

В особенном почете ходили свистуны из вокально-инструментального оркестру »Весна». Их бы сейчас назвали заслуженным ансамблем песни и пляски русской армии. Почему «Весна» – никто не мог сказать. Наконец Никита Зотов иногда все же приходивший в себя, объяснил, что «Весна» – потому что искусно изображают весенний свист и пение божьих пташек. Сия «Весна» заливалась перед царским шатром, пока господа офицеры ни дойдут до положения риз, и станет понятно, что пора палить из пушек. Против пушек было бессильно даже великое искусство «Весны».

Залпы орудий, тем не менее, не могли до конца заглушить возникающие проблемы. Наспех построенные струги и галеры давали течь, солдаты изнемогали, садясь за веслы. А потом три дня пришлось идти безлюдной выжженной степью. Вот здесь Василию Голицыну горько бы посмеяться над своими критиками, да мерзнет Василий в северной холодной избе.

Слава Богу, что умные люди посоветовали молодому царю послать часть войска в южные степи для отражения атак крымской конницы. Командовал тем войском Борис Петрович Шереметев. И надо сказать, воевода не сплоховал. Он не токмо предовратил нападения крымцев на войско, двигавшеееся к Азову, но и заахватил ряд крымских крепостей. Сие обстоятельство скрасило неудачу первого похода на Азов.

А между тем войска, предводимые Петром, двигались к цели. Уставшие, голодные солдаты из-за отсутствия лошадей тащили на себе пушки и обозы. А здесь еще начали лютовать полудикие башкиры, калмыки, татары, мордва. Стоило отряду отстать или заблудиться – карты были плохо составлены или их не было вовсе – так считай и пропал. Налетит конница – посекут или возьмут в полон, и в Крым на продажу. Петр в гневе кричал на Бориса Голицына: «Бес тебя побери! Твой приказ, отчего не обеспечил безопасный проход?». Князь оправдывался, что решение было скорое, не успели подготовить заградительные отряды, да и никто, собственно говоря, о таких отрядах и не заикался, пока жареный петух не клюнул.

Тем не менее, от опалы, а может и от плахи, Бориса Алексеевича спасло одно единственное обстоятельство. По указанию царя должны были устраиваться кумпании по строительству кораблей. Голицын был одним из немногих, кто успел такую кумпанию создать и даже построил несколько вместительных галер, которые не дали течи во время походу. Петр несколько раз приводил Голицына в пример, потому скорый на расправу царь лишь накричал на своего бывшего наставника.

«Тайно» от турок отсалютовали пушками проплытие Казани, Саратова, Симбирска, Царыцина, а далее любой мало-мальский городок, встречающийся на пути. « Соборяне» жалели, что в обозах мало девок-маркитанок. Однажды, убрав со стола пустые кружки, Петр открыл военный совет – консилию. На нем было решено брать Азов с налету.

Что собой представляет крепость, никто не удосужился проверить. Ориентировались на учебную крепость Пшебург, считая ее верхом неприступности. Шапкозакидательство приветствовалось, осторожность пресекалась и награждалась насмешками и упреками в трусости. Первому, кто взойдет на стены крепости, царь пообещал награду в сто рублев и повышение по службе. Среди войска, особенно офицеров, шел увлеченный и веселый разговор, как, кто и насколько быстро то сделает.

Высадились на берег в 15 верстах от цитадели, построились в стройные колонны и с развернутыми знаменами, барабанным боем пошли на крепость. Накануне за стаканами с вином опять же на консилии было решено сперва великодушно предложить капитуляцию без всяких условий – на милость победителя. Ежели не примут – тогда штурмовать

Крепость, однако, оказалась совсем не такой, как представлялось в легкомысленных умах, разгоряченных к тому же вином. Она располагалась на полугоре, на три четверти круга уходящей в море. Остальная четверть была защищена стенами высотой двадцать метров, сложенными из крепчайшего скального камня. К воротам вела узкая дорога, по которой могла проехать одна телега. Перед стенами – ров, наполненный водой.

Увидев сию картину, Петр благоразумно приказал колоннам остановиться. В душу змеей вползала тревога и сомнение. Сразу даже не представлялось, как можно взять такое неприступное сооружение. А в это время на левый фланг тучей налетела татарская конница.

Такого начала не предусматривал ни один план, начертанный русскими стратегами. Татары успели посечь четыре сотни русских, прежде чем те успели опомниться. Пока поворачивали пушки, пока давали длинные команды, конница, оставив тучи пыли, скрылась. Парламентариев все-таки послали: двух казаков с грамотой к паше. Казаков впустили, вымазали в деготь и перья и с позором выставили вместе с грамотой, исписанной по-русски руганью.

Окаянные басурманы, нет, чтобы организованно, поротно, повзводно сложить оружие и сдаться, так еще и бахвалиться, издеваться, надругаться над царской грамотой?! К сожалению, турки ничего не смылили в русских стратегических планах, они дисциплинированно, по новейшим европейским правилам оборонялись, применяя лучшие в Европе французские мушкеты и скорострельные пушки, опережающие русские на столетие.

– На ура возьмем! … эко диво!– храбрился Автоном Головин.

– Нам ли их бояться? …раздавим, как муху!– вторил Меншиков.

Старый, закаленный в боях Гордон, глядел на горячих молодцов и молчал, понимая, что такую крепость такими силами не взять.

Пошли на первый приступ – опростоволосились. Пошли на другой – еще хуже. Самоуверенность поначалу сменилась растерянностью, а потом отчаяньем. Солдаты, которым за пьянкой не успели вразумительно объяснить, зачем надобно брать крепость, шли на стены без ожесточения, без остервенения, без которого не взять любую крепость. Никто не окапывался, считая это лишним; отсутствовали ходы сообщения между отдельными лагерями из-за той же лени – полная беспечность.

Турки поливали русские позиции огнем из пушек, нанося чувствительные потери. Лефорт в силу своего характеру не мог серьезно требовать соблюдения дисциплины. Гордона, требовавшего наведения порядка в полках, обзывали трусом и собакой, проклятым иностранцем, не знающим русского характеру. Петра на все войско не хватало. В какой-то момент и он приупал духом. Война оказалась совсем не такой, какой он себе представлял. Со стыдом вспоминалось хвастливое намерение брать крепость с ходу.

За упущения приходилось платить дорогую цену. После одного из обедов, когда по традиции русское войско лениво отдыхало, вдруг растворились ворота турецкой крепости и многочисленный отряд турков бросился на плохо укрепленные позиции. Многих зарезали сонными, многих взяли в плен, захватили батарею лучших пушек с ядрами.

