Кошкины слёзы
Деревенские страницы
Людмила Палехова

Редактор Людмила Алексеевна Астафьева

© Людмила Палехова, 2020

ISBN 978-5-4498-1948-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Уважаемый читатель!

Занимаясь изучением русской народной культуры и традиций в течение многих лет, я в своих очерках и эссе продолжаю, как исследователь и археолог, искать и находить в обычной жизни бесценные крупицы духовности и мудрости предков. Все события, а часто и имена героев моих рассказов подлинные, не придуманные нарочно. Память хранит воспоминания далеких лет и портреты дорогих сердцу людей, многих из которых уже нет рядом. Но их простая крестьянская философия, бесконечная наполненность любовью для меня остается примером правильного отношения к жизни, неким ориентиром в житейском море.

Дорогие мои! Цените себя и своих близких, не допускайте в свою жизнь грязи, фальши и безверия. Надеюсь, мои скромные труды, мои мысли и суждения помогут вам выбрать верный путь.

А я Яшу подпояшу, а я Яшу снаряжУ

– Давай быстрее, уже выходить пора!

– Да я почти готов… Нищему собраться, только подпоясаться!

Такой шутливый диалог, услышанный краем уха когда-то давно, пришёл мне на ум, когда при изучении древнерусской культуры меня заинтересовали пояса, как часть обрядового костюма. И в самом деле, для чего нищему пояс?.. У него же ничего нет, но чтобы собраться, он должен подпоясаться – верёвочкой, лыком ли, неважно… Собраться. Собрать себя. Это значит, упорядочить свои мысли, направить внимание на начало нового пути или выполнение какой-то задачи.

Опоясывание – это не только завершение костюма, его скрепляющая деталь, но и замыкание обережного круга вокруг тела, окончательное разграничение моего внутреннего мира, где я сам себе хозяин, и внешнего – с его непредсказуемостью и враждебностью. Ведь в окружающем мире мне угрожает множество опасностей: зной, холод, ветер, люди и животные. Выходя в неведомый мир за пределы своего дома и селения человек вынужден был защищать свою жизнь при помощи обережных знаков и ритуалов. (Как тут не вспомнить чёрную кошку или зайца, перебежавших некстати дорогу путнику…) Подпоясывание – это один из обрядов подобного рода.

Сам пояс символизирует жизненный путь человека. Вначале из небытия, из хаоса появляются нити, которые, собираясь в точку, обозначают начало жизненного пути. Краевые нити пояса обычно делались чёрными, яркими или контрастными, чтобы отделить свое пространство от того, что «не я». Основная жизненная задача закодирована в сочетании различных цветов и орнамента по всей длине пояса. Здесь жизнь человека проходит от точки до точки – завершающего узла, из которого нити простираются в бесконечность бытия. Ярги и косые кресты, вытканные или вышитые на ткани пояса, а также любые другие орнаменты, несут в себе идею непрерывного движения и возрождения жизни. Солнечное вращение и текучесть земных и небесных вод скрыты в переплетении нитей обыкновенного крестьянского пояса, бытующего в повседневном обиходе.

Пояса носили все от мала до велика. Первый белый поясок повязывали ребёнку в возрасте около трёх лет, когда дитя проходило посвящение «в пол»: мальчику впервые надевали порты, а девочке подпоясывали рубашечку. До этого возраста дети считались младенцами и бегали в одинаковых рубашонках. Девки-невесты ткали, скручивали или плели себе красные яркие пояски с кисточками на концах – символ девичества. К свадьбе девушка должна была выткать множество узорных поясов для мужниной родни – на подарок. В череде шагов свадебного обряда был и обряд одаривания новоиспечённых родственников: кому вышитый рушник, кому красивую юбку, кому нарядный пояс, чтобы два рода символически слились в общем потоке, давая начало новому ручейку из детей и внуков.

Про того же, кто начинал буянить говорили:

– Вот распоясался!

То есть человек потерял разумность, «не в себе», не ведает, что творит…

С арестантов первым делом снимали пояса и поясные ремни – лишали собственной воли. Теперь эти люди не хозяева себе и своей жизни, подневольные и бесправные.

И наоборот. Когда крестьянская община выбирала атамана среди кулачных бойцов, самого лучшего и достойного старейшины подпоясывали особым образом конскими вожжами, приготовленными на такой торжественный случай. Часто эти вожжи бывали ткаными и узорчатыми.

Узоры на поясах, их ширина, длина и цвет подбирались под будущего хозяина. Мастерица заранее знала обычно, какой пояс и для кого предназначен: мужчине, женщине средних лет или молодушке. И повязывались они по-разному. Способов изготовления поясов тоже достаточно много: это и ткачество на берде, на дощечках-топках, «на сволочках» и т. п.; – кручение; – плетение на пальцах (так называемые «дёрганцы») и т. д.

