Валерий Бирюков
Танец дождя

Бирюков Валерий Григорьевич

Выпускник Литинститута им. Горького при Союзе писателей СССР.

Автор художественных и документальных книг

Награждён медалью М.Шолохова

Заслуженный работник культуры РФ

Танец дождя

Анна стояла перед витриной фотоателье, зажав ладонью рот: там, за стеклом, как в зеркале, отражалась она сама, какой была двадцать лет назад. В этот город, где в далёкой юности у нее случилась первая и единственная, сумасшедшая любовь, она приехала навестить сына, отбывавшего срочную службу в здешней воинской части. А ноги сами привели к зданию с выставленной на всеобщее обозрение выцветшей фотографией, что могло означать только одно: все эти годы здесь надеялись и ждали её возвращения…

В то дождливое июльское утро она забежала в первое попавшееся на пути фото ателье прямо с автовокзала, чтобы сфотографироваться на документы для поступления в местный сельхозтехникум. Мастер – невообразимо красивый чернявый парень лет двадцати трех, похожий на актера из какого-то итальянского фильма (она потом узнала, что того звали Марчелло Мастрояни) – усадил её на стул, направил закрепленный на высоком треножнике фотоаппарат, включил яркий свет, нырнул головой под тряпицу и, припав к видоискателю, задвигал «гармошкой», добиваясь нужной резкости.

– Держи голову прямо, смотри в объектив и не моргай! Внимание, сейчас вылетит птичка, – предупредил он, и вдруг выкрикнул, – Чиз-з-з!

– Что? – растерялась она.

– Улыбочку! – перевёл он и засмеялся, – Извини, не смог удержаться. Я знаю, что на документ нужна серьезная фотография, но не до такой же степени свирепости. У тебя милая мордашка, а ты её насупила, бровки на переносицу свела, прям тигра полосатая перед прыжком. Расслабься, пожалуйста. Тебя как зовут?

– Аня.

– Аня, Анна, Анютка, цветок-незабудка, – словно пробуя имя на вкус, произнес он. – А меня – Борис. Вот и познакомились. Ты откуда, красавица?

– Ну да, писана красавица! – зарделась она от смущения.

Никто и никогда ей такого не говорил, – даже постоянно ходивший за ней, как нитка за иголкой, одноклассник Колька, здоровенный увалень, которого не только родители, но даже всё село прочили ей в мужья. – Из Красново мы, село такое на Рязани.

– Хорошо там, наверно. Чистый воздух, птички поют, коровки мычат, собачки лают. И пироги с глазами, да? Их ядят, а они глядят, – вновь показал он в улыбке белоснежный ряд зубов. – На кого приехала учиться?

– На ветеринара.

– Да? – удивился он. – С такой внешностью коровам хвосты крутить? У тебя же все данные актрисы: мордашка, фигура что надо, замечательно улыбаешься, когда не хмуришься, говор необычный.

– Ты мне зубы не заговаривай, давай фоткай! – прервала она вгоняющий её в краску поток комплиментов. – Мне еще в приемную комиссию надо поспеть.

– Не сердись: я просто хотел, чтобы ты расслабилась. Мне пластины портить не с руки. Получилось же? Сейчас повторим.

На этот раз всё прошло без замечаний. Правда, перед съемкой парень присел перед ней на корточки, обжег взглядом карих глаз, нежно дотронулся длинными пальцами до её лица, отводя прядь волос, отчего Анну будто жаром обдало.

– Ну, вот так хорошо, – произнес он. – Всё, пожалуйста, не меняй позу, не крути головой, больше не хмурься и не моргай.

