Anne Dar
Обреченные обжечься

Глава 1.

Сначала я услышала голоса, затем почувствовала сжатую боль в руке выше локтя и, наконец, ощутила настолько знакомый запах аммиака, что хотелось бы навсегда вычеркнуть его из своей памяти. Он слишком резко врезался мне в ноздри, отчего я мгновенно уперлась затылком во что-то твёрдое, напоминающее холодную доску. Вместо меня мои глаза поочерёдно кто-то раскрыл, и я моментально ослепла от режущего белого света.

– Что же Вы, душенька, себя не бережёте, – раздался до боли знакомый голос доктора Аддерли, неожиданно прорвавшийся сквозь приглушённую болтовню Риорданов.

А они здесь что делают?..

Я резко схватила Аддерли рукой, которая всё сильнее болела от подозрительного сжатия выше локтя:

– Ещё раз назовёшь меня душенькой, и останешься без медицинской лицензии.

– Не страшно, – дружелюбно заулыбался мне собеседник, с которым мы уже десять лет как цапались, словно дикие кошки, после чего буквально отодрал мою руку от своего белоснежного халата. – Тебе крупно повезло, что у тебя крепкая голова. Никакого сотрясения, но шишка справа должна быть приличной. У-у-у… Да у тебя давление напрочь отсутствует, – Аддерли расцепил манжету на моей руке, и я наконец поняла, что именно всё это время “душило” моё плечо.

– Я должна его увидеть…

– В таком состоянии нельзя.

– Я должна его увидеть!.. – громче повторила я.

– Иначе ты меня лишишь лицензии. Знаю-знаю… Уже десять лет лишаешь меня, причём каждую субботу, – ухмыльнулся Аддерли. – Мы поступим так. Я дам тебе полчаса, чтобы ты смогла прийти в себя. Ты посидишь здесь, в моём кабинете, выпьешь кружку чая с пятью ложками сахара и только потом я разрешу тебе его увидеть. Ждала же ты как-то почти одиннадцать лет, подождёшь и ещё полчаса. Ты должна собраться. Твой брат должен увидеть тебя сильной… Ему нужна сила, понимаешь? Мы ведь знакомы уже одиннадцатый год. Я знаю, что из всей твоей семьи силой наделена больше остальных ты. Соберись. Я сообщу о его пробуждении остальным родственникам только после того, как ты выйдешь от него.

Аддерли встал и вышел из кабинета, а я продолжила лежать, упираясь затылком в твёрдую кушетку и сверля взглядом белоснежный потолок, подсвеченный иссиня-белым светом неоновой лампы. Не шевелясь и даже не моргая, с уложенными на живот руками, я пролежала без единого движения около пяти минут и пролежала бы подобным образом следующие двадцать пять, если бы не услышала шорох справа от себя. Медленно повернув голову, я вдруг увидела Ирму и Дариана. Они сидели на двух креслах, расположенных в пяти шагах от меня и прислонённых к стене с одним-единственным в этом кабинете окном, которое, из-за повисших на небе густых тёмных туч, совершенно не давало света. Оба были бледны, как мел. Ирма держала перед собой большой бумажный конверт со своими удовлетворительными анализами, Дариан, упершись локтём в подлокотник кресла, подпирал большим пальцем подбородок и закрывал губы согнутым указательным. Я вновь повернула голову и снова уперлась взглядом в потолок. Медленно досчитав до пяти, я буквально заставила себя прийти в движение.

Один… Два… Три… Четыре… Пять!.. Резким рывком я заставила себя сесть на край кушетки, и сразу же почувствовала боль в голове. Дотронувшись больной точки, я вспомнила слова Аддерли о том, что шишка мне обеспечена, и едва ли не впервые в жизни с ним согласилась. Шишка действительно не заставит себя ждать.

– Что ты будешь делать? – вдруг шёпотом поинтересовалась Ирма, сгибая конверт со своими снимками напополам.

– Чай пить. – встав со своего места, невозмутимо-отстранённо отозвалась я, уже подходя к рабочему столу доктора Аддерли.

Я села на стул для посетителей, по правую руку от Риорданов (спиной к ним), при этом оставив Ирму примерно в десятке сантиметров позади себя. Сделав три больших глотка уже слегка подостывшего сладкого чая, я поставила огромную кружку с кричащей надписью “Лучший доктор!!!” обратно на стол, но не отстранила от неё руки.

…Не знаю, что произошло, но когда доктор Аддерли вошёл в кабинет, кружка в моей руке уже была холодной. Лишь спустя мгновение, посмотрев на настольные часы, я поняла, что не заметила, как мимо меня промелькнули тридцать минут жизни. Кажется, я слишком сильно привыкла выбрасывать из своей жизни минуты, сливающиеся в часы, впоследствии спрессовывающиеся целые годы.

За прошедшие полчаса ни Дариан, ни Ирма с её привычкой болтать без устали, не произнесли ни единого слова, из-за чего сейчас, придя в себя, я решила, будто они, каким-то неизвестным мне способом, незаметно вышли из кабинета, хотя выход из него был только один – через дверь передо мной, в проёме которой сейчас стоял доктор Аддерли. Я обернулась, чтобы убедиться в том, что осталась в кабинете одна, но сразу же встретилась взглядом с Дарианом. Отвернувшись, я уверенно встала со своего места. Так и не сказав ни слова, я прошла мимо доктора Аддерли и, повернув налево, миновала ещё двадцать метров, прежде чем остановилась у двери, за которой…

Если бы я знала, что ни доктор Аддерли, ни Дариан, ни Ирма не остались в кабинете и теперь, стоя в коридоре, наблюдают за мной, я бы, наверное, не остановилась. Но я не знала об этом.

Остановившись возле нужной двери, я не могла найти в себе сил, чтобы хотя бы повернуться к ней лицом. Полминуты я собиралась с духом, после чего, сделав глубокий вдох и оторвав взгляд от блестящего напольного кафеля, наконец распрямила плечи. Дотронувшись замёрзшими пальцами дверной ручки, я беззвучно распахнула портал, соединяющий моё прошлое с настоящим и будущим.

…Аккуратно, на цыпочках войдя в палату, я закрыла за собой дверь и, посмотрев на Хьюи, замерла. Ничего в его лице или позе не изменилось, что вдруг заставило меня сжаться. Доктор Аддерли так и не рассказал мне о том, что за изменения произошли в его состоянии, отчего мне вдруг стало не по себе.

Аккуратно подойдя впритык к койке, я замерла. В палате, из-за густого тумана за окном и налетевших с севера туч, было темно, но лицо Хьюи освещал тускло-тёплый свет ночной настенной лампы, благодаря чему я могла прекрасно его рассмотреть.

Ничего в его лице не изменилось. Ничего…

Сев на кресло впритык к краю койки, я аккуратным движением коснулась его руки и замерла. Рука Хьюи впервые была теплее моей, но не успела я осознать это до конца, как вдруг его пальцы едва заметно сжали мою ладонь. Широко распахнув глаза, я уставилась на наши сцепленные руки…

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вновь перевести свой взгляд на лицо брата. Сделав это, я мгновенно оглохла от своего сердцебиения.

Он смотрел на меня!.. Смотрел!!! Его зелёные глаза, копии моих, лишь немного были приоткрыты, но они были направлены на меня!..

Внезапно я издала неотконтролированный, странный звук, отдалённо напоминающий выдох. В этот же момент лицо Хьюи изменилось. Его уголки губ и щёки потянулись вверх, отчего глаза слегка прищурились…

Он улыбнулся!!!..

Я потеряла дар речи. Вместо слов я издавала странные звуки, не в силах ни выпустить руки брата, ни оторвать от его улыбки взгляда, ни добавить к гласным возгласам согласные звуки. Так прошло около пяти минут, пока Хьюи не начал моргать и сильно жмуриться, явно демонстрируя желание что-то мне сказать.

Пригнувшись к его лицу и поцеловав его в щёку, я аккуратным движением слегка приподняла его кислородную маску.

– Ты говоришь? – прошептала я, внезапно почувствовав в своих глазах слёзы.

Он молчал, но я готова была ждать. Я ждала больше десяти лет – с течением времени ожидание стало для меня не только пыткой, но и опытом.

– Таша… – вдруг прошептал моё имя мой брат, отчего слёзы из моих глаз мгновенным градом посыпались на его грудь, облачённую в бледно-голубую медицинскую пижаму. – Таша… – повторил он, а я никак не могла поверить, что слышу его голос.

– Хьюи… – заревела я, но, вспомнив слова доктора Аддерли о том, что Хьюи должен почувствовать мою силу, чтобы её почерпнуть из меня, сразу же начала убеждать брата в своей силе. – Я сильная! Знаешь, какая я сильная?.. Очень… Очень-очень сильная! Моей силы хватит на двоих, слышишь?

– Таша… – шептал в ответ он. – Мы живы…

Слова Хьюи меня оглушили.

Мы живы. Он был мёртв. Я была мертва. Но вот он ожил и с ним ожила я. Вот они Мы…

– Мы живы! – заулыбавшись, сквозь слёзы воскликнула я. – Хьюи, мы живы!

Глава 2.

Хьюи больше ничего не говорил – было видно, что слова ему даются трудно – но он не переставал мне улыбаться и иногда даже подмигивать. В итоге я не отошла от него ни на шаг, даже когда его начали кормить через трубку и даже когда доктор Аддерли попытался убедить меня в том, что “его пациенту” пора отдохнуть. В момент, когда Аддерли попросил меня уйти на пару часиков “проветриться”, Хьюи едва уловимо ещё сильнее сжал мою руку своими слабыми пальцами, и я поняла, что теперь меня не отстранят от его койки даже под конвоем.

В итоге в этот день нас разлучил парадокс. Он заключался в том, что Хьюи, проспавший десять лет, семь месяцев и три недели, вдруг захотел спать. Когда он перестал открывать свои глаза я всерьёз испугалась, но когда он отреагировал улыбкой на моё поглаживание его щеки тыльной стороной ладони, я поняла, что он просто засыпает. Не впадает вновь в кому… Нет… Он просто… Просто…

Я просидела у его кровати ещё час, убеждая себя в том, что Хьюи просто спит и обязательно ещё проснется. В конце концов, его вечно бледное лицо приобрело румянец, дыхание стало заметным и более ровным, длинные ресницы слегка подрагивали…

Так и не сумев себя убедить в том, что всё в порядке, я вновь разбудила его своими поглаживаниями по его лицу. Хьюи снова заулыбался мне, но не прошло и десяти минут, как он вновь закрыл глаза. И тогда я впервые решила посмотреть на свои наручные часы. Увидев на них начало первого, я подумала, что часы сломались, но посмотрев в окно, а затем в свой мобильный, поняла, что это правда – уже перевалило за полночь. Я не понимала, как такое возможно, ведь от силы прошло не больше пяти часов с тех пор, как я вошла в эту палату… Однако время упрямо говорило мне об обратном – прошёл целый день и наступила ночь, а я этого даже не заметила.

Помедлив ещё пятнадцать минут, я, прислушиваясь к кардиографу, выбивающему ритм сердца моего Хьюи, аккуратно выпустила руку брата из своей, и, поднявшись с кресла, внезапно ощутила страшную ломоту во всех своих неожиданно скованных мышцах. Они словно подтверждали тот факт, что я, забыв о движении тела и беге времени, действительно провела в этом кресле, в малоподвижном состоянии без малого четырнадцать часов.

Покидать палату я не хотела, но не могла остаться здесь навечно. Доктор Аддерли, перед сдачей своей смены, сказал мне, что оставляет за мной право сообщить родственникам о пробуждении Хьюи. Сегодня все должны были узнать о том, что мы с Хьюи снова живы… Ожили спустя десять лет, семь месяцев и три недели…

Дойдя до двери кабинета доктора Аддерли, я повернула налево, на коридор, ведущий к лифтам, и, пройдя пять метров, остановилась у стоящего слева автомата с горячими напитками, который ненавидела ещё с тех пор, как сама была заточена в стены этого жуткого здания. Прошло десять лет, а автомат всё ещё функционировал. Даже предлагаемое кофе не изменилось.

Бросив монетку в автомат и выбрав латте, я опустила руки вдоль онемевшего тела, начав прислушиваться к жужжанию машины. Справа от меня кто-то остановился и вдруг, спустя несколько секунд, совершенно неожиданно положил на моё плечо тяжёлую руку. Оторвав напряжённый взгляд от автомата, я, не пытаясь стряхнуть руки, что было для меня крайне странно, так как я слишком сильно ценила своё личное пространство, посмотрела на человека.

– Вы ещё здесь? – повела бровью я.

– Только я. Ирму отправил домой в обед, когда понял, что ты сегодня не выйдешь.

– Но я вышла.

– Уже новый день, – показал на свои наручные часы Дариан. – Полночь уже миновала.

– Что ты здесь делаешь? – сдвинула брови я.

– Жду тебя, – спокойно ответил он, и в этот момент аппарат противным писком известил о готовности моего латте, которое я не спешила забирать.

– Я ненавижу этот автомат, – посмотрев на подвешенный в нём пластмассовый стаканчик коричневого цвета, неожиданно призналась я. – Первый год после аварии я не покидала стен этого здания, проходя жёсткий курс реабилитации. Хьюи всё то время лежал в одной из соседних палат, совсем близко… Когда однажды его перевели в это крыло поликлиники, почему-то забыв мне об этом сообщить, я, не найдя его в привычной палате, испугалась того, что он умер, и у меня случилась истерика, после которой моё состояние резко ухудшилось. Это отодвинуло мою выписку ещё на пару месяцев… – моё горло судорожно сжалось. – Когда мне впервые разрешили навестить Хьюи в его новой палате, я шла по этому коридору, придерживаясь за стену, чтобы случайно не упасть. К тому моменту моё тело было настолько истощено, что кости просвечивали через кожу… Поэтому мне было тяжело ходить в это крыло здания, расположенное слишком далеко от моей палаты. Сначала я с черепашьей скоростью ходила сюда и обратно один раз в день, затем стала приходить по два раза, затем три… И всякий раз я проходила этот аппарат. В течении одной недели я перепробовала все его напитки, а потом начала пить их заново. Понедельник – малиновый чай, вторник – корретто, среда – латте, четверг – лимонный чай, пятница – гляссе, суббота – зелёный чай, воскресенье – маккиато. И снова понедельник – малиновый чай, вторник – корретто, среда – латте, четверг – лимонный чай, пятница – гляссе, суббота – зелёный чай, воскресенье – маккиато. Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье, понедельник… Малиновый чай, корретто, латте, лимонный чай, гляссе, зелёный чай, маккиато, снова малиновый чай…

Дариан вдруг коснулся моей руки, что заставило меня остановить свой рассказ о месяцах моей жизни наедине с треклятым аппаратом горячих напитков.

– Сегодня было воскресенье… – едва уловимо дрожа то ли от злости, то ли от осознания собственной беспомощности, произнесла я. – Я взяла латте.

– Больше никакого маккиато по воскресеньям. – Дариан, развернув меня за плечо, вдруг крепко обнял меня, аккуратно прижав к своей груди. Спустя несколько секунд он шёпотом спросил. – Ты приходила сюда каждую субботу?

– Несколько раз в неделю, если получалось, но по субботам обязательно, – закрыла глаза я. – Недостаточно часто… Я должна была проводить с ним больше времени. Должна была проводить с ним всё своё время… Ведь я навещала его чаще всех, даже чаще отца… Тогда почему?.. Почему меня не было рядом, когда он очнулся? Где я была?

– Он очнулся вчера в пять утра.

– В пять утра? – резко распахнув глаза, замерла я.

Вчера, в пять утра, я проснулась от странного импульса, пробившего мою грудную клетку… В пять утра я лежала в постели Дариана – вот где я была.

– Откуда ты знаешь? – я едва удержалась, чтобы не отстраниться от его груди.

– Доктор Аддерли рассказал мне о состоянии Хьюи.

– Тебе?.. – на сей раз я отстранилась, чтобы с неприкрытым подозрением заглянуть в глаза собеседника. – Но почему тебе?

– Ты целый день не отходила от брата, а твои родственники до сих пор не оповещены…

– Но посторонним не сообщают подобные вещи, – продолжала сдвигать брови я.

– Я представился твоим женихом.

– Женихом? – мои брови резко взмыли вверх.

– Ты ещё ничего не ела. Я знаю место, где можно перекусить. Как ты относишься к паназиатской кухне?

К паназиатской кухне я относилась положительно, но к тому, что Дариан с каждым днём собирал за моей спиной всё больше информации обо мне и моих близких, я относилась резко отрицательно. Он не был мне ни женихом, ни даже возлюбленным. Но боссам и любовникам не рассказывают о подробностях жизней их подчинённых и любовниц, поэтому он назывался тем, кем назывался: для моего отца он был моим другом, для Ирмы играл роль моего босса, для всех остальных ловко исполнял роль моего жениха. Для меня же он хотел быть всем и сразу. Дариан продолжал эту партию, приближая свою победу с каждым новым шагом. Но каждый его шаг к победе – это шаг к моему поражению. Либо он – либо я. Третьего не дано.

Я отступила от Дариана на полшага назад.

– Паназиатскую люблю, – невозмутимо шмыгнула носом я.

– Замечательно, – улыбнулся Дариан, слегка оголив свои белые, идеально ровные зубы.

Одновременно развернувшись, мы направились к лифту, оставив никому не нужное латте в никому не нужном автомате.

Глава 3.

Ресторан паназиатской кухни работал круглосуточно, но в час ночи в нём кроме нас с Дарианом никого больше не было, что неудивительно – мало кто заседает в ресторанах до утра в ночь с воскресенья на понедельник.

Выбрав отдалённый столик за ширмой, мы сделали заказ. Вернее, заказ сделал Дариан, так как я решила довериться его вкусу, неожиданно поддавшись усталости и нежеланию что-либо выбирать.

Когда я уже доедала десерт, а Дариан допивал свой чай, я вдруг поняла, что не уделила должного внимания его проблеме, в то время как он, не смотря на свою головную боль, всецело сосредоточился на моей. Кажется, мне даже стало немного стыдно от своего невежества, но я не хотела зацикливаться на своих косвенных эмоциях и сразу же перешла к действиям.

– Прости, – неплохо начала я, – я совсем забыла об Ирме. Что-нибудь прояснилось?

– Кристофер отвёз её к психотерапевту, который не выявил никаких отклонений, – поджал губы Дариан.

– Ты переживаешь? – попыталась словить взгляд собеседника я.

– Главное, чтобы её дромомания не вернулась.

– Эта дромомания, она ведь неспроста? – я прищурилась, слегка склонив голову набок. – У неё ведь есть причина?

Дариан, помедлив несколько секунд, всё-таки решил мне ответить.

– Когда Ирме было пять лет, наш опекун, Аарон Макмахон, оставил её под присмотром своей любовницы. Я тогда отдыхал в летнем лагере… Аарон был хорошим человеком, но с женщинами ему не везло с тех пор, как его первая жена, с которой он прожил семнадцать лет в браке, умерла, не оставив ему детей. Наверное, он и любил-то нас с Ирмой так сильно потому, что не имел собственных отпрысков. – Дариан тяжело выдохнул и продолжил. – Любовница, с которой Аарон оставил Ирму всего на один час, выкрала её. Просто посреди белого дня взяла и похитила ребёнка. Их розыск продолжался ровно неделю, после чего их обнаружили в номере зачуханного придорожного отеля Вулвергемпнтона. Женщина, укравшая Ирму, лежала на полу с простреленной головой. Это не было самоубийством – её кто-то застрелил. Ирма же была заперта в ванной. По всей видимости недолго, так как не успела проголодаться. Она была слишком мала, чтобы понимать, что происходит, и сколько бы мы её не расспрашивали, она ни о чём не могла нам толком рассказать. Видела ли она убийство – мы так и не узнали. Как и о том, что именно с ней происходило всю ту неделю. Как позже выяснилось, женщина украла её с целью получить выкуп. При помощи вырученных денег она хотела откупиться от одного из четырёх своих бывших мужей, который, не простив ей измены и большого проигрыша в казино, угрожал её убить. В итоге он её и пристрелил, так и не узнав о том, что его бывшая перед этим успела украсть наследницу миллионов. И вроде бы истории конец, но именно с тех пор Ирма стала неожиданно пропадать. Сначала она бродила поблизости с домом, потом мы стали находить её в окрестностях, а позже и вовсе перестали владеть ситуацией. Её совершенно внезапное исцеление психолог связал с её вступлением в пубертатный период, но вчера она снова ушла из дома, и, откровенно говоря, я не знаю, что об этом думать.

– Оу… Дариан, – тяжело выдохнула я, проведя прохладными пальцами по своему ровному лбу.

– Что-то случилось? – мгновенно уловил мою интонацию собеседник.

– Как же так совпало… – я не договорила.

– Ты об Ирме и твоём брате?

– Да… Дело в том, что ты ведь нанимал меня конкретно для этого момента, и вот, когда он настал, я… – я вновь запнулась, но, переведя взгляд на Дариана, просто сказала как есть. – Я хочу уволиться.

Я не могла сказать, что не могу больше тратить свою жизнь на хождение с его сестрой по магазинам, наблюдение за её игрой в сквош, проверку её домашних заданий, обсуждение фотографий её одноклассниц в социальных сетях… Это прозвучало бы грубо, однако это и было самой настоящей правдой. Хьюи проснулся, и я больше не могла тратить своё время ни на что и ни на кого, кроме как на него одного. Как бы сильно во мне не нуждались Дариан с Ирмой, моя боль оставалась исключительно моей болью, их же заботы оставались их заботами.

– Я понимаю, – неожиданно положительно отреагировал на моё желание уволиться Дариан, но сразу же пояснил свои слова. – Ты уйдёшь в отпуск. Настолько, насколько тебе это необходимо.

Мы встретились взглядами.

Дариан не увольнял меня. Невозможно уволить того, кто содержится у тебя в рабстве. Рабу можно только дать вольную. Каким бы щедрым на деньги и чувства по отношению ко мне Риордан не был, а вольную он дать мне не мог. Ведь отпустить меня на свободу, это всё равно, что распрощаться со мной навсегда. Он был слишком мудр, чтобы не понимать этого.

Дариан достал свой бумажник, чтобы оплатить счёт, в то время как я продолжила сверлить его взглядом.

Дариан Риордан. Мужчина, для которого мне не хотелось бы становиться роковой женщиной. Он готов был разделить со мной, казалось, любую мою боль, я же, из-за силы своей боли, а может быть из-за безвозвратно остывшего сердца, не могла разделить с ним даже его переживаний. Стоило мне только захотеть – и у меня был он целиком, но как бы сильно он не хотел, меня у него не было и грамма. И я с этим честно ничего не могла поделать, а до лжи просто не могла позволить себе опуститься. Правда же была настолько очевидна, что сейчас, пока я смотрела на занятого оплатой счёта Дариана, она резала мне глаза… Это не любовь. Я так и не полюбила его. Даже не постаралась.

Напротив моего дома мы остановились в начале четвёртого. До рассвета ещё было далеко, но я не чувствовала тяжести ночи, не смотря на то, что последние двадцать часов, казалось бы, должны были меня к этому времени уже свалить с ног.

– Мне нужна моя машина, – тяжело выдохнула я, посмотрев на спичечный коробок, который уже больше года представлял мой дом. Впервые за всё это время в моей голове яркой молнией промелькнула мысль о том, что мне можно было бы сменить место жительства: с Коко я всё реже пересекаюсь, из-за наших разнящихся графиков работы, а Нат и вовсе стала появляться здесь пару раз в неделю проездом и пару раз в месяц с ночёвкой. Однако я отмела эту мысль даже быстрее, чем она успела у меня возникнуть. Но сам факт того, что она у меня появилась, словно вдавил в мои лёгкие галлон чистого воздуха, без которого я загибалась. Кажется, я подсознательно начинала ворочать перемены в своей жизни, но пока что не подозревала об этом.

– Твоя машина будет у тебя к десяти часам. Сразу после того, как Крис появится на рабочем месте, я отошлю его к тебе.

– Отлично, – прикусила нижнюю губу я.

– Я могу тебе ещё чем-то помочь? – постучав пальцами по рулю, посмотрел на меня Риордан.

– Нет… – уверенно произнесла я, но сразу же запнулась. – Дариан, – на сей раз я обратилась к собеседнику по имени, что обычно делала крайне редко, отчего Дариан сразу же замер. Он сверлил меня взглядом, а я смотрела вперёд перед собой, не желая со своим вопросом заглядывать ему в глаза. – У меня к тебе вопрос. Ты можешь пообещать, что ответишь на него честно?

Дариан медлил с ответом. Он был не из тех, кто даёт столь опрометчивые обещания, перед этим здраво не взвесив своё решение. И всё же его интерес к моей просьбе перевесил, и он наконец произнёс то, что я хотела от него услышать:

– Обещаю.

Я приглушённо выдохнула.

– Хьюи очнулся. Теперь моя жизнь изменится. И раз уж прошедшие сутки стали для меня рывком… Я хотела бы для себя кое-что прояснить. Заранее предупрежу тебя о том, что я знаю правильный ответ, а о своём презрении к лжи даже говорить не стану, чтобы не наговорить лишнего… – я повернула голову в сторону собеседника и, встретившись с ним взглядом, наконец задала свой вопрос. – Ты тайно “достал” обо мне информацию?

Дариан, не отводя взгляда, прищурился.

– Да, – наконец ответил он.

Странно, но от его ответа мне стало немногим легче.