В каждой местности свои традиции, материалы и орнаменты. Но суть остаётся неизменной: пояс – неотъемлемая часть русского костюма – была, есть и будет. С поясом теплее, красивее и надёжнее идти по жизни. Пояс охраняет, вразумляет, оберегает и украшает, помогает сберегать силы и направлять их в русло созидания и плодородия.

21.06.2015г.

Во поле берёзонька

Апрель нынче выдался холодный. Везде грязные островки снега, слякотно, промозгло… Где же это лето? О, лето! Память вихрем уносит в благословенное деревенское лето далекого 1976-го.

«Одна тому пора, когда сено косят!» – говаривал дедушка Федор, ловко поддевая деревянными вилами-рогатиной сразу полкопны пылящего трухой свежего сена и укладывая его на верхушку стога между торчащими в ряд стожарами. Сено зеленое, пахучее, хрустящее и рыхлое, оно только кажется невесомым, на самом деле метать на стог здоровенные охапки – работа для крепких мужиков. Дед хоть и старый, а сила у него недюжинная.

На соседней пожне свой стожок выметывает тетка Софья – колченогая, жилистая, с расплющенными от работы руками. С детства помню ее старухой: обветренное лицо в морщинах, мозолистые ладони, узловатые пальцы. Шутка ли, одной четверых поднимать! А в деревне на полеводстве заработки какие? Слезы! Вот и пласталась Соня за себя и за мужа-электрика.

Она-то и смолоду не красавица была, а ее Илья был красив особой северной красотой – голубоглазый, улыбчивый. Троих девок одну за одной родила Софьюшка мужу, а ему все сына хотелось. Вот еще через пять лет и народился долгожданный сынок Семушка.

Только ему и года не было, как Илья погиб. Залез на столб линию ремонтировать, а в это время двое подвыпивших односельчан забрели на подстанцию и включили рубильник. Илья упал замертво, сжимая в обгорелых пальцах пассатижи. Говорят, даже суд был над пьяницами, осиротившими четверых ребятишек, да только те отбрехались как-то, ничего им за это не было.

А Семён уродился весь в отца – коренастый, плотный, умный и доброжелательный. Такой же русый чуб над голубыми глазами и широкая добродушная улыбка.

Илья на рождение сына березку посадил в родном дворе: как березка растет, так и сын крепнет. Деревце же сначала споро поднималось, а затем словно бы задумалось:

– Быть или не быть?

И как будто замерло в росте, а через несколько лет и вовсе засохло. Вроде Семёну недолгий век сулит примета, только мы для себя решили, что все это бабкины суеверия, и точка.

Семён вырос, уехал в большой город поближе к сестрам. Женился на адвокатше с властным и суровым характером, двое сыновей родились в ее «природу» – длинные и бледные, как картофельные ростки в теплом погребе. Парни образованные, умные, сразу видно, далеко пойдут.

Семён Ильич работал на энергетическом предприятии, часто оставался за мастера, а образования не хватало. Вот и пришлось на четвертом десятке садиться за парту. Как-никак, а техникум осилил. Правда, здоровье стало подводить. Было даже, что в спину так вступило, что ноги на полгода отнялись. Потом отошло, слава богу.

Снова работал, растил детей, изредка ездил на родину – глотнуть свежего воздуха, отдохнуть душой. И вот дождался, когда сыновья поступят в институт, а у старшей сестры Нины – юбилей, 55 лет. Собрался на торжество с женой и сыном, но в последнюю минуту остался дома: «Идите одни!». Не успели выйти из подъезда, он звонит им на мобильный:

– Мне совсем плохо.

Вернулись в квартиру, а Семёна уже инфаркт скрутил «в бараний рог». Сердце остановилось. Так березка всю правду сказала, а мы не верили…

Грация минувшего

Так и не удалось мне узнать, как наречена была по метрикам эта женщина – Агриппина или Аграфена, а теперь уже и спросить не у кого: деревня давно обезлюдела. Звали ее Графия. Мне в то время лет 7 было, но уже тогда это имя казалось диковинным, почти сказочным, ведь звучит почти как «графиня».

А сама Графия внушала нам, детворе, необъяснимый страх, поскольку похожа была на настоящую бабку-Ёжку. Грязные космы волос торчат во все стороны, в морщинистые складки на шее набилась сажа, взгляд мутный и блуждающий. И то правда, была она не в себе, а потому соседи жалели убогую старушку и помогали кое-как существовать: кто дровишек даст, кто еды какой немудреной.