Пока мастер ходил за черную ширму в проявочную, где горел тусклый красный свет, проверить качество съемки, Анна пыталась понять свою реакцию на это его прикосновение. Впервые с прошлогоднего лесного происшествия она не только не отпрянула от дотронувшейся до нее мужской руки, как это случалось с некоторых пор, а даже напротив – хотела продолжения…

…Аня уже набрала почти полный бидон черники, когда кто-то схватил ее сзади за плечо, развернул к себе, дохнул в лицо смрадной смесью перегара, табака и гнилых зубов, поднёс огромный волосатый кулак с синими буквами наколок:

– Вякнешь, убью!

Похожий на лешего, бородатый мужик опрокинул её на спину, рывком задрал юбку, сорвал трусы, навалился, больно раздвинул коленом ее ноги, приподнял зад, стаскивая с себя брюки, и вдруг задергался над ней с утробными булькающими звуками, забрызгал своим липким естеством ее заголенные живот и бедра, и откатился сторону.

– Сука, сука, сука! – зло прошипел, поднимаясь и натягивая брюки. – Только попробуй кому сказать: найду, убью! – И быстро зашагал в глубину леса.

Пучками травы Анна с омерзением стёрла следы неудавшегося насилия, замыла в ручье пятна на юбке, собрала рассыпанные ягоды и вернулась домой. О случившемся никому не рассказала. Но вовсе не из-за угрозы страшного мужика. Больше всего она испугалась саму себя, точнее, охватившего ее тогда неведомого прежде сладкого томления и жгучего стыдного желания, а следом еще и острого разочарования от того, что оно не исполнилось.

Но с той поры Анна не подпускала к себе парней даже на расстояние вытянутой руки. Избегая повторения таких ощущений и переживаний, она шарахалась даже от своего обожателя Кольки, не понимая, что этим только ещё сильнее привязывает его к себе. А по субботам в сельском клубе она танцевала всегда только «шерочка-с машерочкой» – с закадычной школьной подружкой Веркой Приваловой…

– …Ну, всё нормально, через час будут готовы твои фотки. Можешь пока погулять, красавица, – отвлёк её от воспоминания вышедший из проявочной мастер.

Погулять не получилось: на город обрушился ливень. За порогом ателье дождь лил сплошной стеной, выбивая фонтанчики воды на асфальте. Порывы ветра сплетали толстые тугие струи, с силой отводя их в сторону, где они на мгновение замирали, кружили, а потом снова образуя водную завесу.

– Ух ты, прямо танец дождя! – восхищенно произнёс стоявший за её спиной Борис. – Это надолго. Заходи внутрь, закрою дверь пока не залило. Чай будешь? Сладкий, с печеньем? А ещё лучше давай сделаем тебе портфолио: вдруг передумаешь и решишь в артистки податься. У нас в городе и культпросветучилище имеется.

– Портфолио? Это как: голой, что ли, фоткаться? Ты за кого меня принимаешь?

– Во деревня! Это серия портретов с разных ракурсов, выгодно представляющих человека, – по-учебному понятно объяснил фотограф.

– У меня на такое баловство денег нет! – отрезала она. – Тоже мне: нашёл артистку! Не шути так больше, ладно?

– Ты же не пробовала? А вдруг у тебя талант? – продолжал уговаривать Борис. – Не бойся, денег я с тебя не возьму. Это мой тебе подарок. Станешь знаменитой, отблагодаришь. Ну, так как?

– Да ну тебя! Скажешь такое: знаменитой! Меня отец с матерью убьют, если в техникум не поступлю. Кончай подбивать клинья: у меня жених есть! – соврала Анна.

Она выглянула за дверь, где продолжало лить как из ведра, а ветер по-прежнему заставлял дождь исполнять замысловатые танцевальные па. И сдалась.

Борис запер дверь, повесил табличку «Закрыто по техническим причинам», опустил на окна глухие черные шторы и принялся за работу. Анна послушно выполняла все указания, смущалась своей неловкости, смеялась шуткам Бориса и с удовольствием поддавалась его быстрым и нежным прикосновениям.