Пока русские разбирались, толстые ворота крепости вновь закрылись наглухо. Начальные люди только похмуро чухались, не глядя друг на друга. Шуты и карлики пробовали смеяться по сему поводу, но были биты и разбежались по углам. Петр ходил туча-тучей, был неразговорчив. Умолкли салюты и гром пушек, отцвела «Весна». Всем стало ясно, что задача не по зубам. Всем, кроме царя. Он заартачился. В его голове не укладывалось, чтобы войско, на которое истрачено столько сил и средств, столько раз обученное брать крепости, не смогло одолеть 3-тысячный гарнизон турок. Кто они такие и кто мы?! Победа нужна, как воздух. Костьми ляжем, а победу добудем.

Измором взять тоже не удалось. К осажденным каждый день подходили суда с моря, забирали раненых, больных, подвозили продовольствие, оружие и боеприпасы. Петр с завистью смотрел на турецкие фрегаты. Что могли с ними сделать русские галеры и каторги? Аж ничего.

На военной консилии уже без вина и пушек решили подорвать стены подкопом. Прорыли траншеи, заложили заряд. Но то ли по неопытности подрывников, то ли по лени солдат, то ли из-за града пуль и ядер, что сыпались на подкопщиков, подкоп недостаточно проник под стены, и, когда раздался оглушительный взрыв, взрывная волна и град камней разметал стрелецкие полки, изготовившиеся к штурму. Тогда полегло еще почти тысяча человек, а стена осталась нерушима. Турки хохотали.

Русским было от чего придти в уныние. К очередному штурму готовились с особым тщанием. Делали штурмовые лестницы, перекидные мосты через ров, укрепляли фашинами свои окопы на случай турецких вылазок, рыли ходы сообщений. Царь назначил премию офицерам за каждую взятую пушку – 25 рублев, солдатам по десять. Полковые попы проводили душещипательные речи о храбрости и героизме прежних воинов. Донские казаки пообещали лезть на стены, ежели им отдадут Азов на грабеж хотя бы на сутки. Петр пообещал три.

С первыми лучами солнца ударила пушка: русские пошли на решительный приступ. Две с половиной тысячи казаков атаковали стены со стороны реки, где, казалось, турки их меньше всего ожидали. Два полка под водительством Гордона пошли напрямую. Пехотинцам старого шотландца удалось подняться на стены, но стрельцы, что шли второй волной, заробели от лязгу железа, дыму, огня, грому пушек, крику раненых; они замешкались и упустили благоприятный момент переломить ход сражения. Подоспевшее подкрепление турок сбросило со стен уставших бутырцев и тамбовцев. У казаков тоже дело не пошло. Штурмовые лестницы оказались коротки, турки успевали лить на головы наступавших горячую смолу, валить камни, самых отчаянных встречали саблями, имея численное превосходство. Пришлось отступить и казакам. Потеряли еще полторы тысячи человек.

Подкралась осень. Русские раз за разом шли на приступ, и каждый раз откатывались назад. Турки отвечали неожиданными вылазками, резали часовых. Татарская конница нападала на обозы с продовольствием, порохом, ядрами. Резко похолодало. Теплой одежи запасено не было, пошли болезни. Моральный дух армии упал. Греясь ночью у костра, солдаты недовольно бурчали:

– Какой леший нас сюда привел? Чего мы с того поимеем? Может, нарочно нас губят? Лефорту разве русскую душу жалко? Да и царь из землянки за боем наблюдает. Раньше-то, говорят, князья впереди шли. Да и не обучены мы осадам, нам бы стенка на стенку – чего легче!»

Но царь стоял на своем: надо брать Азов. Страшновато было среди ропчущего войска, но еще страшней представлялось Петру возвращение в Москву с поражением. Там сидит Софья, как ведьма ждет- не дождется стрелецкого возмущения, там бояре будут толкать друг друга в бок и скалить зубы: «Ну как кукуйский пьяница обмишулился»

Умудренные опытом, старые воеводы, ходившие в Литву и на Крым, посматривая на самонадеянного юношу, с грустью вспоминали свою молодость, когда были также горячи и нетерпеливы, полны желания отличиться. Кому ж идти напролом, ежели не ему. Токмо людей надобно беречь, воевать с толком, а не с наскоку. Ничего, пооботрется.

Петр похудел, исчез юношеский румянец со щек, понимал, что влип, Пить, гулять не хотелось, липкий страх подступал к сердцу по ночам. Днем не смотрел стрельцам в глаза, боялся недобрых взглядов, которые напоминали ему кровавые события 1682 года. В голове застряла одна навязчивая мысль: «Быстрей, быстрей отвязаться от стрельцов, иметь под рукой надежных, послушных солдат, четко исполняющих все команды, не раздумывая. А сейчас взять бы сей клятый Азов. Ну,турочки, сдавайтесь, пожалуйста, что вам стоит. Я вам в другом месте отдам победу».

Турки, естественно, не слышали сих мысленных увещаний, а делали свое дело, делали хорошо. Русские исхитрились и сделали все ж таки несколько проломов в стенах крепости. Гвардейские полки Семеновский и Преображенский, полки Гордона Бутырский и Тамбовский уже рубились внутри крепости, но не получали подмоги. Стрелецкие полки Лефорта подходили, суетились, кричали, но лезти на рожон не хотели.

Через несколько часов боя трубачи и барабанщики сыграли отбой. Не хватало последнего решительного натиску. Впервые Петр кричал на Лефорта, на Голицына, требовал самопожертвования. У него на языке уже было приказать вешать трусов, но чувство собственного самосохранения каждый раз удерживало его в последний момент от шага, который мог иметь непредсказуемые последствия. Последней каплей, преполнившей чашу терпения Петра, стало сообщение, что в стрелецких полках идут разговоры, что Лефорт умышленно подставляет стрельцов под турецкие пули и ядра и что ежели у царя глаза закрыты, то они сами их откроют.

– Надобно сниматься, Петр Алексеевич, – веско сказал Гордон после очередного штурму, оставшись наедине с царем. – Силы наши иссякли, большего мы уже не сможем добиться…разговоры пошли нехорошие.

–Да–да, разговоры, – поспешно подтвердил Петр.– А может соберемся в последний раз, а? – голос царя прозвучал почти заискивающе.– Позор-то какой возвращаться. – Глаза Петра покраснели, в них стояли слезы, готовые пролиться.

– Не падайте духом, Петр Алексеевич, – видя настроение царя, поддержал его Гордон.– Древние говорили, что проиграть бой – еще не проиграть войну. Вы ни в чем не можете упрекнуть себя. Вы проявили себя полководцем, войска получили необходимый опыт. Сегодня турки оказались сильнее. Завтра мы будем.

