Нормат
Пьески, стишки
Кат Катов

© Кат Катов, 2020

ISBN 978-5-4498-0857-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пьески

Акуджава

Частный разговор в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Игорь – чиновник, 45 лет

Владимир – подхиппованный мужчина, 55 лет

Лариса – официантка

Все события происходят в кафе средней руки «Фиалка».

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Время бизнес-ланча. Игорь за столиком изучает меню, к нему подходит Лариса.

Лариса: Выбрали?

Игорь: Да, меню номер два, с рыбой. Свежая она у вас?

Лариса: У нас всё свежее. Хлеба сколько?

Игорь: А сколько можно?

Лариса: Не знаю. По аппетиту.

Игорь: Тогда три. Нет, два. В общем, один. Буду худеть.

Лариса: Хорошо. (Уходит).

Игорь достаёт телефон, погружается в него. В кафе заходит Владимир, садится за соседний столик. Мимо проходит Лариса.

Владимир: Девушка!

Лариса: Одну минуту.

Владимир вынимает из кармана фляжку, прикладывается, занюхивает солью из солонки. Определяет, что фляжка опустела, и с сожалением прячет её обратно. Лариса несёт обед Игорю.

Владимир: Девушка!

Лариса: Минуту. (Расставляет блюда на столике Игоря).

Игорь: Спасибо.

Лариса (подходит к Владимиру): Здравствуйте. Слушаю вас.

Владимир: Добрый день. Мне основное меню, пожалуйста.

Лариса: Сейчас принесу.

Владимир: И сразу сто коньячку, будьте добры. И сок.

Лариса: Какой?

Владимир: Яблочный.

Лариса: Яблочный – это кальвадос. Коньяк какой? Сок яблочный, хорошо.

Владимир: А какой у вас есть?

Лариса: Разный. Я вам меню принесу, сами выберете. (Уходит).

Владимир (в спину Ларисе): Девушка! Эх, девушка, девушка… (Обращается к Игорю). Простите, сигареты у вас не будет?

Игорь: Не курю.

Владимир: Убежала, даже заказать не успел. Извините.

Владимир уходит к стойке бара. Игорь обедает. Лариса приносит на столик Владимира меню в кожаной папке, уходит. Владимир возвращается, кладёт на стол пачку сигарет, открывает меню.

Чудесненько. Где у них тут? Ага. Армянских сейчас настоящих не бывает. Этот пусть олигархи пьют. О, есть. Девушка! (Лариса успокаивающе кивает Владимиру из глубин кафе).

У Игоря звонит телефон.

Игорь: Слушаю, Олег Артемьевич… На обеде, вернусь через полчаса… В работе тема… Там объем финансирования не позволяет… Так он в бюджет же не заложен… Сделаем, конечно… Не знаю, давайте Извекову поручим… Хорошо, Григорьянцу… Я понял, да. (Заканчивает разговор). Девушка!

Владимир: На кухню ушла, минут пять уже.

Игорь: Всегда у них так.

Владимир: Часто бываете здесь?

Игорь: Каждый день.

Владимир: Горячее какое порекомендуете? Стейк тут нормальный? Шашлык вижу.

Игорь: Не в курсе. Бизнес-ланчи ничего.

Владимир: Надеюсь, и остальное питабельное. Идёт, наконец.

Лариса ставит перед Владимиром стакан сока.

Владимир: Спасибо. А коньяк, значит…

Лариса: Минутку. (Подходит к столику Игоря, достаёт блокнот). Рассчитать вас?

Владимир: Милая моя, хорошая, а как же я?

Игорь: Да. Тороплюсь.

Лариса (Владимиру): Мужчина торопится, вы же видите. (Игорю) Двести семьдесят рублей. Карта у вас? Сейчас терминал принесу. (Уходит).

Владимир (в спину Ларисе): Кизлярского сто захватите, девушка! Умоляю!

Игорь: Нет уж. Иначе она ещё на полчаса пропадёт.

Владимир: Нет в людях состраданья к ближнему. «Как вожделенно жаждет век нащупать брешь у нас в цепочке».

Игорь: Что, простите?

Владимир: Неважно. Строчка из Окуджавы.

Игорь: А.

Приходит Лариса. Игорь рассчитывается.

Спасибо, всего доброго.

Лариса убирает со стола посуду, уносит. Игорь одевается.

(Владимиру) А Окуджава ваш говно.

Игорь идёт к выходу. У дверей останавливается, отвечает на телефонный звонок.

Да, Олег Артемьевич… В «Фиалке», как обычно… Сергей Семёнович подъедет?.. А, водитель Сергей… В департамент?.. Подпишу, конечно… Ясно, что так быстрее… А мне с ним ехать?.. Да, подожду.

Возвращается за свой столик. Перед Владимиром уже стоит коньяк и рюмка.

Девушка!

Владимир: У девушки имя есть.

Игорь: Что?

Владимир: Девушку зовут Лариса, у неё на груди написано. А пожалуй что и на лице.

Игорь: Девушка!

Владимир: Так не подойдёт. Вы уж лучше зовите её «челаэк!», «любезная!» или просто «эй!». Не чинясь.

Игорь: Советовать маме своей будете, что ей из Окуджавы слушать.

К Игорю подходит Лариса.

Лариса: Слушаю.

Игорь: Кофе, пожалуйста.

Владимир: «Одно кофе», вы забыли сказать, «одно».

Игорь (Ларисе): У вас теперь вся окрестная алкашня похмеляется в обед?

Лариса: Какой кофе?

Игорь: Чёрный, с молоком.

Владимир (Ларисе): Пока юноша в галстуке тут так откровенно завидует, принесите мне, Лариса, пожалуйста, люля. Из баранины он у вас?

Лариса: Из баранины. Гарнир?

Владимир: Давайте фри. Греческий салат и ещё сто коньяка.

Лариса: Хорошо. (Уходит).

Игорь: Лузерам вроде вас только бомжи из коллектора завидуют.

Владимир: Ваше здоровье, мой юный чиновный друг. Дальнейших успехов на ниве распила бюджетов всех уровней. (Выпивает).

Игорь: Вам денег дать на костюм приличный? Я тут как раз вчера один бюджет распилил, могу позволить себе лёгкую благотворительность.

Владимир: Не стоит, право. Вы же все в этих условно приличных костюмах смотритесь, как рота патрульно-постовой службы. Только без служебных овчарок. Спасибо, я уж как-нибудь в своём, цивильном.

Достаёт зазвонивший телефон, идёт покурить на крыльцо заведения.

Димчик, привет… Нормально вчера добрался, но помню плохо… Лечусь, да… В «Фиалке» какой-то… Супермаркет у «Октября» знаешь? Ну вот за ним слева… Найдёшь… Подъедешь – звони. (Выходит из кафе).

Лариса приносит кофе Игорю, уходит. У Игоря звонит телефон.

Игорь: Слушаю, Олег Артемьевич… Так я вернусь тогда… План мероприятий уточнить нужно сегодня… А смысл?.. Нет, конечно важнее… Понял, буду ждать здесь.

Медленно пьёт кофе. В кафе возвращается Владимир, садится за свой столик.

Владимир: Так на чём мы тут с вами остановились? А, костюм. Есть у меня желание прочитать вам небольшую лекцию о соответствии формы и содержания. Но вряд ли у вас есть время. У таких как вы свободного времени не бывает. Одна сплошная забота о росте благосостояния подведомственного населения. Скучное племя.

Игорь: Ну отчего же? В течение часа я совершенно свободен от трудов неправедных. Приступайте.

Владимир: Да тут у нас храбрый портняжка, оказывается. Очень мило с вашей стороны.

Появляется Лариса.

Лариса (Игорю): Вас рассчитать?