Покосившаяся избушка Графии стояла на краю деревни возле самого спуска к реке – по пологому склону проходила поросшая травой колея. По ней, видимо, ездили на Бакшиху – большой заливной луг, окаймляемый излучиной реки c рубиновым названием Лала. Трава-исадина росла там тучная, сочная. Огромные стога наметывали колхозники на Бакшихе – единственной ровной пожне, на которую можно было запустить конные косилки, грабли и волокуши. Это вам не лога, угоры да неудобья.

По этой же дороге бабы ходили на речку белье полоскать, а мы, мелкотня, бегали купаться. Вот раз идем середи дня на речку искупнуться, только из-за угла Ольгиного дома вывернули, а тут как захлопает! Мы так и подскочили на месте. Огромный коршун, прервав пиршество, заполошно взлетел от Графииного дома. На траве – кровь и перья. Это он бабкину курицу растерзал, разбойник!

У Графии и были-то две курочки: одна неслась, а другая уже яиц не давала – старая была. Так он, подлец, несушку выбрал – чай, помоложе, повкусней. Пришлось хозяйке и вторую убрать, осталась Графия совсем без живности.

Как она жила?.. На что жила? Никогда не мылась, в магазин не ходила. Моя бабушка говорила, что какое-то пособие от государства Графия все-таки получала. А колхозные пенсии были куда как велики: у бабушки 28 рублей в месяц, у деда – 40, к примеру. И то это, когда им добавили, сначала-то 12 рублей получали.

Как-то раз Надежа (её всю жизнь Надежей звали) Савдатова, соседка, луку репчатого Графии принесла. Зашла в избу, да так и ахнула: на столе, на кровати, на лавке – повсюду деньги бумажные разложены. Графия говорит:

– Заплиснивели маненько, так я их мыла. Сушу вот…

Сколько себя помню, как только речь о Графии заходила, все упоминали о том, что полоумная бабуля о смерти мечтает. «Как бы так поскорее умереть, но только чтобы ничего моего другим не досталось!» И удумала.

Однажды зимой, часов в пять утра жители почуяли запах гари. Да ведь не лето: от дома к дому только узкие тропинки натоптаны, кругом сугробы по пояс. Пока разобрались, пока прибежали с баграми – там уж полыхает.

Дедушка мой всегда был отзывчив к чужой беде, да и жил неподалеку, одним из первых на пожар поспел. И видит в окошко в отсветах пламени такую картину: сидит Графиюшка в избе за столом, голову кулачком подпирает, двери все растворены, а в сенцах пламя бушует. Сперва хотели ее через окно багром вытащить, да где там! Снег глубокий возле дома, окна маленькие, а под окнами в избе, как водится, лавки вдоль стен. Удалось достать только обгорелую головешку без рук, без ног. Положили тут же на дорогу в колею. А домишко сгорел дотла, только искры да ошметки какие-то летели по сторонам.

Дедушка Федор и гроб делал для самоубийцы и хоронил сам – все боялись. С тех пор само пожарище и место, где сгоревшая Графия лежала, стало проклятым. Близко никто не подходил, а дорожная колея сама собой этакую кривулину сделала. Даже с черемухи дети ягоды не рвали, говорят, туда лапоть графиин улетел. Вот так ничего никому и не досталось. Все, как она хотела. Хоть и сумасшедшая, а свое дело по уму сделала – и затушить не успели, и соседей не спалила: дома-то рядышком стояли. А на Божьем суде каждый сам за свои поступки ответ держать будет, бабушка говорила.

А ведь когда-то и муж, по слухам, у Графии был: воевал в гражданскую в Белой армии, да похоже, там и сгинул. Дети то ли были да померли, то ли не было их, кто теперь знает… А только душа ее не смирилась с колхозными порядками и советской властью, как я понимаю, вот и жила былая красавица, теперь без роду без племени, в своем выдуманном мире и ушла по своей воле, гордая и не покорившаяся. Такая она, Графия.

Дедова наука

Телега с грохотом тряслась по комьям засохшей глины и ухабам старой деревенской дороги, то и дело ныряющей в глубокие ложбины и с натугой выползающей на крутые угоры Северных увалов. Сколько таких спусков и подъемов уместилось в семи километрах пути от нашей Ворончихи до центрального села Верхне-Лальского сельсовета – не сосчитать. Уже с Емельянихи открывается знакомый вид: на самом красивом месте с незапамятных времён высится бело-желтый Михайло-Архангельский храм о семи маковках с высокой колокольней. Это главный ориентир на местности. А уж от него пару раз в неделю ходит раздолбанный автобус до райцентра.