– Ты так думаешь, Патрик? – радостно спросил царь, получив поддержку от человека, которого очень уважал.

– Я так в самом деле думаю, – ответил старый вояка, который преклонялся лишь перед мужеством своих солдат. –Во второй раз придем не на гулянку. Кое-кого надобно заменить, кое-что подучить.

Да, да, Патрик,– охотно подхватил Петр.– Уж во второй раз зададим перцу туркам. Надобно с моря их отрезать.

– То надо было заранее предусмотреть,– грустно сказал Гордон, чмокая губами.–Ну да прошлого не воротишь. Будет наука.

– Точно, Патрик. Разобьюсь, а турок побьем, – с неожиданной силой сказал царь, крепко сжав кулаки.

Глава пятдесят четвертая. Второй Азовский поход

Ночью Петр приказал снимать осаду. Возвращение было еще более тяжелым, чем поход. Калмыцкая конница постоянно клевала отставшие отряды. Продовольствие, заготовленное на промежуточных лагерях, почти закончилось. Войско растянулось на десятки верст. Ночью теряли из виду передних. Можно было легко заблудиться и попасть под татарские или башкирские сабли. Так полностью погиб пехотный полк полковника Сверта: кого зарезали, кого взяли в полон.

Сильно досаждали осенние слякотные дожди и ночные заморозки. Голодные, уставшие, ежась от холода, брели солдаты и стрельцы бесконечными дорогами. Можно было подумать, что брели по чужой земле, неоткуда ждать помощи. Царь, обрадованный, что вырвался из ненавистного ему стрелецкого окружения, больше пекся о своей гвардии, которой доставалось лучшее из того, что доставляли подводами из больших городов.

Петр запретил своей свите попойки, застолья и прочие увеселительные мероприятия, дабы не злить и без того озлобленное войско.

Кое-как дотащились до Валуек – городка поблизости Белгорода. Здесь все войско, наконец, накормили досыта и обогрели. Далее все полки пошли по своим квартерам. Петр, стережась позора унижения, чтобы не ехать сразу в Москву, отправился в Тулу под предлогом осмотра нового оружия на заводе Льва Кирилловича.

Там он услышал от деликатного дяди, что говорят в столице о неудавшемся походе. Со слов Нарышкина злобных речей не было, больше высказывали сожаление, что не удалось проучить басурманов. О царе говорили, что Петр Алексеевич вел себя достойно. Петр заметно приободрился после такого докладу.

В Боярскую Думу было писано письмо с подробным изложением азовских событий. Царь отмечал плохое вооружение: бердыши и сабли неудобные, намного хуже кривых турецких. Пушки бьют на малое расстояние, тяжелы, неудобны в обращении; шанцевый инструмент часто ломается. Нужны и верховые, и тягловые лошади, надежные, вместительные телеги. Надобно надежное боевое охранение войск на марше. И многое другое. В заключение Петр просил денег на новый поход и обещал взять крепость. Сам он будет, не покладая рук, заниматься подготовкой флота, ибо его маломерность и плохое качество есть основная причина невзятия Азова, и, наоборот, главное средство одолеть турок. Боярам понравилась обстоятельность и дельность царского отчету, деньги нашли, и работа закипела.

Царь бросился в работу с азартом игрока, стремящегося отыграться. Подстегивало и оскорбленное самолюбие, и страх второй неудачей возбудить непокорность, стрелецкие бунты, зловредные речи бояр, что при Софье-то жилось лучше. А там и сама царевна вылезет из монастырской норы, станет плакаться, что ее обидели, силою отобрали власть, на которую она-де имеет все права – плакаться и поднимать народ она умеет. Пойдут стрельцы опять искать правды в Кремль, искать его, Петра. Количество потешного войска и наемных солдат слишком невелико, чтобы противостоять стрелецкому возмущению. Не приведи, господи, участи Лжедмитрия, Матвеева, Вани Нарышкина.

Царь уже не стеснялся раздавать направо и налево тумаки и зуботычины непонятливым, дубасить палкой ленивцев, греметь на нерадивых. Сам, дрожа от нетерпения, скидывал кафтан или сюртук, показывал, что и как надобно делать. Строительство флоту приняло государственный размах. Под Воронеж шли все деньги, поступающие в казну. Государственным служащим не выдавалось жалованье, советовали временно обходиться собственными средствами; не желающих работать бесплатно, гнали в шею, а ежели не было кем заменить, оставляли силой.

Несмотря на колоссальные усилия, во всем ощущался недохват. Подрядчики не хотели поставлять товар в долг, то бишь даром, отговаривались, попросту бежали или разорялись, не имея возможности расплатиться с хозяевами товару и рабочей силой. С людьми никто не считался. Сегодня работаешь – хорошо. Завтра умер – поставили другого. Берегли только незаменимых мастеров своего дела да иноземцев, но и те жаловались. Недовольных вешали. Окоченевшие трупы с выклеванными глазами раскачивались по обочинам дорог. Мужики бежали, их ловили: кто послабее – на виселицу, других в железа и на стройку.

В деревнях калечились, рубили персты, показывали гнойные раны, чтобы не попасть под Воронеж. Стонали помещики, у которых подчистую выгребали урожай, а новый сеять было некому; впроголодь жило духовенство, служа в пустых храмах. Стонала Россия, но царь был неумолим.

На кону стояло его собственное благополучие и жизнь. Он понимал, что сии жертвы могут быть оправданы токмо будущей победой и лез из кожи вон. Потешные полки стояли на страже государевой воли. Стоило кому-нибудь брякнуть охальное слово против царя или начальных людей, как жалобщика тащили в застенок. Варианта там было два: или батоги или виселица. И все же побеги не прекращались; мужики уходили в разбойники, грабили обозы, убивали сопровождающих. Россия сопротивлялась, как могла.

Железная воля царя, подкрепляемая виселицами, преодолевала, однако, все преграды. Бояре шушукались: «Алексею Михайловичу десятую долю той настойчивости, что у Петра Алексеевича, и флот давно бы плавал по морю. В год по кораблю такому, как недостроенный в Дединове «Орел» и не надо было бы сих нечеловеческих усилий и жертв, что сейчас творятся. Надолго ли хватит царя, и надолго ли хватит России терпеть его?»

На полгода, по крайней мере, хватило. К весне два больших корабля, двадцать три галеры и четыре брандера качались на волнах Дона. Не проходило и дня, чтобы Петр не сгребал в свой кулачище одежонку на командирах и грозился вешать за малейшее упущение. И не только грозился. Виселицы никогда не пустовали.