– Зачем?

– Легче всего победить противника, когда ты имеешь о нём представление.

– И много ты обо мне знаешь?

– Почти всё.

– Почти?

– Невозможно узнать о человеке всё, лишь заглянув в его досье.

– У меня есть досье? – мои брови в удивлении поползли вверх.

– Теперь есть. И, поверь мне, оно внушительное.

– И кто я по той информации, которую ты на меня откопал?

Дариан помедлил, прежде чем дать мне свой ответ. Сделав спокойный вдох, он вдруг произнёс:

– Ты та, кто мне нужен.

На сей раз помедлила с ответом я…

– Зря ты полез в мою жизнь, не спросив у меня на то разрешения, – сдвинув брови, наконец произнесла я.

– Ты просила об одном честном ответе, но вместо одного я ответил на все твои вопросы. Я всегда даю тебе больше, чем ты просишь или того на самом заслуживаешь… Поэтому даже не думай, что ты лучше меня.

– Не мне судить, – пожав плечами, невозмутимо посмотрела на собеседника я. – Я ведь досье на тебя не читала. Мне не с чем сравнивать.

– Как ты догадалась о том, что я под тебя “копал”? – красноречиво повёл своими красивыми бровями Дариан.

– Ты прокололся на дате моего рождения, – скрестила руки я. Дариан, явно обратив внимание на это моё движение, окинул меня быстрым взглядом.

– Ты права… Я могу сравнить нас, ведь я, как ты заметила, читал досье на тебя и неплохо знаю себя. И знаешь, что я тебе скажу, Таша Милитари Грэхэм? – услышав своё второе имя, которое не знали даже мои друзья, я замерла, неотрывно вглядываясь в глаза сверлящего меня взглядом Риордана. – Я скажу тебе следующее: я тот ещё козёл, способный на нарушение твоего личного пространства и в принципе любых других твоих личностных границ, порой не брезгующий применением жестокости и не отказывающийся от активного пользования своей властью. Однако я, Таша, именно тот, кого ты заслужила.

…Выйдя из машины, я отправилась в сторону родительского дома. Дариан не стал как обычно дожидаться, пока я скроюсь из вида, и практически сразу нажал на педаль газа.

Его слова о том, что я заслужила его, теперь отбивались наковальной под моей черепной коробкой. Мой пульс участился, и не из-за резкости этих слов, а из-за того, что где-то в глубине души я осознавала, что Дариан был прав. Подобное притягивается к подобному. Он не хуже меня и я не лучше него. Мы равны, словно зеркальные отражения друг друга. Мы оба не заслуживаем нежности и в итоге оба имеем то, что сами из себя представляем. Два кремня, из которых, как сильно их не бить друг о друга, не сделать одного – только искры в разные стороны разлетятся.

Глава 4.

Дверь в бывший отцовский гараж не закрывалась с тех пор, как в нём начала жить Миша. Она просто захлопывалась и никаких замков или защёлок.

Я с самого начала знала, кому расскажу первой…

Внутри гаража было тепло, даже почти жарко. Прошествовав вглубь и сев на допотопное продавленное кресло напротив дивана, на котором, укрывшись шерстяным пледом, спала Миша, я достала из внутреннего кармана своей парки упаковку сигарет и, закурив, посмотрела на наручные часы. Двадцать три минуты четвёртого.

Мой взгляд упал на новенький обогреватель, вертикально припаянный к левой стене между двумя неоновыми лампами. В момент, когда я выпустила изо рта первую струю дыма, Миша проснулась.

– Откуда обогреватель? – невозмутимым, спокойным тоном поинтересовалась я.

– Отец купил, – не менее невозмутимо, уверенным тоном отозвалась Миша.

Отец купил Мише обогреватель? Это что-то новенькое… Он ведь не обращал на своих детей внимания, за исключением всеобще любимой Пени, естественно, так с чего бы вдруг?..

Сделав очередной выдох, я вновь посмотрела на Мишу и, из-за её неестественной бледности, вдруг вспомнила о том, что во время снежной бури она болела.

Теперь ясно, почему отец вдруг заметил её существование. Может быть мне стоит тоже заболеть, но на сей раз отказаться от помощи Дариана, чтобы отец вспомнил и о моём существовании тоже?..

Я задумалась…

– Ты чего? – спустя минуту, аккуратно откинув с себя плед, поинтересовалась Миша.

Сев на край дивана, она накрыла свои плечи только что отброшенным ею пледом и врезалась в меня своим острым взглядом. Её зеленые глаза, из-за впавших скул и бледности кожи, стали вдруг невероятно большими, а сильно искусанные губы приобрели неестественно красный цвет и местами даже синеву. Я замерла, глядя на кровоподтёк на её нижней губе у правого уголка – губа слегка припухла от глубокой трещины.

– Будешь курить? – наконец поинтересовалась я, спустя полминуты оторвав свой взгляд от губы сестры и зацепившись взглядом за её нереальные изумрудные глаза. Прежде, чем она ответила, я протянула ей одну сигарету из упаковки, затем поднесла ей огонь. Миша невозмутимо закурила. Перед тем, как продолжить говорить, я помедлила ещё несколько секунд. – Позавчера связалась с Генри и общалась с Мией по видеозвонку, – наконец начала я. – У нас разница во времени один час, так что каждый день звоню в одиннадцать, чтобы не попасть на время обеда…

Я замолчала, и Миша, сделав затяжку, прищурилась.

– Я созванивалась с ней семь часов назад… – вдруг произнесла она. – Не смотри на меня так. В этом вопросе мне помогает Пандора. У Мии всё прекрасно… – стряхнув пепел со своей сигареты в пепельницу, Миша прищурилась ещё сильнее. – Так что же вчера произошло?

Поразительно, как только моя сестра не умудрилась прокурить присущее нам обеим индуктивное мышление. Я сказала, что созванивалась с Мией позавчера, после чего мимолётом добавила, что звоню ей в одно и то же время каждый день. И я не ошиблась – для Миши этого было достаточно: почему я сказала позавчера? а что было вчера?

Мимо Миши пролетало много подробностей, но ни единая по-настоящему важная мелочь не оставалась ею незамеченной. Так почему же я не позвонила Мие вчера? Что может быть важнее моего звонка её дочери?

– Что ты делала вчера в пять утра? – на сей раз прищурилась я, после чего отрясла пепел со своей сигареты во вторую пепельницу, стоявшую с моего края покосившегося журнального стола.

– Странный вопрос, не находишь? С таким же успехом ты могла бы спросить у меня, что я делала в час ночи или в семь утра, – Миша поморщила лоб. – Но… – она неожиданно запнулась, после чего, прикусив нижнюю губу, уперлась взглядом мне в грудь. – Ещё более странно то, что у меня есть неожиданный ответ. Однако ты ведь знаешь об этом, верно? – мы вновь встретились взглядами. Какой же острый ум!.. Я словно общалась сама с собой. Приняв моё молчание за положительный ответ, Миша решила продолжать. – В пять ноль ноль я проснулась. Я посмотрела на часы. Это произошло ровно в пять. Но что именно “это”… – Миша вновь прищурилась. На сей раз ей не помогала даже её заточенная до острия индукция. Но она знала, где и как копать. – А что делала в пять часов ты? – неожиданно спросила она, врезавшись в меня зорким взглядом, уверенно двигаясь в правильном направлении для получения большей информации.

– Я проснулась, – невозмутимо ответила я, после чего мы замерли и, казалось, замер даже дым, исходящий от наших сигарет.

Прошло много времени, прежде чем Миша вспорола остриём своего острого ума конверт с главным вопросом.

– А что в это время делал Хьюи?..

Голос Миши прозвучал неестественно, так, словно ей не принадлежал, словно замёрз и теперь от каждого вырывающегося из горла звука испещрялся трещинами.

– Он проснулся, – замерев с широко распахнутыми глазами, наконец выдала своей сестре ответ я.

Без единого движения мы просидели до тех пор, пока наши сигареты, дотлев до основания, не начали жечь наши пальцы. Тогда мы вновь встретились взглядами.

– Нас снова трое? – наконец вцепившись взглядом в сестру и, настойчиво смотря ей прямо в глаза, поинтересовалась я.

– Хьюи, ты и я?.. – недоверчиво переспросила Миша.

– Нет. Хьюи, ты и я… В таком порядке мы появились на этот свет.

– Меня уже не вернуть… – её голос предательски дрогнул.

– Маму и Джереми – вот кого не вернуть. Тебе же достаточно одного лишь желания, чтобы вернуться.

– Он меня не простит…

Миша говорила о том, что Хьюи не простит её за то, что она с собой сделала. Я замерла.

– Нет, Миша, – потушив окурок в грязной пепельнице, я села на край своего кресла и, перегнувшись едва ли не через весь стол, заглянула в широко распахнутые, огромные глаза сестры. – Мы тебя не простим. Но не за то, что ты с собой сделала, а за то, что ты откажешься с собой делать.

– Ладно… – сдвинув брови, Миша снова налилась уверенностью, но начала кусать губы. – Ладно, я согласна…

– Вот и замечательно, – сжато ответила я, всё ещё боясь выдыхать, чтобы не спугнуть свою добычу. – На лечение Мии ушли не все деньги. Большую часть мы пожертвовали на операцию для неизвестной нам девочки, полностью закрыв недостающую на то сумму, но у нас осталось ещё немного, – я перевела дыхание, вспомнив сундук на чердаке Амелии, в котором хранилась оставшаяся сумма. – Твоего желания и этих денег хватит, чтобы вытащить тебя из этой трясины.

– От пристрастия к травке, токсикомании и алкоголизма так просто не избавиться, – Миша, погасив окурок в своей пепельнице, ответно пригнулась ко мне и щёлкнула пальцами.

– И ещё от курения, – многозначительно повела бровью я. – Ото всего, чем ты себя травила все эти годы. От мыслей… От боли…

– А как же ты? – Миша точь-в-точь как и я повела бровью. – Как же твои мысли и твоя боль?.. Как же твоё курение?

Передо мной вспышкой возникла картинка. Мне восемнадцать, я переехала в общежитие и сразу же сменила свою фамилию. Я держу в руках копию свидетельства о том, что Таши Грэхэм больше не существует. В течении одного часа я разрываю его на десяток обрывков, из которых скручиваю трубочки и, набив их табаком влюблённого в меня парня из соседнего кампуса, выкуриваю их все до единой. Так я начинаю курить.

С тех пор прошло уже шесть лет, и хотя жесткого привыкания к курению у меня так и не возникло, с тех пор в моей жизни не было ни одного месяца, в котором не было бы выкурено хотя бы одной сигареты. Если бы это заглушало мою боль, я бы определённо подсела на это дело более основательно, но это мне не помогало. Мне не помогало ничто, из-за чего я не подсела ни на что из того, без чего уже не могла обходиться Миша.

– Я брошу курить через месяц после того, как ты будешь чиста, – наконец ответила я, всё ещё врезаясь взглядом в её хрустальные глаза.

– Значит, в конце июля.

– В середине июня, – многозначительно приподняла бровь я. – Если будешь пахать как бык, тебя реально вылечить за четыре месяца. Я узнавала. Речь идёт о VIP-лечении.

– И у тебя хватит денег? – Миша не отводила от меня взгляда. Она не промахнулась с вопросом (она никогда не промахивалась). Деньги действительно принадлежали мне. Все если не догадывались, тогда наверняка знали, каким образом они мне достались.

– Я уже подсчитала. Хватит. И даже если понадобится больше, чем у меня сейчас есть, я найду недостающую сумму, ты ведь знаешь, – я испытывающе не отводила от своей изнурённой копии взгляда. – Я – твоя сестра, и ты в меня веришь, забыла? – решив напомнить Миши наш разговор в больнице, который подтолкнул меня продаться Дариану, произнесла вслух её же слова я. – Главное не подведи нас, – наконец заключила я.

Выждав несколько мгновений, Миша протянула мне руку:

– Не подведу.

Уверенно пожав руки, мы поднялись со своих мест. Прошло ещё несколько секунд, но рук мы так и не расцепили. Потянув друг друга к себе, мы встретились над столом плечами и одновременно обнялись. Немое объятие длинной в десять секунд было освобождающим.

Мы делали это… Постепенно, вздох за вздохом с пяти утра пятнадцатого февраля, спустя десять лет, семь месяцев и три недели беспробудного сна, мы начинали просыпаться. Уже ничто не будет по-прежнему. Уже никто не будет прежним. Кассета перематывается на десять лет назад, заевшая пленка распрямляется и звук постепенно возвращается. Вдох-выдох-вдох…

Из гаража мы вышли вместе. Тринадцатилетние Миша и Таша Палмер очнулись внутри нас и подавили тех, в кого за эти годы они успели превратиться. Ничего не значащее до сих пор время внезапно обрело небывалую до сих пор для нас ценность, от веса которой нас даже слегка раскачивало из стороны в сторону. Но каким бы наш шаг ни был, пусть раскачивающимся и недостаточно быстрым, он теперь принадлежал нам, а не каждой из нас по отдельности.

Взявшись за руки, мы с Мишей дошли до родительского дома. Открыв входную дверь запасным ключом, я пропустила свою старшую сестру вперёд. Завтра она отправится в лечебницу, но перед этим она проведёт сутки со своей семьёй и никто не посмеет усомниться в ней… В твёрдости нашего решения… А если усомнятся, я отвернусь от них так же, как когда-то отвернулась от Миши, чтобы мои глаза не видели лиц предателей.

Глава 5.

Птицы возвращаются.

До рассвета было ещё далеко, но я знала, что делать. Зайдя в гостиную, мы с Мишей включили старый компьютер, больше походящий на допотопный телевизор, и его системный блок мгновенно загудел, словно пнутое ногой ржавое ведро. В гостиной было темно, но даже в темноте я видела тот слой пыли, который покрыл монитор. Не заметить его было невозможно, так как пелена плотно застилала буквы на мониторе. Я начала оглядывать стол, в поиске хоть какой-нибудь тряпки, на что Миша раздражённо провела рукавом своей кофты по монитору, фыркнув где-то рядом с моим ухом слово: “Чистюля!”.

Пароль для доступа к компьютеру знал каждый в этой семье – “BS-ella”, что означало спаренные имена тёти Беллы и мамы. Белла купила нам этот компьютер, когда мне, Хьюи и Мише было всего три года от роду. Тогда только старшие дети оценили новую игрушку, но через пару лет подтянулись и мы. До сих пор помню, как Белла, подозвав маму к компьютеру после его установки, смеясь сообщила ей: “Первой в пароле будет стоять моя заглавная буква, так как я родилась первой. Вот так-то, малявка”. Тогда она игриво потрепала маму за щёку, в ответ на что мама провела по её лицу вымазанной в муку ладонью. Увидевшие эту сцену я с Джереми ещё долго подшучивали над тётей Беллой и мамой, называя их одним общим именем – БелоСнежка.

Мы с Мишей не могли дождаться рассвета, чтобы сообщить всем о произошедшем, но наше нетерпение проявлялось лишь в постукивании пальцами по обшивке старого дивана, в разных концах которого мы устроились.

Первым проснулся отец. Он спустился в гостиную в шесть ноль три. Хотя он всегда и был жаворонком, более ранней пташкой в нашей семье всегда считалась Амелия, поэтому мы с Мишей слегка спешились, увидев перед собой именно его.

Сначала мы рассказали ему о решении Миши начать лечение, отчего отец застыл, словно недогоревшая восковая свеча на ветру.

– В VIP-лечебнице? – переспросил он, просматривая на моём мобильном фотографии, на которых выбранная мной лечебница больше походила на богатый курорт в Египте.

– Я уже всё подсчитала, – уверенно заявила я. – Денег хватит на четыре месяца.

– Значит, у Миши будет лишь четыре месяца?

– Целых четыре месяца, – вцепилась взглядом в отца Миша. – Я справлюсь.

– С таким желанием, конечно справишься, – отец неожиданно положил свою руку поверх сжатого кулака Миши, и я мгновенно, совершенно неосознанно приревновала. – Но позволь узнать, с чем связано столь неожиданное яростное желание?

– Хьюи очнулся, – не отводя взгляда от лежащей на кулаке Миши ладони отца, отстранённо произнесла я.

Побледневший отец отошёл от новости лишь спустя полчаса, после чего я, наконец, разрешила ему отправиться в Лондон с Мишей, но по пути они должны были заехать к Руперту с Пени. В итоге отец с Мишей добрались до Хьюи на час раньше МакГратов, которые замешкались, передавая своих детей под присмотр родителей первого, но я об этом так и не узнала, так как осталась дома. У меня было ещё много дел.

Дождавшись восьми часов, я созвонилась с лечебницей, в которой оказалось всего три свободных места, одно из которых я сразу же забронировала на завтра же на имя Миши Грэхэм. Перед тем, как оформить бронь, я оговорила с консультантом все условия и ещё раз мысленно перепроверила свои финансы – денег хватало и даже сто фунтов оставалось в запасе. Мне крупно повезло, что Дариан отвалил мне на пару сотен больше, когда покупал меня.

Вспомнив о Дариане, я неожиданно поняла, что давно так долго не думала о нём. Даже моё фактическое рабство казалось отголоском туманного прошлого, никак не связанным с моим настоящим. От этого мне стало неожиданно легко и спокойно, словно я хотя и не освободилась от своих оков, но уже хотя бы начала распутывать их.

В момент, когда я об этом думала, грызя край простого карандаша и рассматривая начерченные при помощи его в блокноте цифры, красноречиво говорящие о том, что у нас с Мишей всё должно получиться впритык, на кухню вошла Айрис. Второй человек, опередивший этим утром Амелию.

– Таша? – она заметно удивилась моему присутствию, начав нервно поправлять рукава своей пижамы. – Что ты здесь делаешь?

– Считаю, – уклончиво ответила я и сразу же задала более важный вопрос. – Почему Амелия до сих пор не проснулась?

– Но ещё только половина девятого. Она спускается завтракать ровно в девять, – Айрис аккуратно села за стол, слева от меня. – Что-то случилось?..

– Да, но лучше сначала давай обсудим другое, – начала я, и моя кузина мгновенно вытянулась в струнку. – У тебя скоро свадьба… Ты действительно его любишь?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что мы обе в курсе того, что Дэйл сделал в день твоей выписки.

– Он признался тебе в чувствах, – сухо ответила Айрис, сжав кулаки. Мне нечего было добавить, поэтому я молчала. Чувства вины из-за этой ситуации я уже давно не испытывала. – Я уже купила платье…

– Платье не жизнь – его можно перепродать.

– Приходи на свадьбу, Таша…

– Хорошо, – без остановки, сразу же ответила я. – Я приду. Теперь о том, почему я всё ещё здесь…

Услышав о том, что Хьюи очнулся и Миша решила пройти курс реабилитации, Айрис едва не свалилась со стула, после чего вовремя созвонилась с Рупертом, благодаря чему успела упасть ему на хвост прежде, чем он с Пени выехали из города.

Оставалось самое сложное: сообщить Амелии громкую новость, при этом не навредив её здоровью, которым до сих пор она могла похвастаться. Проживая свой девяносто третий год, она стала просыпаться позже и засыпать раньше, а я этого даже не заметила. Для меня она так и осталась ранней пташкой.

Оформив завтрак для Амелии на деревянном подносе, я подошла к лифту, который отец с Генри когда-то переделали из бельевого в пассажирский, и, вызвав его, дождалась, пока кнопка вызова загорится зеленым светом. Там, сверху, эта кнопка загоралась красным, предупреждая Амелию о том, что лифт готовится к движению, из-за чего от него лучше отойти.

Поднявшись наверх, я застала Амелию сидящей в кресле-качалке у окна. Накрыв ноги вязаным пледом цвета вареной сгущенки, который пятнадцать лет назад ей связала моя мама, она держала на коленях спицы и два клубка ниток.

– Таша? – удивлённо вздёрнула брови Амелия.

– Я принесла тебе завтрак, – поставив поднос на миниатюрный столик перед прабабушкой, приглушённо отозвалась я. – Ты вяжешь детские носочки? – на сей раз удивилась я, зацепившись взглядом за один уже готовый миниатюрный носочек, размером с половину моей ладони. – Но нога Барни в него уже не влезет.

– Это не для Барни, – едва уловимо улыбнулась Амелия.

– Не для Барни? – не переставала удивляться я. – Тогда для кого?

– В нашей семье скоро появится ребёнок.

Вот тебе и!.. Это я должна была поразить её сверхновостью, но вместо этого она поражала меня.

– Это Айрис? – сразу же предположила я. – Она беременна и поэтому выходит замуж за Дэйла?

– Нет, Айрис не беременна. Никто ещё не беремен. Но не пройдёт и года, как в нашей семье появится ребёнок.

– Оу, – я сдвинула брови. Дело было в том, что Амелия уже не в первый раз занималась предсказаниями. С предсказаниями же, связанными с появлением детей, у неё получалось лучше всего. Она заранее предсказала рождение Жасмин, Рэйчел и Барни, а в случае с Мией даже месяц появления ребёнка на свет назвала, хотя не могла знать о том, что Мия родится недоношенной. – Значит, Айрис забеременеет сразу после свадьбы?

– На сей раз я не знаю, кто принесёт ребенка, – поморщила лоб Амелия, наблюдая за тем, как я усаживаюсь напротив неё.

– Логично предположить, что это будет Айрис, – тяжело выдохнула я. – Как ты смотришь на её союз с Дэйлом?

– Чему быть, тому не миновать.

– Всегда ты отговариваешься русскими пословицами, – улыбнулась я. – А кто будет? Мальчик или девочка?

– Не вижу, – пожала плечами Амелия.

– Не видишь? – удивлённо повела бровями я, так как обычно она всегда предсказывала, кто именно родится на свет. О рождении Барни она сообщила Руперту прежде, чем мальчик был зачат, но Руперт ни на секунду не усомнился в её словах и уже через неделю переклеил стены одной из комнат в своём доме в мальчишеские обои с рисунками ракет и звёздной пыли, а ещё через месяц Пени сообщила ему о том, что беременна не смотря на то, что они не планировали заводить второго ребёнка спустя три года после первого – ещё не отошли от родительского шока после появления Рэйчел.

– Не знаю, – наивно сложила губы бантиком Амелия. – Обычно знаю, но сейчас картинка накладывается на картинку. Должен родиться один ребёнок, но его словно перекрывает собой второй, которого нет. Что это такое – не пойму.

– Может быть речь идёт об усыновлении? – предположила я.

– Нет… Это определенно рождённый внутри нашей семьи ребёнок.

– Тогда что за ребёнок, которого нет?

– Не знаю… – огорчённо протянула Амелия.

– Бабушка, я пришла сказать тебе кое-что, – думая об услышанном, я помолчала несколько секунд, прежде чем положила свою руку на её колено и, заглянув в огромные голубые глаза собеседницы, замерла. Внимательно смотря друг на друга, мы просидели в абсолютном молчании около минуты.

– Твой брат… – наконец произнесла она, округлив свои светлые глаза ещё больше.

– И моя сестра… Миша решила вылечиться, стать чистой… Хьюи очнулся, бабушка. Он очнулся… Ничто уже не будет по-прежнему.

– Да… Да… – рассеянно начала убирать с колен своё вязание Амелии. – Оу, не переживай за моё здоровье, дорогая! – весело и внезапно резко воскликнула она. – В этом году я точно не умру. Мой правнук очнулся!.. Таша!.. – она притянула меня к себе и, как только я встала на колени, обняла меня так крепко, словно ей было не больше пятидесяти. – Зима прошла! Птицы возвращаются домой… Птицы возвращаются…

Глава 6.

Амелия.

Мой отец, Волков Бронислав Молчанович, был богатым русским князем, унаследовавшим своё неисчеслимое богатство от своего отца, у которого он был единственным наследником. Матери он не знал, так как та умерла на второй день после родов, его же отец, Волков Молчан Миронович, отошёл в другой мир, когда Брониславу Молчановичу шёл восемнадцатый год. Кроме матери отца, Волковой Пелагеи Гордеевны, у моего отца не осталось более никого.

В начале 1914-го года, в канун Рождества, Пелагея Гордеевна, дожив до глубокой старости, преставилась в самый тёмный час перед рассветом. Перед смертью она призвала к себе внука и предсказала ему будущее Российской Империи. Она предупредила внука, чтобы сразу же после её смерти он поспешил сорваться с родового места, почему-то сказав ему ехать именно на Британские острова, на которых она была единожды с мужем, ещё до рождения Молчана Мироновича. Она завещала ему бегство “прежде чем золотую яблоню срубят и плоды её будут уничтожены”. Как позже выяснилось, в предсказании Пелагеи Гордеевны речь шла о гибели царской семьи. Также она предрекла гибель всего имущества и гибель родственников, носящих фамилию Волковых, которые останутся в Империи лицезреть её падение.

Похоронив Пелагею Гордеевну, её богатый внук, слушающий её во всяком её наставлении, решился на авантюру. Купив поместье в Британии, за три месяца он перевёз в него всё своё богатство, что же не смог перевезти, то продал, но от отцовского имения не отрёкся. Спустя четыре месяца после предсказания Пелагеи, он обвенчался со своей возлюбленной, Заболоцкой Апполинарией, дочерью обедневшего дворянина Заболоцкого Белослава, что вызвало волну недовольства в светском обществе, по мнению которого Волков Бронислав Молчанович должен был жениться на равной себе по богатству особе. Недолго задержавшись в Российской Империи после свадьбы, уже спустя месяц молодой князь Волков переехал в купленное им имение в Британии, взяв с собой помимо своего богатства молодую жену с её пятидесятилетним отцом и младшей сестрой, которой тогда шёл тринадцатый год. Ещё через полтора месяца началась Первая мировая война.