Игорь: Нет. Кофе повторите, пожалуйста, девушка.

Лариса: Хорошо. (Владимиру) Принести ещё что-нибудь?

Владимир: А принесите мне, Лариса, испить из чаши бытия.

Лариса: Ещё, значит, сто. (Уходит).

Владимир: Хорошая… Что ж, начнём, благословясь. Шкура саблезубого тигра, мой юный друг, в качестве одежды кроманьонца, разумеется, была в первую очередь функциональна. Но не только…

Игорь: Можно я буду записывать?

Владимир: Нужно.

Проходит некоторое количество времени. За окнами опустевшего заведения темнеет. Лариса включает верхний свет, садится за дальний столик, занимается расчётами на калькуляторе.

Владимир: …Таким образом, галстук является безусловной и категорической вершиной закрепления внутренней несвободы гражданина во внешнем её проявлении. Не случайно именно эта и только эта деталь одежды обязательно присутствует у военных, полицейских, чиновников любого ранга. Никак невозможно военную и чиновную униформу лишить галстука. Так и до бунта недалеко или революции какой… Вот, собственно, если вкратце.

Игорь: Да, любопытно.

Владимир: Рад, что вам понравилось.

Игорь: Любопытно, как вы сохранились, пещерные люди конца восьмидесятых. Советская интеллигенция позднего разлива. Последние ценители стругацких с акуджавами.

Владимир: Эк в вас масковский акцент сразу прорезался.

Игорь: Нет, ни разу не москвич. В столице часто бываю, но сам тутошний, коренной, уроженец деревни Лыхино Поречного района. Всегда вы, интеллигенты, пальцем в небо, но с апломбом. Типичное московское: «акошко», «акрошка», «Акуджава».

Игорь идёт к чёрной грифельной доске у бара, где написаны блюда меню, стирает их тряпкой, пишет крупно «АКУДЖАВА». Возвращается. Лариса наблюдает за действиями Игоря неодобрительно, вновь погружается в расчёты.

Слышать не могу, тошнит. Всё, прошло ваше время, бывшие мэнээсы, энтузиасты перестройки с томиком Стругадских в кармане. Сейчас. (Спешит к доске, добавляет слово «СТРУГАДСКИЕ», подчёркивает дважды, возвращается). Нет вас больше, сопливо гундосящих «возьмёмся за руки, друзья». Ничтожное меньшинство ничтожеств.

Владимир: Караул устал. Как же, помню.

Игорь: Какой ещё караул? Народ от вас устал, от бледных ядовитых поганок. Народу мой костюм роднее, чем твоя серьга в ухе и седые бабские патлы с хвостом.

Владимир: Нет, не Бриони.

Игорь: Чего?

Владимир: Костюмчик ваш явно не от Бриони. Не наворовали на Бриони ещё. Но тысяч восемьдесят стоит, пожалуй.

Игорь: Так купить вам, лузерок, такой же? Повторяю вопрос.

Владимир: Вы же, дружок, удавитесь, но не купите. Это простые комиссарские понты. Вы же партиец, с портретом вождя над рабочим столом наверняка. И с уверенностью, что ваш костюм роднит вас с электоратом. Такая стойкая аберрация сознания. Осознанный бред.

Игорь: А знаете, что удерживает народ от того, чтобы он не начал вас убивать прямо на улицах?

Владмир: Меня?

Игорь: Вас, извращенцев. Либерзонов, толерастов, геев, пятую колонну.

Владимир: Вы можете перестать говорить передовицами журнала «Крокодил» 70-х годов? Ладно, неважно. И что же?

Игорь: Я удерживаю. В смысле, мы. Нам это не нужно. Пока.

Владимир: Вам нельзя отказать в чувстве самосохранения.

У Игоря звонит телефон.

Игорь: Да, Олег Артемьевич… Обязательно, Олег Артемьевич…

Владимир (максимально наклоняется к Игорю): В жопу тебя, Олег Артемьевич!

Игорь: Да здесь тут… Невоспитанность… До упора?.. На месте?.. Как скажете, Олег Артемьевич, конечно. (Завершает разговор).

Владимир: У Артемьича-то Бриони, да? Не ссы, выслужишь.

Игорь: Я Отечеству служу, лузерок. Отечество меня ценит, а тебя нет. И храни тебя господь, если я скажу своему Отечеству «фас». Но не время ещё.

Владимир: А ведь вы, мой юный друг, сами бы, пожалуй, стреляли, дай вам автомат. В людей. Сами бы, признайтесь.

Игорь: Легко. Как в бешеных собак. Только не в людей, какие вы люди.

Владимир: Предохранитель на АК-47 в какое положение поставите, чтобы очередью по бешеным собакам?

Игорь: Э-э?

Владимир: Там же просто – верхнее, среднее, нижнее.

Игорь: Не волнуйтесь, поставлю в нужное.

Владимир: В каком полку служили, поручик? Впрочем, и так ясно.

Игорь: А это совсем не обязательно.

Владимир: Точно?

Игорь: Точно. Вас, педерастов, мы и голыми руками задушим.

Владимир: Точно?

Игорь: Точно.

Владимир (лезет в бумажник, достаёт удостоверение, протягивает Игорю): На, наслаждайся.

Игорь (читает): «Предъявитель настоящего свидетельства за успешное задание Правительства СССР имеет право на льготы, установленные постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 17 января 1983 года. Свидетельство бессрочное и действительно на всей территории СССР». Что за дурацкий раритет?

Владимир: Этот дурацкий раритет свидетельствует, что обладатель сего проходил службу в 108-й гвардейской Невельской орденов Кутузова и Александра Невского мотострелковой дивизии. Населённый пункт Баграм, страна Афганистан, в 1986-1988-м годах. А теперь рискни задушить меня, педераста, голыми руками. Здесь будешь душить или на свежий воздух пойдём?

Игорь: Тем более странно, что вы как заслуженный ветеран…

У Вадимира звонит телефон.

Владимир: Да, Димчик… Да брось ты… Отлично здесь уже. Нескучно, по крайней мере… Ну, час наверное продержусь ещё… Вечно у тебя, Григорьев, проблемы возникают в ненужный момент… Давай, Димчик, жду.

Игорь: Митю Григорьева ждёте, художника?

Владимир: Его самого. Ну да, у Димчика странные знакомые встречаются… Так что, любезный, вы душить-то меня своими голыми ручонками намерены или передумали уже?

Игорь: Что ж вы так всё буквально воспринимаете? Я фигурально выразился, от лица, можно сказать, народа.

Владимир: А, народа. Это на здоровье. Когда ворьё в Бриони ссылается на народ и, прости господи, на Отечество, мне как-то спокойнее. Расслабляет, как шум морской волны. Прекрасный фон для хорошего пищеварения. Сразу понятно, что в России всё идёт привычным чередом: власть сама по себе, люди отдельно от неё. Эвклидова геометрия.

Игорь: Причём здесь?

Владимир: Параллельные прямые не пересекаются. Вы и мы живём в перпендикулярных плоскостях. И это очень хорошо. Случайные пересечения крайне редки и не фатальны. Ну вот как у нас с вами сегодня. Несущественная погрешность, которая не будет иметь ни малейшего значения ни для вас, ни для меня, ни для мироздания в целом.

Игорь: Это до поры до времени. Фатальное, как вы выражаетесь, столкновение неизбежно. Вы чужие здесь, понимаете? Инородные, как СПИД. Организм или выгоняет из себя заразу, или погибает.

Владимир: Да и хрен с ним, не жалко.

Игорь: Конечно, вам ни страну не жалко, ни людей. Принципы важнее. Поколение Акуджавы.