Дед Фёдор выпросил у совхозного бригадира лошадь – гостей к автобусу увезти. Уезжали дочь Капа с мужем (мои родители), сын Толя (мой дядя – самый любимый) и внук Димка (мой двоюродный брат). А я еще на денёчек оставалась в милой сердцу деревне. Мне назавтра тоже пора было ехать, хотя и не хотелось. Ох, как не хотелось! Но проводить родню с дедом на лошадке – какая же 16-летняя девчонка откажется!

Бабушка Александра, как водится, вышла провожать гостеньков на угор на краю деревни, расцеловала всех, благословила и долго ещё стояла, глядя из-под ладони, крестя их в спину и прикладывая к заплаканному лицу вылинявший от частых стирок ситцевый фартук.

Мои мужчины, смахивая неловким движением подкатившие к глазам слёзы, оглядывались и махали бабушке рукой. Шутка ли, оставляют в который раз родного человека и свою малую родину… Поневоле сердце щемит… Только 12-летний Димка беззаботно махал сорванной по пути травинкой и, не оборачиваясь, весело шагал вперед.

Погрузили вещи на телегу и покатили. Дед, как обычно, немногословный и суровый, больше молчал, думая свою невеселую думу. Вот опять они с бабкой одни останутся… Тоскливо на душе. Да ещё старость проклятая одолевает… Крыша вот на доме прохудилась – тёс прогнил, а поправить толком уже сил нету… Так – позакрывал дыру клеёнками да чем попало и отступился… За раздумьями не заметил, как показалось село Верхне-Лалье, в просторечии – Повост.

У церкви на остановке народ скопился, всем до Лальска и в Лузу ехать надо. Кому в больницу на прием, кому на поезд в дальние края. Тут даже Димка, известная балаболка, перестал трещать языком, поутих и призадумался. Вот и автобус. Пыльный ПАЗик вместил всех желающих и покатил по бетонке, согласно расписанию.

Нам с дедом в Правлении совхоза «Ярцевский» навязали попутный груз – отвезти в клуб на Калище кино: две защитного цвета железные круглые банки с бобинами пленки. На пустой телеге они смотрелись сиротливо и одиноко. В молчании тронулись, поехали домой. Те же угоры и косогоры на тряской телеге, только в обратном порядке. Жеребчик наш повеселел и пошел трусцой. Как сейчас помню, был он карей масти, оттого и назвали, не мудрствуя лукаво, Карько. Молодой, шаловливый и, видимо, с юмором. Иначе зачем бы ему так шутить?!

А дело в том, что на одном из крутых спусков этот «юморист» пошел вниз шибкой рысью и ухарски вывернул телегу на вздыбленную буграми глинистую обочину. Телега избоченилась, встала на ребро, мы с дедом и с кино-банками кубарем укатились в придорожный бурьян, конь остановился. Довольный, чуть ли не хихикает стоит! Пошутил, называется.

Не успела я опомниться, как мой 77-летний дед уже был на ногах. Схватил левой рукой поганца под уздцы, а другой – на! на! на! – коню в морду!!!

Кулак у деда крестьянский, тяжелый. На, на! – под рёбра! И матом его трёхэтажным покрыл, да смачно так, с чувством. Коняжка обалдел, морду задрал, глаза выпучил, стоит, трясётся. А дед уже рывком с натугой поставил тяжелую телегу на колёса, отыскал в траве увесистые кино-банки, погрузил на повозку, и мы поехали. Всё происшествие заняло, наверное, не больше трёх минут, но в мою память врезалось навсегда. Это ж надо – коню морду набить!

И когда много позже я услышала, что мат – это язык обращения с неразумной скотиной, я сразу этого Карько вспомнила. Ведь он так впечатлился, что дальше вёз нас, как самую большую драгоценность или хрустальную вазу: на подъемах истово упирался всеми четырьмя копытами, а на спусках так старательно придерживал телегу, аж хомут на уши налезал! Наверное, довёз и перекрестился, потому как видно было, что такого страху не испытывал досель ни разу. У нас не забалуешь!

Это тот случай, когда, как говорится, «разум – сын кулака». На всю жизнь запомнишь урок. И когда мы слышим матерщину в свой адрес или в адрес окружающих людей, нас неспроста оскорбляет такое поведение, потому что внутренне чувствуем – нас только что низвели до положения безмозглой скотины, которая другого языка не понимает. Пресловутое «быдло» изначально – это тягловый скот, вол или бык в ярме, тупой и грубый.

Где мат, там обычное дело – драка и поножовщина. Это основная «привилегия» уголовников и бомжей. И если некоторые интеллигенты и деятели нео-искусства возводят матерщину в ранг новой моды, это их выбор. Но суть остается прежней, она от яркой упаковки не меняется.