Во время Первой мировой отец получил две Звезды «1914-1915», три огнестрельных ранения и трёх сыновей, зачатых во время его отпусков по состоянию здоровья. Всего у моих родителей в браке родилось десять детей. Два мальчика умерли в младенчестве во время Первой мировой войны, ещё трое юношей и три девушки, не оставив после себя наследников, не пережили Вторую мировую войну, и в итоге из всех детей Волковых остались в живых только две младшие дочери – я и моя сестра Сарра, ставшая поздним и последним ребёнком моих родителей. Сарра до сих пор жива, ей восемьдесят пять лет и она, вместе с единственной дочкой, единственным внуком, его женой и их детьми (два мальчика, учащихся в старшей школе, и три дочки, две из которых ходят в среднюю школу и одна в младшую) живёт в нашей единственной сохранившейся после войны усадьбе, оставшейся нам после смерти родителей.

Во время Второй мировой войны отец воевал только первые два года, после чего был сослан домой по состоянию здоровья, и я до сих пор считаю, что благодаря его возвращению мы в итоге выжили: взрослые дети успели погибнуть до его возвращения, юноши – на фронте, девочки – в госпиталях.

С возвращением отца мы вновь начали нормально питаться и матери удалось выжить в борьбе с серьёзным воспалением лёгких. Однако война продолжалась. В усадьбу, в которой сейчас вместе со своей семьёй живёт Сарра, мои родители перебрались в середине войны, так как наше основное поместье во время бомбёжки было разнесено в щепки. В тот вечер мы гостили с ночёвкой у военного друга отца, жившем в соседнем городе, а на рассвете нам уже некуда было возвращаться – от поместья остался лишь пепел. Так мы переехали в небольшую усадьбу, приобретённую отцом за год до начала войны по настоянию одного из моих погибших братьев.

В 1960-ом году, пережив нашу мать на год, мой отец умер в глубокой старости. На тот момент я уже жила семейной жизнью в доме, в котором теперь встречаю свою старость. Я не хотела продавать усадьбу, как последнюю память о своих многострадальных родителях, поэтому отдала её в полное владение своей младшей сестре. Сарра к тому времени уже вышла замуж за хорошего соседского парня, ожидала рождения дочери и не собиралась уезжать из старого городка своего детства, отчего с великой радостью приняла от меня владение той частью усадьбы, которая отошла мне в наследство от отца.

С сестрой мы общаемся всё реже – подводит её испортившийся к старости слух. Да и живём мы в разный концах Британии, что тоже не способствует активному общению. Один раз в пару месяцев мы созваниваемся по стационарному телефону, к праздникам по-старинке высылаем друг другу открытки. Наши устные и письменные разговоры неизменно ведём исключительно на русском языке. Хотя мы и родились в Британии, отец завещал нам помнить, кем были наши предки. Для этого главное – помнить язык, на котором он с матерью общался с нами каждый день с момента нашего рождения. В своё время я передала знания русского языка и своему сыну, который свободно говорил на языке своего деда, позже он научил и своих детей этому сложному языку, но им он уже давался с значительной сложностью. Что же касается их детей – они и вовсе не знали русской речи. Единственным моим внуком, который через невероятное усердие выучил определённый набор слов и даже строки моих любимых поэтов, была Таша. Я с уверенностью могу сказать, что она понимает, о чём изредка говорит со мной на русском, потому как пару лет назад, когда я застала её курящей на крыльце нашего дома и сделала ей замечание относительно здоровья её лёгких, она, игриво заглянув мне в глаза и сладко выругалась русскими словами: “Хрена с два я брошу курить! “. Таша тогда заговорила по-русски, чтобы порадовать меня (она всегда учила новые русские выражения ради моей улыбки), и хотя она говорила с значительным акцентом, я не могла не забыть о выброшенной ею в тот момент сигарете и не улыбнуться, увидев в её глазах отражение своего отца.

Фамилия моего отца канула в лету. Две из пяти его выживших дочерей выйдя замуж взяли фамилии мужей, пятеро же сыновей ушли из жизни прежде, чем успели бы оставить хотя бы одного наследника фамилии Волков. Мой брат, названный Мироном в честь моего прадеда по отцовской линии, которого я чаще остальных своих братьев и сестёр вспоминаю, так как с детства любила его больше других, всё же мог оставить после себя ребёнка. Он рано женился, но умер в первый же месяц после начала войны. Его молодая жена, пытающаяся перебраться от своих родителей из Франции к родителям своего мужа, попала под бомбёжку и пропала без вести. Позже моя мать в разговоре с вернувшимся с фронта отцом говорила о том, что подозревала у невестки беременность, и что она, как и сотни других людей, попавших в ту бомбёжку, могла выжить, но выяснить это наверняка мы так и не смогли. Девушка не значилась в списках погибших, а её родители умерли во время обстрела. Её судьба и судьба возможного младенца так и осталась для нас тайной.

В итоге у нас с Саррой не осталось иных кровных родственников, кроме нас самих. Сестра нашей матери, которую отец перевез в Британию вместе со своим свёкром, в шестнадцатилетнем возрасте вышла замуж за двадцативосьмилетнего состоятельного мужчину и затерялась где-то в США. Всё, что о ней было нам известно – это то, что она родила четверых детей и вскоре после рождения четвёртого умерла. Связь с этой линией наших родственников оборвалась.

Мои родители, в особенности отец, всю жизнь скучали по потерянной родине, неизвестной их потомкам. Подсознательно эта тоска и даже печаль передалась и нам с Саррой. В 2000-ом году я с сестрой, уже войдя в приличную старость, решились на первую и впоследствии единственную встречу с родиной наших предков. Нас пригласило русское культурное сообщество, организовавшее из родового поместья, когда-то принадлежавшего нашему отцу, а до того его отцу и отцу его отца, музей исторической и архитектурной важности. Двухэтажное поместье первой половины девятнадцатого века пережило революцию, две мировые войны и последовавшую за этим ужасом разруху. Бродя по просторным залам, которые когда-то принадлежали моим предкам, по земле, по которой они ступали, я неожиданно остро ощутила чувство оторванности, которое всегда тайно жило в моей душе. Оторванность от своей земли, от своих корней, от настоящего прошлого… Всё было отобрано. Я чувствовала себя ограбленной, но не материально, нет. Я чувствовала, что у меня украли родину.

Первая половина моей жизни сложилась неплохо. В девятнадцать лет я вышла замуж за двадцатичетырехлетнего Хьюи Джеральда Грэхэма – одного из лучших скрипичных мастеров во всей Британии. Спустя год у нас родился Бернард, однако не смотря на материнство я смогла окончить университет и получить место библиотекаря в городе, в котором мой муж собственными руками построил нам дом. После Бернарда у нас так больше и не удалось завести ещё хотя бы одного ребёнка, зато сын наделил нас внуками. Он женился очень рано, в девятнадцать лет взяв в жёны свою первую любовь, восемнадцатилетнюю Мелиссу Куинси. Через год у них родился первый для них ребёнок и первый для нас с Хьюи внук – Родерик. Ещё через год на свет появился Генри и ещё через два года родилась Майя. Наш большой и прежде казавшийся всегда немного пустым дом заполнился топотом маленьких ножек и детским смехом…

Не смотря на раннее родительство, Бернард и Мелисса были “умеренно счастливы” в своём браке. В отношениях они никогда не переходили на чрезмерную нежность, всегда любили сдержанно, но искренне. Бернард даже сумел создать небольшую, но весьма успешную полиграфическую фирму, которая в последствии десятилетиями кормила нашу семью. Мелисса же была чудесной домохозяйкой, целиком отдав себя воспитанию детей и поддержанию семейного уюта в доме. Их брак продлился ровно четырнадцать лет и три дня. Кровоизлияние в мозг избавило Мелиссу от мучительной смерти, но забрало её слишком рано – ей было всего тридцать два. После её смерти Бернард больше так и не женился, хотя мог. Спустя двенадцать лет, через год после смерти своего отца, моего мужа, он передал руководство над своей фирмой сыновьям Родерику и Генри, в сорок пять лет полностью отстранившись от дел и посвятив себя своим первым внукам: Энтони и только что родившейся Пени. Мой любимый Хьюи ушёл от нас в лучший мир, а Генри переехал в дом по-соседству, но мы умудрялись продолжать радоваться жизни под крышей дома, который он когда-то возвёл для нашей семьи. Я, Бернард, Родерик, Стелла и Энтони с Пени стали винтиками, поддерживающими на первый взгляд такой сложный, но на самом деле очень простой механизм семейного счастья.

…Я была рада тому, что Бернард решил поберечь своё сердце, резко сдавшее после ухода его отца, всегда и во всём поддерживающего его по жизни. Теперь всё своё время он, вместо офиса, проводил в скрипичной мастерской своего отца или играл с внуками, однако его сердце всё равно не продержалось достаточно для того, чтобы не разорвать моё. Мой Бернард, наш с Хьюи единственный сын, умер на сорок девятом году жизни, не дожив одного года до появления тройняшек. Мальчика было решено назвать именем прадеда, так как боль по его деду была всё ещё слишком близка нашим сердцам.

Я вырастила сына, увидела внуков, правнуков и детей своих правнуков. Однако я заплатила за это цену. Минус долгой жизни в том, что ты начинаешь переживать тех, кто тебе дороже этой жизни. Я пережила Хьюи, нашего сына Бернарда, его жену Мелиссу и их дочь Майю, невестку Стеллу и её сына Джереми, и я десятилетие наблюдала за тем, как убивают себя Родерик и его дочери Миша, и Таша, пока мой правнук Хьюи пребывает в беспробудном сне…

Всё это мне предстояло пережить в моей старости. Стоя же в 2000-ом году у могилы Волковой Пелагеи Гордеевны, я лишь предчувствовала это, ощущая себя потерянной в месте, которое должно было быть моей родиной. Я не знала, почему Пелагея сказала моему отцу бежать именно на Британские острова, но я знала, что она оказалась права. Если не на родине, тогда именно здесь должны были родиться правнуки и дети правнуков её единственного внука.

…С тех пор, как я вернулась с родины своих предков, посетив могилу своей прабабки, я начала предсказывать будущее, но только счастливое. Я не видела предстоящего ухода своих близких, но видела приход каждого из них. О своём даре я узнала от Пелагеи, однажды явившейся ко мне во сне. “Ты моё третье колено. Ты будешь видеть счастье”, – сказала она мне, после чего, возложив на моё плечо свой перст, добавила. – “Дважды рождённая третьей дева из твоего третьего колена не сломится от предначертанной ей боли, но обретёт от неё силу. Ты предречёшь и распростронишь от себя общее счастье, она поглотит и поразит в себе общую боль. Но будет человек в сто крат превозмогающий её силой, и сила его испепелит её, чтобы она получила исцеление через гибель свою, и за пережитую гибель больше не будет страдать. Придёт время третьей из третьего колена твоего и она увидит больше тебя”.

Пробудившись ото сна той ночью, я вспомнила сказанные мне однажды отцом слова о том, что в нашем роду по женской линии от третьего колена к третьему передаётся некий великий дар. От третьего колена к третьему, что означает – от прабабки к правнучке. От Пелагеи, спасшей наш род, ко мне, умножившей его, и от меня к… Таше. Я знала, что Пелагея в ту ночь говорила мне о Таше. Хотя тогда Таша была ещё слишком мала, мы со Стеллой видели, кем она растёт…

Таша была дважды рождённой третьей в моём третьем колене. Рождённая третьей дочкой Родерика и Стеллы, она родилась третьей в тройне…

От слов Пелагеи тогда мне стало страшно за Ташу, но сейчас, глядя на неё, я понимаю, что бояться за неё незачем. Таша Волкова русская даже больше, чем она о том может подозревать – в её жилах течёт голубая и древняя кровь предков, о силе которой она даже не подозревает…

Подобного о ней не расскажет ни один сыщик и ни одно досье. Я знаю, что, не смотря на всё то, что ей пришлось пережить, ей ещё только предстоит погибнуть, и что ей поможет в этом человек, в сто крат превозмогающий её в силе. Из пепла она восстанет и получит исцеление своё через гибель свою, и за свою гибель не будет больше страдать…

Я страшусь того, что Таше предстоит пережить. Страшусь её гибели и её тягостного возрождения. Но того человека, её избавителя и её губителя, я страшусь более всего.

Глава 7.

От переизбытка эмоций Амелия захотела перенести завтрак на кухню. Она серчала на моего отца и Руперта за то, что они не взяли её с собой к Хьюи, но не расстраивалась, говоря, что ещё успеет навестить своего правнука – она якобы знала это наверняка. Амелия сказала мне, что знает, что с Хьюи теперь всё будет хорошо и что никто из нас к нему не опоздает. От её слов мне стало заметно легче – я привыкла доверять её обострённой интуиции, которая на моей памяти ещё ни разу никого не подвела.

Когда мы спустились вниз, уже проснувшаяся Жасмин во всю хозяйничала на кухне. Она несказанно обрадовалась нашему с Амелией появлению, перед этим решив, будто все взрослые в этом доме “испарились”, и ей самой придётся организовывать себе завтрак. Из-за лёгкой простуды Жасмин продлили больничный ещё на три дня, так что девочка готова была по-быстрому проглотить свой завтрак и, переодевшись, до вторника засесть за телевизор, где уже скоро должны были начаться “Чудеса Вселенной” от BBC. Как по мне – не очень-то подходящая передача для шестилетки, но пересаживать её с “Чудес Вселенной” на смурфиков было бы верхом моей безответственности, как её тёти.

Когда мы позавтракали и Жасмин уже вернулась к нам переодетая из пижамы в хлопковый спортивный костюм, я сделала для нас троих чай, после чего накапала в чай Амелии положенные ей десять утренних лекарственных капель, поддерживающих её давление в норме. Отвлекшись на приготовление ещё одного горячего бутерброда для Жас, который она внезапно изъявила желание съесть, я наконец раздала всем чай, который ещё не пробовала прежде и который так сильно нахваливала мне Амелия.

– Я думала, что ты не поедешь сегодня к Хьюи, – удивилась Амелия. – Ты ведь больше суток не спала.

– Обязательно поеду, – запротестовала я, – только сначала мне нужно принять душ и переодеться.

– Тогда мы поедем с тобой! – воодушевлённо заявила Амелия.

– Хорошо, я зайду за вами примерно через час…

– Ура-а-а! – мгновенно воскликнула Жасмин. – Таша отвезёт нас к дяде Хьюи! Он уснул прежде, чем успел познакомиться со мной и Мией, вот ведь он будет удивлён, когда узнает, что у его сестры-близняшки теперь есть целых две дочки!

– Скорее он удивиться, когда узнает, что уровень твоего IQ превышает норму, но несмотря на это ты умудряешься оставаться ещё той занозой в заднице, – криво ухмыльнулась я. – Странно, – на выдохе добавила я, сдвинув брови и посмотрев на опустевшее дно своей чашки. – На чай не похоже.

– Почему же не похоже? – удивлённо поинтересовалась Амелия. – Разве ты не чувствуешь ромашку?

– Ромашку-то я чувствую. Но этот железный аптечный привкус… Ш-ш-ш… – я вдохнула через зубы.

– Бабушка! – неожиданно весело воскликнула Жас. – Таша выпила твой чай!

– Что?!.. – я мгновенно посмотрела на рисунок на своей чашке.

– У бабушки чашка с голубой розой, а у тебя с алой! – продолжала заливаться смехом моя племянница. – Ты выпила бабушкино лекарство!

– Вот ведь… – разочарованно сдвинула брови я. – Зато у меня теперь давление будет в норме.

– Да уж, – поджала губы Амелия. – В течении месяца, с твоим-то здоровьем.

– Я сделаю тебе новый чай, – уже хотела подняться со своего места я, но Амелия встала из-за стола первее.

– Я сама.

– Ладно, я зайду к вам через час… – хлопнув по столу ладонями, повторила я.

– Погоди… – бабушка, страдающая дальнозоркостью, взяла в руки аптечный пузырёк и отстранила его подальше. – Ты налила мне десять капель из этого пузырька?

– Да, – ответила я, широко зевнув и прикрыв рот рукой.

– Дорогая, но это не препарат для нормализации давления. Это мощное снотворное, которое я принимаю во время бессонницы, связанной с полной луной. Обычно я пью пять капель, десять же рассчитано на взрослого мужчину, который не хочет просыпаться минимум десять часов.

– Что?! – не поверив услышанному, подскочила к Амелии я и сразу же забрала у неё из рук подставной пузырёк. – Но почему он стоит здесь?! Этот пузырёк ведь один в один как тот, что предназначен для нормализации давления.

– Да, но этот пузырёк стоит перед солонкой, а тот за сахарницей…

Я уставилась на бабушку широко распахнутыми глазами, явно не выражающими ничего хорошего.

– О! Оу! – воскликнула Жасмин. – Сегодня тётя Таша не отвезёт нас к дяде Хьюи.

Сходить в душ я так и не смогла. Меня хватило лишь на то, чтобы перейти дорогу, зайти в дом, дотащиться до кровати, сесть на неё и – бум! – как Амелия и обещала, я выпала из жизни ровно на десять часов.

Проснувшись в восемь вечера, я сразу же схватилась за голову, в отсутствии которой не сомневалась. Она была настолько лёгкой, а мысли в ней настолько кристально прозрачными, словно я проспала шестьсот минут не под банальным снотворным, а под чем-то неприлично мощным, напрочь выбивающим почву из-под ног.

Первым делом после пробуждения я отправилась в душ. Смыв с себя последние двое суток, я трижды натерла себя душистым мылом, и когда поняла, что пахну не хуже весеннего сада, наконец вылезла из-под прохладных потоков воды и принялась за укладку волн своих волос. Запрыгнув в светлые джинсы и тёплую рубашку в красно-синюю клетку, я окончательно стала готова к своим следующим суткам.

Выйдя на улицу я удивилась отсутствию снега – слой в полтора сантиметра успел растаять за каких-то десять часов! Из-за этого досадного происшествия я вдруг почувствовала себя не просто потерянной, но обманутой дважды. Во-первых, я проспала неожиданно резкий приход весны, а во-вторых, я проспала целый день, который должна была провести у постели брата!

Парадокс заключался в том, что я прождала Хьюи почти одиннадцать лет и в итоге проспала весь второй день его бодрствования. Ужасное чувство, заставляющее меня сейчас едва ли не бежать к своей машине, которая, как Дариан и обещал, уже ожидала меня у тротуара, буквально пульсировало в моей груди.

Сев за руль я зажмурилась, в который раз притронувшись к своей ещё не сошедшей с головы шишки. Мысленно выпалив нецензурное слово, я вставила ключ в зажигание и, как только его повернула, в салоне сразу же приглушённо заиграло радио. Приятный женский голос сообщал о том, что сегодня для Британии выдался первый, по-настоящему тёплый день в этом году:

“Такого контрастного шестнадцатого февраля не было в центральной Англии последние пятнадцать лет. Температура воздуха всего за несколько часов поднялась от минус трёх до плюс восьми, в Лондоне и его пригородах с полудня до двух часов закрепился внушительный ливень, потоками смывший снег, остатки которого окончательно уничтожило выглянувшее из-за туч по-весеннему тёплое солнце, лучи которого не покидали нас вплоть до заката. С сегодняшнего дня температура воздуха днём будет достигать отметки в плюс десять, а по ночам не падать ниже нуля. Местами ожидаются кратковременные дожди…”.

Приглушив радио, я, наконец, выехала за пределы своей улицы.

Естественно меня не пропустят в палату к Хьюи посреди ночи, но я всё равно просижу под её дверями, пока не увижусь с братом снова. Пока не услышу его голос, не словлю на себе его взгляд, не почувствую прикосновение его пальцев к своей коже…

Глава 8.

Стоя посреди опустевшей палаты, я пыталась контролировать своё дыхание. Вдох-выдох-вдох-выдох-вдох… Всё в порядке… Такое уже случалось… Его просто перевели в другую палату… Нужно просто найти доктора и узнать…

Выйдя из опустевшей палаты Хьюи, я уже не так радовалась отсутствию медперсонала, как изначально, когда это помогло мне беспрепятственно пройти в гости к брату почти в десять часов вечера.

Очутившись на пустынном коридоре, я повернула налево и решила идти вперёд до тех пор, пока не встречу хоть кого-нибудь из медицинского персонала. Дойдя до перекрёстка, я замешкалась: ни справа, ни слева не было ни единой живой души, как вдруг, обернувшись, я увидела, как три медсестры, в компании доктора Аддерли, вкатывают в мою палату коляску. Я не успела рассмотреть, кто именно находился в коляске, но я была уверена в том, что знаю ответ.

Затаившись за углом, я дождалась, когда все “лишние люди” покинут палату Хьюи. Три медсестры ушли практически сразу, доктор Аддерли задержался ещё на пять минут, но я была из тех, кто умеет ждать.

Когда Аддерли покинул палату, я досчитала до десяти, после чего быстрым шагом, едва ли не срывающимся на бег, успешно добралась незамеченной до нужной мне палаты и, нырнув в неё, быстро закрыла за собой дверь, мгновенно прильнув к ней спиной и затылком. Лишь спустя пару секунд переведя взгляд на койку Хьюи, я вдруг замерла от неожиданности.

Я не ошиблась – это и вправду был Хьюи. Но я не ожидала сразу же встретиться с ним взглядом – слишком сильно привыкла к его спящему состоянию.

– Что ты… – вдруг начал он, но ему не хватило дыхания и, сделав глубокий вдох, он, наконец, завершил свой вопрос, – делаешь?..

От знакомого голоса у меня зазвенело в ушах и свело нутро. Этот голос, этот взгляд, это едва уловимо дёрнувшееся плечо – это всё мне не снилось, это всё было по-настоящему.

– Ты реально проснулся?.. – словно уточняя не у него, а у себя, тихо произнесла я.

– Ты бы себя видела… – медленно растягивая слова, словно резинки, вдруг ухмыльнулся Хьюи.

– Ты проснулся, – полушёпотом повторила я, уже подбегая к его койке на цыпочках.

– Ты хоть… Знаешь… Это чудо… Что я… Проснувшись сразу могу… Говорить… – Хьюи учащённо переводил дыхание – ему явно сложно давалась речь.

– О, ты замечательно говоришь! – взяла за руку брата я.

– Миша тоже так… Сказала… – мы встретились красноречивыми взглядами. – Что с ней?.. Она не рассказывает… Никто не… Рассказывает…

– Я расскажу, – начала гладить по руке брата я. – Я всё-всё тебе расскажу… – придвинув кресло к койке и сев на его край, я заглянула ему в глаза. – Хьюи… Хьюи…

– Таша-Таша… – улыбнулся в ответ он, заставив меня заулыбаться ему в ответ.

– У тебя не двоится в глазах? Не звенит в ушах? Ты всех узнаёшь? – затараторила я, но вовремя остановилась. У меня так много было к нему вопросов, что моя голова едва не взрывалась.

– Не двоится… Не звенит… Только… Говорить пока… Сложно… Ходить сам не… Могу… Узнаю, но… Вы все сильно изменились… Особенно ты… Ты вообще старой стала, – Хьюи сорвался на тихий смешок, заставив меня хихикнуть в ответ. – Прошло ведь… Десять лет?..

– Десять лет, семь месяцев и три недели, – сдвинув брови, сжала руку брата я.

– Ну ты и… Зануда… – продолжал поражать меня силой своей иронии он. – Я знаю, сколько… Прошло… Ты ко мне… Приходила… Я считал…

– Считал?.. – мои брови взмыли вверх от удивления.

– Я всё слышал… Или почти… Всё… Я знаю, но… Хочу узнать больше… Никто мне ничего… Не говорит… Говорят только… Что счастливы, что я… Проснулся… Сегодня ведь… Шестнадцатое… Февраль?..

– Да, – продолжала сжимать руку Хьюи я. – Да, сегодня шестнадцатое февраля. Ты проснулся пятнадцатого. Будем теперь считать этот день твоим вторым днём рождения.

– Хммм… – задумчиво промычал Хьюи. – Выходит… Мне… Уже… Двадцать четыре?..

– Да, – сглотнув комок боли, ответила я, сразу же ощутив жжение в глазах.

– Ура… – закатил глаза Хьюи. – Я проспал… Всё самое… Страшное… Никакого переходного… Возраста… Никаких… Прыщей… И… Никаких… Проблем в школе…

– Ужасно… – отозвалась я, всхлипнув носом.

– Прекрасно… – искренне выдавил Хьюи, и я вновь с удивлением уставилась на него. – Тебе твой… Переходной возраст… Понравился?..

– Нет, – замотала головой я. – Нет. Я бы слиток золота отдала за то, чтобы проспать его весь. Это было ужасно.

– Так и знал… – продолжал улыбаться Хьюи. – Не повезло тебе… Но… Повезло мне… Я проспал… Это всё… Не бойся рассказывать… Мне правду… Я знаю, что случилось с… Мамой и… С Джереми…

– Кто тебе рассказал? – снова шмыгнула носом я.