Владимир: И вот что ещё замечательно, так это то что вы Окуджаву ненавидите. Окуджаву, Стругацких, Тарковского, Бродского – всех их. Ненавидите и боитесь. Потому что сами бездарности, серые и унылые. И скучные. Но когда ваша генерация уродов начнёт поднимать на свои знамёна Окуджаву, тогда я испугаюсь всерьёз. Тогда настанут последние времена и тогда нужно бежать отсюда как от чумы. Но боюсь, что будет поздно.

Игорь: Что ж, в таком случае предложу завтра же в нашем департаменте каждое утро начинать с корпоративного гимна: «Виноградную косточку в тёплую землю заро-ою-ю…»

Владимир выходит из-за стола и отвешивает Игорю затрещину.

Владимир: Пасть закрыл, сучонок.

Игорь пытается встать навстречу, но Владимир силой удерживает его на стуле.

Не нужно. Сам-то подумай. (Возвращается обратно).

Подходит Лариса.

Лариса: Звали?

Игорь: Кофе ещё, пожалуйста.

Владимир: Лариса, душа моя, ты Окуджаву любишь?

Игорь уходит в сторону туалета.

Лариса: У меня муж есть. Повторить?

Владимир: Повторить – только вот на этот столик. (Кивает в сторону дислокации Игоря). И сразу двести. Мне там запиши. Можно же так?

Лариса: Так тоже можно. (Уходит).

Владимир: Хорошая. (Достаёт пачку сигарет, выходит наружу).

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Владимир и Игорь сидят за одним столом. Графинчик, разваленные закуски, все дела.

Игорь: А «Игра престолов»?

Владимир: Не смотрел.

Игорь: Ну и вот. И какое тогда отношение ты имеешь к народу?

Владимир: Да в рот я этот народ.

Игорь: Ещё бы.

Владимир: Поясню. Это же Голливуд?

Игорь: Ну.

Владимир: И какого хрена ты, патриотик долбанный, тогда смотришь идеологически чуждую кинопродукцию, ась?

Игорь: А сказки – жанр интернациональный…

У Владимира звонит телефон.

Владимир: Ну ты где, Димчик?..

Игорь: Привет ему.

Владимир: Тут с тобой поговорить хотят. (Передаёт трубку Игорю).

Игорь: Митя, привет… Да случайно здесь познакомились… Ну и правильно… Пока. (Отдаёт телефон обратно). Он не приедет.

Владимир: Да и хрен с ним. По чуть?

Игорь: Давай. (Выпивают).

Владимир: Давно Димчика знаешь?

Игорь: С первого класса.

Владимир: Вон оно как. Бывает.

Игорь: Да, бывает.

Владимир: А боится он одноклассничка-то. Сразу соскочил, как тебя, Игорёк, услышал. Димчик славный, однако слабый. Но любим мы его не за это.

Игорь: Боится, боится.

Владимир: Это я неправильно сейчас. Похоже, не боится, а просто брезгует.

Игорь: Брезгует, брезгует.

Владимир: Смотри. Вот вы вместе росли, в одном классе учились, одни книжки читали. А получились полные противоположности. Димчик – человек свободный, свободнее меня, а ты – ну, сам понимаешь.

Игорь: Одну Акуджаву слушали даже.

Владимир: Окуджаву он слушал. Да у тебя «Ласковый май» в анамнезе на лице написан.

Игорь: Мне «Ласковый май» родители слушать запрещали. Ставили нам с Митькой Окуджаву, просвещали. Пластинка такая коричневая была, с портретом барда. Запиленная.

Владимир: Так у тебя, получается, и папа с мамой нормальные были.

Игорь: Они и сейчас есть.

Владимир: А у меня давно нет. За родителей?

Игорь: Давай.

Разливают остатки коньяка из графина, выпивают.

Владимир (вглубь кафе): Лариса, счастье моё, нам бы еще двести коньячку.

Игорь: Водки. Не люблю коньяк.

Подходит Лариса.

Лариса: Повторить?

Игорь: Двести водки.

Лариса: Какой?

Игорь: Хорошей.

Лариса: У нас плохой не бывает.

Владимир: Именно. Водка бывает хорошая и очень хорошая, остальное не водка. На ваш выбор Лариса, по среднему ценнику. Хорошо?

Лариса: Хорошо. (Уходит).

Владимир: А чего ты тут засиделся-то с самого обеда? У чиновничества рабочий день уже вышел весь.

Игорь: Шеф сказал, что нужно документ подписать срочно, водителя сюда отправит.

Владимир: И что? И где?

Игорь: В Кулунде.

Владимир: Гиблый край.

Игорь: Какой еще край?

Владимир: Кулундинская степь. Ровная, как стол с редкими берёзками. И озёра солёные через одно.

Игорь: А где это?

Владимир: Южная Сибирь. Какого радетеля Родины ни возьми, он про свою страну не знает ни хрена.

Игорь: Ну, вы зато много знаете про то как жизнь тут правильную наладить.

Владимир: «Для человека, чей родной язык – русский, разговоры о политическом зле столь же естественны, как пищеварение».

Игорь: Закуски, что ли, ещё заказать?

Владимир: Это из Бродского. Нобелевская речь.

Игорь: А, Бродский. Икона интеллигенции. Ну да, ну да. Ненавижу.

Владимир: Я в курсе.

Приходит Лариса, ставит графинчик с водкой.

Лариса: Ещё что-нибудь?

Владимир: Лариса, а как вам Бродский?

Лариса: Огурцы под водочку принести?

Владимир: Нет, спасибо.

Лариса уходит.

Игорь: Высоцкий вот нормальный был. Единственный в родительской фонотеке. И Митьке тоже нравился. Ну, тогда ещё.

Владимир: Ну, за детство.

Игорь: За детство. (Выпивают). Лет по двенадцать нам, что ли, было. А на соседней улице корпус худграфа – там студенты в аудитории на первом этаже натуру рисовали. Ну, натурщиц голых. Сидим во дворе, кто-нибудь из пацанов прибежит, доложит – и айда бегом всей толпой в окна подсматривать. Нам-то сиськи интересны, а Митьку процесс зацепил. Ну и вот. После школы я на экономиста пошёл, а он на художника.

Владимир: Однако, как по-разному сиськи на людей действуют. Одним открывают дорогу к свободе, другим – к профессиональному патриотизму.

Игорь: Как же вы задолбали с этой вашей свободой.

Владимир: А мне-то ты зачем свою убогую замшелость высказываешь? Димчику бы рассказал, а я бы послушал по какому адресу он тебя отправит. Да вот только не придёт Димчик. Ко мне бы пришёл, а к тебе не придёт. Смирись, чиновная душа, ты даже друзьям детства неинтересен.

Игорь: Конечно. Интересны же только свободные люди со светлыми, ясными лицами. Куда уж мне.

Владимир: Соображаешь. Можно из тебя ещё человека сделать.

Игорь: Вы уже сделали из Митьки человека. Спасибо, обойдусь.

Владимир: Давай уже к нам, к либерзонам. Галстук снимешь этот свой наконец, говорить начнёшь что хочешь, а не то что вам дозволено. Хочется же тебе, по глазам вижу. Давай, пока не поздно.

Игорь: Мне не поздно. У меня родители из ваших до мозга костей. И Митька. Мне поблажка выйдет.

Владимир: Ничего так родословная. Жаль, щеночек бракованный.

Игорь: Это вы бракованные. Ошибка эволюции.

Владимир: Димчику в лицо скажешь?

Игорь: Сто раз говорил.

Владимир: В третьем классе?

Игорь: Зачем в третьем классе? Позже. Когда он вены себе первый раз порезал.

Владимир: Это когда?

Игорь: Это двадцать лет назад.

Владимир: Я не знал.

Игорь: А никто не знал. Я случайно к нему зашёл тогда, еле успел.

Владимир: Странная история. Не представляю.