То, чего она боялась и хотела, произошло в красной комнате. В ванне с проявителем плавал большой лист фотобумаги, на котором медленно проступали черты незнакомой и потрясающе красивой девушки. Эта фотография нисколько не походила на её отражение в осколке зеркала над умывальником, которое Аня видела по утрам, обычно мельком, на бегу, торопясь на утреннюю дойку.

– Что ты мне лепишь: это ж не я?! – разозлилась Анна. – Ну, ты и гад! Обманщик!

– Ты, синеглазка! Ты, милая! – засмеялся Борис. – Я ж говорю: тебе в кино надо сниматься, а ты в какие-то ветеринары собралась!

Он развернул ее к себе лицом и нежно поцеловал в губы.

От этого поцелуя Анна сомлела, почувствовав нестерпимо сладко-тягучую истому внизу живота. На ватных ногах она, поддерживаемая Борисом, послушно дошла до стоявшего в углу топчана, где у них всё и произошло, закончившись взрывной судорогой ее предательского тела и неудержимым, продолжительным хриплым стоном наслаждения…

Экзамены Анна, конечно, провалила, потому что все десять дней она бежала из техникума к Борису, чтобы опять услышать его нежный и ласковый шепот, от которого кружилась голова, терялся счёт времени, а мир переставал существовать. Они снова и снова любили друг друга до изнеможения в жилой пристройке к ателье, в которой квартировал мастер…

В Красново Анна вернулась с альбомом фотографий, которые показала только ахнувшей от восхищения подруге Верке, и с клятвенным обещанием Борису скоро приехать к нему насовсем.

Но этого не случилось по совершенно естественной причине: любовное приключение обернулось мучительной тошнотой, которую застала мать.

– Так вот чем ты там занималась! – запричитала она над дочерью, когда ту выворачивало наизнанку возле умывальника. – Блядовала! Мы тебя зачем посылали? А ты вместо экзаменов ребёночка нагуливала!

– Какого ещё ребёночка, мама! Отравилась я чем-то!

– Ага, нашла, кому мозги дурить! В подоле ты принесла! Ох, спасибо, доченька, опозорила нас отцом на всё село! Батька прознает, – убьёт и тебя, и твоего хахаля! И меня заодно: за то, что за тобой недоглядела!

– Он не хахаль! – вступилась за любимого Анна. – Он замечательный, и я его люблю! Займи денег, я к нему уеду, и никто ничего не узнает. Я ему обещала!

– Ага, счас! Уедет она! Твоему Кольке осенью в армию, вот за него и пойдешь позор свой прикрывать! Авось не поймёт! А ты держи язык за зубами и не смей матери перечить, иначе всё отцу расскажу!..

За дни сватовства, приготовлений к свадьбе она предприняла не одну попытку сбежать из дома, но они провалились. Мать была бдительна: надежно прятала документы дочери и деньги. А Борис, как Анна надеялась, за ней не приехал…

В первую брачную ночь, которую с трудом вытерпела Анна, Николай по неопытности и от нежданно свалившегося на него счастья был тороплив, груб и не заметил холодности и отвращения молодой жены. Возможно, через какое-то время он бы и прозрел, но через десять дней после свадьбы его убила молния, настигнув в поле, где Николай работал на своём тракторе. До спасительного укрытия он не добежал каких-то несколько метров.

– Грех, конечно, такое говорить, – перекрестилась на икону мать, – везучая ты, Анька!

О возращении к Борису и речи не могло быть, как, впрочем, и об артистической карьере, потому что рождение сына, а следом и свалившиеся на Анну после внезапной болезни матери заботы о младших сестрах и большом домашнем хозяйстве меньше всего располагали к продолжению любовной истории…

Анна долго стояла перед витриной, не решаясь войти в ателье: узнает ли он её сегодняшнюю, не похожую на ту девушку, которую свела с ним судьба? Простит ли? Нужна ли им эта запоздалая встреча? Потом сделала глубокий вдох и вошла.

– Извините, я могу увидеть фотографа Бориса? – спросила она у приёмщицы.