– Вы… Рассказали… Я ведь… Слышал… Вас всех… Всегда… Реже Амелию, но она… Мне снилась… Только Энтони… Его не слышал… И что с Мишой… Не пойму… Она с отцом… Ушла недавно… Ты с ними… Разминулась… – Хьюи громко сглотнул. – Таша… Расскажи… Они не хотят мне… Ничего рассказывать…

Я не собиралась ему врать или удерживать от него что-то в тайне. Я сама прекрасно знала каково это – быть прикованным к койке и находиться в неведении. В те страшные дни я едва не захлебнулась неизвестностью, но моей спасательной шлюпкой вовремя представился Руперт. Он рассказал мне всё. А теперь я расскажу всё Хьюи и стану для него шлюпкой… Я стану для него всем, что ему только понадобится, лишь бы он поскорее вернулся домой.

От одной только мысли о том, что Хьюи вернётся домой, по моей коже пробежали мурашки. Встряхнув головой, я начала свой беспрерывный получасовой рассказ.

Пришлось рассказывать с самого начала.

…После аварии я училась заново двигаться, что сначала давалось через невероятную боль. Позже доктора удивлялись тому, как я смогла не только не остаться анорексичной калекой, но впоследствии не иметь проблем с физическим здоровьем…

…Пени вышла замуж за того самого Руперта МакГрата, которого до аварии наш отец буквально прибивал к стене одним лишь своим грозным взглядом. Теперь же папа души не чает в Руперте, пятилетней Рэйчел и двухлетнем Барни…

…Незадолго после аварии тётя Майя умерла от острого ботулизма и Айрис перебралась к нам ещё до того, как я успела выйти из больницы…

…Генри развёлся с Ширли, обменявшей его на старика-любовника, который впоследствии и лишил её жизни…

…Амелия перебралась жить на специально оборудованный для неё чердак…

…Миша не смогла пережить столь сильную боль, быстро попала в плохую компанию и рано родила – её первой дочке уже шесть лет – после чего пристрастилась к наркотикам, вновь забеременела и родила повторно – её второй дочери уже три года. Из-за неправильного образа жизни во время второй беременности вторая её дочь родилась недоношенной и слабой, но выжила, хотя и получила серьёзную проблему с лёгкими, нам даже недавно пришлось срочно искать деньги на операцию. Сейчас с ней уже всё хорошо: операция проведена успешно, и Генри будет находится с девочкой в Берлине всё время её реабилитации. Миша давно уже не балуется “серьёзными” наркотиками, но у неё внушительные проблемы с травкой, алкоголем, клеем и банальным курением. Завтра она отправится в лечебницу, чтобы бороться за свою жизнь и наконец избавиться от этой напасти навсегда…

– Завтра?.. – впервые перебил мой монолог Хьюи. – Прошло десять лет… Одиннадцать месяцев… И… Три недели… Почему завтра?.. Почему не раньше?.. Почему Миша… Всё это пережила?.. Разве ты ей не помогла?..

От слов Хьюи моё сердце застыло. Кажется, я на мгновение перестала существовать.

– Нет. Я ей не помогла, – спустя бесконечные десять секунд треснувшим голосом произнесла я.

– Таша… Таша… – Хьюи сдвинул брови и, желая вновь обратить мой взгляд на себя, дотронулся своими тонкими, холодными пальцами моей ладони, и сжал её своей ещё не окрепшей рукой. – Я тебя… Не виню… Слышишь?.. Это ужасно… Всё то, что с тобой… Произошло… Это страшно… – внезапно он перешёл на шёпот. – Это очень… Очень страшно… Я слышал… Твой голос… Ты говорила со мной… И Миша тоже… Говорила со мной… Вы всегда… Приходили отдельно… И никогда… Не приходили… Вдвоём… Я так хотел… Чтобы вы… Пришли ко мне… Вместе… Теперь я понимаю… Почему вы… Были врозь… Ты не виновата… Так и знай, что… Не виновата… Но Миша тоже… Не виновата… Прости её… – Хьюи заглянул мне в глаза. – Прости её, Таша… Прости…

– Я простила её, – сжала руку брата я. – Но я не прощу себя за это.

– Ты не виновата… Таша… Ты не… Виновата… Расскажи мне… Расскажи ещё… Где Энтони?.. Почему он не приходил и… Не пришёл.

История об Энтони стала для меня неожиданно одной из самых сложных. Прежде, чем рассказать Хьюи о том, что его старший брат… Наш старший брат… Нет, наш бывший брат, стал тем, кем он стал, мне понадобилось привести мысли в порядок.

– Как ты сказала?.. Энтони стал… “Нетрадиционной проституткой”?.. – Хьюи брызнул смехом, но тут же прикрыл рот слабой рукой. – Если бы Джереми… Узнал… Он бы его… Линчевал… Но как так?.. Как?.. Он ведь с детства… Таскался за… Девчонками… И тут вдруг… Отец ему, наверное, уши оторвал… – Хьюи, в очередной раз зажав свой смех ладонью, никак не мог сдержаться, отчего быстро проговорил последние слова.

– Он ему не только уши оборвал, – засмеялась в ответ я, желая поддержать столь неожиданно позитивную реакцию брата на историю жизни Энтони. – По-моему, он всё ему оторвал – ничего мне не оставил. Пришлось довольствоваться тем, что я разбила ему нос. Пару-тройку раз. После каждой нашей встречи ему приходилось пластику делать, так что ты его сейчас не узнаешь.

– Тише… Нас могут услышать… – сквозь шёпот надрывался от смеха Хьюи. – Тебе нельзя здесь быть…

– Я никуда не уйду, даже если меня ударят электрошоком… Но, может быть, ты хочешь поспать?

– Ничего подобного… Я уже выспался… За одиннадцать-то лет… – продолжал светиться улыбкой Хьюи, отчего вдруг начал говорить более отчётливо (возможно он этого не заметил, но я уловила сразу). – И потом, я поспал днём… Надеюсь, все мои… Родственники… Не обиделись… Но их слишком много… Чтобы с лёгкостью… Переносить их общество после комы… – Хьюи вновь засмеялся в кулак, и я засмеялась в свой. Нам потребовалась минута, чтобы успокоиться. – Да уж… Даже не представляю… Как ты выжила в этой семье… Скажи… А ты с Энтони давно виделась?..

– Мы не общаемся. Уже много лет. Даже вспомнить не могу, когда в последний раз его видела.

– Но почему, он не… Пришёл ко мне?.. Я ведь его не осуждаю.

– Вот как? – удивлённо вздёрнула брови я.

– А ты… Осуждаешь?..

– Этот подлец в буквальном смысле испортил мою школьную жизнь, демонстрируя через свой видеоблог свои… – я запнулась. – Только не проси меня его простить. Пожалуйста. Для тебя я могу сделать всё что угодно, но мне легче из окна выйти, чем простить Энтони. Даже ради тебя я не смогу его простить искренне. Я это знаю.

– Вместо того… Чтобы поддержать вас… Он от вас… Отрёкся… Я понимаю… Но… Я ведь очнулся… Десять с половиной лет… Почему он не пришёл?.. Может быть… Я бы смог вставить ему мозг?.. Раз уж… Миша будет лечиться…

– Поверь мне, Энтони уже никто и ничто не вставит мозг в его бестолковый череп. Он променял мозг на… – я вновь запнулась. Когда речь заходила об Энтони, у меня в голове крутилось слишком много бранных слов. – Относительно того, почему он не пришёл… Он ведь не приходил к тебе даже когда ты спал, так зачем ему… Хотя, знаешь, скорее всего ему просто никто не сказал.

– Таша…

– Только не говори, что ты хочешь, чтобы я ему сказала об этом, – не выдыхая, выпалила я, упершись руками в колени.

– Хах… Я не настолько жесток… Чтобы тебя… Так мучать… Только не ты… Да и вообще… С меня хватит пока тех… Кто есть сейчас… Взрослые сёстры… Куча племянников… Только Энтони мне не… Хватало… Не хочу с ним встречаться… Пока не буду уверен в том… Что моё сердце выдержит… Когда я увижу то… Что осталось от моего брата… Я ведь думаю… Что ты не… Преувеличиваешь… Когда говоришь… Что от него ничего… Не осталось…

– Ни внешности, ни души, – разочарованно поджала губы я.

Мы помолчали несколько секунд.

– Таша… Как думаешь… Я скоро вновь смогу… Ходить?..

– Конечно скоро! – сжала кулаки я. – Я буду тебе помогать каждый день и скоро ты вернёшься домой. Правда в твоей комнате жил Генри…

– Я не против… Такого соседства… Хочу с ним поскорее увидеться…

– Брось, мы выселим его, – широко заулыбалась я, и Хьюи ответил мне мгновенной улыбкой.

Нет, мне не казалось, я действительно готова была разбиться в лепёшку, лишь бы вновь и вновь видеть на его лице улыбку…

…И всё-таки этой ночью он не продержался для меня достаточно долго. Хьюи заснул в начале второго часа ночи, и я не стала ему мешать в его сне, даже постаралась его поскорее укачать своей монотонной болтовнёй о подробностях того, что он и без моих рассказов уже прекрасно знал. Спустя час после того, как он закрыл глаза, я, не смотря на то, что перед этим прилично выспалась, тоже начала дремать и, в итоге, проспала вплоть до семи часов утра.

Я проснулась от острого ощущения взгляда на себе и сразу же встретилась с малахитовыми глазами пробудившегося брата. Впервые за последние десять лет, семь месяцев, три недели и пять дней, моё утро начиналось с улыбки. По-видимому мне нужно прекращать считать время: года, месяца, недели, дни, часы, минуты, секунды… Теперь у Хьюи всё будет хорошо… А значит, всё хорошо будет и у Миши… А значит, и у меня…

Глава 9.

Мы с Мишей сидели в просторном коридоре, не зная, как именно попрощаться друг с другом.

– Что ж, за четыре месяца и десять дней я должна излечиться от пристрастия к алкоголю, травке и клею.

– Сомневаешься? – я сжала руки, лежащие у меня на коленях, в кулаки.

– Нет. – решительно ответила Миша, но я знала, о чём она думает – о том же, о чём и я. Четыре месяца – это мало. Пожалуй, стопроцентной выкладки будет недостаточно, помимо этого должно случиться чудо.

– Если что, я найду ещё деньги, – не менее решительно произнесла я.

– Брось. Я справлюсь за три месяца, – криво ухмыльнулась Миша, явно специально выставляя себя излишне самоуверенной. – Или ты в меня не веришь? – сидя справа, она внимательно посмотрела на меня. Я не повернулась.

– Верю, – выждав несколько секунд для убедительности, твёрдо произнесла я. – Я в тебя верю, Миша, – наконец повернувшись к сестре полубоком, я положила на её плечо руку.

– Ты всегда была сильнее меня, – в ответ положив на моё плечо свою руку, прищурилась сестра. – Но с этого дня так не будет. Что бы ни случилось, я каждый день буду сильнее тебя. Ты больше не будешь первой на пьедестале.

– Вызов принят, – в ответ поджала губы я, после чего мы коротко обнялись и, постучав друг друга по плечам, поднялись со своих мест. – Встретимся через пару недель. От Лондона до клиники всего полчаса езды…

– Нет. Встретимся когда я буду чиста. Через четыре месяца. До тех пор не хочу ни чтобы ты меня видела, ни видеть тебя.

– Понимаю… – поджала губы я, действительно понимая, как чувствует себя и как выглядит человек во время “ломки”. – Ты ведь меня не ненавидишь?

– За что?.. За то, что я тебя бросила?

– Нет, Миша, тебя бросила я…

– Брось. Бросила я… – ухмыльнулась от забавной тавтологии сестра.

– Подожди, – резко оборвала её я. – Это я должна сказать первой… – я испытывающе заглянула сестре в глаза. – Прости.

– Прости! – едва ли не выкрикнула сразу после меня Миша, явно желая меня опередить, но у неё не удалось. – Так не честно, – раздражённо убрала мои руки со своих плеч она, всерьёз разозлившись. – Это я должна была сказать первой!

– Так ты прощаешь? – улыбнулась я, протянув всё ещё сердящейся сестре руку.

Помедлив несколько мгновений, моя измученная копия протянула мне свою очень сильную руку.

– Прощаю, – твёрдо ответила она, после чего, ухмыльнувшись, добавила. – Хотя бы простить первой разрешила. Так что с твоим прощением?

– Я тебя тоже прощаю, – улыбнулась я.

Мы разняли руки.

Я уже уходила, когда вспомнила о деньгах и, обернувшись, встретилась со сверлящим мою спину малахитовым взглядом:

– Те деньги, пятьсот долларов, которые ты вопреки всем своим зависимостям смогла накопить на операцию Мии, я положила на твой электронный счёт в этом центре. На тот случай, если тебе что-то понадобится купить… Пени с Рупертом приедут через неделю, возможно с ними подтянется отец… Ну что… До мая?

– Встретимся в конце июня, – поджав до крови искусанные губы и не вытаскивая рук из карманов потёртых джинс, тяжело выдохнула Миша, после чего её плечи заметно обрушились вниз.

Повторно направившись к выходу я больше не оборачивалась. Индивидуальный подход к лечению, лучшее питание, два бассейна с мини-водопадами и джакузи, грязевые ванны, шоколадные обертывания, солярий, сауна, массаж… Для Миши это будет то ещё пекло. Мне даже думать было страшно о том, что её ожидает в течении этих четырёх месяцев.

Я пообещала Хьюи, что приеду к нему завтра, но всё равно едва сдержалась, чтобы по пути домой, проезжая по кольцу Лондона, не завернуть в город. Однако, напомнив себе слова Хьюи о том, что сегодня он хочет провести день с отцом и Амелией, которую по-особенному сильно хотел увидеть, и познакомиться с детьми Руперта и Пени, я уговорила себя обогнуть Лондон стороной, буквально пройдясь по нему краем своих колес.

“Мы встретимся завтра… Обязательно… После встреч со всеми… Я определённо… Устану и… Отключусь… Приезжай завтра на весь… День… Не бойся… Я никуда не убегу…” – с иронией улыбался Хьюи.

“Да, он никуда не убежит”, – я сжала ещё сильнее руль, с болью подумав о том, что Хьюи предстоит заново учиться ходить. Но он научится. Он обязательно научится. Он сильный, и я знаю о его силе так же, как и о своей силе, и о силе, которая с его возвращением возродилась в Мише.

“Мы будем ходить!” – буквально кричало моё подсознание под ритм лёгкого рока, льющегося из колонок несущегося прочь от Лондона автомобиля.

Жмурясь от невероятно ярких лучей тёплого, красноватого солнца, постепенно сползающего за горизонт, я думала о том, что мне необходимо переждать всего двенадцать часов, чтобы вновь увидеться с братом. К тому времени я узнаю всё, что только возможно узнать о реабилитации после долговременной комы. Хьюи не просто научится ходить за предельно короткий срок – он у меня бегать будет!

Заезжая на свою улицу, залитую алыми лучами заката, я чувствовала себя возбуждённо счастливой. Во время пути домой я обдумала все свои актуальные жизненные перипетии и пришла к выводу, что все они остались позади: Хьюи очнулся спустя десять лет безнадёжной комы, Мия успешно прооперирована и благополучно проходит курс реабилитации, Миша не просто добровольно отправилась на лечение, но готова зубами рвать свои недуги… Лучшего периода в моей жизни не было уже десять лет, семь месяцев и… Нет! Всё-таки стоит прекратить считать эти дни. Время больше не будет проходить мимо меня, каждый день будет особенным, полным жизни… Жизнь! Я могу начать жить… Я ведь могу?..

Увидев у своего дома машину Дариана лишь после того, как подъехала к ней впритык, я поняла, что замечталась, но не расстроилась от этого. Даже Дариан больше не казался мне проблемой. Если я пережила весь этот ужас, значит и отношения с Дарианом определённо переживу. Определённо…

– Ты выглядишь взбудораженной, – улыбнулся Дариан, подходя к гаражу, из которого я только выходила.

– Ты даже не представляешь насколько, – неожиданно широко заулыбалась я, продолжая наслаждаться эмоциональным подъёмом, который произошёл со мной сразу после того, как я поняла, что Миша действительно осталась в лечебнице.

– Поделишься?..

– Хьюи разговаривает, – продолжала удивлять саму себя своей откровенностью я, но никак не могла перестать эмоционально размахивать руками. – Миша отправилась на лечение в клинику, Мия скоро вернётся домой здоровой и невредимой… Я счастлива! – неожиданно вслух заключила я, и мне так понравилось услышанное, что я повторилась. – Я счастлива, Дариан… – буквально из грудни выдыхала счастье я. – По-настоящему.

Дариан, смотря в мои глаза со скрещёнными на груди руками, лучезарно улыбался, не оголяя своих белоснежных зубов.

– Что я могу сделать, чтобы умножить твоё счастье? – внимательно выслушав меня, вдруг поинтересовался он.

– Не стоит, – поджав губы, похлопала рукой по скрещённым рукам Дариана я. – Ты ведь знаешь, что не выполнишь моего желания.

– Может быть у тебя есть какое-нибудь другое желание?

– Нет уж, спасибо, – ухмыльнулась я, постепенно приходя в себя от внезапно нахлынувшей на меня эйфории. – Я не знаю, как с тобой разобраться по итогам прошлого своего желания, так что… – остановившись на крыльце, я замолчала, увидев прикреплённый к входной двери чистый лист. Оторвав его и перевернув, я прочла текст, написанный рукой Нат: “Когда приедешь – зайди к мистеру Гутману. Срочно”.

Наверное я слишком сильно привыкла к проблемам, отчего записка показалась мне ничем иным, как предупреждением о новой волне неприятностей. Ещё это “срочно”… Я сдвинула брови.

– Кто такой мистер Гутман? – посмотрел мне через плечо Дариан.

– Сосед, – задумчиво отозвалась я. – Подождёшь меня?.. – я не успела закончить свой вопрос, как Дариан перебил меня.

– Я пойду с тобой.

– Со мной? – вздёрнула брови я, а потом вдруг подумала: “Почему бы и нет?” – и, поджав губы, приложила записку к груди Дариана. – Ладно, пошли. Не думаю, что это займёт много времени. Мистер Гутман отшельник. Во всяком случае, был отшельником, пока я не свела его с Коко. Теперь у них серьёзный роман и они всерьёз собираются отправиться в путешествие по Европе. Чудно…

– Чудно? – переспросил Дариан, шагая по тротуару справа от меня.

– Как человек может больше двадцати лет прожить отшельником и вдруг вот так вот взять, и решить отправиться в путешествие на шестом десятке своей жизни?

– Он в неё влюблен? – неожиданно спросил Дариан.

– Что?

– Он влюблён в Коко?

– Не знаю… – пожала плечами я.

– По-видимому влюблён, – задумчиво произнёс Дариан, открывая мне калитку во двор мистера Гутмана. Я же решила не копаться в его мыслях, чтобы не наткнуться в них на нечто опасное для себя, поэтому молча вошла в открытую передо мной дверцу.

Глава 10.

Сделав один-единственный звонок в дверь, я стала переминаться с ноги на ногу. Я окончательно отошла от радости, которая возникла у меня во время деления с Дарианом своим счастьем, и теперь, наконец, начала задумываться о том, стоило ли мне брать его с собой к мистеру Гутману или мудрее было бы запереть его в своём доме (именно запереть, так как иначе Дариан всё равно бы последовал за мной). В конце концов, Дариан мне не парень, чтобы я могла или хотела знакомить его без разбора со всеми своими родственниками, друзьями и соседями…

Я уже успела проткнуть себя сотней игл сомнений относительно стоящего в этот момент рядом со мной Риордана, что, скорее всего, он заметил, так как начал ухмыляться наблюдая за тем, как я переминаюсь с ноги на ногу, как вдруг дверь перед нами распахнулась и на пороге возник мистер Гутман.

– Мистер Гутман! – уже окончательно съехав с катушек от того, что привела с собой постороннего, воскликнула я. – Нат оставила мне записку… – мистер Гутман внимательно смотрел на Дариана, не наделив меня даже мимолётным взглядом, отчего я решила отложить разговор о записке “на потом”. – Оу… Это Дариан… Мой парень… То есть! – я уже хотела сказать: “То есть начальник!”, – но было слишком поздно – мистер Гутман и Дариан уже пожимали друг другу руки, а прокричать вдогонку первоначальному варианту слово “Начальник!” не представлялось мне корректным. Я прикусила язык.

– Какой интересный молодой человек, – прищурился мистер Гутман, осматривая Дариана, но явно обращаясь ко мне.

– Олаф хотел сказать, что твой молодой человек очень красивый, – сообщила мне вдруг возникшая за спиной мистера Гутмана Коко, сразу же положившая на его плечи свои цепкие руки. – Олаф – художник, – обратилась к Дариану Коко. – Он издалека видит красоту.

– Да, но я ценитель женской красоты, – заметил мистер Гутман, красноречиво заглянув в глаза своей соблазнительницы.

– Определённо, – хитро согласилась Коко. – Таша очень красивая и Дариан очень красив, – кокетничая, женщина перевела взгляд на нас. – У вас могут быть красивые дети.

– Не в этой жизни, – криво ухмыльнулась в ответ я. – Нат написала мне записку, – выдернула из заднего кармана джинс Дариана листок бумаги я. – Здесь написано “срочно”. Что-то случилось?

– Как? Ты не знаешь?! – удивлённо воскликнула Коко.

– Твой брат очнулся, неблагодарная, – словно из ниоткуда появилась в дверном проёме огневолосая. – Могла бы и раньше нам сообщить.

– Не злись, дорогая, – заулыбался возникший за спиной Нат Байрон, и тут же с претензией обратился ко мне. – Таша, мы узнали от Руперта, а не от тебя, как такое возможно?

– Уже двое суток прошло, а ты ни словом не обмолвилась! – Нат явно злилась.

Почесав затылок, я поняла, что меня ожидает серьёзная шумиха, но, к удивлению, я этому не огорчилась. Последние двое суток я вообще ни о чём не огорчалась, даже когда узнала, что выпила серьёзную дозу снотворного, способного завалить быка. Кажется, мой лимит огорчений на эту жизнь наконец-то начинал иссякать.

Помимо мистера Гутмана, Коко, Байрона с Нат и меня с Дарианом, были ещё приглашены и Даррен с Паулой, оставившие своих дочерей под присмотром родителей последней. Нат, конечно, для поддержания марки поворчала на меня ещё минут пять, но вскоре забыла об обиде, нанесённой моим молчанием ей, как лучшей подруге. Конечно я должна была рассказать ей о случившемся одной из первых, но у меня ведь дырявая голова, а с сита спрос небольшой, и это не осталось без учёта (по крайней мере именно так выразилась Натаниэль).

Первый час мы распивали холодное пиво в честь пробуждения Хьюи, второй час распивали прохладное пиво в честь лечения Миши, третий же час, на который я никак не рассчитывала, мы распивали пиво комнатной температуры в честь назначенной даты свадьбы мистера Гутмана и Коко. Они планировали расписаться в апреле, после чего незамедлительно отправиться в путешествие по Европе и обязательно заехать к сыну и внукам Коко, живущим где-то под Берлином.

Мы начали расходиться ровно в девять, когда всё пиво было выпито, и поводы для продолжения банкета окончательно иссякли. Разбившись на пары, все потянулись по тропинкам в разные стороны, и я, посмотрев на идущего слева от меня Дариана, вдруг поняла, что в каком-то смысле у меня тоже есть пара.

Я думала, что Дариан проводит меня до дома, но, дождавшись пока я открою дверь, он уверенно вошёл внутрь, и мне пришлось смириться с этим. Слегка опьянённая количеством выпитого мной этим вечером пива, я приняла прохладный душ, пока Дариан ожидал меня в гостиной. Смыв с себя тяжесть прошедшего дня и протрезвев под холодными струями воды, я предложила Дариану выпить по ещё одной бутылке пива из холодильника, и он не отказался. Даже странно, как легко ему заходило далеко не самое дорогое пойло. Хотя, нет, не странно. Просто пиво “обычных смертных” не оказывало на его организм особого влияния – он фактически не пьянел, и это бросалось в глаза.

С прохладными бутылками в руках мы вместе засели за мой ноутбук, поставив его на журнальный столик в гостиной и сев на пол. В итоге мы битых два часа изучали всевозможные статьи о восстановлении жизнедеятельности человека после длительной комы, после чего сделали вывод о том, что выхода в данной ситуации всего три: Движение, Движение и ещё раз Движение. Хьюи должен усердно тренироваться и, раз у него нет серьёзных травм, которые могли бы повлиять на его реабилитацию, с его здоровьем к концу этого года у него есть все шансы если не стать олимпийским спортсменом, тогда хотя бы учителем физкультуры в старшей школе – молодость была на его стороне. О том, что в подобных ситуациях всё сугубо индивидуально, я предпочитала не задумываться (у нас-то точно всё будет тип-топ!).

Удовлетворённая положительными прогнозами, я отклонила предложение Дариана помочь мне с этим вопросом “иными способами”, после чего приняла его негласное предложение на секс.

Дариан, как всегда, не подвёл и сделал всё возможное, чтобы я полноценно выпала из жизни на час, после чего, лежа слева от меня на кровати, приятно поглаживал мою голову, отдыхающую на его вздымающейся груди.

– Ты назвала меня своим парнем, – внезапно произнёс он в момент, когда я уже собиралась засыпать.

Я ответила лишь спустя несколько секунд:

– Ты ведь понимаешь, что я оговорилась?

– Ты ведь понимаешь, что ты произнесла это вслух?

На сей раз я ничего не ответила.

– Почему ты не хочешь принять мою помощь с Хьюи?