Игорь: Точно?

Владимир: Точно. Дима оптимист такой по жизни, совсем на него не похоже. Гонишь ты чего-то, патерналистик.

Игорь: Ладно, слушай, Акуджава. Тогда же ваша скотская свобода приключилась: всё стало можно, всё стало взахлёб: статьи, митинги, выставки, девки. И Митька стал модный – первый свободный художник города, икона стиля, как сейчас говорят. И захлебнулся он этой вашей свободой. И я его перевязывал, хлестал по роже, скорую вызывал.

Владимир: Я не знал.

Игорь: Никто не знал, я же говорю. Он тогда только со мной разговаривал неделю, пока отходил. Объяснял ему, что всё не то и не так, что нельзя жить по заповедям моих прогрессивных родителей. Что свобода имеет свои границы – и эти границы внутри человека, а не снаружи. Нравится Акуджава – слушай, но не воспринимай его как стиль жизни. Это мираж, фантом, морок, идеализм. Бред, в общем, нелепый романтический бред.

Владимир: Убедил?

Игорь: Убедил, светлый человечек, убедил. Пару заказов подогнал – нормальных, для Дома правительства – там тогда ещё галереей современного искусства озаботились, в духе пока ещё декларируемой свободы. И всё. И всё могло пойти не так.

Владимир: Не могло. Не мог Димчик встать на вашу сторону. Физически не мог.

Игорь: Смог бы, если бы не водка. Вы же, свободные люди, пьющие все как один. У вас же трезвость антинорма жизни.

Владимир: У нас. У нас с тобой сейчас эта самая антинорма. Вот прямо здесь. Налью.

Игорь: Налей. С Нового года себе не позволял. (Выпивают).

Владимир: Водка для русского человека главный коммуникатор. Мог бы это понимать, как заслуженный радетель Отчизны.

Игорь: Ну да. Вы где были, эстеты-революционеры, когда Митька в свои чёрные запои уходил? Когда он молотком мебель крушил. Когда от корки хлеба блевал, да и корки у него в доме никакой не было. Что-то я не припомню, чтобы вы его ремнём вязали, систему ставили, сладким чаем отпаивали. Не время, друзья, отвлекаться на мелочи, когда свобода в опасности. Ещё бы.

Владимир: Нет, ну я не раз ему говорил, чтобы он как-то поаккуратнее с этим делом. Берегов Дима не видит, это правда.

Игорь: Говорил он. Сидел бы сейчас Митька с тобой здесь, если бы не я, и пил бы до бессознанки. Говорил он. Это ты, что ли, его в наркологию упаковывал, когда он кончался буквально? Ты докторам деньги платил, чтобы водку ему никто не передал, как у них там водится? Ты его картины из мастерской увозил, чтобы он их за шкалик не продал? Хрен-то там. Все вы где-то у себя за идеалы боролись, а я за Митьку.

Владимир: Это когда было?

Игорь: В последний раз? Два года назад. С тех пор не виделись.

Владимир: Почему?

Игорь: Потому что человек так устроен.

Владимир: Как?

Игорь: Да вот так. Раздражают человека те, кто ему помог в трудный период. Видеть он их не может. Тошно ему от них. Всё просто.

Владимир: А я скажу почему. Ты же его не просто откачивал, ты же его жизни учил при этом. Нет, не при этом, а за это. Так ведь? «Я тебя, Дима, спасу, но ты, Дима, потом уж не водись с плохими ребятами. Ты, Дима, со мной водись, я тебя научу как надо». Ты свою картину мира вкладывал в его голову. Ты для себя это делал, а не для него. Всё просто.

Игорь: Правильно. Зато вы ему потом праздник свободы устраивали. С водкой. Красавцы, чего там.

У Игоря звонит телефон.

Да я понял, Олег Артемьевич, что сегодня не успели… Конечно, завтра с утра сделаем… Нет, там бюджет уже проведён документально… Пусть тогда Григорьянц и исполнит… А это не моя зона ответственности… Да пошёл ты, Олег Артемьевич… Сам знаешь куда. (Завершает разговор).

Владимир: Ты охренел, герой бюрократии?

Игорь: Ладно, заслуженный либерал России, давай допьём и по домам.

Владимир: Лариса, свет очей моих, посчитай нас.

Разливают, выпивают. Подходит Лариса.

Лариса: Один счёт?

Владимир: Один.

Игорь: Я по карте рассчитаюсь.

Лариса кладёт счёт на стол, уходит.

Владимир: Не ожидал от тебя. Правда. Уволит же тебя твой Олег Артемьевич.

Игорь: Хрен он уволит. У него мозгов не хватит такие схемы придумывать, какие я ему рисую. Переживёт как-нибудь. Тут аптека где-нибудь рядом есть?

Владимир: Понятия не имею, я же не местный. Ты хворый, что ли, распильщик-патерналист?

Игорь: Матери памперсы нужно купить, год уже как лежит. Ладно, дубль-гис гляну.

Владимир: А отец как?

Игорь: Нормально. Окуджаву ей ставит каждый день с Клячкиным. Развлекаются.

Владимир (смотрит счёт, выкладывает купюры): Это тебе, а на чай я в счёт положил.

Игорь (не отвлекаясь от телефона, придвигает деньги к себе): Ладно, будь здоров. Митьке привет передавай.

Владимир: Передам. Пока. (Уходит).

Игорь (набрав номер): Привет, пап… Как вы там?.. Ну и славно… Конечно… Минут через сорок… До встречи.

Подходит Лариса. Игорь рассчитывается картой, одевается.

Спасибо, Лариса, всё было замечательно.

Лариса: Не за что. Приходите ещё.

Игорь уходит.

Лариса стирает на доске слово «СТРУГАДСКИЕ», исправляет «АКУДЖАВУ» на «ОКУДЖАВУ». Включает музыкальный центр, вновь садится за дальний столик с калькулятором.

Из динамиков звучит песня Булата Окуджавы «Ночной разговор».

– Мой конь притомился. Стоптались мои башмаки.
Куда же мне ехать? Скажите мне, будьте добры. —
Вдоль Красной реки, моя радость, вдоль Красной реки,
до Синей горы, моя радость, до Синей горы,

– А как мне проехать туда? Притомился мой конь.
Скажите, пожалуйста, как мне проехать туда? —
На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь,
езжай на огонь, моя радость, найдёшь без труда.

– А где же тот ясный огонь? Почему не горит?
Сто лет подпираю я небо ночное плечом. —
Фонарщик был должен зажечь, да фонарщик тот спит,
фонарщик-то спит, моя радость, а я ни при чём.

И снова он едет один без дороги во тьму.
Куда же он едет, ведь ночь подступила к глазам…
«Ты что потерял, моя радость?» – кричу я ему.
И он отвечает: «Ах, если б я знал это сам…»

Медленно гаснет свет.

Омск, декабрь 2018 г.

Между

Обыкновенная история про ужас, летящий на крыльях ночи

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Сергей Яковлев – писатель

Ксения – его жена

Павел – их сын

Вячеслав Круглов – следователь

Николай Лихонос— журналист

Наталья – однокурсница Яковлева

Валерий – коллега Яковлева

Юрий – литературный агент

Григорий Притуляк – фермер

Елена – жена Притуляка

Лиза – их дочь

Борис, Александр – оперативники

Анатолий Петрович – селянин-пенсионер

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Небольшой уголок правой части сцены занимают небогатая тахта у проёма окна и прикроватная тумбочка с горящим ночником. Остальное пространство в темноте. На тахте спит Яковлев.