Армия училась побеждать. Новобранцев водили под пули и ядра, дабы они не бросались в библейском страхе перед геенной огненной. Отрабатывались приемы рукопашного бою, учились приставлять лестницы и карабкаться по ним, помогая друг другу, защищаться от камней и смолы. По всей дороге от Москвы до Азова поставили в лагерях запасы продовольствия, воды, сена, командирам полков выдали приблизительные карты походу. Все галеры и суда надежно проверяли на течь. Петр лично проверял чуть ли не каждый метр парусины.

И все, же несмотря на колоссальную подготовку, тревога за будущий поход постоянно грызла царя. Потому он согласился с осторожными доводами Голицына поощрить бояр за выделенные деньги, а также заткнуть тем самым рот им в случае неудачи. Главнокомандующим назначили боярина Шеина Александра Семеновича, присвоили ему по сему поводу пышное, хвастливое звание генералиссимуса – генерала над генералами, хотя все понимали, что руководить всем по-прежнему будет сам царь, а Шеину отводится роль мальчика для битья в случае поражения. Но все равно Шеину были развязаны руки в командовании сухопутными войсками. И он этим блестяще воспользовался.

Вспомогательному соединению Шереметева, как и в первом походе, активно помогал верный союзник гетман Мазепа во главе 30 тысяч реестровых казаков. Надобно быть воистину великим человеком, чтобы впоследствии отвернуть от себя дружбу и помощь такого умного, сильного, влиятельного среди украинскоо населения союзника, каким был Иван Мазепа. Говорят, царь позволял себе насмехаться над ним со своей «соборной» кампанией; на одном из пиров в честь взятия Азова Петр даже таскал за усы своего союзника, бывшего, кстати, почти на тридцать лет старше царя. Такое не забывается. И Мазепа этого не забыл. Вот откуда растут корни будущих русско-украинских разногласий и недружелюбия.

В поход выступили из Преображенского и Измайлова, минуя Москву с ее иностранными послами и советниками, тихо, скромно, по-работному. На сей раз войско насчитывало 70 тысяч солдат. Его разделили на три генеральства, которыми командовали Гордон, Головин и Ригимон. Франца Лефорта, неудачно командовавшего пехотой в первом походе, назначили руководить флотом. Назначили формально, чтобы не обидеть любимца «собору». Флотом фактически командовал сам царь, находясь на самом крупном корабле русской флотилии «Принципиал».

Летучие отряды отбивали набеги кочевников. Путь преодолели в два раза быстрее первого походу, уже в мае осадили Азов. Действовали по строгому плану и со знанием дела, зря на рожон не лезли, берегли порох, салютов и пиршеств не устраивали, помня, как страдали прежде от нехватки харчей. Князь-папу, напившегося некстати, царь самолично отделал лопатой. После такого »надругательства» над главою «собору» даже небольшие выпивки прекратились. Две чарки водки утром и вечером для самочувствия царя и самых близких не в счет.

Принятые меры сыграли свою роль. О приближении русских турки узнали в самый последний момент от калмыцких конников. Естественно, они не смогли подготовиться к осаде, как следует. Продовольствия, боеприпасов было в обрез. Турки думали, что надолго проучили русских, а посему даже не забросали траншеи и подготовительные сооружения к осаде, сделанные раннее армией Петра. Русским понадобилось всего несколько дней, чтобы восстановить их и подготовиться к штурму.

Следует отдать должное защитникам крепости. Они сражались умело и с отменной храбростью. Коса нашла на камень. Несколько штурмов прошли безуспешно. Русские настолько наловчились, что стали, наконец, действовать с умом. Они уже не перли напролом, а лишь показывали атаку.

Турки отвечали громом пушек и лавиной пуль, русские тут же отходили на безопасное расстояние. С моря русский флот блокировал подход турецких кораблей к стенам крепости. Израсходовав запас продовольствия и пороху, турки неохотно сдались. Некоторые горячие головы, на сторону которых склонялся и царь, предлагали не принимать сдачи, а взять крепость штурмом: тогда, мол, победа будет полной и достойной.

Но здравый смысл все же взял верх. Царь разрешил гарнизону в 7 тысяч янычар покинуть крепость с оружием, но без пушек. Азов на сутки был предан грабежу, хотя все самое ценное турки забрали с собой. Назад возвращались с ликованием. Тут уж опять не обошлось без грому пушек в каждом поселении, что встречалось на пути. Устраивались пышные застолья, лились хвалебные речи и здравицы в честь Петра Алексеевича и славного русского воинства. Шуты и карлы издевались над турками, нашлось место и «Весне». Книгочеи во главе с Никитой Зотовым срочно искали в книгах описание римских триумфов.

Теперь войско имело полное право пройти через Москву, что оно и сделало. Петр сам утвердил порядок шествия. Все было выдержано в лучших традициях Афин и Риму, за исключением одного: главный кузнец победы в одежде бомбардира скромно шел в рядах Преображенского полка, но все взгляды огромной торжествующей толпы были обращены на него, искали глазами высокую фигуру Петра, показывали друг другу: смотри – смотри, вот он, четвертый в шеренге – царь! Впереди его и позади – войска. Ну что тут такого увидеть разодетого царя, окруженного блестящей свитой. А вот увидеть царя скромного, незаметного, въезжающего в Москву, аки Христос на худом осле в Иерусалим – это ли не настоящее величие, богоподобность?!

Народ, заприметив царя, зашумел, затолкался. Хоть он и одет в солдатскую одежу, но виден был хорошо – на голову выше всех, с орлиным взглядом, с огромными ручищами.

Так изображали фараонов на египетских картинах. И, действительно, фигура нечеловеческая. Действительно, фараон!

То была первая весомая победа русского оружия на европейском театре военных действий. Петр жалел, что разделил ту победу с генералиссимусом Шеиным. То была его, Петра, победа и никого другого. Ревность, мстительность к Шеину царь таил недолго. Он выместил ее на одной из первых ассамблей. Александр Семенович мирно и важно что-то говорил в кругу своих знакомых. Петр, уже изрядно пьяный, подошел, прислушался к разговору, что-то спросил. Шеин, увлеченный разговором, и тоже навеселе, невнимательно ответил. Сие взбесило самолюбивого царя.

– Ты …ты … вор … мздоимец, – в бешенстве захрипел Петр.

– Что вы, государь, в чем дело ?– оторопев от неожиданности, спросил Шеин.

– Еще спрашивать! – взревел царь и выхватил кинжал, что всегда носил при себе.– Званиями, подлец, торгуешь. Так я уничтожу твой полк, а с тебя сдеру кожу до ушей!– Петр замахнулся, но стоявший рядом Меншиков перехватил руку. Царь тогда ударил наотмашь приятеля.