Прежде чем дать ответ, я, водя кончиком указательного пальца по горячей груди собеседника, думала о том, стоит ли говорить правду. Пожалуй, я впервые задумалась с Дарианом о том, стоит ли говорить с ним прямо.

В итоге привычная мне Таша вернулась в меня быстрее, чем обновлённая и ещё неизвестная мне версия меня успела занять центральное место где-то в глубине моего внутреннего мира.

Как обычно, я не стала врать.

– Мне от тебя ничего не нужно, – наконец произнесла я.

Дариан ничего не сказал мне в ответ, что заставило меня напрячься сильнее, чем если бы он сказал мне хоть слово. Мы так и заснули в обнимку, но я всем своим существом ощущала, что Дариан, не смотря на физическое бездействие, в буквальном смысле душил меня.

Кажется, я даже заснула именно от недостатка воздуха.

Дариан.

После слов Таши о том, что ей от меня ничего не нужно, я едва удержался, чтобы не напомнить ей о её месте. Перед глазами сразу же всплыла эхом посленовогодняя картина – я, сжимая Ташу за плечи, трясу её изо всех сил, кричу в её охмелевшее, до боли красивое лицо, стараясь не думать о глубине её огромных, широко распахнутых глаз: “Говоришь, просить у меня денег для тебя гильотина?! Я собственноручно отсеку голову твоему высокомерию!.. Говоришь, презираешь меня?! Ты будешь меня ненавидеть!.. Ты будешь испытывать столько эмоций по отношению ко мне, что взорвёшься от их переизбытка!”.

Может быть мне и вправду стоит заставить её себя ненавидеть? Сыграть на её негативных эмоциях, чтобы в итоге вызвать в ней те эмоции и чувства, которые мне от неё нужны?

Таша уже спала, а я, под её сопение, машинально поглаживая большим пальцем ложбинку на её спине, всё ещё думал над тем, как нам быть дальше. Я долго и со злостью размышлял о том, что мне уже изрядно надоело её поведение и что пора с этим завязывать, и раз не получилось по-хорошему, пришла пора начинать действовать по-плохому… Но вдруг зацепившись взглядом за её лицо, я, в который раз, замер от увиденной красоты, и мысли мои замерли вместе с моим сердцем. Её слегка приоткрытый рот пленял, но я не мог его поцеловать, чтобы не спугнуть живописный момент… Нет, я не мог её брать нахрапом. Сейчас не время для жёсткой игры. Она была по-настоящему счастлива, и я не мог позволить кому-либо омрачать её счастье, даже самому себе. Вновь необходимо ждать. И, хотя у меня обычно плохо подобное получается, с Ташей я готов научиться тонкому искусству выжидания. Ни вчера и ни сегодня она не была моей по-настоящему, но у нас ещё есть тысячи завтра. Вряд ли, конечно, я дождусь первой тысячи – едва ли я дождусь сотни! – но однажды определённо наступит то самое “завтра”, когда Таша, сама того не понимая, станет моей. Может быть она просто не может стать резко чьей-то, может быть ей необходимо становиться чьей-то постепенно, после чего, наконец возымев принадлежность к кому-то – ко мне! – она замрёт от неожиданности и шока. Замрёт, но уже ничего не сможет с этим поделать – назад дороги не будет.

Да, я подожду ещё немного, ещё совсем чуть-чуть… Возьму её временем, но я возьму её. Когда она станет моей, ей придётся отказаться от всего того хлама, которым она всё это время забивала свою прелестную головку…

Мы уже давно играем по моим правилам, осталось только научить этого упрямого игрока правильно бросать кости.

Глава 11.

У меня появилась цель, из-за чего моё отношение к своей жизни начало резко меняться. С пробуждением Хьюи в моём существовании неожиданно появился смысл.

Долгое время всем жаждущим общения с Хьюи приходилось делить его между собой, пока наконец Хьюи сам не устал и не предложил составить график посещений. Так он впервые за десять с половиной лет взял в свою руку карандаш, которым в итоге лишь спустя сутки смог начертить более-менее понятный график. Ему понадобилось двадцать четыре часа, чтобы заново научиться выводить на бумаге при помощи ослабших пальцев знакомые ему символы. Тот факт, что Хьюи так быстро далось письмо, подбадривал меня даже больше, чем положительные прогнозы доктора Аддерли.

График посещений Хьюи разделил между мной, отцом, Рупертом и Пени с их детьми по-желанию, и Пандорой с Айрис. Амелия могла приходить в любое удобное для неё время. Когда же в графике внезапно обнаружилось, что Хьюи “отрезал” всем одинаковый кусок времени, при этом добавив мне лишние часы, больше всех возмутилась Пандора (хотя, конечно, остальные тоже морщили носы).

– Я его бабка! – она трясла графиком перед носом моего отца, пытающегося спокойно позавтракать и уловимо расстроившегося из-за чертежей сына, с которым он не меньше меня хотел проводить всё своё время. – Я мать его матери! Почему он отмерял именно Таше по плюс два часа с каждого дня?!

– Может быть потому, что Таша единственная, кто не выносит ему мозг своей болтовнёй и не давит своим присутствием? – неожиданно вступилась за меня Айрис, что заставило меня прекратить есть свою порцию вчерашнего супа.

И почему я только согласилась на этот совместный завтрак, который больше напоминал сборище импульсивных несушек? Может быть потому, что все сейчас собравшиеся здесь не завтракали в семейном кругу уже больше десяти лет?

– Я пропущу этот прозрачный намёк мимо себя, юная леди, – обратившись к Айрис, сдвинула брови Пандора, при этом расстроенно швырнув лист с графиком в центр стола.

– Хьюи прав, – налив себе бокал сока и уже сев обратно на своё место, вдруг вступила в разговор Амелия. – Ты, моя сватья, хотя и мать его матери, но её утробу он делил со своими сёстрами. Он знает, кто ему сейчас нужнее.

Пандора скрестила руки на груди. Не найдя, что ответить на слова Амелии, она мгновенно метнула свой всё ещё искрящийся недовольством взгляд на Айрис.

– Ты мне хоть и не родная кровь, но ты могла бы и встать на мою сторону… Как продвигаются дела со свадьбой? Всё ещё в силе?

От вопроса Пандоры Айрис вдруг поёжилась, а я вдруг поняла, что не я единственная задаюсь вопросом относительно правильности её решения выходить замуж в столь раннем возрасте, фактически сразу после выхода из клиники, тем более за такого ветреного кандидата как Дэйл.

Мои мысли прервал отец.

– Его почерк совершенно не изменился, – вдруг произнёс он, поднеся к своим светлым глазам график начерченный Хьюи. – Ровно такой же, каким был в тринадцатилетнем возрасте…

Отец был прав. Хьюи во многом остался тринадцатилетним парнишкой, но не во всём. Хьюи был так же наивен, как может быть наивен подросток, однако оказалось, что во время комы он слышал едва ли не всё, о чём мы разговаривали с ним или в его присутствии, и его мозг соответственно реагировал на наше “взросление”. Его же тело всё это время постепенно росло, развивалось и менялось. Ему делали регулярные массажи, что помогло избежать пролежней и серьёзного атрофирования мышц, его несколько раз в неделю мыли, ему стригли волосы и ногти… Мой брат физически и морально взрослел, при этом будучи наглухо запертым в собственном теле и подсознании. Уже спустя неделю общения с Хьюи я могла сделать вывод, что передо мной предстал внешне девятнадцатилетний парень, с душой, добротой и наивностью тринадцатилетки, но мышлением равным своему возрасту. Впрочем, Хьюи с раннего детства отличался от нас с Мишей своей добротой, которая и порождала в нём уникальную наивность. Тот же факт, что он выглядел на пять лет моложе своего реального возраста, был вполне нормален, тем более с учётом того, что при росте метр семьдесят три (мы с Мишей достигли роста в метр семьдесят семь) он весил всего шестьдесят килограмм. Хьюи срочно нужно было набирать вес и старательно шевелиться, но спустя две недели действительно великих трудов сквозь сжатые зубы и пот градом, он научился только приподниматься на локти, и удерживать шею, после чего, при помощи со стороны, он садился на край своей койки и, отдышавшись, самостоятельно сползал с неё в инвалидное кресло. К концу второй недели он мог проделывать это уже не за двадцать, а за десять минут. Ещё пара недель подобной работы сквозь боль и пот, и он достигнет невероятного успеха. Мы оба были в этом уверены так же, как и в том, что уже спустя месяц сможем играть в прятки с медсёстрами.

Из-за чрезмерной худобы, даже не смотря на хороший обогрев палаты, Хьюи постоянно мёрз, поэтому мы надевали на него тёплые кофты и носки, а когда предпринимали с ним прогулки по коридорам, обязательно укрывали его пледом. Сначала мы укрывали его всего, но позже, научившись неплохо пользоваться верхней частью своего тела, он стал проявлять сопротивление и, в итоге, настоял на том, чтобы накрыты были только его ноги.

Больше всего Хьюи любил прогулки на инвалидной коляске, которая его ни капли не смущала. Он знал, что пройдёт ещё несколько недель, и он перейдёт на костыли – он не останется в коляске навсегда – поэтому сейчас ничто не мешало ему наслаждаться каждой нашей вылазкой из палаты, каждой возможностью провести время вне своей койки, и каждому встречному прохожему, внешний вид которого порой мог стать для него настоящим впечатлением. Однажды он сказал мне, что больше всего ему не хватало “там” картинок. За десять с половиной лет ему приснилось не больше пары-тройки десятков снов, которых он не может сейчас даже вспомнить, остальное же время он не видел ничего кроме кромешной тьмы, сквозь которую к нему прорывались наши голоса, которым он был рад, словно любимой радиоволне, прерывающей белый шум. Узнав об этом, моё сердце сжалось от силы того одиночества, которое всё это время терзало дорогого мне человека. Не смотря на то, что рядом с ним всегда были любящие его люди, всё это время – десять лет, семь месяцев и двадцать один день – Хьюи был одинок так, как не может быть одинока ни одна живая душа.

Боль от осознания глубины его одиночества пронзала меня…

…Весна в этом году наступила рано. Со второй половины февраля температура уверенно держалась плюсовой отметки, днём достигая десяти градусов, а по ночам не опускаясь ниже пяти. Дожди лили практически каждый день и всегда были сильными, проливными, и даже два раза случились шквальные. Природа постепенно пробуждалась от по-настоящему сильной в этом году зимней спячки и дышать с каждым днём становилось всё легче, хотя, может быть, причиной тому была не смена пор года, а вместе с ней и смена моего гардероба, и не влажность кристально чистого воздуха. Просто я стала улыбаться чаще, говорить искреннее, словно начала воспринимать жизнь вокруг себя живее. Правда все изменения, коснувшиеся моей личности, не покидали пределов поликлиники.

Стоило мне въехать на парковку поликлиники и, от предвкушения наших с Хьюи разговоров, я в мгновение ока становилась другим человеком. Стоило же мне покинуть парковку, и я вновь становилась той версией себя, благодаря которой выжила в сложное для себя и, к счастью, минувшее десятилетие. Впрочем, вскоре чрезмерное любопытство социума отобрало у меня даже “парковочное” настроение, резко обрезав его сначала до границ поликлиники, а после и вовсе до единственного этажа. Опасаясь того, что скоро придётся довольствоваться одной лишь палатой, я, сидя напротив Хьюи, молча читала очередную громкую статью в газете, которую Хьюи успел затереть до дыр прежде, чем я успела сменить Айрис (Пандора с ней сегодня не пришла – во время проливных дождей у неё случались внушительные скачки́ давления).

“Молодой человек вышел из комы спустя десять лет”, – вот так вот лаконично звучала уже пятая за две недели статья о Хьюи Грэхэме, на сей раз опубликованная одним из крупнейших издательств Лондона.

Я внимательно посмотрела на Хьюи.

– Тебе следует почитать что-то более… Интересное. Ты ведь любишь Толкиена, может быть тебе принести книгу?

– Всего Толкиена я прочёл за неделю до того, как впал в кому. До сих пор кажется, будто читал его только вчера, – мимолетно усмехнулся он. За прошедшие две недели он научился говорить без остановок и теперь общался не хуже, чем человек, не имеющий ни малейшего понятия о коме. Подобный прогресс заставлял меня замирать от страха перед тем, что через какое-то время нам будет выставлен счёт за подобные успехи. Впрочем, это были лишь пустые переживания – просто я привыкла ожидать худшего. – Да и потом, – продолжал Хьюи, – я ещё не дочитал Харпер Ли, которую папа принёс мне позавчера, и ещё даже не приступал к разбору кубика рубика Жасмин. Не переживай, с развитием у меня всё более-менее под контролем. По крайней мере я тружусь в этом направлении больше, чем сплю.

– Кстати обо сне, – сдвинула брови я. – Доктор Аддерли говорит, что ты недостаточно много спишь. У тебя бессонница?

– Я не знаю, – пожал плечами брат. – Мне хватает пяти часов в сутки. Может быть я просто выспался за эти десять лет, – вновь улыбнулся он.

Я улыбнулась ему в ответ и вновь задумалась о ситуации с прессой. Медперсонал пока что не начал сливать важную информацию, но она уже начинала просачиваться, а значит скоро в палату к Хьюи может заявится какая-нибудь эксцентричная блондинка с бестактным вопросом наподобии: “И каково это – проспать полжизни?”. Эта блондинка, кстати, караулила меня сегодня у ресепшена, но я вовремя развернулась и отправилась к Хьюи другим путём. За то время, которое я провела в этой клинике на реабилитации после аварии, я выучила едва ли не все возможные и невозможные закоулки этого холодного здания.

Итак, мне нужно было срочно придумать, как уберечь Хьюи от верно приближающегося к нему стресса. Впрочем, рядом с ним с девяти утра до десяти вечера всегда был кто-то из близких, а по ночам несли караул доброжелательные медсёстры, но ведь у папарацци напрочь отбито чувство такта – они могут нагрянуть и в неустановленное для посещений время.

– Таша, – взмахнул перед моими глазами рукой Хьюи. – Прекрати так сосредоточенно думать. А-то состаришься быстрее. Я и так выгляжу на пять лет моложе тебя, не хватало ещё пару лет прибавить к этому ужасному числу, и всё из-за твоей привычки усердно ворочать мозгами. – с тех пор, как Хьюи проснулся, он улыбался чаще, чем я за последнее десятилетие своей серой жизни. – Пошли лучше прокатишь меня с ветерком. Только с тобой я могу надеяться на то, что однажды мы всё-таки собьём с ног доктора Аддерли.

– Ещё пара недель и ты уже сам сможешь ходить. Вот тогда-то ты его и собьёшь, – криво ухмыльнулась я

– Нет, нужно действовать пока я ещё “на колесах”, – весело улыбался Хьюи. – Давай же, подкати ко мне моего железного коня.

Как только мы оказались в коридоре, Хьюи сразу же принялся катить своё кресло самостоятельно. И хотя у него всё ещё недоставало сил на “скоростную езду”, благодаря ежедневной двухчасовой зарядке по утрам и послеобеденной пятичасовой гимнастике, он уже вполне уверенно мог без посторонней помощи, благодаря активной работе собственных рук, прокатиться по коридору и обратно к своей палате.

– И что же, теперь на нашей и без того забытой улице появился ещё один заколоченный дом? – прокатившись круг, мы остановились в “кармане”, расположенном справа от палаты Хьюи, в котором было установлено два диванчика и три горшка с внушительными живыми деревьями. – Даже не верится, что Фултонов больше нет. Ведь наша улица невообразима без их ворчания. Помнишь, как однажды миссис Моуди бросила газетой в Энтони, который на лето устроился разносчиком прессы?

– За то, что он не в тот отдел почтового ящика бросил журнал “Садовые чары”, – криво ухмыльнулась я, запустив руки в карманы.

– И как мистер Марвин словил Джереми и едва не отодрал ему уши за то, что он отобрал у их собаки теннисный мяч, который принадлежал нашей таксе и который уже неделю находился в пользовании их бульдога.

– Свирепый бульдог загнулся от старости спустя неделю, после чего чета Фултонов всерьёз решила, будто в этом наша вина и пёс помер от грусти по теннисному мячу, – ещё шире заулыбалась я. – Да уж… – поджав губы, грустно выдохнула я. – Сейчас окна их дома заколочены. Мистер Фултон попросил об этом мистера Гутмана… После смерти миссис Моуди, мистера Марвина забрал к себе их единственный сын. Помнишь его? Он приезжал к ним пару раз на своём бордовом обшарпанном пикапе.

– Да, помню… Бритоголовый весёлый мужчина, совсем не похожий на своих ворчливых родителей. У него ведь есть дочь?

– Две дочери, если я не ошибаюсь…

Мы немного помолчали.

– Выходит, на нашей улице осталось всего три дома? Дом мистера Гутмана, наш дом и та небольшая хибарка, которую ты делишь с её хозяйкой и Нат?

– В последнее время почти не делю. Коко всё чаще остаётся у Олафа, Нат вообще стала приходить только в гости, без ночёвки… Кстати, на нашей улице есть ещё один жилой дом. Тот, что напротив дома Генри.

– Там раньше жила большая семья, но они уехали едва нам исполнилось два года. Неужели теперь там кто-то живёт? Сколько себя помню, этот дом был заколоченным.

– Помнишь Даррена Рассела, одноклассника Пенни, и сексопильную Паулу Андерсон, с которой он начал встречаться в старших классах? Они так и не расстались. Почти сразу после того, как Паула окончила школу, они поженились. Закончив университет в Лондоне Даррен вернулся обратно в город, устроился тренером в зал Руперта, а Паула стала мастером по маникюру. Около семи лет назад они выкупили этот дом и отреставрировали его так, будто он никогда и заброшенным не был. Кстати, у них трое детей.

– Трое?! – удивился Хьюи. – Но ведь Даррену всего двадцать восемь лет, а Паула всего на год младше него!

– И это не самое удивительное, – ухмыльнулась в ответ я. – Все три девочки погодки – пять, четыре и три года. Кармелита, Бенита и Мерседес, – загибала пальцы я. – Первые две девочки с цветом кожи молочного шоколада, а последняя беленькая, словно тот зефир, который Амелия привезла нам однажды из России.

– Да-а-а… Вот это была сладость, – мечтательно заулыбался Хьюи. – Три коробки наслаждения.

– Коробки, может, было и три, но каждому из нас тогда досталось всего по пять зефирок.

– У тебя красивый мобильный, – неожиданно заявил Хьюи, вытащив из моего заднего кармана телефон. – За десять лет технологии сильно изменились.

– Помню, у тебя вообще был мобильный в виде раскладушки, – ухмыльнулась я. – Тебе мама подарила на десятилетие.

– Жаль, что он не уцелел… – поджал губы Хьюи. – И сколько сейчас стоит вот такая вот модель?

– Оу… Это очень дорогая модель. Настолько дорогая, что я даже ценой не интересовалась, чтобы не испугаться, – словив красноречивый взгляд собеседника, я пояснила. – Это подарок.

– Подарок? – удивлённо вздёрнул брови Хьюи. – Ты не говорила, что у тебя есть парень.

– У меня нет парня.

– Тогда кто тебе дарит настолько дорогие подарки?

– Это… Знакомый, – принимая телефон из рук Хьюи обратно, встретилась с ним взглядом я, и изумруды наших глаз выпалили искру.

– Знакомый?.. Хм… И что же ещё тебе подарил этот знакомый?

– Ничего особенного… Хо-о-отя… – я не собиралась рассказывать Хьюи о деньгах на операцию Мии, так как это был не подарок, но об автомобиле, который, по сути, являлся самой настоящей компенсацией, можно было рассказать. – Хочешь кое-что покажу? Давай, подкатывайся к окну.

Когда Хьюи, держась за широкий пластмассовый подоконник, поднялся со своего кресла и, пошатываясь, удерживался от явного желания упереться лбом в окно, я произнесла, едва не прислонившись щекой к его щеке и ткнув пальцем в стекло:

– Видишь вон ту оранжевую точку на парковке? Это фольксваген хэтчбек.

– Он подарил тебе машину?! – округлил глаза в детском удивлении Хьюи.

В течении следующих десяти минут я по-быстрому рассказала ему о своём “начальнике”, о том, что означает слово “компаньонка” и о том, как из-за моей подопечной моя “консервная банка” превратилась в “искореженную консервную банку”, вместо которой Дариан и подогнал мне новый автомобиль.

– Погоди… Так у тебя роман с работодателем? – уже сидя напротив меня в своём инвалидном кресле, вдруг решил уточнить проницательный Хьюи.

– Эммм… Это не роман… – замялась я.

– Тогда что это?

– Я его не люблю.

– Но при этом он дарит тебе автомобиль, мобильный… Вы спите вместе?

– Хьюи… – я потерла ладонью над губой.

– Таша, мне уже далеко не тринадцать… Но, если ты не хочешь мне об этом рассказывать, тогда не надо, – красноречиво посмотрел на меня брат.

Да, Хьюи было не тринадцать, но и ровесником моим, не смотря на то, что он был моим братом-близнецом, он, к несчастью, не являлся. Я не могла с ним обсуждать свою сложную половую жизнь.

Мы ещё несколько секунд выжидательно сверлили друг друга взглядами, после чего Хьюи наконец смирился с тем, что я не скажу ему ни слова о моих “постельных” отношений с Дарианом, и заинтересованно спросил:

– Выходит, ты и машину водишь? Давно сдала на права?

– Ровно пять лет назад, – хитро улыбнулась я.

– Первого марта?

– В первый день весны, первого марта с первого раза.

– Ты крута, – Хьюи протянул мне кулак и мы по-братски одобрили мою крутизну. Мы помолчали ещё несколько секунд, прежде чем Хьюи, задумавшись, продолжил разговор. – Кстати, Айрис не захотела знакомить меня с Дэйлом.

– В смысле – не захотела? – удивилась я.

– Я узнал, что свадьба уже скоро и захотел познакомиться с Дэйлом прежде, чем они поженятся, так как на свадьбу я едва ли попаду, – разочарованно поджав губы, Хьюи похлопал левой ладонью по колесу инвалидного кресла, в котором сидел, – но она отказалась нас знакомить.

– Почему? – машинально поинтересовалась я, и вдруг услышала, как в окно справа начали врезаться косые капли проливного мартовского дождя.

– Без понятия…

Мы помолчали ещё несколько секунд.

– А ты знал, что перед тем, как сделать предложение Айрис, Дэйл признался мне в любви?

– Нет, – обеспокоенно посмотрел на меня Хьюи.

– И самое удивительное, что Айрис знала об этом с самого начала. Знала, когда принимала от него предложение о вступлении в брак, и знает сейчас, собираясь шагать с ним под венец.

– Он устроил свадьбу с Айрис в отместку тебе? – даже для Хьюи это было прозрачно.

– Более чем уверена в этом.

– И ты пойдёшь на эту свадьбу?

– Она ведь моя кузина. Это её выбор.

– Знаешь, а ведь она его не любит… – вдруг задумчиво произнёс Хьюи, сверля взглядом мои колени, после чего перевёл взгляд на меня. – Это заметно, когда она говорит о нём.

– Она что-то задумала… – с подозрением прищурилась я.

– Всё-таки как всё изменилось, – тяжело выдохнул Хьюи. – Энтони – гомосексуал, у Пени на редкость счастливый брак, Миша – мать двоих детей, у тебя сложные отношения с твоим боссом, Айрис – невеста, без пяти минут жена нелюбимого человека. Интересно, как сложилась судьба у Эсми и Руби? Ты что-нибудь о них знаешь?

Глава 12.

Руби Уотсон была одноклассницей Джереми, переехавшей в Лондон с родителями сразу после перехода в десятый класс. Руби и Джереми начали встречаться, когда Руби уже жила в Лондоне – она состояла в команде черлидеров, выступавших в поддержку баскетбольной команды, в которой Джереми был капитаном.

Руби была первой и последней девушкой Джереми. Они провстречались ровно семь месяцев, после чего произошло фатальное столкновение нашей машины с мусоровозом.

…Руби достаточно быстро начала новые отношения. Однако только с третьим парнем после Джереми у неё завязалась “серьёзная история”. Она забеременела и на пятом месяце вышла замуж. Судя по истории в её инстаграме – Пени случайно на неё наткнулась – уже в конце апреля этого года Руби должна родить своего первого ребёнка – девочку.

Она родит ребёнка, которого могла бы ждать от Джереми… В конце концов, он был единственным, за исключением её действующего экс-бойфренда, ныне мужа, с кем она состояла в отношениях больше полугода. Я даже думала, что они любили друг друга, пока не узнала, что следующим её парнем после Джереми стал форвард из его команды-соперницы по баскетболу. Суть даже не в том, что Руби начала встречаться со спортивным соперником Джереми, а в том, что она начала новые отношения спустя каких-то два месяца.

Два месяца!.. Не два полугодия (что я бы ещё приняла), не два года и не два десятилетия, а два – твою ж мать! – месяца!

Интересно, в какой именно момент она решила, что скорбеть по погибшему возлюбленному с неё достаточно? Кто-то подсказал? Или сама додумалась?

И ведь неплохой девчонкой была до тех пор…

Это не любовь. По крайне мере я не признаю существование любви в подобной форме.