Постепенно возникают звуки, сопровождающие быт деревенской жизни. Слева из затемнения проявляется картина заселения семейства в фермерский дом. Почти всё пространство сцены занимает большой двор хутора, стоящего в лесостепи на излучине пыльного профиля. Заметно крыльцо избы и примыкающий к ней большой сарай с широко распахнутыми воротами. У крыльца стоят торшер, стулья, на которых лежат связки книг. В кресле сидит Лиза, рассматривает модный журнал.

Параллельно с этим процессом Яковлев встает с тахты, вынимает из ящика тумбочки полевой бинокль. Наводит его на фермерский двор, внезапно съёживается и прячется за тумбочку.

За сценой хлопает дверь кабины грузовика, заводится мотор и слышен шум удаляющейся машины.

К Лизе подходит Елена Притуляк.

Елена (садится на стул): Две лишних сотни, паразит, выклянчил. Я, говорит, не нанимался вам вещи из кузова подавать. Моё дело баранку крутить, а на подай-принеси грузчиков из города выписывать нужно было. Это их, значит, сюда за пятьдесят километров притартай, потом назад отправь да работу оплати. Может, для городских три-четыре тыщи и лишние, а у нас этот номер не пройдёт. Мы уж сами как-нибудь, потихоньку… Отец-то куда подевался, Лиза?

Лиза кивает в сторону дома.

Чего он там копошится? Тут вещей-то осталось всего ничего. А мне ещё обед готовить на новом месте. (Уходит в дом).

Яковлев кладёт бинокль, крадучись перемещается во двор. Заглядывает в окна дома, заходит в сарай, трогает стены, оглядывается. Выходит во двор, стоит за спиной у Лизы.

Внезапно распахивается дверь дома, и на крыльцо выскакивает Григорий Притуляк с бутылкой пива в руке. Яковлев замирает в неловкой позе.

Григорий (в открытую дверь): Ты знаешь что? Ты, эта. Я ведь по такой жаре только пива взял. А мог бы Лёху с Петровичем позвать – куда ловчее бы управились. Ну, и новоселье бы отметили, не без того. (Поворачивается к Лизе с Яковлевым, замолкает). Это ещё что?! (Забирает у Лизы журнал). Ты у меня такое ни в жисть не наденешь, ясно? Не хватало нам с матерью ещё здесь замечания из школы получать.

Лиза: Здесь до райцентра два километра. Разбежались учителя к тебе ноги бить, жаловаться.

Григорий (пододвигает стул к креслу, садится спиной к Яковлеву, обнимает Лизу): Я ж все понимаю, доча. Тебе ж теперь в новую школу ходить, новых друзей заводить – непросто это. Но в посёлке-то подружки у тебя все такие оторвы были, прости господи. Мы ж ещё и от них тебя сюда увезли, а то начала б на мотоциклах с парнями кататься каждой ночью, как Танька твоя. Греха потом не оберёшься.

Яковлев аккуратно выпрямляется, начинает уходить на цыпочках в сторону своей комнаты, затем возвращается на прежнее место, откашливается. На него никто не обращает внимания.

Лиза: Какого греха, папка? Юбку короткую надела – уже согрешила, да? Ну что вы за люди такие? Будет нужно, я и здесь себе мотоциклистов найду и спрашивать никого не стану.

Григорий (допивает пиво, ставит пустую бутылку на землю): Не выдумывай. Райцентр хороший, автобус школьный мимо дома будет ездить. Ты учись только. А мы пока обживёмся – скотину вот купим, хозяйство наладим. За пару лет денег накопим тебе на институт.

Лиза: Ага, старайтесь, животноводы.

Во время диалога Яковлев ходит перед Григорием и Лизой, пощёлкивая пальцами, хлопая в ладоши. Потом берёт стул и садится рядом с ними. На крыльце появляется Елена.

Елена: Вы долго прохлаждаться собираетесь? Гриша, ты ж мне ещё погреб сегодня обещал докопать. Иди уже, мы тут с Лизой сами все затащим. Давай, доча, помогай.

Елена с Лизой уходят в дом с поклажей. Григорий достаёт из сарая лопату. Во двор заходит Анатолий Петрович, прислоняет велосипед к завалинке.

Анатолий Петрович: Здравствуйте, хозяева!

Григорий: Доброго здоровья.

Анатолий Петрович: Пять лет дом пустовал. Теперь, значит, вы его купили.

Григорий: Выходит, так.

Анатолий Петрович: Анатолий Петрович меня зовут.

Григорий: Григорий.

Анатолий Петрович: И правильно, Гриша, хороший дом, обстоятельный. А у меня вон тот, заколоченный. Сам-то давно уже в райцентр перебрался, но огород здесь держу. Вот, помидоры с огурцами приехал полить. Жара-то нынче какая стоит, а?

Григорий: Давно такой весны не припомню. Вода-то нормальная здесь, не засолённая?

Анатолий Петрович: И даже не сомневайтесь. У меня в колодце считай что родниковая. Да и Валентина никогда на воду не жаловалась. Как она там в городе? Уехала – и с тех пор ни слуху, ни духу.

Григорий: Кто?

Анатолий Петрович: Так Валентина Герасимовна. Вы ж у неё хозяйство покупали?

Григорий: А, нет. Объявление в газете нашли, позвонили какому-то ротвейлеру, что ли, который квартирами с домами торгует. У него и купили.

Анатолий Петрович: Ну да, ну да. Валентину, значит, не видели. Сами-то городские, нет?

Григорий: С посёлка.

Анатолий Петрович: Ну, считай что наши, деревенские. Земли у Валентины много было, постройки опять же. Чем тут жить собираетесь?

Григорий: Поросей хочу купить.

Анатолий Петрович: Не поздновато? Лето скоро наступит.

Григорий: Лучше пораньше было бы, конечно, но так уж получилось.

Анатолий Петрович: Ну да, ну да. Так картошечку у меня прикупайте свинушек кормить, пока свою не вырастили. Тут прямо за забором деляна моя.

Григорий: Это уж как водится, по-соседски.

Анатолий Петрович: Вот и ладненько. А Валентину, выходит, не повидали, жалко. Узнать хотел, как там у неё с девочками – нашлись ли, нет? Семья-то большая у тебя, Гриша?

Григорий: Жена с дочерью.

Анатолий Петрович: И большая дочка-то?

Григорий: Пятнадцатый пошел.

Анатолий Петрович: Вот, значит, как. А у Валентины двое было: Насте тринадцать и Вере пятнадцать. А тут горе такое.

Григорий: Случилось чего?

Анатолий Петрович: Случилось, как не случиться. Пять лет назад осенью и случилось. Валентина в город к сестре поехала на выходные с утра в субботу, а девчонки после школы должны были вслед за ней отправиться на автобусе. Только сели они, говорят, не на автобус, а в какую-то машину на автостанции – и всё, пропали с концами. Не слышали разве? Розыск объявляли, по телевизору показывали, портреты во всех газетах были…

Григорий: Погоди-ка, как тебя, Петрович, погоди. Сейчас я. (Поднимается на крыльцо, кричит в открытую дверь). Мать, поди сюда! Поживей давай, и Лизу позови… Подожди, сосед, моим тоже знать нужно.

Из дома выходят Елена с Лизой.

Елена: Здравствуйте.

Лиза: Здрасьте.

Анатолий Петрович: Здравствуйте, девушки. Вот какие красавицы теперь на хуторе жить будут! Глядишь, за вами и другие потянутся. В Перфильевке, неподалеку, сразу две семьи из города переехали. Не поверишь, они у себя…

Григорий: Это чья затея была здесь дом купить?

Лиза: Ваша, ваша. Мне и в посёлке хорошо было.

Григорий (Елене): Ты не отмалчивайся. Кто здесь поросей мечтал завести?

Елена: И что? Пасеку тебе нужно было купить в Поливино? Так на мёде разве ж проживешь? Им вон в городе все рынки завалены. А на свинину всегда спрос есть, её каждый сейчас берёт – хоть ты татарин, хоть еврей.