– Бориса? – переспросила та и уточнила, – нашего фотографа зовут Анатолий. Может, вы хотели увидеть бывшего заведующего Бориса Игнатьевича?

Анна машинально кивнула.

– Но он умер два года назад: онкология. Прекрасный был человек и мастер от бога. А помер бобылём. Ой, а вы что-то хотели?

– Нет-нет, ничего, – ответила Анна, с трудом удержав рвущееся из груди рыдание. – Очень жаль. Простите, я пойду…

Но уйти, как и двадцать лет назад, сразу не удалось: за порогом вдруг стеной хлынул ливень. И как тогда, порывы ветра сплетали толстые тугие водяные струи, с силой отводя их в сторону, где они на мгновение замирали, кружили, а потом снова возвращались, образуя водную завесу.

– Ух ты, прямо танец дождя! – Анна будто услышала за спиной восхищенный голос Бориса и, чтобы скрыть внезапно набежавшие слёзы, шагнула за порог…

Лёнька и Ленка

Лёнька Максимов учился на третьем курсе университета, когда умерли дедушка и бабушка по отцовской линии. Но задолго до этого печального события они завещали ему свою двухкомнатную квартиру в панельной многоэтажке, куда он и перебрался из институтского общежития. Напротив этого дома, на противоположной стороне общего двора, стоял обнесенный хиленьким штакетником покосившийся, еще довоенной постройки, деревянный дом с удобствами во дворе, который соседи презрительно называли бомжатником, хотя никаких там бомжей сроду не водилось. Зато там жил странный старик со своей внучкой. Приезжая на каникулы в гости к бабушке, Лёнька не раз видел, как он, худой, на кривых ногах, с торчащими из провала беззубого рта рыжими прокуренными усами, – наверно, острыми и жесткими как проволока, – выходил во двор с мешком за плечами, вскрикивая время от времени ржавым-прержавым голосом:

– Старвещь! Старьё – марьё-ё-о! Старвещь!

Люди из бабушкиного дома выносили и отдавали ему ненужные ношеные одежду и обувь, иногда книги в потрепанных обложках. Что он с этим дальше делал – сдавал ли во вторсырье или, приведя в божеский вид, сбывал на базарной барахолке, – Ленька не знал, да его это и не интересовало. Он дружил с внучкой старьевщика Ленкой.

Её родители, как рассказывала бабушка, сгинули в геологической экспедиции. Их то ли медведь задрал, то ли в какой-то пещере завалило. Всех в доме удивляло, что и без родительского присмотра девочка всегда выглядела ухоженной, по-школьному нарядной – в коричневом или белом фартучке и с большими бантами в косичках. Дети побаивались старика и Ленку сторонились, а Лёнька с ней водился, хотя их за это дразнили во дворе «тили-тили тесто», из-за чего они убегали к бабушке, которая угощала «сиротинку» всякими вкусностями.

К этому лёнькиному переезду дед сбором барахла уже не занимался: целыми днями сидел на лавке возле своего ветхого дома, опершись подбородком на самодельную клюку, и молча наблюдал за происходящим вокруг, хотя ничего такого интересного в их общем дворе не случалось. А Ленка превратилась в красивую рослую девушку, которая каждое утро отправлялась на работу в соседний салон красоты, дразня оглядывающихся на нее мужчин соблазнительной модельной походкой и даря темы для обсуждения бабулям, сидящим на лавочке у подъезда.

– О-о-о, расфуфырилась, пошла! – проходя мимо них, услышал однажды Ленька завистливую, как ему показалось, реплику одной из них. – Ишь, как задницей крутит! Стыдобища!

– Ага, – подхватила другая, – юбчонку короче некуда нацепила и пошла искать себе на одно место приключения!

– Ты смотри, Ленька, – тормознули его старухи, – не поддайся на ее удочку. Такая шалава, не приведи, Господи, вымахала! А была таким миленьким ребенком.