Эсми Далтон была на год старше Хьюи. Они начали встречаться за два месяца до трагедии. Многие девчонки в школе высмеивали Эсми за то, что она завязала отношения с парнем младше неё – они все встречались с парнями постарше, минимум с ровесниками, но никак не с “малолетками”. Хьюи было всего тринадцать, а ей четырнадцать, но никто не сомневался в том, что они любили друг друга. В конце концов, это была первая любовь для каждого из них. Я не знаю, что бы это значило, так как у меня ещё не случилось “первой любви”, но Амелия говорит, что первая любовь самая сильная и, соответственно, самая незабываемая (она вышла замуж за прадеда по первой влюблённости и никогда об этом не жалела).

Первые полгода после аварии Эсми посещала Хьюи каждый день после школы – её подвозил наш отец. Затем её мать, узнав о том, что Руби Уотсон давно уже завязала новые отношения, забеспокоилась за Эсми и попросила нашего отца не потакать её дочери в желании видеться с парнем, лежащем в коме. В конце концов, у девочки вся жизнь впереди, многодетный отец должен был понять её, как мать-одиночку…

Отец перестал подвозить Эсми в больницу и следующие полгода она добиралась до Лондона на электричке по три-четыре раза в неделю. Затем ещё полгода она приходила к Хьюи каждые выходные (то есть два раза в неделю стабильно). Последние же полгода она приходила по субботам. Я гордилась ей, честно. Даже сейчас горжусь. Эсми провстречалась с Хьюи всего два месяца и, в отличие от Руби, состоявшей с Джереми в отношениях в три с половиной раза дольше, она не покидала своего парня на протяжении бесконечно долгих двух лет. Два года она не расставалась с Хьюи, два года приносила ему букеты ромашек (их личная фишка), два года читала ему вслух книги и год моей реабилитации заносила мне раз в неделю дешёвые шоколадки, к которым я привязалась (если только можно так сказать) не меньше, чем к ней.

Руби Уотсон же хватило всего двух месяцев, чтобы забыть о Джереми. Возможно, если бы Джереми тоже впал в кому, а не умер, Руби бы тоже, подобно Эсми, проявила свою верность. Но у нас не представилось возможности проверить эту теорию, а я не верила в то, что Руби, будь Джереми в коме, способна была бы стоять в одном ряду с Эсми, не желающей отпускать руку Хьюи.

…Эсми попрощалась с Хьюи вскоре после своего шестнадцатилетия. Я, стоя за приоткрытой дверью палаты, случайно подслушала прощание этой необычной девушки с её первой любовью. Это было трогательно – она прощалась стихами:

«В осеннем лесу, на развилке дорог,

Стоял я, задумавшись, у поворота;

Пути было два, и мир был широк,

Однако я раздвоиться не мог,

И надо было решаться на что-то.

Я выбрал дорогу, что вправо вела

И, повернув, пропадала в чащобе.

Нехоженой, что ли, она была

И больше, казалось мне, заросла;

А впрочем, заросшими были обе.

И обе манили, радуя глаз

Сухой желтизною листвы сыпучей.

Другую оставил я про запас,

Хотя и догадывался в тот час,

Что вряд ли вернуться выпадет случай.

Еще я вспомню когда-нибудь

Далекое это утро лесное:

Ведь был и другой предо мною путь,

Но я решил направо свернуть –

И это решило все остальное*».

(*Роберт Ли Фрост. Перевод Григория Кружкова).

Дослушав до конца, я на мгновение закрыла глаза и, сделав несколько шагов назад, спряталась за шкафчиком в кармане, в которым сегодня вечером стояла с Хьюи, показывая ему в окно свою машину, которая с высоты десятого этажа казалась игрушечной.

Тем воскресным утром Эсми уходила из больницы поспешно. Она переворачивала старую страницу, открывала новую, хотела жить дальше – и жила. Спустя год она стала встречаться с Оскаром Крофтоном, парнем из параллельного класса, которого я знала по внеклассным занятиям: меня оставляли после уроков из-за “хулиганских наклонностей” (чистила физиономии тем, кто из-за успехов Энтони выражал сомнения в моей гетеросексуальной ориентации), а его из-за его пристрастия к любительскому граффити, которым он разрисовал в те года половину города. Залётный был парень, но неплохой. И хотя я прекрасно понимала, что так правильно – Оскар неплохой парень и Эсми должна жить дальше – всё же мне было печально от того, что Эсми решилась на “правильную жизнь”. Скорее мне было даже не печально, а больно, однако к тому времени я уже настоятельно отрицала тот факт, что мне ещё может быть больно (куда ещё больнее?). Ещё возможно, что на самом деле мне не было ни печально, ни больно, а просто по-подростковому обидно от того, что у Эсми получалось то, что у меня в итоге так и не вышло – жить дальше.

Я была подростком, когда поняла, что “жить дальше” мне не светит. Только если мать с братьями воскреснут… Единственная надежда оставалась лишь на Хьюи. Этой надеждой я до сих пор и существовала.

Эсми сейчас двадцать пять. Она вышла замуж за Оскара Крофтона когда ей шёл двадцать первый год. Спустя полгода (ещё в больнице я заметила, что Эсми как по часам живёт полугодиями) у них родилась дочь. Девочку назвали Бони, ей сейчас уже три года, и мысль о том, что этот ребёнок мог бы быть ребёнком Хьюи, точила меня не меньше, чем мысль о том, что Джереми так же мог сейчас быть отцом ребёнка Руби…

Год назад Оскар Крофтон умер. После ночной смены напился с друзьями в баре Лондона, в котором подрабатывал охранником, после чего, пьяный в дым, упал и разбил голову о бордюр.

За год перед смертью он изменил Эсми с их соседкой. Об этом весь город гудел и, в итоге не выдержав давления общественности, эта самая соседка вскоре продала свой дом и переехала куда-то в Йоркшир. Не смотря на столь громкую измену, приобретшую едва ли не вселенский масштаб в нашем провинциальном городишке, Эсми не рассталась с Оскаром. Женщина по природе своей не способна простить мужчине измену и тем более забыть её, но, по-видимому, Эсми каким-то образом умудрилась дать Оскару второй шанс. Весь город видел, что после предательства отношения в этой паре срастаются слабо, как и все видели, что Оскар старался (вроде как он дарил ей цветы, стал ходить с ней в кафешки и подарил ей однажды полугодовой абонемент в тренажерный зал Руперта), но прежде чем всё успело бы заново “срастись” Оскар умер. Эсми осталась одна с двухлетней дочерью на руках и матерью мужа (её мать умерла ещё до её свадьбы), которая выйдя на преждевременную пенсию по состоянию здоровья взяла большую часть присмотра за внучкой на себя. Сейчас Эсми работает кассиром на городской железнодорожной станции и при помощи добродушной свекрови сводит концы с концами. В общем, ведёт жизнь среднестатистической матери-одиночки в провинциальном городке, променяв карьеру иллюстратора, о которой она мечтала, на материнство, которым наверняка довольна (со стороны она кажется любящей матерью).

…По жизни я старалась никого не осуждать, хотя иногда и срывалась, всякий раз в подобных срывах сама себя одёргивая. Наверное поэтому мне всегда были мало интересны сплетни. И всё же сплетни – это лёгкие провинциальных городков. Не будет сплетен – не будет и жизни в провинции. Другого развлечения здесь нет. Поэтому, куря на крыльце, я часто слушала новости Нат о незнакомых мне людях, о наших общих знакомых и о своей семье отдельно. Невольно я знала всё и даже больше обо всех, и все знали всё, и больше чем всё обо мне. Куря и слушая Нат, я думала о том, что наш город жив. Жаль только, что его лёгкие без никотина не могут.

Именно так, чаще всего из уст огневолосой, я невольно, по чуть-чуть узнавала и о Руби, и об Эсми, и об их ожидаемых, и уже рождённых детях. Обо всех и обо всём.

…Выслушав мой пятиминутный рассказ о Руби и Эсми, Хьюи, закрыв глаза, запрокинул голову и тяжело выдохнул. Я знала, что сейчас он впервые осознавал, что проспал целое десятилетие. Но лучше раньше или никогда, чем поздно. Нам нужно это принять, пережить и смириться, и мы сделаем это вместе. Сквозь боль, пот и, если понадобится, слёзы.

Глава 13.

Я словила себя на том, что стала уставать, но по-хорошему, как устают в конце насыщенных яркими и обязательно радостными событиями дней. Но я не жаловалась и даже больше – готова была выматываться счастьем до тех пор, пока оно меня не разорвало бы изнутри.

Хьюи повезло с вниманием – даже ко мне так не липли, когда я валялась в больнице, уже в тринадцатилетнем возрасте борясь с осязаемым желанием наложить на себя руки. Впрочем, в этом плане его везение относительно. К концу дня он уже уставал от яркого калейдоскопа родственников, проносящихся перед его глазами ежедневно без выходных и праздников, отчего он предпочитал заканчивать свой день в моей компании – мы оба умели молчать.

Первую половину дня я проводила с Амелией и Жасмин или с Пени и её детьми, но ежедневно, как по часам, являлась на порог палаты Хьюи ровно в три часа дня и уезжала от него самой последней – в десять часов. Лишь пару раз я уехала на час раньше, когда Хьюи заметно уставал от дневных нагрузок, связанных с работой над его физическим состоянием, и, утомлённый изнурительными тренировками, изъявлял желание пораньше лечь спать. Выезжая из Лондона, я мчалась обратно в город, чтобы присмотреть за Рэйчел и Барни, и составить компанию слегка подвыпившей Пандоре, пока Руперт с Пени посещают ресторан или отмечают на вечеринке помолвку друзей. Или же ехала прямиком к Байрону с Нат, чтобы помочь последней с покраской корней волос посреди ночи, или должна была успеть на ужин к мистеру Гутману и Коко, или передать посылку Расселам от крёстной Паулы… В итоге я попадала домой не раньше полуночи, чаще всего около часа ночи, принимала душ, иногда меняла постельное бельё или готовила одежду на день грядущий и заваливалась спать без задних ног. Я спала шесть-восемь часов в сутки, просыпалась не позже девяти утра, после чего занималась зарядкой, мысленно бодря себя тем, что ливням не лить вечно и скоро можно будет возобновить свои утренние пробежки после “зимнего застоя”, затем готовила завтрак, ела, стирала, шла к Амелии или в продуктовый магазин, после чего вновь на всех парах мчалась в Лондон.

В один из таких насыщенных дней у меня возникла идея, постепенно, день за днём начавшая перерастать в маниакальное, буквально зудящее желание. Я подсчитала свои расходы на один только путь до Лондона и обратно, и поняла, что у меня пропадает не только прорва денег (в частности на топливо), но и времени. Идея снять недорогое жильё где-нибудь поблизости к поликлинике стала настойчиво овладевать мной и, в итоге, я не заметила, как однажды вечером, вернувшись домой в начале второго часа ночи, начала подыскивать на одном из тематических сайтов недорогое жильё. С разочарованием оценив стоимость пары комнат в захудалых квартирках, возраст которых превышал возраст Амелии, я поморщила носом и захлопнула ноутбук. О съёме жилья не могло быть и речи, если только я не хотела опустошить свою копилку и поскорее вогнать себя в нужду вернуться на работу к Риордану. Чего-чего, а этого я точно не хотела. От одной только мысли о том, что мне вновь придётся терпеть общество Ирмы, а ей моё, по моей спине пробегали мурашки, но они не шли ни в какое сравнение с тем холодком, который сжимал мои внутренности, когда я думала о том, что в какой-то момент мне всё же придётся восстановить свои ежедневные встречи с Дарианом. Он определённо не был мне противен (подобное было бы даже смешно), но сам факт того, что он сто раз откажется меня уволить, попроси я его об этом эти сто раз, и выдать мне на руки необходимые для устройства на новую работу документы, плюс его маниакальное желание привязать меня к себе морским узлом заставляли меня думать о нём с неприятной настороженностью.

За последние две недели мы виделись дважды. Оба раза в его квартире и оба раза я уходила не прощаясь, ещё до наступления рассвета. Я надеялась на то, что мои утренние исчезновения и отсутствие желания встречаться хотя бы немного оттолкнут от меня Дариана, но даже в последнюю нашу встречу я невооружённым взглядом могла рассмотреть, что его огонь не гас, и меня беспокоило, что искры от него грозили прожечь мою мантию хладнокровия.

Мы переписывались. Сначала я отвечала на его сообщения сухо, вяло, иногда тянула с ответом по пять-десять минут, но уже спустя пару часов Дариан учтиво напоминал мне о моей прямой обязанности отвечать ему “как нормальный человек, а не тупой робот”, и я вновь вспомнила как писать в одном сообщении больше трёх слов – то есть развёрнутые предложения, с запятыми, восклицательными, вопросительными знаками, словесными оборотами, глаголами из двенадцати букв и словарными словами. В конце концов Мия была спасена по милости Риордана, и я не могла после подобного – после спасения жизни моей племянницы! – просто взять и слиться. Я помнила, что была продана и не принадлежала самой себе, и в моменты, когда особенно остро хотела об этом забыть, Дариан тактично напоминал мне об этом весьма яркими способами. И он был прав. Мне и вправду не стоит забывать о нашем контракте. Подобное нужно как-то решать, а не забывать.

Я не намерена умолять его о свободе. И так как становиться жалкой ради свободы я не собиралась, я смогла трезво оценить сложившуюся ситуацию: мне понадобится много времени для этого боя. Больше времени мне нужно только терпение, а больше терпения только свобода, так что залог моего успеха был основательным, что позволяло мне не сомневаться в своей победе, пусть она и была далеко за горами.

Но сейчас я думала об этом как о чём-то побочном, словно о болтающейся яркой ленточке на воздушном змее. Всё моё внимание было целиком приковано к покорителю ветра, а не к развевающимся по ветру лентам. Я была поглощена Хьюи. Я думала о нём двадцать четыре часа в сутки: засыпая я видела его во сне, просыпаясь размышляла о его физическом здоровье, словах, желаниях и даже жестах. В моих мыслях был только он, остальные – фон. И всё равно Дариан был самым ярким пятном этого фона. Выделялся даже на фоне Мии, которую обещали уже в скором времени выписать.

Глава 14.

Второй день весны потрясений не предвещал. Сидя в машине на парковке, я допивала свой кофе, заваренный мне Нат. На этих выходных она ночевала у меня, пока Байрон встречал в своём доме двоюродную бабушку внучатой племянницы по отцовской линии, если только я ничего не путаю.

С утра прошёл дождь. Из-за бегущего над Лондоном табуна туч большинство людей, входящих в двери больницы и выходящих из неё, были одеты в сиреневые и жёлтые дождевики, некоторые даже красовались резиновыми сапогами. Зацепившись взглядом за молодую маму с маленькой дочкой, на ногах которых блестели одинаковые сапоги с изображением оранжевых пчёлок, я взяла с бокового кресла утреннюю газету, которую ещё не успела прочесть. Сразу же прочла прогноз погоды на неделю: пасмурно, дожди и даже грозы. Нахмурившись, я вскользь просмотрела новости о запущенном на Марс новом спутнике, о курсах валют, экономической стабильности, завершении программы “Женские секреты” с Сьюзет Тэтчер, нашумевшем успехе многомиллионного IT-проекта Роланда Олдриджа, приближении весенней ярмарки и звездопаде, случившемся в последний зимний день в этом году. Допивая остатки кофе, я уже хотела закрывать газету, когда наткнулась на ЭТО.

На предпоследней странице красовалась колонка под названием “Одна непрожитая жизнь”, в центре которой зияла фотография три на четыре. Хьюи на ней улыбался.

Статья начиналась словами: “Представьте себе, что вы потеряли десять лет из жизни впустую…”, – и заканчивалась словами: “На следующей неделе мы опубликуем интервью с Хьюи Грэхэмом, и вы узнаете, каково это – пропустить своё взросление”.

Откуда у них фотография пятнадцатилетней давности?! Что значит “на следующей неделе мы опубликуем интервью с Хьюи Грэхэмом”?! Кто им его даст?! Они ведь не думают, что прорвутся к нему?!

Разъяренная от негодования, я метнула взгляд на имя автора статьи – Дарла О.Тейлор. Мысленно прокричав имя длинноносой журналистки-нахалки, которая явно страдала переизбытком самоуверенности, я несколько раз свирепо проткнула её имя ногтем указательного пальца, после чего не менее яростно смяла газету в шар и выбросила его через плечо на заднее сиденье. Поставив термокружку в подстаканник, я вышла из машины и, громко хлопнув дверцей, тяжело выдохнула, и закрыла глаза. Сделав глубокий вдох, я ощутила в воздухе сильную влажность и прохладу. Поставив автомобиль на сигнализацию, я надела капюшон сиреневого дождевика, чтобы скрыться от накрапывающих мелких капель. Вся парковка, как и всегда, была забита до отказа, так что до больницы мне необходимо было пройти не меньше двухсот метров, и я радовалась тому, что с утра всё-таки согласилась надеть дождевик Нат. Огневолосая как знала, что он мне понадобится.

Прежде, чем я успела снять с себя дождевик в холле, ко мне подбежала девушка лет двадцати семи-восьми, на высоких каблуках и с высоко поднятыми от корней волосами карамельного цвета, к которым была прикреплена аналогичного цвета искусственная коса длинной до её солнечного сплетения. Я сразу поняла, кто она такая, и не по её разукрашенной физиономии или слащаво-самодовольному выражению лица (кажется, она перебрала с наращиванием ресниц), а по её самоуверенной походке, да и по диктофону, который за ней таскал худощавый мужчина с неестественной, отчего вызывающей сочувствие и желание поморщить носом, причёской. Его парикмахеру нужно было бы руки оторвать, если только этот парень сам не занимался своей укладкой.

– Таша Грэхэм, верно? – мгновенно подступила ко мне девушка. – Дарла О.Тейлор, газета “Обозреватель Большого Лондона” – не останавливаясь представилась муха, чем сразу же продемонстрировала свою назойливость.

Так вот значит как выглядит стерва, которую я уже вторую неделю к ряду хотела прихлопнуть скрученной в трубочку газетой с её же колонкой, в которой она “обозревала необозреваемую” жизнь Хьюи. – Каково это – выжить вместо братьев и матери?

– Не понимаю о чём вы, – ответила ледяным тоном я, после чего, подойдя к пустующему ресепшену, сняла с вешалки один из трёх белоснежных халатов. – Вы находитесь в больнице. У вас есть разрешение на интервьюирование? – властно надевая на себя халат, невозмутимо холодно поинтересовалась я.

– Оу… У нас… – парень полез во внутренний карман пиджака.

– Доктор Дженкин? – удивлённо вздёрнула брови муха по имени Дарла О.Тейлор, прочитав прикреплённый к надетому мной халату пейдж.

– Боюсь, мне придётся доложить на вас администрации. У вас будут серьёзные проблемы, Дарла О.Тейлор, – уже развернувшись, добавила я, после чего уверенным шагом направилась в противоположную сторону от оторопевших журналистов, которые никак не могли поверить в то, что обознались. Я сыграла настолько убедительно, что даже сама на мгновение поверила в то, что являюсь некой или неким доктором Дженкином.

Завернув за угол, я невозмутимо сняла с себя не принадлежащий мне медицинский халат и, оставив его на перилах лестницы, быстро поднялась на два пролёта вверх, прошла в противоположный конец коридора и наконец стала нервно нажимать на кнопку лифта.

Нет, неприятности я этой стерве всё-таки организую. На это мне нужно всего каких-то пару суток. Правда прежде мне самой предстояло пережить нечто, что никак нельзя было назвать приятным моментом.

Выйдя из лифта, я направилась к палате Хьюи. Сегодня кроме меня никто не должен был его посещать – отец с Айрис подхватили серьёзную простуду, кто-то из них явно кого-то заразил, а Пандора присматривала за Рэйчел и Барни, пока Руперт с Пени навещали Мишу. Я приехала в девять часов, но из-за загруженности на парковке и чтения жёлтой прессы под кофе – хоть что-то было положительное этим утром! кофе! – на этаже Хьюи оказалась лишь в половину десятого.

Я только сделала первый шаг из лифта, когда увидела его, и сразу же отвела взгляд, подсознательно оберегая свою психику от воздействия внешних факторов. Кроме меня и его на коридоре больше никого не было, так что сделать вид, будто я его действительно не заметила, было невозможным. Энтони, в отличие от меня, сразу же смутился: приостановился, опустил глаза, положил руки в задние карманы джинс и продолжил своё движение к лифту неестественно медленным шагом.

Сколько мы не виделись? Три года?.. Четыре?.. Больше?.. Предпочла бы умножить это время на пятьдесят, хотя, подозреваю, что так долго я рискую не прожить, так что можно было бы ограничиться умножением на два-три десятка.

Не сбавляя шага, я прошла на расстоянии вытянутой руки от него, не собираясь наделять его даже секундой своего внимания. Однако уже спустя пару моих шагов произошло нечто неприятное – этот человек решился произнести моё имя вслух:

– Таша, – окликнул он меня, но я не остановилась, поэтому он сразу же решил попытаться снова. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я обернулась и, встав к говорившему полубоком, положила на него свой тяжёлый взгляд. Думаю, было ясно, что я не собираюсь с ним разговаривать, поэтому Энтони благоразумно решил воспользоваться выделенными мной ему секундами, хотя благоразумие никогда прежде не являлось его коньком:

– Помнишь нашу пещеру сокровищ?

Пещера сокровищ – дупло в огромной груше, растущей в крайнем правом углу заднего двора. Его нашёл Энтони и присвоил себе, но я была единственной, кто отвоевал у него право прятать там и свои игрушки тоже. В итоге ему пришлось согласиться делить свой тайник со мной, чтобы впоследствии не искать все свои “сокровища”, припрятанные им там, по ближайшим окрестностям, в частности в клумбах Фултонов. В год, когда произошла авария, в ствол древней груши попала молния и расколола его напополам. Дерево должно было погибнуть, но вместо этого просто перестало плодоносить. Мы больше не ели его сладких груш размером с мой кулак и больше не взбирались на него. Не потому, что выросли, и даже не из-за пережитого горя, а просто по соображениям безопасности – дерево в любой момент могло окончательно расколоться и рухнуть.

Так ничего и не ответив, я развернулась и направилась к палате Хьюи. Лимит времени для Энтони был не просто исчерпан – каждая секунда, которую я ему уделила, была им нагло вырвана у того, кому она изначально предназначалась. Я не собиралась тратить своё время с Хьюи на того, кого не то что братом, даже знакомым не считала.

Я не помнила никакой нашей пещеры сокровищ. У нас вообще ничего общего не было. Даже в детстве. Было его, моё, но только не наше. Я могла простить Мишу за то, что она меня бросила в самый сложный момент, могла простить отца за то, что он отвернулся от меня из-за моей схожести с матерью, но не могла простить Энтони ни за то, что он отрёкся от нас, ни за то, что осознанно выставлял свою грязную жизнь напоказ, ни за то, что он вылил чан всей этой грязи на мою жизнь, из-за чего мне пришлось превратиться в трудного подростка, чтобы не стать затравленной девчонкой, и в итоге с ужасающей лёгкостью принять решение о смене своей фамилии. Мне некого было прощать. Экс Энтони Грэхэма, маскирующегося под маской Фабулуса, для меня больше не существовало. Его просто нет. И нет никакого нашего прошлого. Есть его прошлое и моё прошлое, никак не связанное с ним.

– Как же всё-таки он не похож на нас, – совсем как я сдвинув брови, произнёс Хьюи, и в этот момент он стал так на меня похож, что я увидела в нём своё неискажённое отражение. – Худощавый, словно щепка, не то что я с Джереми… И его руки – они слишком длинные. В нём не узнать того мальчишку из детства. И виной не сотня пластических операций. Это просто не он.

– Чего он хотел? – опустившись в кресло напротив брата, тяжело выдохнула я.

– Он пробыл у меня всего минуту. Сказал, что думал встретить тебя здесь и что жалеет о том, что не справился без матери.

– И больше ничего?

– Больше ничего.

Глава 15.

Оказывается, Дариан на несколько дней улетал в Антверпен по вопросу открытия второго в Бельгии салона RioR (первый восемь лет назад был открыт им в сердце Брюсселя). Всё, как и всегда у миллиардеров, прошло гладко – салону RioR в Антверпене быть. Я бы так и не узнала о его отлучке из страны, если бы не предложила ему встретиться этим вечером. В итоге мне пришлось отложить свою мухобойку до вечера среды – Дариан возвращался в обед и мы оба были не против пересечься между девятью и десятью часами.

И всё же дожидаться возвращения Дариана у меня не было времени. Я где-то умудрилась пробить сразу три колеса на машине, из-за чего вынуждена была ездить в Лондон на электричке и тратить на путь туда-обратно лишних два часа своей жизни. Машина отца уже неделю стояла без рабочего мотора, а машина Руперта колесила где-то по Уэльсу – он одолжил её на десять дней своим родителям, решившим посетить значимые для них места их молодости. Три из четырёх раз электричка была переполнена под завязку, из-за чего по моим ногам дважды в разное время проехались чемоданами, единожды пролили на мои ботинки чёрный кофе и с пару десятков раз нарушили моё личное пространство случайными прикосновениями или толчками. Один раз мне пришлось простоять вплоть до Лондона и один раз пришлось на протяжении часа терпеть перепалку между двумя женщинами, не поделившими места. Радовало только одно – Руперт обещал на днях прикупить и поставить мне колёса бесплатно, так сказать по-родственному. У него будто бы как раз завалялись ненужные новенькие колёса в одном из гаражей его знакомых. Честное слово!.. В общем на сей раз я решила не обращать внимание на то, что Руперт хочет сделать мне очередную “финансовую подачку”, от которых я всё время нашего знакомства виртуозно отбивалась. Я решила махнуть на это рукой, когда он, помахав мне ручкой Барни, произнёс наигранным тоном, при этом мило выпятив нижнюю губу: “Ну хотя бы один-то раз можно”. От моего неожиданного согласия он засветился, словно Рождественская ель, а Пени сразу же отметила, что после пробуждения Хьюи я стала “мягче”. Мягче!.. Я что, вата какая-нибудь, чтобы мягче становиться?