Григорий: Да погоди ты со своей обрезью. Послушай лучше, что Петрович говорит.

Анатолий Петрович: Я и сам обрезь. Мне в малолетстве отец обрезание устроил. Выпивали они с Хайрулкой-татарином, заспорили. Тот за муллой сбегал: чик – и готово. Теперь мне хоть в Иран, хоть в Израиль можно. Везде за своего примут.

Григорий: Ты чего там, еврей начинающий, про девчонок здешних рассказывал?

Анатолий Петрович: Евреи – это те, кто русский народ спаивает. Или там зубные врачи. А нам это ни к чему. У мусульман хоть жён можно менять чуть не каждый вторник. Там, читал я, мужчина может выйти на улицу, в ладоши хлопнуть и три раза крикнуть: «Развод!». Всё, считай что охолостел. А ты попробуй так с еврейкой развестись – она ж первая тебе холостяцкий холокост устроит. Будь ты хоть русский, хоть чучмек. Думаю, не зря на этот Израиль арабы косятся. Я бы на их месте…

Григорий: Дед, политинформацию в другой раз дочитаешь.

Анатолий Петрович: Так, а чего? Я и говорю: жила тут до вас Валентина Герасимовна с двумя дочерьми. Пять лет назад девчонки пропали. Их и спасатели искали, и милиция с собаками, и местный народ помогал – всё без толку. Шумная история была, что ты! Валентина потом в город подалась – вроде как туда они на чужой машине поехали. Чем дело кончилось, не знаю, врать не буду. Да поди если б нашлись, то вернулась бы. Хозяйство тут у неё знатное было и дом отличный до сих пор. Так что не прогадали вы, точно говорю.

Елена: Вот беда-то. Помню я эту историю. Их, значит, дом.

Анатолий Петрович: Их, милая, их. Ладно, спасибо за разговор, за компанию. Приятно вам обустроиться. Поеду я. Даст бог, часто видеться теперь будем.

Лиза: До свидания, дедушка.

Анатолий Петрович уходит с велосипедом.

Григорий (после паузы): Такие, выходит, дела. То-то мне этот твой ротвейлер сразу не понравился.

Лиза: Риелтор.

Григорий: Да хоть рубильник! Как он этот дом расписывал, на машине своей сюда возил, скидку дал чуть не вполовину. А я говорил, пасеку нужно было покупать, пасеку!

Лиза: Ага, чтобы пчёлы нас там всех закусали.

Григорий: Ты слышала, что тебе тут сейчас рассказывали? Ни на шаг у меня одна из дома, поняла? Ни на шаг!

Елена: Ох, Гриша, кто же знал-то?

Григорий: Ладно, что теперь. Давайте с вещами заканчивать. Квас есть?

Елена: Тёплый только. Ты ж погреб еще не выкопал.

Григорий: Тьфу ты! Пошли.

Лиза с Еленой несут вдвоём в дом кресло. Григорий подходит к стулу, на котором сидит Яковлев. Тот вскакивает, Григорий берёт стул, связку книг и уносит их вслед за домочадцами. Яковлев ходит по двору. Забредает в сарай, садится на скамейку и замирает.

Григорий выходит из дома, берёт лопату, точит несколькими движениями бруска и направляется в сарай. Вскочивший на ноги Яковлев наблюдает за ним в безотчетной, звериной панике.

Григорий всаживает заступ в землю. Быстро и ловко выбрасывает грунт из аккуратного квадрата под погреб, погружаясь все глубже. Яковлев напряжённо чего-то ждёт.

Заглубившись по пояс, Григорий попадает лопатой по доскам. Несколько раз раздается глухой деревянный звук. Яковлев идёт к себе в комнату, падает на тахту и накрывает голову подушкой.

Григорий пытается разбить лопатой невесть откуда взявшиеся под землёй доски. Наклоняется, раздается треск разламываемого дерева. Пауза.

Вдруг Григорий резко выпрямляется.

Григорий: О, бля! Ни хера себе!

Суматошно выбирается из ямы, невнятно ругаясь и крестясь, бежит в дом, захлопывает дверь. Раздается звук свалившейся мебели и разбившейся посуды. И почти сразу громкие неразборчивые крики семейства Притуляк.

Резко гаснет свет и прекращается шум. Сцена освещается только ночником на прикроватной тумбочке.

Через несколько секунд звонит будильник. Яковлев медленно просыпается, выключает звонок, садится на тахту, оглядывается и массирует грудь.

Яковлев: Вот же. Чуть не задохнулся. Хорошо-то как.

Открывает форточку, дышит полной грудью.

Свежо.

Выходит из комнаты. За кулисами раздается звук включённого душа.

СЦЕНА ВТОРАЯ

В правой части сцены Яковлев и Наталья сидят на лавочке в сквере, едят мороженое.

Наталья: Вчера Руфика в кафе встретила. Лысый совсем стал. Поболтали.

Яковлев: Как он?

Наталья: Нормально, замдиректора фирмы-какой-то. С Алёнкой развелся лет пять назад. В порядке, на джипе. В гости звал.

Яковлев: Сходи.

Наталья: Зачем?

Яковлев: Поболтать.

Наталья: Ты дурак, Яковлев. У нас с Рудольфом были совершенно романтические отношения на первом курсе – и ты это отлично знаешь.

Яковлев: Джип, говоришь? Японский?

Наталья: Не знаю. Большой.

Яковлев: Он же рохлей был – ты помнишь? Но однажды вызвал меня в шестом корпусе на серьёзный мужской разговор. Очки так по-смешному поддёрнул и говорит: «Мне, Серёга, спросить у тебя кое-что нужно. Пойдём на крыльцо, покурим». А там народ между пар толпится. Ну, решили прогулять лекцию, отправились в парк. Я чувствую, что разговор о тебе будет: и неловко как-то, маетно – ну что я ему могу ответить? А он, знаешь, только одно сказал: «Сделай так, чтобы Наташка была счастлива всю оставшуюся жизнь. Пусть с тобой – но чтобы счастлива». Вот так.

Наталья: А ты?

Яковлев: А что я? Пообещал, конечно. Потом на хоккей переключились, чемпионат мира как раз шёл. Чего-то вдруг вспомнилось.

Наталья: Ты не рассказывал.

Яковлев: Да я и забыл тут же. Что мне этот Руфик, мы и приятелями-то с ним никогда не были.

Наталья: Обещания нужно выполнять, не находишь?

Яковлев: Нахожу. Теряю и нахожу, нахожу – теряю. Ну чего ты, Наташ? Нормально же всё.

Наталья: Нормально. Ведь ты же никогда не обещал сделать меня счастливой. Мне не обещал, я и не настаивала. А обещания другим не считаются: я-то здесь причём? Это ваши с Руфой дела.

Яковлев: У меня нет с ним никаких дел, к сожалению. А неплохо было бы Руфика подтянуть спонсором на книжку.

Наталья: Тебе очередное издательство отказало?

Яковлев: Кому сейчас нужен психологический роман? Детективы писать я не умею, постмодернизм не понимаю, лавстори и пробовать не буду.

Наталья: Конечно. Какие уж тут лавстори.

Яковлев: Ты же понимаешь, о чём я.

Наталья: Ты тоже понимаешь.

Яковлев: Наташа, для меня очень важно напечатать этот роман. Это настоящее – я чувствую, знаю. Первая книжка больше, чем первая любовь. Потом будет проще, потом можно вступить в Союз писателей, найти литературного агента. Главное сейчас пробиться к читателю: он оценит, я верю. Столько бездарного кругом, а у меня – живое, тёплое… Тебе же понравилось, или ты из вежливости?