А он уже давно поддался: его тянуло к ней, как магнитом, и по утрам, рискуя опоздать на лекции, ожидал у окна её выход из дома, чтобы как будто случайно столкнуться с ней под аркой, ведущей из их двора на проспект, и по дороге перекинуться парой-тройкой ничего не значащих слов. Ленка или верила в случайность этих встреч, или делала вид, что не замечает их подстроенности, хотя ему казалось, что она тоже его поджидает. Но если прежде, когда она была еще девчонкой, в их отношениях верховодил он, то теперь уже Ленка разговаривала с ним ласково-покровительственно, потому что при этих, как будто нечаянных, встречах он почему-то робел, хотя и пытался вести себя с ней, как минимум, на равных, но это у него плохо получалось…

Их разговоры ни о чём выглядели естественно и безобидно до того дня, когда Ленка вдруг остановилась и прямо спросила его:

– Лень, а Лень, а я тебе нравлюсь?

От неожиданности он растерялся, покраснел и едва смог выдавить из себя односложное «да» и через силу добавить: «Ты очень симпатичная».

– Вот спасибо, – засмеялась она. – Пока не спросишь, сам сказать комплимент девушке не догадаешься. Ты мне тоже очень нравишься. – И убрав улыбку, попросила, – женись на мне, пожалуйста.

Тем же севшим голосом Лёнька спросил:

– Это шутка такая, да?

– Да какие уж тут шутки? – Серьезно ответила Ленка. – Нашу хибару наконец-то определили под снос – этой осенью начнут строить здесь новый дом. А нам с дедом обещана всего лишь однокомнатная квартира. По метражу даже больше, чем весь наш дом, и со всеми удобствами не во дворе. Да только хочется иметь отдельную от деда комнату, а то ж ведь никакой личной жизни. Поэтому мне и нужен брак, пусть и фиктивный. У тебя своя квартира есть, на нашу претендовать не станешь. Женись, а потом оформим развод, и все дела. Выручи, а я с тобой как-нибудь рассчитаюсь.

«Ерунда какая-то, – постепенно приходя в себя, трезво подумал Лёнька. – Во что она меня втягивает? Это ж афера чистой воды – брак за два месяц до сноса. Эту ж липу запросто раскусят. Чего доброго, за обман из института выпрут».

– Да ты не дрейфь, – словно прочитав его мысли, успокоила Ленка. – Никто ничего не узнает. Заведующая ЗАГСом – моя клиентка. Мы договорились: она оформит все прошлым годом, а другая моя клиентка – паспортистка – тоже обещала задним числом тебя прописать. А я им за это бесплатно красивые ногти нарисую. Тебе и ходить-то никуда не надо: дашь мне свой паспорт, а я сама все сделаю. Организуем – комар носа не подточит. Ну как, выручишь?

– Можно, я немного посоображаю? – Попросил Лёнька.

– Можно, только не долго, – разрешила Ленка, неожиданно обняла его, крепко и сочно поцеловала в губы, засмеялась, – это тебе аванс! – и ушла, как всегда, соблазнительно покачивая бёдрами.

«Казак с того дня замолчал, захмурел, борща не хлебал, саламаты не ел»… – выразил своё состояние обалдевший Лёнька, вспомнив любимую кедринскую балладу, хотя та трагическая история с материнским сердцем не имела ничего общего с этим «авансом». – Ну, какой из меня, нафиг, казак!»

Нет, повзрослевшая Ленка ему, действительно, даже очень нравилась, но он не знал, можно его тягу к ней назвать любовью – большим, высоким и светлым чувством, как он себе это представлял. Если не врать себе, то это скорее было каким-то темным, дурманящим мозг влечением, вызванным, как он где-то вычитал, естественным в его возрасте сперматоксикозом. К двадцати двум годам он не имел реального опыта отношений с женщиной, и в его частых стыдных снах Ленка была единственным и главным действующим лицом.