Шеин после того случаю попал в немилость, стал болеть и через несколько лет умер в молодом еще возрасте, успев, однако, еще послужить Петру. В отсутствие царя Александр Семенович руководил подавлением стрелецкого бунту 1698 года, хотя и проявил подозрительную, по мнению царя, поспешность в расправе над зачинщиками бунта.

Упование на царя в народе, среди бояр и духовенства после взятия Азова возросло неимоверно. При встречах приятели поздравляли друг друга, как поздравляют с рождением долгожданного дитяти или замужеством дочери.

– Слава богу, кажись, обрели настоящего царя. Сей Россию в обиду не даст.

– Что и говорить, сват. Давай выпьем за то. Теперича дела пойдут в гору. Такой и на бояр, и на купцов, и на разбойников управу найдет. В мире и покое поживем.

– Все бы хорошо, да крутехонько берет, народ не жалеет.

– Ничего, попервах так и надобно, потом попустит.

– Дай-то бог.

Надежды на попущение со временем, однако, не оправдались. Попущение пришло лишь со смертью теперь уже не царя, а императора.

Глава пятьдесят пятая. Надобно учиться политесу

Отпраздновали победу, написали хвастливые письма многим европейским государям о славной виктории, а потом и призадумались, а что же далее? Тревожно ожидали, чем же ответит турецкий султан? На то время Османская империя – самое могущественное государство мира, простирающееся от Ирану до Южной Европы, где Турция продолжала отхватывать кусок за куском. Турецкий флот хозяйничал в Средиземном и Черном морях и мог доставить на любой берег мощную армию. Татарские мурзы отлично знали дорогу на Москву. Двинь султан мизинцем – и от Москвы остались бы одни трубы да Кремль. Взять Азов – все равно, что дразнить тигра хворостинкой. Тигр лениво махнет лапой – и нет наглеца. Слава Богу, турецкий султан был занят более важными проблемами, чем идти на нищую Московию.

Все то Лев Кириллович терпеливо и подробно объяснил своему бесшабашному племяннику. Петр только драл ногти и сосредоточенно молчал.

– Выходит, с огнем играем, – наконец тяжело сказал. – Отчего раньше того мне не говорил?

–Боялся, Петр Алексеевич. Уж больно вы хотели воевать. И теперь боюсь, да надобно сказать. Теперь надобно ловчее делать.

– Тебе-то чего бояться? Тебе все можно говорить, думаю, не предашь – тебе ж хуже будет.

–Истинно так. Я за вами, как за каменной стеной. Потому и говорю, чтоб нам как можно лучше было.

–Ты, дядя, в дураках-то нас не держи, все толково, в подробностях объясняй, со всеми выгодами и невыгодами. А там уж мое дело, как решать.

– Я рад бы, государь, да у вас все времени нет, все на ходу, на бегу. А политика требует тишины, спокойствия, сосредоточения, учета всех обстоятельств. Сами изволили убедиться, к чему приводят поспешные решения.

– Ты знаешь, что такое фок-мачта, грот- мачта?– вдруг зло спросил Петр.

– Не ведаю, – кротко ответил Нарышкин, недоумевая, к чему бы сие.

–Вот и я пока несведущ в государственном политесе,– объяснил царь.– Поясняй мне в тонкостях, что к чему, не держи за пазухой, что знаешь. И не бойся. Даже коли научусь, тебя не отставлю, матушка за тебя просила, да и мне нужен верный человек. Тебе меня подводить не с руки. Убьют меня – ты вторым будешь. Такой политес тебе ясен?

– Угу,– невесело хмыкнул Лев Кириллович.

– теперь рассуждай, что нам делать с турецким султаном.

–Раз уж мы заварили сию кашу, Петр Алексеевич,– охотно заговорил Нарышкин, – то надобно примыкать к большим державам. Одну веточку легко сломить, а целый пучок не каждому под силу. Надобно быть в пучке и желательно не в одном. Никому нельзя верить на слово – надобно знать интерес каждой державы. А мы чуть что – целуй крест, и сие считаем надежной основой. Нет, иной король десять раз поцелует крест и перекрестится, а сам сделает по-своему, как выгодно ему и его стране. Ту выгоду мы и должны иметь ввиду, когда договариваемся, а не ту, что нам говорят льстиво, стыду не зная.

–Объясни примером,– приказал Петр, которому сложная механика дипломатии еще была непонятна.

– Ну возьмем курфюрста бранденбургского Фридриха Вильгельма. Зовет в гости, предлагает вечный мир и союзничество. Ясно почему: сверху шведы давят – того и гляди из дворца вышвырнут. Сбоку поляки зарятся, поля опустошают, присоединить земли хотят. Как тут без русских? Пусть они в угоду Фридриху бьются со шведами, изводят друг друга, а я, Фридрих, буду потирать руки. Ничего хорошего нам такой союз не принесет.

Другое дело – австрийский император Леопольд. У него армия, у него деньги, он, в случае чего, может помочь союзнику, потому что и союзник его может выручить, коли понадобится. Опять же нельзя лезти в драку, сломя голову, так можно ее и потерять. Надобно выжидать, оглядываться, где и попридержать коней, а где подсобить к общему удовольствию. Не так, чтобы австрияки вертели нами, как они хотят, чтобы мы умирали только за их интерес.

–М-да,– заключил Петр,– куда ни кинь– всюду клин. Мне понятно лишь одно, что надобно самим стоять крепко, чтобы к нам шли в союзники, а не наоборот. Надобно строить свой флот, создавать свою армию – со стрельцами ничего не сделаешь. Они жмутся к свои бабам, огородам и чуть что – бунтовать.

– Все правильно, Петр Алексеевич,– вздохнул дядя,– нужны и флот, и новая армия, да где денег на все брать? Деньги на все потребны, а у нас и торговать-то нечем, все лен да пенька.

– Чем торговать пусть бояре да купцы, да заводчики думают, а наше дело– порядок и границы стеречь. Сие боярам да купцам неподвластно. Скажи, дядя, можно денег одолжить в Европе? Разбогатеем – отдадим.

Лев Кириллович наклонил голову, пряча усмешку в усы, подумал, потом сказал:

– Конечно, можно, но под что?

–Как под что? – сердито спросил Петр.– Армию создадим – помогать им будем. Разве не залог?