Наталья: Понравилось, Серёжа. Ты правда очень талантливый, а талантливый человек талантлив во всем. Книжка, значит, больше, чем любовь? Молодец, умеешь. Ты и дома афоризмами разговариваешь?

Яковлев: Ладно, я не сделал тебя счастливой. Напиши об этом в газету.

Наталья: Твоё дело писать. Моё – тебя любить… (После паузы). Нежная какая нынче осень – солнышко, теплынь. Всё, я вернусь минут через двадцать: Юлька наверное уже ждёт с ключами. Не скучай, у нас впереди замечательный вечер.

Наталья уходит. Яковлев задумчиво курит. Затем откидывается на спинку лавочки и закрывает глаза.

Медленно освещается уже знакомый двор хутора. У дверей сарая на земле под полиэтиленом угадываются очертания двух тел. Рядом стоят Борис и Александр.

Борис: Опять шумиха поднимется: «Найдены тела пропавших школьниц», «Маньяки среди нас», «За что мы платим деньги полиции?». Начальство будет нервничать и требовать результат.

Александр: Пять лет прошло, какой результат?

Борис: Мгновенный, как водится. Трупы появились, дело вновь откроется, общественность воспламенится. Всё как обычно.

Александр: Тебе привыкать, что ли, крайним быть?

Борис: Нет. Но противно.

Яковлев встаёт со скамейки, спокойно идет во двор, садится на завалинку. Вслушивается в разговор оперов, не видящих его в упор.

Александр: Следак новый, дотошный, говорят. Будет землю рыть. Чудеса бывают.

Борис: На чудеса надейся, а сам не плошай. Хорошо бы, конечно, эту сволочь прищучить.

Александр: Вспомни Червя. Преподаватель, кандидат наук – милейшей души человек, а вон чего вытворял. Только ведь через три года его взяли. Глядишь, и этого урода найдем.

У Бориса звонит мобильный телефон.

Борис: Да, товарищ майор. Осмотр места провели, хозяев опросили. Сейчас возвращаемся в райцентр, там будем работать по машине. Криминалисты уже освободились. (Выключает трубку). Пора, поехали.

Борис с Александром уходят со двора. Слышен звук отъезжающей машины.

Яковлев подходит к телам, присаживается на корточки. Идёт в сарай, заглядывает в раскоп, потом находит колченогий стул, выносит его на улицу, садится спиной к сараю.

Из дома выходят Круглов и Григорий Притуляк.

Григорий: Не, он фамилию не говорил, только имя-отчество. Вежливый такой, ага, услужливый. Скидку большую дал, чтоб меня. Найдёте вы его, не сомневайтесь. Там одна эта контора по недвижимости, весь первый этаж занимает… И что ж будет-то теперь?

Круглов: Шумно тут у вас будет. Ничего, через неделю всё утрясётся. Живите спокойно.

Григорий: Как же спокойно-то? Нет, говорил ведь пасеку нужно было покупать в Поливино – принёс сюда черт.

Круглов: Ну, дело ваше. Вот моя визитка на всякий случай. Ступайте, домашних успокойте. Кажется, труповозка едет.

Григорий уходит в дом. Стихает шум двигателя, и во дворе появляется Лихонос.

Круглов: Началось. Здравствуйте, Николай.

Лихонос: День добрый, Вячеслав Алексеевич.

Круглов: У вас, журналистов, смотрю, чем больше трупов, тем добрее день.

Лихонос: Извините, работа такая.

Круглов: Бог простит. Но комментариев не будет.

Лихонос: Кто бы сомневался. Значит, так. На ферме, что в двух километрах от райцентра, обнаружены тела двух девочек, которых наши доблестные органы бездарно искали пять с лишним лет. Трупы случайно обнаружил новый владелец дома, купивший его по объявлению в газете. Семья фермера находится в шоке, правоохранители в прострации. Общественность возмущена бездеятельностью должностных лиц. Я ничего не забыл? Примерно такой текст и выйдет в завтрашнем номере. Там ещё много чего будет, но основной посыл вот такой. Материал на полосу, не обессудьте.

Круглов: Валяйте.

Лихонос: Тогда я пошёл? Редактор ждёт с нетерпением.

Круглов: Послушайте, Лихонос. Вы же понимаете, что сейчас у нас появилась точка отсчёта. И вы понимаете, что мы теперь нароем очень много. И что шансы найти ублюдка теперь более чем реальны. Зачем вам лить на нас помои?

Лихонос: А затем, что наш читатель вас не любит. И он в своем безусловном праве.

Круглов: Меня?

Лихонос: Выключайте уже дурака, Круглов. Вас, которые в погонах. И я читателя хорошо понимаю.

Круглов (потирает лоб): Хорошо. Я дам вам всю фактуру по делу, вы исполните нейтральный текст: событие, органы работают, все дела. В дальнейшем будете получать максимальную оперативную информацию и давать ее дозированно, по согласованию с моим руководством. Дело нескорое, но перспективное. Ваш читатель будет доволен. Ну?

Лихонос: И фотографии.

Круглов: И фотографии.

Лихонос: А полномочия на это у вас есть?

Круглов: Выключайте дурака, Лихонос. И да, вы ведь тоже будете всерьёз копать эту тему, не сомневаюсь. Предлагаю честно делиться информацией на взаимной основе. К обоюдной выгоде.

Лихонос: Ваша выгода понятна, а моя в чём? Мы будем вынуждены давать лишь ту информацию, что потребна вам.

Круглов: А выгода ваша, Николай Леонидович, в том, что эта тварь перестанет жить на свободе. Или просто жить. Такие дела.

Лихонос: Резонно. Ладно, готов пойти на сделку с дьяволом в вашем лице.

Круглов: Вы настоящих дьяволов ещё не видели. При всём моём уважении. Мне пора на отчёт к начальству.

Лихонос: Да и мне.

Уходят.

Яковлев встаёт со стула, медленно возвращается на скамейку в сквер. Его будит Наталья.

Яковлев: Что?

Наталья: Ты так тут смешно спал, стонал даже. Пошли?

Яковлев: Пошли.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

В квартире Яковлевых на тахте сидит Ксения, на журнальном столике горит лампа. В углу детская кроватка. Входят Яковлев с Валерием, снимают пальто.

Яковлев: Прости, педсовет затянулся. Спит?

Валерий: Ксюша, привет.

Ксения: Спит. Нормальный у вас педсовет, гляжу. Прямо пахнет от вас этим педсоветом.

Валерий: Это всё я.

Ксения: Ну а кто ещё-то?

Яковлев: Да мы по пятьдесят всего в рюмочной. Ну невозможно же после этой нудятины стресс не снять.

Ксения: Педагоги-алкоголики. Обычное дело.

Валерий: Ксюха, давай поцелуемся?

Ксения (чмокает Валерия в щёку): Эх, Валерка. Ну что, картошку жареную разогреть? У меня и селёдка есть.

Яковлев: Вот у кого есть такая жена? Ни у кого нет такой жены. А у тебя вообще никакой нет.

Валерий: Я старый больной педагог. Меня девушки не любят.

Ксения уходит на кухню.

Яковлев: Не ври мне, тебя Клепикова любит из 10-го «б».

Валерий: И Аронова из 9-го «а».

Яковлев: Ну и вот. Неси уже.

Валерий: Ага.

Валерий достаёт из кармана пальто початую бутылку водки, Яковлев приносит из кухни рюмки, придвигает журнальный столик.

Яковлев: Мы по чуть, Ксюша! Чтоб не скучно было картошку ждать.

Входит Ксения с рюмкой и бутербродами на тарелке.

Ксения: И мне тогда уж. Только тихо тут, Павку еле уложила.

Валерий: За вас, ребята. За ваш тёплый дом, за Павлика. За рассказ твой, Серёга.