Может, потому и тянуло его к ней – вроде как в благодарность за испытанное ночами потрясение, об участии в котором она, разумеется, не подозревала. А у него и язык бы не повернулся ей в этом признаться. Даже под пистолетом.

Фиктивный брак, о котором она просила, эти ночные его переживания не превращал, конечно, в реальность, но делал его фантазии как бы законными. И на следующее утро он перехватил Ленку на привычном месте под аркой и молча передал ей паспорт. В ответ получил от нее еще более долгий и сочный «аванс», от которого он чуть было не опозорился уже наяву, отчего он резко отпрянул от прильнувшей к нему девушки.

– Ты чего как нецелованный? – Удивилась Ленка. – Стесняешься, что ли? – Засмеялась, показав ровные белые зубы.

– Зато ты смелая! С кем это ты такой храбрости набралась? – Обиделся Лёнька.

– Дурачок ты, Лёнька, и не лечишься! Мы ж теперь с тобой, как нас когда-то дразнили, тили-тили тесто – вроде жених и невеста, пусть и не всамделишные. Но про нарошность же никто не знает, правда? – И уже серьезно добавила, – спасибо, Лёнь, ты меня здорово выручаешь.

Хотя свидетелей этого их разговора вроде бы не было, вечером вездесущие бабули на лавочке словно специально ожидали возвращения Леньки после лекций, чтобы засыпать ехидными вопросами:

– Что, попался, голубок? Все-таки охмурила тебя эта шалава? Ох, Лёнька, гляди: наплачешься ты, помяни наше слово! Когда свадьба-то?

– Ну, какая еще свадьба? – Попытался он отбиться. – Если насчет Ленки, так вы ж знаете, что мы с ней с детства дружим. Только дружим, и все.

– Ага, знаем мы эту вашу дружбу! Видели, видели, как ты с ней обжимался.

Спорить с бабулями – последнее дело. Но с этого дня он перестал подкарауливать Ленку по утрам. Но не из-за приставаний старых сплетниц. Причина была более прозаичная и уважительная – сессия, которую надо было сдать на пятерки, чтобы не лишиться президентской стипендии, позволявшей ему обходиться минимальной помощью родителей. А спустя месяц и вовсе, оставив ключи от квартиры соседям и даже не попрощавшись с Ленкой, уехал к отцу с матерью. Вместе с родителями побывал на море в Римини, съездил в Рим и Венецию, и вернулся заканчивать институт только в конце августа. На удивление, все каникулы те самые сны его не тревожили или он их просто не помнил, хотя о Ленке и ее поцелуе вспоминал чуть ли не каждую минуту…

На противоположной стороне двора от ветхого дома старьевщика не осталось и следа: на этом месте смуглые гастарбайтеры выводили уже второй этаж будущего кирпичного дома, обещавшего превратить их двор в закрытый от утреннего солнца темный колодец.

В почтовом ящике Лёнька обнаружил послание от Ленки – лист бумаги с номером телефона и призывом «Позвони!», что он и сделал.

– Ну, ты, Лёнчик, и гад! Можно сказать, позорно сбежал от молодой жены, – обрадовано возмутилась Ленка. – Поматросил девушку и бросил? Прошла любовь – завяли помидоры?

А он не знал, что ответить.

– Ой, ладно, не парься: пошутила я. Спасибо тебе огромное! Все получилось: у нас с дедом теперь по комнате, и туалет с ванной в доме. Короче, за мной должок. Как насчет того, что я вечером к тебе загляну?

В гости Ленка заявилась с большим пакетом, из которого торжественно извлекла и выставила на стол бутылку армянского коньяка, французское вино, фрукты и коробку шоколадных конфет.

– Свадьбу не отмечали, так хоть развод отпразднуем, – пояснила она. – Сейчас это, как говорит наш премьер, в тренде. Или, как я понимаю, – в моде. Что стоишь, как неродной? Расслабься и доставай посуду, будем гулять.