– Армия – сие не то, что можно самолично присвоить. Армия сегодня может против твоего неприятеля воевать, а завтра – против тебя. Нужны опять же крепкие договоры, надобно самим крепко слово свое держать, а мы пока ходим не в надежных союзниках. Потому под армию не дадут. Мы одновременно и богатые, и в то же время нищие. У нас много чего есть, да нечем взять.

– Иностранцы пусть и берут,– быстро ответил царь.

– А чем вывозить, а где мастеров брать? А разбойники наши не растащат ли прежде? – скучно сказал Нарышкин.

– Тебе, дядя, что ни скажи – все не так, – капризно вскичал Петр, который все больше не терпел возражений.– Сами будем учиться, сами будем растить мастеров. – Царь гневно стукнул кулаком. – Готовь сто человек боярских сынков, готовь списки, кто нам более всего нужен, пошлем в Европу уму-разуму набираться.– Петр вскочил и нетерпеливо заходил по комнате.– Вот еще что: готовь великое посольство в Европу. Путь выбери такой, чтобы поболее государств охватить. Хочу своими глазами посмотреть, что в Европе делается. Здесь на Кукуе иностранцы всякие побасенки про свои страны рассказывают. Чудно, и верится с трудом. Поедем к бранденбургскому курфюрсту сперва, раз он так желает нас видеть. Кое-что прикупим.

– Казна пуста, Петр Алексеевич, – простонал Нарышкин.

– Ничего, ничего, – успокоил его Петр,– она всегда пуста, сколько я знаю. Прекратить все расходы, кроме флотских. Прижми бояр моим именем.

– Насчет детей боярских, государь, – боязливо сказал Нарышкин, зная, что царь не любит возражений, но одновременно представляя, какую бурю боярского возмущения придется выдержать.– Может,сперва охотников поищем, а уж потом …

– Дядя, ты, верно, белены объелся, – грозно ответил царь.– Какие охотники? Сам говоришь, что надобно скоро двигаться в Европу. Ежели у каждого спрашивать – через пять лет поедем. Выезд назначаю через два месяца. И чтоб все были здоровы умом и телом, калик не брать, подлых не брать. Будут возмущаться – приходить с гвардейцами, отцов потчевать батогами, самых буйных – ко мне. И смотри у меня,– Петр пригрозил дяде кулаком.

Через неделю по Москве пошел стон и плач. Это из теплых родительских объятий вытаскивали боярских недорослей. В положенный срок сто юношей отправили, как на смерть, за границу. Степенные отцы семейств и родов пытались обращаться к царю: « Не вели, государь мой батюшка, в злые, неверные страны-грязи сына мово посылати, не разреши заразы ему западныя прикасатися, гноем ихним обмазатися, неверием черным захворати…». Среди отправляемых был один только доброволец – Петр Андреевич Толстой. Он, наоборот, с плачем просил взять его в заветную сотню.

– Петр Андреевич, вам впору внуков няньчить, – раздраженно говорил Нарышкин, затравленный боярскими жалобами на несправедливый отбор их чад.– Из молодых никто не хочет ехать, а тут вы досаждаете. В насмешку, что ли?

– Лев Кириллович,– со слезами умолял Толстой,– с детства хотел, как лучше послужить отечеству и царю-батюшке.

–Знамо, как ты хотел,– насмешливо отвечал дипломат, намекая на родство к Милославским – заклятым врагам Нарышкиных.

– Было, Лев Кириллович, было, – соглашался Толстой.– Но сейчас я хочу посмотреть чужедальние страны, обучиться корабельному делу. Всю жизнь мечтал.

– Вся твоя жизнь уж и прошла, отмечтался, Петр Андреевич,– возражал Нарышкин.– Еще три года учиться, С белой бородой приедешь. Что мне государю докладывать? Казенные деньги проедать поедешь?

– На свои деньги буду учиться. – поспешно заверил Толстой.– Возьми, Лев Кириллович, богом прошу. Что касаемо возрасту, то я еще очень справный, смотри.

Боярин стал приседать, наклоняться, напрягал руки, показывая, какой он еще ловкий.

– Ладно,– устало согласился Лев Кириллович.– Возьму сто первым. Учти, будешь учиться за свой кошт.

– Хорошо, хорошо. – радостно согласился Толстой.

Энтузиазм боярина объяснялся просто. Петр Андреевич в городке, где он был воеводою, заелся с одним из стрелецких начальников, который пригрозил, что расскажет, когда поедет в Москву, как Толстой совал ему деньги, чтобы стрельцы кричали за Софью.

Глава пятьдесят шестая. Бунт Циклера

Ко всему тому начался розыск по делу полковника Цыклера – одному из вернейших слуг царевны Софьи. Полковник, правда, одним из первых пришел под Троицу, но Петр уже знал цену такому быстрому переходу от врагов в союзники и недоверял Цыклеру, а потому после Азова послал его строить новую крепость Таганрог. Условия жизни были тяжелые, и Цыклер не выдержал: выходило, что вместо награды за верность его превратили в тягловую лошадь. Полковник стал бранить Петра почем зря, подбивать стрельцов на неповиновение. Тут его и схватили. А полковник многое знал о степени истинного участия Петра Толстого в событиях 1682года. Что полагается за такое участие, хитрый боярин знал хорошо.

Вот и стал Петр Андреевич, которому уже перевалило за пятьдесят, на коленях проситься на учебу в заграницу, только бы чаша государевой мести его миновала, только бы памятью былое заросло, только бы тебе никто не напомнил, что стрельцов науськивал и старине предан в глубине души своей, хоть и парик напялил. Лев Кириллович, человек незлобивый, конечно, не знал всей тяжести вины боярина, потому и решился определить Толстого в товарищество, направляемое в заграницу: вдруг кого-то недосчитаются, тогда и Толстой пойдет в общий счет – приказ-то царя надоть исполнять неукоснительно.

Следует отметить, что Петр Андреевич сполна оправдал оказанное ему доверие. Будучи уже в летних годах определен юнгою на корабль, он досконально изучил матросское дело, храбро отбивал абордажные атаки пиратов, стал помощником капитана, и его не хотели отпускать с корабля.

Боярин с перепугу овладел итальянским и французским языками и только боялся вестей из России. Для себя он твердо решил, что ежели будут вызывать на родину досрочно, то останется в Италии.

Но судьба и на сей раз багосклонно отнеслась к счастливцу. Молодого царя мало интересовала судьба незначительного боярина, хотя его имя однажды и прозвучало на допросе. Петр лично пытал Цыклера, добиваясь от него новых сведений об участии царевны Софьи в заговоре.