В русском языке существует ещё такое понятие, как «матерная брань». Это совершенно другое явление, затрагивающее другие силы и другие пространства сознания, в отличие от бытовой матерщины. На «поле брани», когда идёт битва не на жизнь, а на смерть, именно матерная брань, как сакральное действо, уместно и оправдано тем, что таким способом воин, находясь на острие, на волоске от гибели, призывает силу рода и силу предков помочь выстоять в этой битве и победить.

Те, кто стоял против русских в бою, знают их бесстрашие, храбрость и отвагу. От Москвы до самых до окраин русский воин – это сила, это слава, это доблесть и мужество. Так не роняйте себя в грязь, господа… Не срамите дедов.

23.05.2016

Такая разная осень

Она круглолицая, голубоглазая, большая и мягкая, как оладушка. Он – невысокого росточка, жилистый и лопоухий с внимательным и глубоким взглядом синих глаз. Семейный стаж – сорок лет. И как-то так получилось, что за все это время не поссорились ни разу. День по дню, день по дню – вот и годы прошли. Берегли, заботились друг о друге, жалели, чего же тут ругаться?..

Володя только ворчал, что Валентина часто в храм ходит – «грехи сдавать», потом смирился, что-то понял, наверное. Она ведь всю жизнь смолоду «на группе». Врачи удивляются, что жива до сих пор. Хорошо хоть до болезни доченьку Танюшку родить успела, теперь уже милых внуков, Карину с Никиткой, с божьей помощью наставляет, как нужно молиться и относиться к жизни. Сама же радуется, как ребенок, каждому проростку из земли и каждой звездочке на небе.

– Смотри, дорогая Людочка, какое небо звездное сегодня! Конец сентября, а будто август! – пригласила меня Валя во двор порадоваться красоте, разделить ее восхищение богатством мира. А небо и вправду было бездонное, ясное, усыпанное мириадами светящихся точек.

«Я посуду мыть люблю: водичка теплая, я молитвы пою, так радостно на душе! Даже жалко, когда дочь или внучка все вымоет…» – делится Валентина.

А мне удивительно приятно слышать в свой адрес: «Господь любит, раз гостей послал! Заходи, у меня лещ запеченный сегодня, будто знала».

Володя же, отслуживший срочную на Северном флоте, всю жизнь с техникой «на ты». Умелец на все руки. Насос установить, мебель изготовить или мотор наладить для него не проблема. Смастерил себе и дочери лебедку такую с плугом, чтобы огород пахать. И трактор не нужен. И сажал, и поливал, и полол – все сам.

«Встану утром, в огороде посадки политы и окучены, а на крыльце – ведерко с черникой и лукошко со свежими огурчиками стоит!» – говорит Валентина.

Володя и рыбак отменный, и охотник. Небольшая медвежья шкура лежит на полу в прихожей – это Володин трофей. Черный пес Дон томится на цепи в ожидании похода в лес да еще молодая лайка Яра ждет охотничьих уроков, скулит в вольере от нетерпения.

Но неожиданно для всех Володя заболел и слег на целый месяц в больницу. Никогда такого не бывало! Всегда на ногах, весь в движении.

«Я думала, у меня и трава-то в огороде не растет, а тут как прорвало! Вот беда! В субботу баню топить надо, а я не знаю и дрова-то какие брать… Всегда ведь как было: приду в готовую баню, а на полке уже тазики с теплой водой для меня налажены, все Володя сделал…» – рассказывает хозяйка с грустью в голосе. А я вижу, что все думки ее только о нем. Денно и нощно, мысленно и вслух молится раба Божия о здравии болящего Владимира, ждет, что все будет, как раньше.

И вот радость: Володю, наконец, из отделения выписали, домой приехал. Ослаб, конечно, но надежды на будущее не теряет. Они ведь с Валей простые люди, живут бесхитростно и мирно. А мне так хочется хоть изредка погреться в невидимых лучах неяркого свечения от их добрых и любящих сердец, побыть с ними рядом.

У Светланы же жизнь совсем другая. Возраст – пятьдесят «с хвостиком». Две дочери и внучка – ее забота и радость. Но близость к столице, востребованная профессия, напряженный ритм жизни накладывают свой отпечаток. Хороший ремонт в квартире, светлый кожаный диван в комнате, трюмо и столик с инкрустацией, красивая сумочка, модные туфли, элегантная одежда – важная часть жизни Светланы и основная нагрузка для ее кошелька. Ежегодный отдых в теплых краях тоже требует средств, так что работать приходится много и интенсивно. И вроде выглядит моложаво и ухоженно, одета прилично, в доме все есть, а все-таки чего-то недостает. Только вот чего?.. Свой ответ на вопрос об источнике счастья искал и Омар Хайям и вот что выяснил:

В чьем сердце нет весны,

Тому весны не знать.

Тому, кто сам молчит,

И эхо не ответит.