В общем, я дожидалась от Руперта подарка, которого логично было не ожидать вплоть до его грядущей зарплаты, так что уверенно мучилась в электричке, утешая себя тем, что хотя бы на бензине, раз не на времени, я всё-таки экономлю.

Этим утром я добралась до палаты Хьюи с особым трудом. В электричке рядом со мной села дряхлая старушка, которой я не смогла отказать в помощи, когда оказалось, что её внук не пришёл её встретить. В итоге я целый километр протащила от вокзала в руках тяжеленную сумку, заполненную книгами – целая библиотека! – после чего без лифта подняла эту же сумку на пятый этаж. И хотя мои ежеутренние тренировки явно мне пригодились, на лестничной площадке пятого этажа мои лёгкие уже откровенно глохли. За мои старания старушка вручила мне лежащий сверху, эксклюзивный и слегка потертый экземпляр Джейн Остин “Гордость и предубеждение” в твёрдом переплёте. Поблагодарив душевную старушку, я поспешила в поликлинику, но прямой автобус до неё почему-то был снят с маршрута и мне пришлось сделать три пересадки, прежде чем я, наконец, оказалась на соседней от финиша улице. Я уже хотела перейти дорогу, когда напротив меня остановилась девушка на байке – иностранка – и попросила мне объяснить ей путь до Клапхэм-роуд – её навигатор был неисправен. В итоге, пытаясь понять ломанный английский, я провозилась с незнакомкой битых семнадцать минут, после чего, одарив меня лучезарным взглядом и скомканным: “Thank you very-very much”, – туристка испарилась так же быстро, как и возникла передо мной, а я быстрым шагом направилась к цели, пообещав себе больше не отвлекаться от своего пути, который сегодня превратился для меня в целый квест.

Накануне я до трёх часов ночи не спала, в компании Нат считая звёзды на небе – родственники Байрона всё ещё не уехали из города – отчего день теперь казался мне ещё более тяжёлым, чем мог бы быть, если бы я выспалась.

К девяти часам вечера, после упорного, беспрерывного пятичасового занятия хождением с Хьюи при помощи брусьев, я, подумав о предстоящем мне пути домой, впервые за долгое время совершенно неожиданно почувствовала себя выжатой, словно пропущенный через соковыжималку лимон. Однако, как и всегда в подобном состоянии, я не подавала вида, продолжая вести себя с Хьюи максимально энергично.

Сидя на стуле в кармане, расположенном справа по коридору от палаты Хьюи, я улыбалась, наблюдая за тем, как брат ловко жонглирует тремя мандаринами – остатки фруктов, оставленных ему вчера Рупертом и Рэйчел (Пени осталась дома с просопливившемся Барни – весенний авитаминоз).

– Это ведь Джереми научил нас жонглировать, помнишь? – улыбнулся Хьюи, наконец положив мандарины себе на колени, после чего поправил на своей голове свисающую назад чёрную шапку из тонкого хлопка.

Несколько дней назад Хьюи высказал желание вылезти из больничной пижамы и, чтобы чувствовать себя по-домашнему, попросил меня привезти ему что-нибудь из его старой одежды. Естественно он давно вырос из размеров тринадцатилетнего парнишки, но Амелия нашла для него в коробке с одеждой Джереми спортивные штаны, футболку и кофту, которые тот купил себе на вырост и последние дни своей жизни любил надевать, чтобы разнашивать и без того большие для его физиологического возраста вещи. Эта мешковатая одежда замечательно подошла Хьюи, а из его личных старых вещей я нашла ему его любимую шапку, которой он обрадовался даже больше, чем пряникам Амелии, от которых с детства был без ума.

– Джереми мог жонглировать десятью мандаринами одновременно, – продолжал Хьюи, – ты могла восемью, я пятью, а Миша тремя… Теперь я тоже могу только тремя. Совсем разучился.

– Ничего ты не разучился, – ухмыльнувшись, я слегка стукнула ногой по колесу инвалидного кресла, в котором сидел брат. – Тебе просто нужно вспомнить.

– Купишь мне зелёный чай с сахаром в автомате? – выдохнув, словно поверив моим словам, поинтересовался Хьюи.

Поднявшись, я нащупала в своих джинсах мелочь и вышла в коридор. Повернув направо, я посмотрела на монетки в руке, после чего подняла голову и сразу же встретилась взглядом с подходящим ко мне Дарианом.

– Дариан Риордан?! – в предупредительно-неодобрительном удивлении выпалила я.

– Таша Палмер?! – с наигранным удивлением воскликнул в ответ Дариан, после чего едва не ослепил меня своей белоснежной улыбкой.

– Что ты здесь делаешь?! – недовольным шёпотом, сквозь зубы поинтересовалась я.

– Мы ведь договорились встретиться, помнишь? – скрестил руки на груди Риордан.

– Да, но не в больнице! – продолжала выдавливать из себя шепот я.

– Мы договорились встретиться между девятью и десятью. Твой телефон вне доступа, но я знал, где тебя искать.

– Мой телефон разрядился и сейчас только… – я посмотрела на наручные часы. – Одиннадцать?! Но почему меня никто из медицинского персонала до сих пор не выгнал?

– Да потому что никто не хочет рисковать челюстью, – послышался весёлый смешок за моей спиной. Тяжело выдохнув, я обернулась и посмотрела вниз, на подкатившего ко мне впритык Хьюи. – Ты сказала – Дариан Риордан? Твой начальник и по совместительству парень? – улыбаясь, Хьюи оценивающе осматривал Дариана с головы до ног.

– Он мне не парень, – тяжело выдохнув, сдержанно произнесла я, после чего подошла к автомату и забросила в него первую монетку.

Обернувшись, я поняла, что не только Хьюи был занят оценкой внешних данных нового знакомого, но и Дариан.

Наконец оторвав свой взгляд от Хьюи, Дариан вдруг быстро посмотрел на меня и затем вновь на Хьюи.

– Надо же, – наконец задумчиво произнёс он, – точная копия.

– Не точная, я уверяю, – мгновенно весело усмехнулся Хьюи. – У нас набор хромосом разный. Это ей не повезло родиться девчонкой, со мной же в этом плане всё в порядке. Хьюи, – он протянул собеседнику руку, и Дариан уверенно пожал её. – Я старше Таши на пять минут. Таша вообще самая младшая в семье. И самая бойкая.

– Да, я в курсе, – подтвердил свои знания Дариан.

– Мне не показалось? Ты назвал её Ташей Палмер? Палмер – это девичья фамилия нашей матери. Она Таша Грэхэм.

– Вообще-то Палмер, – поджала губы я, засунув руки в задние карманы своих джинс. – Я сменила фамилию.

– Сменила фамилию?! – брови Хьюи поползли вверх. – Зачем это тебе?

– Ну, знаешь… – я обернулась к автомату, чтобы вытащить из него чай. – У меня было слишком много проблем со старой фамилией…

– Только не говори, что ты винила фамилию во всех своих напастях, – усмехнулся Хьюи.

– Хах! Нет конечно. Я ведь не идиотка. Просто фамилия Грэхэм слишком богата на историю.

– Да ла-а-адно… – принимая от меня чай, улыбаясь протянул Хьюи. – Ты ведь это из-за Энтони?

– Не только.

– Кто такой Энтони? – мгновенно активировался Дариан.

– Это долгая история… – сдвинув брови, ответила я прежде, чем Хьюи успел бы просветить Дариана во всём, о чём он мог ещё не знать.

Хотя Риордан и имел на меня досье, всё же моя жизнь была более тяжеловесной, чем увесистая стопка макулатуры в скоросшивателе.

Обойдя кресло Хьюи, я взялась за его ручки и начала разворачивать его в сторону палаты.

– Подожди здесь… – не смотря на Дариана, глухо обратилась к нему я.

– Был рад познакомиться! – уже будучи повёрнутым полубоком к Риордану, кинул на нового знакомого весёлый взгляд Хью, высоко подняв руку над своей головой и махнув ему. – Приходи как-нибудь ещё! – продолжал смеясь выкрикивать он, пока я катила его обратно в палату – специально ведь выводил меня из себя. – Я расскажу тебе, как Таша в детстве носы мальчишкам из соседних дворов разбивала!..

В момент, когда я закатывала Хьюи в палату, он уже во весь голос смеялся, а я хмурилась. Когда мы наконец остановились у его койки, я забрала из его рук горячий чай и, поставив коричневый стаканчик на прикроватную тумбу, начала помогать ему пересаживаться на койку.

– Да брось, – весело начал Хьюи, уловив моё недовольство. – Ты ведь не сердишься?

– Зачем ты назвал его моим парнем? – недовольно фыркнула я.

– Разве он тебе не парень?

– Нет, он мой начальник.

– Но ты ведь сейчас не работаешь.

– Я в отпуске.

– Вот как? И когда же твой отпуск заканчивается?

– Я в безвременном отпуске, – сдвинула брови я, вспомнив о том, что мои сбережения уже начинают иссякать, что означает, что в ближайшем будущем мне вновь придётся вернуться на претящую мне работу.

– Но если ты в отпуске, тогда что он здесь делает и почему вы договорились этим вечером встретиться? Кстати, уже даже не вечер, а ночь…

– Не слишком ли много вопросов? Пей свой чай, – вручила собеседнику его чай я.

– Ладно-ладно, только не сердись.

– Я не могу на тебя сердиться, – на выдохе произнесла я, поправляя ему подушку.

– Вот как? Тогда развлекись сегодня, – игриво заглянул мне в глаза Хьюи, обдав меня своим тёплым дыханием.

В ответ я резко дёрнула его подушку, едва ли не заставив его подпрыгнуть, после чего он заулыбался ещё сильнее. Его улыбка – мёд для моей души, но на сей раз я этого не показала. С наигранным раздражением я направилась к выходу, но у самой двери остановилась и, обернувшись, произнесла:

– Люблю тебя… Допьёшь чай и сразу же ложись спать. Завтра у тебя напряжённый день. И я не о тренировках.

Хьюи понимающе ухмыльнулся мне, после чего я с лёгкой душой вышла в коридор. Завтра у него и вправду намечался день с шумихой: должны были прийти самые шумные составляющие нашей семьи – Пандора, Жасмин и Рэйчел.

Глава 16.

На предложение Дариана сразу отправиться к нему и поужинать, я, на фоне своей неожиданной усталости, отреагировала резко положительно, хотя и не показала вида. На вопрос о том, куда я девала подаренную им машину, я ответила, что сбросила в вулкан, и, судя по всему, Дариана вполне удовлетворил этот ответ, так как получив его он многозначительно ухмыльнулся и больше не спрашивал меня об этом.

Не знаю, кто ест спагетти около полуночи, называя это поздним ужином, но этот человек явно счастлив. Я едва ли не впервые закидывалась тяжёлой пищей перед сном, но ощущение у меня при этом было замечательным. Спагетти с моцареллой в соусе песто и с помидорами черри стали для меня едва ли не верхом блаженства в кулинарном искусстве, отчего я готова была вручить Дариану сразу три звезды мишлена, о чём, естественно, он так и не узнал. Я не собиралась его нахваливать лишний раз. Да что там – я вообще не собиралась его хвалить, чего бы он ни сделал. А мне нужно было, чтобы он сделал.

– Ну и что за дело? – прервал мои размышления Дариан, орудуя ножом и вилкой в своей почти опустевшей тарелке.

– М?.. – подняв взгляд на собеседника, сидящего за небольшим стеклянным столом прямо передо мной, только и смогла выдавить я, после чего поняла, что с момента начала ужина и до сих пор мы не произнесли ни единого слова.

– По какому поводу ты захотела со мной встретиться? – уточнил Дариан, в очередной раз доказав мне свою мистическую проницательность.

Отложив столовые приборы, я достала из кармана телефон, который успела немного подзарядить в машине. Открыв сохранённую из интернет-ресурса фотографию, я протянула мобильный Дариану.

– Это Дарла О.Тейлор и её напарник, – начала я, когда Дариан принял из моих рук телефон. – Журналисты из “Обозревателя Большого Лондона”.

– Хочешь, чтобы их больше не было в “Обозревателе Большого Лондона”? – внимательно рассматривая фото, поинтересовался Риордан.

– Хочу, чтобы их вообще больше нигде не было, – невозмутимо ответила я, и Дариан мгновенно врезался в меня взглядом, понимающим и одновременно заинтересованным. Он как бы давал мне мысленный посыл продолжать. – Я имею в виду всё, что связано с журналистикой. Чтобы СМИ для них стало вне зоны досягаемости.

– Вчера я видел одну из их статей.

– Значит мне не придётся объяснять тебе, почему я хочу навсегда оборвать их карьеру.

– Выходит, что и мне не придётся объяснять тебе, почему я оборвал их карьеру ещё вчера, – Дариан протянул мой мобильный обратно мне. От неожиданности его ответа я замерла, забыв принять телефон в свои руки. – Не переживай, о Хьюи больше не выйдет ни одной статьи, ни в одном из издательств. Я позаботился об этом.

– Это было бы самым большим несчастьем – найти приятным человека, которого решила ненавидеть, – наконец приняв телефон, произнесла вслух вычитанную мной сегодня цитату из книги я. – Джейн Остин “Гордость и предубеждение”, – спустя секунду добавила я, тем самым ответив на удивлённый взгляд Дариана, после чего с непонятным ощущением на душе вернулась к остаткам предложенного мне сегодня ужина.

После тяжелого дня и плотного ужина мне меньше всего на свете хотелось заниматься сексом, и я была приятно удивлена, когда Дариан тоже не проявил инициативу. Он съел слишком мало, чтобы чувствовать тяжесть в желудке, так что скорее всего у него просто тоже был день не из лёгких, тем более если учитывать его полуторачасовой перелет из Антверпена в Лондон.

Заняв разные края кровати, мы просто разделись, залезли под одеяло и замерли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Ощущая, как расслабляется моё уставшее за день тело, я удовлетворённо делала плавные вдохи и выдохи, сверля мутным взглядом высокий потолок.

– Выглядишь уставшей, – спустя минуту вдруг произнёс Дариан. – Каждый день приезжаешь в Лондон?

– Да, – глухо ответила я.

– Можешь пожить пока здесь.

– Ты ведь не думаешь, что я соглашусь? – повернув лицо к собеседнику, ухмыльнулась я.

– Я живу за городом с Ирмой, – встретился со мной серьёзным взглядом Риордан. – Квартира пустует. Это не предложение о сожительстве, не переживай. Будешь ночевать здесь одна, пока тебе это надо, – он невозмутимо перевёл свой взгляд на потолок. – Дубликат ключей возьмёшь в комоде у выхода.

Ещё несколько секунд я, сквозь ночной сумрак, сверлила взглядом невозмутимое лицо лежащего слева от меня мужчины. Наконец переведя взгляд на потолок, я прикусила правую щеку изнутри и задумалась. Прежде, чем я успела ответить ему: “Мне от тебя ничего не нужно”, – я провалилась в глубокий сон.

Дариан.

Покинув постель в пять утра, я зашёл в ванную комнату, чтобы не разбудить Ташу преждевременно. Одеваясь, я ворочал в голове одну-единственную фразу, сказанную мне Ташей накануне: “Это было бы самым большим несчастьем – найти приятным человека, которого решила ненавидеть”. Что ж, выходит я стремлюсь сделать Ташу максимально несчастной.

От этой мысли я невольно ухмыльнулся.

Оставив на своей половине кровати записку с небольшой шкатулкой из красного бархата, я ушёл, на сей раз не оставив ей ни малейшего шанса на утренний побег.

Спускаясь вниз, я набрал номер телефона своего давнего должника, чтобы решить вопрос с журналистами, о которых говорила мне Таша. Говоря ей о том, что накануне я читал статью, настроченную этой парочкой, имена которых для меня звучали впервые, и о том, что статья была написана о её брате, я буквально тыкал пальцем в небо. И тем не менее я дважды попал точно в яблочко, хотя и целился вслепую. Оградить СМИ от Таши для меня было всё равно что пальцем щёлкнуть, но щёлкнуть я должен был так, чтобы она собственными ушами явственно услышала этот щелчок. Пусть думает, будто я делаю для неё что-то сложное. Чувство долга не помешает в её воспитании. Любые вызванные мной в ней чувства не помешают: чувство долга, дерзость, признательность, гнев, заинтересованность, раздражение, спокойствие, досада, радость, недоверие, удовлетворение, ненависть – всё это нити, из которых она неосознанно, собственноручно сплетёт для меня ковёр своей любви. И в момент, когда она мне его презентует, она начнёт учиться любить. Пока что она не умеет.

Глава 17.

Я проснулась в восемь. По крайней мере так сообщали мне электронные часы, светящиеся зелёным светом на прикроватной тумбочке. Повернувшись на бок, я больше удивилась тому, что Дариана нет в постели, нежели лежащей перед моим носом шкатулке из красного бархата, из-под которой виднелся край записки. Выдохнув, я вытащила записку из-под шкатулки и сразу же узнала почерк Дариана:

“Привёз тебе из Антверпена. В нём только ты сможешь увидеть самое красивое из всего, что я видел в этом мире”.

Сдвинув брови, несколько секунд я пыталась угадать, что именно может находится в шкатулке. Наконец открыв её, я замерла, встретившись взглядом со своим отражением в круглом зеркальце, обрамлённом рамкой из золотых завитков.

Что-то внутри меня дрогнуло, но я этого не заметила.

Я проснулась отдохнувшей и бодрой. Убедившись в том, что Дариана в квартире нет, я невозмутимо прошествовала на кухню. Сделав себе кофе, я созвонилась с Рупертом и, в итоге, мы договорились о том, что через пару часов он доставит мою машину на парковку поликлиники, а назад поедет с Пандорой на своей машине.

Уже выходя из квартиры я вспомнила слова Дариана о дубликате ключа. Найдя его в верхней полке комода, я закрыла за собой дверь и, спустившись вниз, оставила ключ у консьержа. Он был мне не нужен. Дариан преждевременно решил вопрос с журналистами, предотвратив проблему прежде, чем я успела подойти к нему с просьбой. И хотя теперь он и выглядел рыцарем в непробиваемых доспехах, всё же я не считала себя должной ему. Он сделал это по собственному желанию, а не по моей просьбе. Если я и была ему до сих пор за что-то должна, так это за операцию Мии. Больше никаких долгов и тем более подарков от него я брать не собиралась. Поэтому оставила шкатулку с зеркалом на его прикроватной тумбочке. Если в этом подарке и можно найти самое прекрасное, что он видел в этом мире, то это точно не я. Я не настолько самонадеяна и точно не самовлюблена, чтобы верить в подобные слова.

Выйдя из дома на тротуар я никак не ожидала встретиться с Дарианом, но он шёл прямо на меня и, смотря в свой телефон, явно не замечал, что до столкновения со мной ему остаётся не менее пяти шагов.

– Не думала сегодня тебя увидеть, – криво ухмыльнулась я, и Дариан сразу же поднял на меня свой взгляд.

– Обычно ты уходишь раньше, – сдвинув брови, Дариан посмотрел на свои внушительные наручные часы от Rolex.

– Проспала, – невозмутимо пожала плечами я, после чего хитро ухмыльнулась. – Утомил ты меня сегодня этой ночью. Ладно, мне пора… До встречи, – пройдя мимо, я взмахнула рукой.

Пройдя около десяти метров вниз по улице, я почему-то была уверена в том, что Дариан уже вошёл в дом и не наблюдает за мной. Не успела я об этом подумать, как передо мной возникло двое мужчин в чёрных костюмах и с наушниками на одно ухо.

– Таша Грэхэм? – поинтересовался тот, что был постарше, и моё сердце сразу же ёкнуло.

О моей прежней фамилии знали только люди из прошлого, а прошлое у меня было не настолько лучезарным, чтобы хотеть его вспоминать. Но эти двое были мне совершенно незнакомы. Прежде, чем я успела ответить, незнакомцы взмахнули у моего носа полицейскими удостоверениями:

– У нас к вам несколько вопросов.

– Всё в порядке? – послышался за моей спиной голос, от которого моё сердце вновь забилось. Обернувшись, я посмотрела на Дариана широко распахнутыми глазами. Кажется, я ещё никогда не была так рада его присутствию в своей жизни, что было странным, так как ничего плохого пока ещё не произошло… Пока ещё. Я вновь перевела свой взгляд на незнакомцев.

– Что происходит? – наконец нашла нужные я.

– Вы должны явиться на опознание, – невозмутимо произнёс один из людей в чёрном.

– На опознание?.. – внутри меня всё похолодело. – О чём вы говорите?

– Ваш брат умер этой ночью.

“Что?!” – прокричало моё подсознание.

“Что?!” – попыталась прокричать вслух я, но вместо этого просто начала глотать воздух ртом.

Злосчастный вопрос продолжал звенеть наковальней в моём подсознании: “ ЧТО?! ЧТО?! ЧТО?!”.

Продолжая хватать воздух ртом, я протянула свою руку куда-то вправо, после чего, упершись рукой в шершавую стену дома и слегка согнувшись, начала дышать ещё глубже, изо всех сил стараясь разогнать чёрные точки, роем разлетевшиеся перед моими глазами и очень странно жужжащие в ушах…

Что они говорят?!..

Хьюи только что очнулся!..

Хьюи жив!!!

Он жив!!!

– Хьюи?.. – задыхаясь, наконец выдавила я. Дариан положил свою ладонь мне между лопаток, и я чуть не сломалась напополам от её веса. – Он… Хьюи… – продолжала жадно глотать воздух ртом я.

– Мисс Грэхэм… – начал один из полицейских, но Дариан злобно его оборвал.

– Она мисс Палмер.

– Речь идёт об этом молодом человеке, – полицейский протянул мне цветную распечатку. – Вы его знаете?

Взяв распечатку в руки, я начала смотреть в неё отупевшим от боли, вызванной взрывом где-то под рёбрами, взглядом, и, из-за всё ещё летающих перед глазами чёрных точек, ничего не могла рассмотреть.

– Таша… – раздался где-то возле моего уха отчётливый голос Дариана, поддерживающего меня сейчас за плечи. – Видишь? Это не Хьюи.

Наконец, спустя несколько секунд, я увидела.

Я увидела… Это был не Хьюи.

Энтони…

– Энтони… – с каким-то диким, безжалостным облегчением выдохнула я, но моё дыхание всё ещё было сбивчивым. – Он мне не брат… – смяв распечатку одной рукой, я бросила её в стоящего передо мной полицейского.

Идиоты!!! Как можно говорить мне о том, что мой брат мёртв, если Хьюи жив?!.. Хьюи… Он жив… Хьюи… Мой брат… Энтони?..

– Энтони?! – всё ещё не отойдя от шока, переспросила я.

– Энтони Грэхэм, ваш старший брат… – начал один из полицейских, но я, приподняв одну руку вверх перед собой, его резко оборвала.

– Не интересует.

– Так или иначе, это интересует нас. Вы должны опознать тело.

– Но почему я?.. – начинала злиться я. – Есть и другие люди…

– По нашим данным, вы были одной из последних, кто с ним виделся.

– Чушь. Мы не общаемся уже больше десяти лет.

– У нас другая информация. Вы и Ваш брат Хьюи Грэхэм виделись с Энтони Грэхэмом второго марта утром между девятью и десятью часами. Вы это отрицаете?

– Нет… – спустя несколько секунд, наконец пришла в себя я. – Нет, не отрицаю.

– Таким образом Вы и Ваш брат Хьюи были последними родственниками, которые видели Энтони Грэхэма живым, с другими же своими родственниками перед смертью он контактов не имел. Итак, Вы опознаете тело или нам просить сделать это Вашего брата, состояние которого на данный момент не располагает к потрясениям подобного рода?

– Я опознаю… Опознаю… – кажется я забывала дышать.

– Вы проедите с нами… – один из полицейских попытался взять меня за локоть, но Дариан ему не позволил, чем внезапно напомнил мне о своём присутствии.

– Мы поедем за вами, – грубо отрезал он, после чего, взяв меня за плечи, куда-то повёл.

Оказалось, мы шли к его машине, припаркованной в пятнадцати метрах вверх по улице.

– У тебя был ещё один брат? – сев за руль и выехав вслед за полицейской машиной, вдруг спросил Дариан.

– Он давно мне не брат…

– Распечатка, которую тебе выдали. На ней ведь был изображён Фабулус?

– Что?.. – я уставилась на Дариана широко распахнутыми глазами.

– Гомосексуал, который организовывал оргии в прямом эфире онлайн и…

– Да-да, – резко затараторила и замахала руками я, не желая больше ни слова слышать о том, что мне было и без того известно.

– Так вот что вчера имел в виду Хьюи, когда говорил, что ты сменила фамилию из-за какого-то Энтони… Энтони Грэхэм, он же Фабулус, выходец из того же города, в котором родилась и живёшь ты. Я мог бы догадаться.

– Странно, что ты не знал, с учётом того, что ты нарыл на меня целое досье, – огрызнулась я.