Полковник, теряя власть над собой от жестоких истязаний, стал послушно бормотать то, что от него требовали. Но больше все-таки Цыклер говорил о злоехидных происках Милославского. О Софье говорил вскользь, но и того хватило, чтобы привести Петра в состояние белого каления. «Сука, блядь последняя, – кричал царь вне себя в присутствии Голицына, Льва Кирилловича и других самых близких бояр.–На помост ее. Сколько еще я буду слышать о тех стрельцах, о моем убиении? Отрубить ей голову, убить ту змею подколодную.

– Невозможно, Петр Алексеевич,– возражал Нарышкин – единственный, кто мог возражать, когда царь находился в таком состоянии.–На нас вся Европа смотрит, все королевские дворы будут возмущены. Царская кровь все-таки, не дело подлым людишкам царскую голову рубить.

– Якову же отрубили!– гремел Петр, вспоминая о казни английского короля Якова Первого Кромвелем. Напоминания о недавних событиях по-прежнему мутило его сознание, приводя в ярость и возбуждая старые страхи.– Приказываю строить помост. Я сам отрублю ей головешку, чтоб почетнее было. Завтра же.– Петр неистово топал ногами, лицо тряслось в судорогах, изо рта пошла пена.

Все увидели, что начинается приступ падучей. Едва уговорили царя лечь в постель, накрыли одеялами. Его трясло, тело подпрыгивало, одеяло ходило, как море в шторм. Лекарь совал в рот ложку с лекарством, но содержимое ложки постоянно расплескивалось. Растерянный немец рукой приглашал помочь ему, однако, никто не решался. Тогда Сашка Меншиков подскочил, схватил голову царя, зажал рот, и только тогда лекарь влил две полных ложки жидкости. Через некоторое время Петр уснул.

На следующее утро продолжали отговаривать его от экзекуции над царевной. Петр долго не соглашался. Софья будоражила в его сознании страшные воспоминания детства: дикие рожи стрельцов, косматые бороды, кишки на бердышах. Потом все то уходило в сны, заставляя кричать по ночам и просыпаться в холодном поту с колотящимся сердцем.

Убрать, убить, изничтожить, чтоб не было никаких более воспоминаний о том – занозой сидело в голове царя. То было жизненно необходимо для его здоровья, для успокоения души, а ему навязывали какие–то доводы, государственные резоны и прочую чепуху, и приходилось соглашаться.

Пока он еще был не настолько силен, чтобы разогнать всю ту свору бояр и советчиков. Особенно возражал против казни царевны Борис Голицын. С какой такой стати? Царь не имел ничего против князя, но к невольной неприязни, возникшей в Троице, теперь добавилась недобрая память о настырности и противодействии царской воле бывшего наставника, стремящегося уберечь царя от поспешных решений. Через 7 лет эта память всплывет и поспособствует опале Голицына.

В конце концов, царя уговорили. К публичной казни назначили Цыклера, московских дворян Соковнина и Пушкина да трех стрелецких старшин, но всю свою ярость и злость Петр решил выместить на усопшем Иване Михайловиче Милославском. Поучительно и знаменательно не то, что царь сделал со своим мертвым врагом, а как он это сделал.

Совсем еще молодому царю показалось малым наказание господне Милославскому, которого в цветущем еще возрасте постиг тяжелейший аппоплексический удар, после чего боярин полгода пролежал без движения, без возможности произнести хоть слово. Ивана кормили из ложечки, прежде чем тот отошел в мир иной. Царь обиделся на бога, что тот обошелся без него – своего помазанника, помощника и посредника между небом и землей. Зачем треклятый боярин умер, не дождавшись кары от него, царя?

Послали в Донской монастырь, ворвались в родовой склеп Милославских, вытащили оттуда гроб Ивана Михайловича, поставили на простые сани, запряженные десятком свиней, с гиком и веселым свистом понеслись через всю Москву к месту казни. То была личная, интимная казнь, которой царь хотел избавиться от душившей его мести и страха перед призраками прошлого.

Народу было немного, но достаточно для того, чтобы скоро донести весть о казни всей столице. Жители солдатской слободы с ужасом наблюдали, как гроб раскрыли, и царь плевался на истлевшие останки Милославского. Затем гроб подтащили под помост, между досками которого специально сделали щели. Первым четвертовали Цыклера, который смотрел на всех спокойно и устало, видно, радуясь, что его мучения подошли к концу. Он крестился сам и крестил на все четыре стороны окружающих.

Соковнин и Пушкин, наоборот, кричали, умоляли о своей невиновности, протягивали руки к царю, но тот лишь криво усмехался. Старшинам стрелецким буднично отрубили головы. Кровь казненных обильно текла сквозь щели в гроб Милославского. Затем останки боярина разрубили на куски и закопали под помостом, чтоб и кровь будущих казней текла на его бренные кости. Во всем том также угадывалась режиссура гораздого на такие выдумки царя.

Так Петр перед своим планируемым отъездом за границу дал грозное предупреждение народу, чтоб тот не вздумал возмущаться, брыкаться и ерепениться. Москва впервые в царствие Петра вздрогнула от показательной жестокости самодержца. Поминали приснопамятные времена Ивана Грозного и пугливо крестились. Петр впервые примерил маску тирана, и она пришлась ему впору, она соответствовала его наклонностям, его взглядам и возможностям и приросла к нему навеки. Более он уже никогда ее не снимал, подавив в себе все, что не соответствовало его новому облику. Поначалу было трудно,– человеческое все же прорывалось,– а потом пошло все легче и легче.

Петр был широко талантлив, он мог стать великим ученым, великим писателем, великим врачом, но судьба распорядилась иначе – он стал великим тираном, безжалостным, умным, напористым, энергично воплощавшим свою детскую идею военного величия России. Он был одним из немногих, кому почти удалось это сделать, но принесло ли это благо народу России?

Глава пятьдесят седьмая. Подготовка к Великому посольству.

Царь не оставил своего желания побывать в Европе. Началась деятельная подготовка. Отбор в посольство проводили тщательно, с учетом многих обстоятельств. Смотрели, чтоб и богат был, и образован, и ум имел государственный, и лицом не страшил иноземцев.

Лев Кириллович сочинил задачи, которые должно было решить посольство. Их набралось много. Надо было себя показать и отринуть представления о себе, как о диком народе, как о самоедах, не знающих, что такое культура и не отличающихся от туземцев, населяющих затерянные в океане острова, куда ходили на каравеллах европейцы за корицей и гвоздикой, ценящихся на вес золота.