Три «о» в отношениях

На самом деле «о» гораздо больше. И обоняние с осязанием тут совсем ни при чём. Объясню по порядку.

Вопрос такой: что должен делать парень, чтобы привлечь девчонку? Правильно: о-балтывать, о-кармливать и о-плясывать! Так было в традиции на Руси. И не думайте, что «обалтывать» означает «охмурить, обмануть или охомутать»! Вовсе нет. Это значит: окутать своим обаянием, очаровать, привлечь внимание и увлечь разговорами. Проще говоря, с девчонкой нужно разговаривать. И сделать так, чтобы ей с тобой было интересно. Каждый уважающий себя ловелас с этим согласится, не правда ли?

Второе: без пряников не заигрывай! Девушку надо угостить, улестить, накормить и уважить. Здесь в ход идут мороженое, конфеты, тортики, пирожные, шашлыки, борщ и котлеты. Кто ж с тобой на голодный желудок согласится беседовать?! В прежние времена девушки на поясе носили даже специальный мешочек-кармашек, который назывался «лакомник». Туда полагалось прятать леденцы, прянички, орешки и разные другие дары от ухажёров.

Дальше ещё проще: на дискотеке или вечёрке милая красавица, понятное дело, танцует только с тобой. Конкуренты и соперники отшиваются словами, оттираются в сторону твоей широкой спиной, а избранница любуется твоими уверенными движениями в танце или плясе и гордится благородным поведением. Тем самым ты заявляешь миру и общественности: вот моя невеста, я её защищаю, развлекаю, увлекаю и никому не отдам! Такая пара вызывает восхищение, удивление и зависть окружающих.

«И пускай на нас люди зарятся:
Ай и что это… Что за парочка?…»

О-певание – тоже важное дело. Сажали рядком парня и девку и заставляли петь. Если песня ладится, то эту парочку можно и обженить, а если голоса звучат вразнобой, значит, не пара, семья из них не получится.

Оплясывание – необходимая часть ухаживания, да и без обалтывания и окармливания в конфетно-букетный период не обойтись, как ни крути. Во все времена законы общения и привлечения пары актуальны и злободневны, как вечная тема любви, верности, разлуки и измены. И сегодня в век интернета мы так же любим, страдаем, сомневаемся и переживаем.

«Любит – не любит? Плюнет – поцелует?.. К сердцу прижмет или к черту пошлет?..» Наша душа, как и тысячу лет назад, ищет любви, томится без неё и увядает. Так что, дорогие наши кавалеры, берите на вооружение правило трёх «О» и будьте счастливы и любимы!

Черёмуха

Наша деревня Ворончиха затерялась среди бескрайних лесов на границе Кировской, Архангельской и Вологодской областей. Этакий «медвежий угол», как говорил дедушка.

На болотах растет в изобилии клюква да морошка, в лесу – черника, а в самой деревне – из «фруктовых» деревьев лишь черемуха да рябина. Причем черемуха возле каждого дома своя. Нам, ребятишкам, по правилам деревенского этикета не разрешалось есть ягоды с «чужого» дерева.

У нас черемуха была старая-престарая, высоченная, в несколько стволов. По слухам, ее ещё мой прадед Галактион Мосеевич садил. Ягоды с нее крупные, сладкие. А самые спелые, как водится, на вершине.

Нас трое внучат в гостях у бабушки на Ворончихе. Мне лет 13. Лазила в то время, как белка, забираясь на самую верхотуру. Еще есть двоюродный брат Колька – философичный увалень, похожий на Вини-Пуха. Третий был Димка – писклявый борец за вечную справедливость (правда, почему-то всегда в свою пользу), самый младший из нас.

В тот день мы прочно обосновались на черемухе: я стою на самом верху, Колька оседлал толстую ветку прямо подо мной, Димка где-то пониже сбоку. День веселый и солнечный, черемуха вкусная – самый смак! И вот подходит к нашему «гнездовью» согнутая пополам соседка Солдатиха с двумя своими голоштанными внучками. Девчонки канючат:

«Скинь кистку! Скинь кистку!».

Я сбрасываю им в траву кисточки черемухи, они и рады, бегают, ищут в траве под ногами. Бабуля, задрав голову к небу, у меня и спрашивает:

«А ты не упадешь?»

«Еще чего! Не упаду, конечно!» – самоуверенно хмыкаю я, как сейчас помню, держась за листик.

Стою уверенно, под ногами надежный толстый сук. С чего бы мне падать?! Вдруг раздается непонятный треск и я чувствую: лечу! Причем, судя по ощущениям, лечу довольно долго. Потом – бум! Обо что-то мягкое… И лечу снова, теперь уже совсем немного. Бряк! – вот и земля.