Яковлев: Да ладно тебе. Мы же оба знаем, кто из нас двоих настоящий писатель.

Ксения: Рецензия сегодня в «Вечёрке» вышла, слышал?

Яковлев: Донесли. Лиходед какой-то написал.

Ксения: Лихонос. Называет тебя… Сейчас. (Читает из статьи). «Современной литературной надеждой нашего города».

Яковлев: Ну, пусть.

Валерий: Молодец ты, Серёжка. В «Новый мир» попасть, не носки штопать.

Яковлев: И ты попадёшь.

Валерий: Не, навряд. Такое не напечатают даже по нашим внезапно вегетарианским временам.

Яковлев: Ну, смягчи акценты.

Валерий: Я что, не пробовал? Хрень какая-то получается, самому читать противно.

Ксения: Ладно, писатели, я вам здесь накрою. Только тихо давайте.

Валерий: Обязательно. Давай поцелуемся?

Ксения: С Серёжкой целуйся вон, как Чехов с Тургеневым. (Уходит).

Яковлев: Чехов с Тургеневым. Надо же.

Валерий: Имели право, подумаешь… Мне Наташка сегодня звонила.

Яковлев: Не начинай.

Валерий: Я обещал ей.

Яковлев: Ну?

Валерий: В общем, она не в претензии. Полгода – вполне себе срок для осмысления ситуации. Предлагает сохранить нормальные дружеские отношения. Позвони ей.

Яковлев: Позвоню.

Валерий: Я обещал.

Яковлев: Ну и звони тогда сам, я ничего не обещал.

Валерий: Ладно, это ваши дела.

Яковлев: Вот именно.

Валерий: Газету передай. Почитаю как у нас славят передовиков писательского труда.

Входит Ксения.

Ксения: Давайте, пока картошка горячая. Валерка, потом дочитаешь. За тебя, за твой талант. И за то что мы тебя любим.

Валерий: Давай поцелуемся?

Ксения: Да ну тебя, дурака.

Яковлев: И что пишут?

Валерий: Пишут, что тебе Нобелевку дадут, как Солженицыну. Хвалят, в общем. Ничего так, бойкое перо у этого Лихоноса. Ты б ему коньяк выставил, что ли.

Яковлев: Мысль. Ксюш, выделишь на коньяк рецензенту из семейного бюджета?

Ксения: Да хоть на два. Вместо шапки тебе на зиму.

Яковлев: Нам, писателям, без шапок никак невозможно. У нас тогда все мысли замерзнут.

Валерий: И отогревать их придётся чем? Правильно. (Разливает остатки водки).

Яковлев: Давайте за литературу.

Валерий: И за физкультуру. И за пение.

Яковлев: И за географию. Ты знаешь, Ксю, какая у нас в этой четверти новая географичка появилась? Блондинка, модель просто.

Ксения: Из «Плейбоя». Знаю я этих ваших моделей.

Яковлев: Да ладно тебе. Я Валерке уже сегодня говорил, что ему давно пора лечить географический кретинизм. И теперь понятно с кем.

Валерий: У Клепиковой, между прочим, пятёрка по географии.

Яковлев: Старый ты педофил.

Валерий: А кто тут не педофил? Любой нормальный человек любит детей.

Яковлев: И кстати, всякий собачник – зоофил.

Валерий: Да чего там. Сыновняя любовь – первый признак геронтофилии.

Яковлев (поёт): «Ты жива ещё, моя старушка? Жив и я, привет тебе, привет…» (Валерий подхватывает. Из кроватки доносится плач ребёнка)

Ксения: Просила же как людей. (Забирает младенца, уносит на кухню).

Валерий: Да, чего-то мы. Пойду. (Одевается). Поздравляю еще раз, Серёга. Наташке позвони.

Яковлев: Иди уже, ходатай.

Прощаются, Валерий уходит. Яковлев ложится на тахту, разворачивает газету.

Через несколько секунд в комнате Яковлевых медленно гаснет свет и параллельно освещается кабинет Круглова в левой части сцены. За столом сидят хозяин кабинета и два опера.

Борис: «Жигуль» весь в грязи был, свидетели путаются – то ли синий, то ли вишнёвый.

Александр: Короче, никуда он их далеко не повёз. Вернулись домой зачем-то. Там в сарае и надругался, потом задушил.

Круглов: Доски?

Александр: Выясняем. Мать говорит, что никаких досок на подворье не было, она бы заметила, если б пропали.

Борис: Они короткие. Свободно могли в багажник поместится.

Круглов: Дачник?

Борис: Работаем, но порожняк, похоже. В километре от места не городские дачи: так, сараюшки у местных. Они там шибко-то не строятся – ни заборов, ничего.

Александр: А главное, зачем досками было тела прикрывать? Прикопал бы и всё. Какая разница?

Яковлев во время разговора сидит на тахте, зажав голову руками. Потом встаёт, идёт в кабинет, садится на стул у стены.

Круглов: Не знаю. Возможно, психологически хотел отгородиться от жертв. Одно дело, когда землёй глаза и рты открытые засыпаешь, другое – когда слой досок. И как будто и нет там ничего, под досками-то. Сознание так, щёлк – и переключил. Не знаю, тут определённая душевная тонкость нужна. Ранимость, что ли.

Борис: Нежный какой ублюдок.

Круглов: Всякое бывает. Ладно, давайте ещё раз по фактам.

Борис: Негусто, в целом. С автостанции машина ушла в сторону города, как вернулась на хутор – никто не видел. Там есть хитрый просёлок от дороги, местные, бывает, пользуются. Но это знать нужно. На всё про всё у преступника, скорее всего, было часа три: ориентировочно, с двух до пяти. В округе прошерстили всех – похожих «жигулей» не очень много, ничего пока не бьёт с обстоятельствами. Скорее всего, залётный. А поскольку от федеральной трассы далеконько будет, искать нужно в городе.

Круглов: Точно не группа?

Александр: Вроде нет. Машинка небольшая для компании, да и светанулась группа бы на автостанции или ещё где. У криминалистов тоже подтверждающих фактов нет.

Круглов: Тогда работаем по версии одиночки. Что получается? Вряд ли жулик. Откинувшихся в то время всех проверили. Не маньяк – похожих случаев ни у нас, ни у соседей не зафиксировано. Мать утверждает, что дочери никак не могли в подозрительную машину сесть, строго у неё там с этим было. Но сели.

Яковлев пересаживается в торец стола напротив Круглова, наблюдает как тот рисует схему на листе бумаги.

Почему? Вот тут большой вопрос, а может быть, и главный. Дар убеждения. Убеждения детей. Хороший отец семейства? Ну, допустим. Таких у нас полгорода. Ладно, пусть треть. Бесперспективно. Учитель. Хороший учитель, в котором дети души не чают. Сколько у нас в городе мужчин-педагогов с такими «жигулями», тонких и ранимых интеллигентов?

Александр: Да хрен его знает.

Борис: Ясно. Будем работать.

Круглов: Недели хватит? Начальники результат требуют. Им сейчас тоже не позавидуешь.

Александр: Нас бы, твою мать, кто пожалел.

Круглов: Жена дома пожалеет, поплачься ей. Всё, закончили.

Опера выходят из кабинета, Яковлев идёт за ними. Останавливается в дверях, ждёт одевающегося Круглова. Выходит прямо перед ним, идёт на домашнюю тахту, ложится. Круглов запирает кабинет, уходит.

Сцена освещается только ночником в квартире Яковлевых. Входит Ксения, укладывает уснувшего ребёнка в кроватку. Садится на тахту.

Ксения: Серёжа, чего ты в одежде-то? Вставай, я постелю.

Яковлев: Постой, дай руку. Смотри, сердце как молотится. Такой кошмар сейчас видел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.