Во-вторых, надо было людей посмотреть, то бишь Европу, посмотреть, как другие народы живут, что можно взять от них полезного, отделить быль от сказок, что имели хождения на Руси о заморской жизни. В- третьих, завлечь в Москву добрых мастеров: корабельщиков, инженеров, моряков, рудознатцев, людей, умеющих извлекать золото, серебро, медь из руд, артиллеристов, плотников, столяров, изготовителей мебели, резчиков по камню и по дереву, архитекторов, музыкантов, стеклодувов, военачальников, ювелиров, лекарей, знатоков банковского дела, часовщиков, изготовителей обуви, одежды и многих других спецов.

Лев Кириллович, просматривая список, скорбно качал головой и тяжело вздыхал, ибо за каждого такого мастера должно платить немалые деньги, иначе никто не поедет. Каждому надобно построить дом, нанять обслугу, закупать провизию, лошадей – мороки-то сколько! Ну привезут два десятка иноземцев, они цены себе не сложат, все им не так, все им русским духом чесночным воняет. А что их помощь для Руси? – капля в море. Надобно в контракты записывать, чтобы каждый иностранец по четыре– пять учеников имел да учил их добросовестно, не спустя рукава. А те ни в какую не хотят умом делиться. Хоть бы поскорее сбыть с рук сию обузу.

Бояре дрались за каждое место в посольстве, напоминали о своих заслугах и заслугах предков. Да и было за что драться. Само по себе место в посольстве почетно, опять же – рядом с царем, примелькаешься, может и должность хлебную получишь. Работа в посольстве не пыльная, не обременительная, не связана с опасностями и тревогами. А кому не хочется мир посмотреть, да еще и за казенный счет. Правда, денег, сказали, будет мало, кто хочет жить весело, пусть берет свои. Да сие не страшно, можно по такому случаю и раскошелиться.

В общем, насчитали двести пятьдесят человек. Наверно, то было самое многочисленное посольство, какое когда-нибудь кто-нибудь куда-нибудь посылал, можно записывать в анналы истории. Возникла заковыка с царем. Нигде в книгах не писано, чтобы посольство возглавлял сам царь. Это он сам сказал. А все ж хочется мальчишке повидать иноземщину, самому попробовать на зуб – как там они в европах. Царя записали урядником Преображенского полка Петром Михайловым. Незатейливая уловка – такого царя за версту видно, ну да все ж хитрость: вроде бы спрятали правителя в угоду ему самому.

Великими полномочными послами выбрали Франца Лефорта, сибирского наместника Федора Алексеевича Головина, отличившегося глубоким умом, выдержкой при заключении Нерчинского мира и знанием трех европейских языков, а также думного дьяка Прокофия Сергеевича Возницына – дипломата старой школы, ездившего к туркам и татарам еще при Алексее Михайловиче.

При назначении Лефорта возник шумный спор, ежели не скандал. «Кто он таков?– кричали родовитые бояре, привыкшие, что из их родов в большинстве случаев избирали послов.–Уж мы видели в Азове, каков он

специалист. – Сам чужеземец, и от нас едет к чужеземцам? Не бывать тому. Продаст!»

Лев Кириллович терпеливо объяснял, что Лефорт знает европейское обхождение, к нему будет больше доверия, он и по одежде, и по внешнему виду выглядит европейцем. «Что он знает о наших делах?– кричали в ответ.– Умеет по-иностранному кутить – вот все его умение»

Надо сказать, что те, кто возражал против Лефорта, были отчасти правы. Франц, конечно, знал европейский политес, но знал его, как знают обычные европейские вертопрахи, умеющие больше пустить пыль в глаза, и до посла он все-таки не дотягивал. Льву Кирилловичу пришлось прямо сказать, что сие есть указание самого царя, и что самые важные решения будет все же принимать сам Петр Алексеевич.

Тогда только угомонились и согласились. Царю же швейцарец был нужен, как близкий друг и одновременно посредник между царем и посольством. Кроме Лефорта, такое дело Петр мог поручить еще Голицыну, но Бориса царь оставил сторожить государство, ежели Лев Кириллович упустит вожжи.

Москву оставили на попечение Федора Юрьевича Ромодановского – человека не шибко умного, но твердого и непреклонного, какой и нужен Москве с ее многолюдием, воровскими и разбойничьими притонами, стрелецкими разгулами и драками, с купцами, не желавшими платить добросовестно торговое мыто. Федор Юрьевич был одновременно и начальником Преображенского приказу, куда тащили всех несогласных и нарушителей порядку.

Готовились поразить Европу богатством и пышностью. Все, что было ценного в роду, нацепили на себя: золото, серебро, соболей, чернобурых лисиц, горностаев, бобров, белок и даже зайцев. На лошадях были красного бархату попоны, вынутые из дедовских заветных сундуков, золотые уздечки, позолоченные стремена. Бояре все – в парчовых халатах, сафьяновых сапожках, в рубашках с воротниками, изукрашенными бисером и жемчугами. Красота и величие необыкновенные!

Так, наверно, собирались вожди индейских племен, готовясь в гости к белым поселенцам. В перьях из самых красивых птиц, в боевой и праздничной раскраске на лицах, с лучшими копьями и стрелами, а у французов, англичан, испанцев уже были мушкеты и пушки…

С горькой усмешкой вспоминал Петр Великий то первое посольство. Водили их, как водят слонов по улицам. Бояре сперва пыжились, важничали, что так много народу их встречает, а потом со стыдом поняли, что над ними смеются, как над скоморохами. Да и как было не смеяться? В жару майскую – в горлатных бобровых шапках, сафьяновых сапогах, каково, а? От каждого несет затхлым звериным потом давно немытого тела, нечесаных волос, косматых бородищ. Такими рожами впору непослушных детей пугать.

Хитромудрая затея с тайным пребыванием царя среди посольства сразу провалилась. Попробуй спрячь двухметрового детину среди людей, которые непроизвольно то и дело кланяются ему в пояс и тянут шапки со своих голов. К тому же Петр Алексеевич, как уже отмечалось, любил играть в тайну, но так, чтобы об том все знали. Мол, царского своего происхождения, своих достоинств не спрячешь ни за какими уловками.

Сперва посетили Ригу. Жители встретили посольство с веселым любопытством, тыкали пальцами в лошадей, в глупо одетых людей, детишки даже кидались гнилыми яблоками, оставшимися с зимы. В крепость не пустили. Бургомистр вежливо, но холодно принял великих послов в городской ратуше. Город принадлежал шведам, политической самостоятельности не имел, потому на все вопросы великих послов бургомистр отвечал улыбками и разводил руками. Поговорили о том о сем и разошлись. Прощаясь, бургомистр спросил, зачем такое знатное посольство, похожее на небольшое войско, на что великие послы, сделав значительные лица, ответили, что сие не бургомистрова ума дело. Не совсем так, но в таком духе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.