– Что это было?!

Тихонько разжмуриваю глаза и утыкаюсь взглядом в свои руки, насмерть вцепившиеся в лежащий поперек злополучный сук. Медленно разжимаю побелевшие пальцы и вижу чуть в сторонке на земле Колькин «аэродром». Это была настоящая морская бескозырка с ленточками и золотой надписью «Тихоокеанский флот». Её еще здорово было в воздух по ветру запускать, потому и «аэродром». На Колькиной круглой голове бескозырка сидела как влитая.

Первая мысль:

– Все, убила парня!..

Ведь это об него я стукнулась всем телом, пролетая мимо, незнамо как ухватившись за обломившийся подо мной черемуховый сук. Со страхом поднимаю глаза кверху: фу-у-у, Колька, как медвежонок-коала, обнимает свою прочную ветку, живой и невредимый, но немного помятый и испуганный.

Проверяю, могу ли двигаться: да, все в порядке, только ссадина свежая на руке да крапивой обожглась. Но это мелочи, если учесть, что свободного пространства под черемухой было всего ничего – где-то метр на метр. Тут старые пеньки торчат, тут поленница сложена, а тут колья для ограды приготовлены – вверх смотрят.

Так что мой полет оказался на редкость удачным. Без «парашюта» могла бы и разбиться, или покалечиться. Но ягод-то на черемухе еще полным-полно. А если бабушка узнает о происшествии, запретит на дерево лазить, а снизу много ли достанешь? И вот мы как три муравья взгромоздили себе на плечи виновника всех бед и утащили под слуду, чтобы замести следы. А с бабки Солдатихи взяли слово, что нас не выдаст. На том и порешили.

Когда через неделю носили воду в баню на краю поля и Колька свой «аэродром», нагнувшись за ведром, в колодец обронил, все та же Солдатиха нас и выручила: мастерски привязала веревку морским узлом к железной «кошке» и вручила нам. Когда бескозырка появилась на свет над краем колодца, наше дружное «ура» огласило окрестности. И маленькое «стадо бизонов» понеслось на новые подвиги.

Бабушка тем временем уже наставила на березовой лучине самовар, накрыв нехитрый стол для чаепития. «Пора жарену воду пить!» – говаривал дед Фёдор. На столе баранки, сухое печенье, топленое в печи молоко с кружочками масла и зажаристой пенкой и в сахарнице заботливо наколотый дедушкой на дольки прессованный сахар, который полагалось пить с чаем вприкуску.

И весь наш большой дом ощущался настоящей крепостью. Еще бы! Ведь по соседству живет старушка, которая ловко вяжет морские узлы, а у дедушки есть настоящий фронтовой котелок, немецкий шомпол, похожий на цепочку, и медаль «За оборону Ленинграда».

01.12.2010

Языковой барьер

Широко распласталась Кировская область по карте России, высунув длинный язык на север и изо всех сил стараясь лизнуть Архангельскую землю. Судите сами: от моей родной Ворончихи, расположенной на самом рубеже, каких-то 5—10 километров до бывшего Хоботовского леспромхоза и Христофорова, которые уже относятся к Арханеську, как бабушка говорила. Влево по карте в 12 км селение Вологодчины, вправо – рядышком совсем земли Коми. А деревня наша, оказывается, до революции 17-го года была в составе Сольвычегодского уезда Вологодской губернии, потом до войны – Архангельской областью, а теперь это – Кировская, Лузский район. Вот так, не трогаясь с места, мои предки успели пожить в трех разных областях севера России.

Леспромхозы позакрывали – леса нет. Деревни давно опустели. Только у меня на кончике языка всё чаще вертятся, готовые сорваться, бабушкины словечки:

– Эво, чуёшь, трахтур-от по наволоку по Гребенеськой стороне затурунчел? Поди-ко, Васька в Токарёво поехал… Эку беду палит, поглико-ся… А Зинка, мати-та евонна, нонь на Повосте живёт, как баровна – в новом-то дому…

И журчит разговор, как речка Лала, перекатываясь камешками-словечками… Заслушаешься и забываешь обо всём… Вот, кажется, русские люди и говорят по-русски, но городские приезжие мало что понимают и всё время переспрашивают:

– А что она сказала?!

Есть ещё особенность: верхнелальцы говорят чуть-чуть иначе, чем в Нижне-Лалье – мелодика речи другая, темп немного выше, хотя расстояние между ними около 30 км. Понятное дело, что так сложилось не сегодня: нашим поселениям по 300—400 лет, а северные говоры сохранили особенности русского языка времен Ивана Грозного, восходящего аж к санскриту. Оттуда берут начало многие слова и выражения, непривычные современному слуху:

– Телушка-та лонися несолоща палася, эка морная! Глико, чё диётся…

– Каку сулему буди не ешь! Сопи ну-ко! Укусная ведь окрошка-то!