– Даже в досье не было указанно этой информации.

Я постаралась всмотреться в лицо Риордана, всецело сосредоточенного на дороге. Он блефовал?.. Блефовал ведь.

– Если ты не знал обо мне этого, значит не знаешь ничего, – продолжила рычать я. – И откуда же тебе известен Фабулус? – тут же съязвила я.

– О нём все Британские острова узнали после того, как несколько лет назад он стал любовником того чернокожего рэпера, выходца из Алжира. Тогда какой-то громкий инцидент произошёл с вербовкой женщин для занятия проституцией за границей. Весь бомонд об этом только и говорил, потому что помимо всего прочего в этом грязном деле оказался замешан ещё и сын известного тогда политика. Если я не ошибаюсь, рэпера депортировали обратно в Алжир, а твой брат умудрился выйти сухим из воды.

– Он мне не брат!

– А ты не Таша Грэхэм. Понятно, – с кривой ухмылкой съязвил Дариан. – А ты намного сложнее, чем кажешься, солнышко.

– Дариан, ты не делаешь мне легче, – опустошённо выдавила я и сразу же замолчала, ощутив подступивший к горлу ком боли.

И всё-таки моё замечание подействовало – Дариан больше не сказал мне ни слова.

Всю оставшуюся дорогу я думал только о двух вещах: о том, что мой позор по родственной линии снова раскрылся самым неприглядным образом, в который раз подпортив мне жизнь, и о том, что я чувствую далеко не то, что должна бы чувствовать, направляясь на опознание тела того, кто когда-то являлся мне братом. Короткое время я чувствовала громадное облегчение от того, что речь шла не о Хьюи, остальное же время хотела, чтобы происходящее, в частности этот день, поскорее закончилось, однако при всех этих внутренних эмоциональных бомбах я даже на секунду не ощутила ни грамма скорби.

Глава 18.

Я его опознала. Его кожа, казалось, была выбелена той же краской, что и его слепяще белоснежные волосы, но на самом деле он просто был мёртв.

Сразу после моих слов: “Да, это он”, – женщина в белом халате закатила тело обратно в морозильную камеру, и я вдруг содрогнулась от того, что его там заперли. На несколько секунд мне даже стало страшно при мысли о том, что когда-нибудь меня могут точно так же запереть в тесном тёмном морозильнике.

Когда Дариан дотронулся ладонью до моей спины, я невольно вздрогнула и, наконец, пришла в себя.

Выйдя на коридор вместе с двумя полицейскими, которые доставили меня – нет, нас – сюда, я уже была тверда, словно глыба льда, способная пробить борт не одного Титаника.

– Нам пора, – не останавливаясь, уверенным шагом направилась к выходу я.

– И это всё? – неожиданно произнёс один из полицейских, что заставило меня остановиться, а вместе со мной остановился и Дариан. Как только я обернулась, полицейский продолжил. – Вы не хотите узнать, что произошло?

– Нет, – уверенно отрезала я.

– Ваше хладнокровие поражает, – заметил второй полицейский, а его напарник, не смотря на мой категоричный ответ, решил меня всё-таки просветить.

– Вашего брата нашли в мусорном переулке с серьёзными ножевыми ранениями прошлым вечером, в одиннадцать часов сорок две минуты по Лондонскому времени. На тот момент он ещё был жив. Экспертиза установила, что три колющих удара в живот были нанесены за два часа до летального исхода. Пострадавший скончался от потери крови спустя пять минут после того, как был найден. Его нашёл живущий в том районе таксист. Он утверждает, что перед смертью Ваш брат назвал имя.

– Он мне не брат, – сдвинула брови я.

– И тем не менее, он им был, – заметил второй полицейский. – Однако, не смотря на это, Вы слишком хладнокровно восприняли новость о его гибели. Даже не пытаетесь скрыть своего враждебного настроения по отношению к жертве.

– Насколько я понимаю, моя семья теперь должна организовать погребение, – продолжала бить холодом я. – У меня нет времени обсуждать с вами мои отношения с погибшим.

– Боюсь, Вам придётся найти время, – сделав шаг вперёд, самоуверенно произнёс первый полицейский. – Имя, которое перед смертью произнёс Ваш брат, принадлежит Вам.

– Мне? – непонимающе и всё ещё холодным тоном переспросила я.

– Он сказал – Таша. Вас ведь Таша зовут? – я замерла. Так и не дождавшись от меня ответа, полицейский махнул своему напарнику рукой. – Перед смертью Энтони Грэхэм назвал Ваше имя, – продолжал говорить он, пока его напарник надевал наручники на мои неожиданно вытянутые вперёд руки (их протянула я? их вытянули мне?). Я окончательно потеряла связь с реальностью. – Таша Палмер-Грэхэм, Вы являетесь главной подозреваемой в деле о смерти популярного видеоблогера и своего старшего брата, тридцатиоднолетнего Энтони Грэхэма, с которым Вы враждовали перед его смертью. Мы вынуждены забрать Вас в участок для снятия показаний.

Тридцать один год?.. Ему уже исполнился тридцать один год?.. Но когда?.. Точно!.. Вчера… Он родился четвёртого марта… И умер тоже…

Вернуться в реальность меня заставил резкий рывок – Дариан уверенным движением притянул меня к себе за предплечье.

– До вынесений официальных обвинений вы не имеете право задерживать мою подзащитную, – произнёс он голосом, не терпящим пререканий.

– Вы её адвокат?

– Можете не сомневаться в том, что закон я знаю так же хорошо, как и точное время вашего снятия со службы, которое ещё можно откорректировать. Немедленно снимите с неё наручники. Для дачи показаний в них нет необходимости.

Полицейские переглянулись, явно оценив внешний вид Дариана, красноречиво подчёркнутый мерседесом, на котором он сюда меня доставил. Кажется они верили в то, что он может знать точное время их снятия со службы.

– Немедленно, – повторил Дариан сквозь зубы, после чего протянул мои замкнутые в наручники руки вперёд. Я всё ещё не понимала, что именно происходит, но мои запястья вдруг вновь обрели свободу. – Что касается показаний – у вашей главной подозреваемой есть непробиваемое алиби. Она всю ночь провела со мной. Для получения доказательств можете снять записи с камер видеонаблюдения в доме под номером семьдесят пять по ***-стрит. Удачи.

Сказав это, Дариан вручил одному из полицейских свою рабочую визитку, после чего взял меня выше локтя и, дотянув до лифта, буквально вытащил моё онемевшее тело на улицу.

Кажется, когда я села на заднее сиденье его мерседеса, по моим щекам потоками потекли слёзы… Он их видел?.. Смотрел в зеркало заднего вида?.. Я ведь действительно плакала?.. Ведь плакала… Все руки были залиты… Или мне только казалось?.. Не помню.

Лежа этой ночью в своей постели, я думала только о том, как же мне крупно повезло, что предыдущую ночь я провела в компании Дариана. Проведи я её в одиночестве, без свидетелей, как сейчас, и у меня действительно могли бы возникнуть серьёзные проблемы.

Даже перед тем, как испустить свой последний выдох, Энтони умудрился втянуть меня в какую-то лужу грязи. Специально, назло или нечаянно, но он это сделал.

Похороны прошли быстро. Кремация, поездка на дачу и развеивание пепла по ветру. Не знаю, зачем для этого отцу понадобилось ехать на дачу, но я решила не уточнять, чтобы случайно не впрячься в эту повозку, которую он целиком взял на себя.

Возможно я в итоге и оказалась самой бессердечной по отношению к кончине Энтони, но всё-таки было немного странно, что никто из нас, за исключением Амелии, не выразил сильной скорби по этому поводу. Даже Айрис, явно расстроившаяся больше моего, не смотря на траур отказалась переносить дату своей свадьбы, что вызвало у меня ещё больше подозрений относительно её ярого желания окольцевать Дэйла. Что-то здесь было не так.

И всё же, тем днём, когда отец повёз прах Энтони на дачу, я зашла за наш дом, прислонила руку к его опаленной стене и, закрыв глаза, мысленно попрощалась с тем, кого давным-давно называла своим братом. Я искренне сказала: “Прощаю”, – и не менее искренне произнесла: “Прости”.

Когда я открыла глаза, я поняла, что отпустила не его…

Я отпустила себя.

Глава 19.

Родерик.

Свою лучшую скрипку я делал два года. Таша об этом не знает, но она досталась именно ей. Они обе – и скрипка, и Таша – выжили в том столкновении. Два моих лучших творения…

А я не выжил.

Я похож на Амелию. Естественно я всегда хотел быть похожим на отца, но вместо этого я был едва ли не точной копией своей бабушки, а Генри с Майей скопировали внешность матери. На отца никто из нас не был похож.

Позже я понял, что мне повезло быть похожим на обожающую меня и обожаемую мной Амелию. Я всегда был стройным на фигуру, в отличие от Генри и Майи, которые, не смотря на свою склонность к полноте, всегда умели поддерживать своё тело в тонусе, хотя живот Генри после сорока лет стал виден невооружённым взглядом. Помимо стройности мне же досталась от Амелии и её “вечная” молодость. Даже сейчас, пережив столько потерь и горя, я выглядел немногим младше Генри. Он много нервов испепелил в своём браке, после чего остатки растратил на вторую фурию, которая умудрилась залезть на его шею вместе со своей беременной дочерью, отчего после пятидесяти мой брат выглядел не менее уставшим, чем я.

Ширли не могла иметь детей, из-за чего Генри так и остался бездетным. Оттого он любил моих детей не меньшей любовью, чем я, и овеивал их той неистовой любовью, которая бывает только у счастливых дедушек. Дочки Миши прекрасно понимают, что он им не отец, но обожают его гораздо сильнее, чем могли бы обожать своих биологических родителей. Генри был для них всем, а они были всем для него. Даже я не стал так близок со своими внуками и, тем более, детьми, как стал им близок Генри. И я их понимаю. Будь я на их месте, я бы тоже выбрал Генри…

В отличие от своего младшего брата, я всегда был более собранным, был тем самым парнем, на котором держалось если не всё, тогда основное большинство важнейших дел. Когда полиграфический бизнес отца перешёл в наши с Генри руки, именно я занялся основной бумажной волокитой и решением важных вопросов. Мы процветали…

Я отстранился от бизнеса сразу после трагедии, в момент, когда наша фирма держалась на волоске и как никогда нуждалась в моём участии. Мы разорились…

Если бы я знал, что меня ожидает, я бы всё равно выбрал бы жизнь, в которой была Она. Потому что моя жизнь без Нее – бессмысленная жизнь.

Я познакомился со Стеллой Палмер молодым студентом. Мне тогда был всего двадцать один год, ей же было двадцать три. Даже после свадьбы я не мог поверить в своё счастье. Не мог поверить в то, что столь красивая и недосягаемая девушка обратила своё внимание именно на меня. Да, я был одним из лучших спортсменов университета, был красив и во многом хорош, но я не сомневался в том, что был недостаточно хорош именно для этой девушки. И хотя она всю отмеренную нам совместную жизнь твердила мне о том, что я лучший, я не прекращал совершенствоваться, чтобы быть достойным хотя бы её мимолётного нежного взгляда, от которого ежедневно сходил с ума.

Мы познакомились в парке возле общежития. Из-за спорта я тогда отставал по некоторым основным предметам, из-за чего той поздней весной набирал в библиотеке стопки книг и бóльшую часть выходных проводил на одной из лавочек парка. Выбрав лавочку, я зачастую покидал её лишь с закатом, так как экзамены были не за горами, а в базовых знаниях у меня имелись серьёзные пробелы, которые я усердно рвался заполнить даже не смотря на то, что это давалось мне со значительным трудом.

В тот день я приглядел для себя отличную лавочку в тени раскидистых ветвей клёна, но когда до неё оставалось всего несколько шагов, я увидел идущую мне навстречу девушку и замер. Не замечая меня, она читала тонкую книгу огромных размеров, на обложке которой золотистыми буквами было выгравировано два простых слова “Искусство мира”.

Она шла прямо на меня…

Её красота мгновенно сделала из меня немого истукана, который, округлив глаза, так и не сдвинулся с места, пока зачитавшаяся девушка буквально не врезалась ему в грудь. И даже тогда я не отстранился. Широко распахнув глаза, я стоял на месте с приоткрытым ртом и не понимал, что происходит с ритмом моего сердца. Оказалось, что тогда я в первый раз и навсегда влюбился. Но самым странным тогда было не это – в Стеллу не сложно было влюбиться любому прохожему – самым странным было то, что она тоже влюбилась в меня. Позже, во время нашей первой беременности, мы случайно выяснили, что у нас произошла любовь с первого взгляда. Любовь, в существование которой многие люди даже не верят.

Благодаря Стелле я тогда сдал все экзамены на отлично. Она оказалась одной из лучших студенток университета и быстро поднатаскала меня по пропущенному мной материалу. Все парни и даже некоторые преподаватели тогда считали меня едва ли не супергероем, и не из-за резко возросшей успеваемости, а из-за того, что я стал встречаться с девушкой, за которой уплетались и о внимании которой мечтали все холостяки в округе. Многие понимали, почему Стелла обратила своё внимание именно на меня, но она всегда говорила, что влюбилась с первого взгляда не в мою внешность, а в мои широко распахнутые глаза, в которых она рассмотрела мою чистую душу. Она просто меня полюбила и ничего не могла с этим поделать. Стелла всегда ссылалась на то, что сердцу не прикажешь, а я всегда думал, что она преувеличивает, хотя и сам влюбился в неё по той же причине: её глаза меня пленили навсегда…

Мне тогда оставался ещё год до окончания университета, Стелле же оставался год до окончания магистратуры. Спустя этот год, выжив от разрывов фейерверков в грудной клетке, мы поженились и продолжили каждый день переживать эти слепящие взрывы, но теперь не деля их напополам. Просто мы наконец стали абсолютно единым существом.

Абсолютно единым…

Почти спустя год после свадьбы у нас появился Энтони. Именно появился – другого слова не подберёшь. Мы в то время уже жили с моим отцом и Амелией. С моей матерью и прадедом Стелла не успела познакомиться.

До сих пор помню, как знакомил свою молодую жену с отцом и бабушкой. Мы скромно, безо всяких церемоний, расписались в Лондонском ЗАГСе и спустя неделю, которую мы провели не вылезая из постели роскошной съёмной квартиры, на съём которой я копил целых три месяца, я повёз Стеллу знакомиться с самыми дорогими мне людьми. В итоге мы больше так и не покинули дом моего детства, и детства моего отца. Амелия приготовила для нас спальню и сделала своей добротой, чуткостью и заботой всё возможное, чтобы мы отказались от затеи снимать жильё в Лондоне, вместо того, чтобы жить с ней и моим отцом под одной крышей такого большого и пустующего дома. Стелла не смогла устоять перед очарованием Амелии. Никто не мог. Особенно я, с детства поддавшийся чарам своей бабушки.

Амелия и отец были без ума от своей невестки и первое время всерьёз боялись того, что я, молодой и неопытный, упущу такую жар-птицу, как часто любила называть её по-русски бабушка. Но уже тогда я осознавал, что мне будет проще умереть, чем отпустить её. И я оказался прав.

Перелёт своей жар-птицы в другой от меня мир я так и не смог пережить – я сломался…

…В год, когда у нас появился Энтони, зима вела с весной ожесточённые бои. Март был очень холодным, но это не остановило нашего со Стеллой желания провести неделю наедине, вдали от людей.

В первый день весны мы отправились на дачу, построенную ещё моим дедом Хьюи, мужем Амелии. Ночью второго числа наш посёлок завалило внезапной снежной бурей и всего за следующие сутки снега намело по колено. Мы были молоды, у нас был запас пропитания на неделю и мы не переживали о том, что снежная буря закупорила нас в четырёх стенах, нам это даже нравилось, ведь мы изначально планировали провести неделю в уединении друг с другом.

Четвёртого числа, около одиннадцати часов ночи мы проснулись из-за страшных женских криков. Ближайший к нам дом располагался в трехстах метрах на север от нашего и его хозяева ещё не заселили его, второй год к ряду возясь с его реставрацией, отчего мы практически сразу поняли, что крики исходят из нашего сарая, совмещённого с хранилищем для дров. Стелла отказалась оставаться дома, поэтому, взяв разряженное ружьё, мы вышли из дома и направились на дикие крики.

Зайдя в сарай, к своему ужасу мы обнаружили неизвестную нам женщину, лежащую прямо на тёсаных досках, тогда заменявших пол. Вопя охрипшим голосом, она колотила кулаками по полу, пытаясь разродиться. Я случайно обратил внимание на термометр, висящий у входа в дом. В ту ночь температура упала до рекордных минус десяти градусов. При такой температуре не то что рожать, а просто лежать на дырявом полу было опасно для здоровья.

Мы со Стеллой сразу же побежали обратно в дом, после чего, обнаружив, что телефонная связь оборвана из-за прошедшей недавно снежной бури, вернулись в сарай с пледом, на котором хотели перетащить роженицу в дом.

Уже возвращаясь к сараю, Стелла произнесла вслух то, что я заметил ещё до того, как мы вышли из дома – крики прекратились. Подходя к внезапно онемевшей постройке, мы уже подсознательно осознавали, что это молчание не сулит ничего хорошего.

На всякий случай я решил перепроверить. Дотронувшись запястья незнакомки, покрытого гусиной кожей, я убедился в том, что пульс отсутствует. Младенец закричал не сразу, отчего мы его даже не сразу заметили. Он запутался в подоле грязной материнской юбки, но Стелла ловко вынула его, после чего, закутав хрупкое розовое существо в плед, предназначавшийся для его матери, мы снова помчались назад в дом.

Младенец кричал до самого утра, словно обезумевший, после чего, на самом рассвете, неожиданно и даже резко заснул.

Дорожная служба откопала нас как нельзя вовремя. При помощи рации снегоуборщика мы вызвали полицию и скорую помощь. Уже спустя час ребёнка забрали в больницу, где нам и следовало его оставить, но наша молодость сглупила…

Посёлок, в котором находилась наша дача, был маленьким и насчитывал тогда всего девяносто два двора. Узнать о родившей в нашем сарае женщине было несложно. Ей оказалась тридцатилетняя бездомная наркоманка, фамилия которой для местных жителей была загадкой, а имени её я так и не запомнил. В тот год она пришла в посёлок из ниоткуда и вскоре начала обворовывать сараи местных жителей. Жила она в заброшенном доме на окраине, пришла одна и оттого все считали, что родственников у неё не было. Все в один голос твердили, что у женщины были явные проблемы не только с наркотиками, но и с головой, отчего никто из местных с ней не имел никаких связей. О том, что она была беременной, никто не знал, да и кандидатов на отцовство не нашлось бы – скорее всего она пришла в посёлок уже беременной.

На следующий день мы поехали в Лондон вчетвером – я, Стелла, отец и Амелия. Накануне мы долго обсуждали произошедшее и каким-то образом, не смотря на всю глубину наших разговоров и их мудрость, пришли к неверному решению, о чём я могу судить только теперь, спустя тридцать один год.

У ребёнка не было родственников, отчего социальные службы хотели уже спустя несколько дней передать его в приют – не смотря на экстремальные условия своего рождения, ребёнок был крепким и оказался абсолютно здоровым.

Ещё через пару дней мы вернулись из Лондона с орущим на весь салон автомобиля свёртком. Стелла светилась от счастья, а я светился от того, что светилась она.

Энтони не наш сын. Мы его усыновили и решили оставить это в тайне ото всех. Об этом знали только мы со Стеллой и отец с Амелией. В ночь перед тем, как забрать Энтони из больницы, мы пообещали друг другу, что никому и никогда не расскажем. Отец со Стеллой сдержали обещание, исполнив его вместе со своей смертью, мы же с Амелией продолжали нести этот крест. Ни мать Стеллы, ни её сестра Белла, ни Генри так и не узнали об этом. Правду было легко скрыть. Перед тем, как мы усыновили Энтони, Стелла, из-за нестабильной зимы, серьёзно простыла и долго болела. Из-за простуды последние два месяца она не выходила на работу, поэтому никто – ни редко видевшие её соседи, ни Генри, в то время находящийся на учёбе в Лондоне, ни Изабелла, на тот момент с головой погрузившаяся в свою художественную карьеру, ни Пандора, пребывающая в середине своего путешествия по Индии – никто не заподозрил и даже не удивился тому, что не заметил несуществующего живота под тёплыми и всегда широкими кофтами Стеллы. Тем более мы сообщили всем о том, что ребёнок родился недоношенным, а живот на седьмом месяце, как известно, скрыть проще, чем на девятом. Естественно близкие родственники были в шоке от того, что мы скрыли беременность, но в действительности лишних вопросов не возникло ни у кого. Все со слишком неожиданной лёгкостью поверили в нашу историю. Ни у кого не возникло вопросов даже относительно ярко-рыжего цвета волос младенца, так как Пандора неожиданно для всех выдала историю с каким-то рыжим прадедом по её линии, которую мы никак не ожидали услышать и на которую впоследствии ссылались всю оставшуюся жизнь.

Так Стелла исполнила своё желание вырастить Энтони как своего собственного сына. Она не хотела рассказывать ему о безымянной матери-наркоманке, о несуществующем отце, о его рождении в грязную юбку на полу сарая… Его родила она и он её ребенок. Точка.

Но то, что было для нас точкой, после смерти Стеллы превратилось для меня в серьёзную запятую.

Я заметил это ещё когда наши дети были маленькими – Энтони отличался от остальных. Он был нервным, зачастую импульсивным и… Жестоким. Долгое время я пытался убеждать себя, что смогу это исправить, но в день, когда я увидел, как Таша, борясь со шлангом, тушила начинающийся пожар, я понял, что сущность Энтони не поддастся ни моему воспитанию, ни моему контролю. Особенно остро я ощутил это, когда узнал, что Энтони, прежде чем поджечь муравейник, а вместе с ним и весь наш дом, запер в доме всю мою семью. Тогда я вдруг осознал, что он мне не сын и не сын он Стелле. Он был не наш. Он был ничей. И мне стало страшно.

Тогда я впервые почувствовал, что всем нам осталось недолго…

Но до осознания было ещё далеко. Пока счастливая Амелия, испытавшая счастье материнства лишь единожды, нянчилась с орущим младенцем, мы со Стеллой всерьёз начали задумываться о рождении собственного ребёнка. Не знаю почему, но ещё до свадьбы мы решили, что хотим дочь. Или две дочери. Но не больше. Мы не планировали заводить много детей, так как были слишком сильно поглощены друг другом.

В итоге через десять месяцев после появления у нас Энтони мы наконец решились на зачатие, а ещё через девять месяцев, пятого октября у нас родился наш первый ребёнок. Невероятно красивая, милая и спокойная девочка весом в три килограмма триста граммов. Я присутствовал на родах и я первым взял своего ребёнка в руки.

Пени так и осталась единственным моим ребёнком, которого я первым взял в руки. Моя любимица… Мой первенец.

На фоне неперестающего кричать Энтони, Пени выглядела молчаливым ангелочком, всегда довольным и не имеющим к нам никаких претензий. Вскоре это нас серьёзно забеспокоило и мы обратились к педиатру. Несравнимо тихий ребёнок на фоне своего громкого старшего брата оказался почти глухим.

Я был настолько счастлив рождением своей девочки, сколько раздавлен её диагнозом. Пени диагностировали тугоухость четвёртой степени, из-за которой нам пророчили серьёзные проблемы с речью. Я до последнего не верил в это, но в итоге Пени так и не заговорила. Она так и не произнесла заветное “папа”, ни разу не подошла к телефону, когда я звонил с работы домой, чтобы узнать как у них с мамой дела, ни разу не спела мне песню… Это разрывает моё сердце с того самого дня, когда я узнал о том, чего я с моим ребёнком будем лишены.

…Стелла страдала от моей боли больше, чем от собственной, хотя я и пытался скрывать свою глубоко внутри. Лишь сейчас я понимаю, что скрыть от неё мне ничего из своего внутреннего мира так и не удалось. Мы поддерживали друг друга изо всех сил, но даже сейчас я уверен в том, что Стелла была лучше меня даже в этом. В том, в чём лучшим должен был быть я.

Спустя две недели после того, как мы узнали о диагнозе Пени, Стелла сказала, что хочет родить мне ещё одну девочку. Это было ночью. Я, устав после напряжённого рабочего дня, присел на край кровати, и Стелла, опустившись рядом со мной в красивом махровом халате молочного цвета, своей прохладной ладонью накрыла мои сцепленные тёплые пальцы. В тот момент я в который раз влюбился в неё, после чего предложил ей повременить с принятием столь серьёзного решения. Я был в восторге от дочки, которую она уже мне подарила – Пени так навсегда и осталась моей любимицей, да и вообще всеобщей любимицей – и, помня страдания Стеллы во время родов (сама беременность оказалась для нас весьма лёгкой даже на последнем месяце), я не желал повторно подвергать её подобным мучениям, по крайней мере в ближайшее время. Стелла тогда пообещала мне подумать над моими доводами, и ровно спустя месяц она вновь подошла мне с тем же вопросом. Она рассчитала всё: благодаря помощи Амелии и моего отца она не уставала с Энтони и Пени, её физическое и психологическое состояния на тот момент находились на высоте и, сделав максимально точные подсчёты, которые я сам делал ещё до рождения Пени, материально мы были способны обеспечить как раз ещё одного ребёнка. Последним доводом стало то, что ещё до свадьбы мы мечтали, что станем родителями двух девочек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.