– Вот я тебя ужо! Разве льзя на мати свою руку-то подымать?!

Звучит непонятно, но догадаться о смысле можно.

Сегодня молодые стесняются своего сельского происхождения и всеми силами пытаются скрыть родительский говор, выражаясь по-городскому литературно. Да и советская школа приложила немало усилий, чтобы диалектные словечки исключить из речи учеников. Говорить надо правильно!

Рассказывают историю, как две девушки из наших северных краев поехали как-то на юга погреться на солнышке. Сидят на пляже, болтают. А мужчина по соседству навострил уши и слушает! Они смутились, замолчали… А он им умоляюще:

– Девочки, поговорите еще немножко! Мне так нравится!

А «девочки» еще больше насупились, поняв, что выдали себя с головой деревенским говорком и оканьем…

Музыкальность, образность и смысловое наполнение северного вологодского диалекта – жемчужина русского языка, которую мы не ценим и вот-вот утратим из-за глупого стремления к урбанизации и придуманным кем-то стандартам. Бабушки еще по привычке говорят на древнем родном наречии, а внуки отметают его, как ненужное и отжившее старьё, лишая себя красоты и силы, идущей от корней народа. Ведь любое растение, лишившись корней, сбрасывает листья и увядает… Так и иваны, не помнящие родства, остаются неприкаянными перекати-поле – без воли и Родины.

Язык – культурный генетический код народа. Это единственное настоящее сокровище, которое мы можем передать вперёд по поколениям – нашим детям и внукам. Песни, сказки, предания и былички, передаваемые из уст в уста – подлинная драгоценность, которая может рассыпаться и потускнеть, если мы, простые люди, перестанем говорить по-русски, употребляя в большей степени неологизмы: заимствованные, сленговые слова и наукообразные термины. В столицах многие и так уже общаются на «нагло» -русском наречии. Ведь известно, что если человек не интересуется культурой своей страны, её историей, не читает хорошие умные книги, его речь остается скудной, косноязычной, а чувства и мышление не развиваются, тогда и расцветает пышным цветом бескультурье и нищета духа. По сути – это путь деградации нации.

«Люди перестают мыслить, когда перестают читать», – говорил Д. Дидро.

Беречь и сохранять свой родной язык – задача каждого русского человека. И я думаю, многие со мной согласятся.

24.03.2015г.

Настоящее сокровище.
Швейка-копылок

Копыл, копылок – общее название для Г-образных прялок и швеек, бытовавших в крестьянском обиходе прошлых лет.

Мой копылок-швейка достался мне от кировской бабушки, а ей – по наследству по материнской линии от её мамы и бабушки. Не случайно на донце копылочка так много написано инициалов бывших хозяек, буквы теснятся и сверху и снизу дощечки. А конец донца зачем-то выпилен с боков, по-видимому, в поздние времена, так что несколько буковок ополовинено… Конструкция стойка-донце складная 40 на 43 см, что выгодно отличает мою вещицу от себе подобных. Свернула девушка две палочки вместе, подхватила под мышку шитье и побежала на посидеНки в общую избу! А там парни приходят к мастерицам, балагурят, присаживаются на колени.

– Бабуля, как это: парни к девкам на колени?! Ведь тяжело же!

– А тяжело, так сбросишь! – смеется бабушка.

Отбивай, подруга, дролю:
Все равно не завладеть —
На твои колени сядет,
На меня будет глядеть!

А самая красота – это прорезная, в два яруса стойка копылка – «городок». Сквозные «хоромы» с четырьмя резными столбиками выкрашены в желтый и синий, далее часть – оранжевая, потом синяя. На круглом навершии вбит крючочек, на котором, видимо, «временно» прицеплен лоскут – погон от солдатской шинели царского времени (судя по форме и качеству выделки сукна). На него прикалывали шитье или вышивку для удобства работы, обеспечивая необходимое натяжение ткани. Ручное шитье было обычным женским делом в долгие зимние вечера, когда заканчивались полевые работы. А отцы, мужья и женихи красавиц соревновались в искусности при изготовлении подарка для милых и любимых – дарили прялки и швейки одна другой краше, резные да расписные.

Из бабушкиного сундука

Юбки, платья, сарафаны – самая обычная женская одежда. Испокон веку до наших дней женщины носили их и носят в разных вариациях во всех без исключения мировых культурах: будь то Восток, Азия, Европа или Россия. Брюки в наш гардероб пришли с Запада вместе с эмансипацией совсем недавно. В российской глубинке обычаи предков еще долго не сдавали свои позиции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.