А Лёнька, действительно, застыл, как остолбеневший, глядя на Ленку, которая за лето превратилась в девушку потрясающей красоты: синеглазую, с золотистыми волосами, полными губами и ямочками на щеках от белоснежной улыбки. Или просто он прежде этого не замечал, стесняясь поднять на нее взгляд, который мог выдать его нескромные, после снов, мысли и желания?

– Какая ж ты красивая! – Невольно вырвалось у него.

– Ну, слава тебе, Господи! – довольно засмеялась Ленка. – Наконец-то, сподобилась – заметил! Нечеловеческое тебе за это спасибо! Да и ты у нас – красавчик хоть куда, такой весь из себя загорелый да мускулистый. Надо нам с тобой как-нибудь вместе сфоткаться, чтоб было, что в старости вспомнить. Ладно, садись за стол, рассказывай, где был, что видел?

Они пили вино, Лёнька рассказывал про километровые золотые пляжи Римини, где устраивали концерты косящие под индейцев желтокожие парни с головными уборами из птичьих перьев, а торговцы предлагали загорающим, выкрикивая «Кока бэлла!», разделанные кокосы; про поразившее его убранство соборов святого Марка и святого Петра; про знаменитое венецианское цветное стекло, тамошние каналы и полчища голубей; про римские фонтаны и невкусную итальянскую пиццу. Ленка слушала, прерывая его восторженными ахами и завистливыми репликами.

– Хорошо тебе, – со вздохом сказала она. – Куда захотел – поехал. А я никуда не могу: мне деда не на кого оставить. Он совсем стареньким стал, за ним пригляд нужен.

– Лен, а ты, правда, эта… ну, как его, …шалава? – осмелев от выпитого, неожиданно для себя задал давно мучивший его вопрос Лёнька.

– Это бабки тебе нашептали?! – Возмутилась она. – Ну, слава Богу, что не наркоманка и не воровка! Неужели и я, как они, когда-нибудь забуду, какой была в молодости? Ладно, сейчас узнаешь! А заодно и расплачусь, как обещала, за твою помощь.

Лена решительно направилась в ванную, откуда через минуту вышла обнаженной, бесстыдно выставив высокую грудь с вишневого цвета сосками, плоский живот с пришпиленным к пупку золотым пирсингом в форме булавки, роскошные бедра.

– Ну, что, Лёнчик, – храбро заявила она, – проверим?

С трудом оторвав взгляд от аккуратного рыжего треугольника внизу ее живота, Лёнька хрипло спросил:

– Лен, выйдешь за меня замуж? По-настоящему?

– А можно я тоже немного посоображаю? – напомнила его ответ Ленка и рассмеялась. – Боже, какой же ты глупый и слепой, Лёнечка! Я ж тебя, дурака, люблю и давно на себе женила. Забыл, что ли? От тебя ж ведь пока предложения дождешься, поседеешь! В детстве ты храбрее был – лупил за меня пацанов, как нечего делать! Так что? – празднование развода отменяем? Свадьбу будем отмечать?

– Только ты оденься, ладно? – Тихо попросил Лёнька. – Пожалуйста…

Окно

Правда к выдумке причастна, Сказки складывались впрок, И стоял герой в них часто На распутье трех дорог.

Расул Гамзатов.

1.

В школе был выпускной бал. В длинном узком коридоре, где обычно проводились школьные линейки, за столами с вином и легкими закусками остались только учителя и родители, а еще недавние школьники сбежали в спортзал, где гремела музыка. Он вальсировал с Алькой так, что кружилась голова. А может, от выпитого шампанского или просто от ощущения близости его любимой девушки, которую он «открыл» для себя еще в девятом классе. В элегантном платье, соблазнительно обтекающем ее стройную фигурку, и со взрослой прической она была так красива, что у него от счастья сладко щемило сердце.

Они поехали поступать в медицинский институт, который оба закончили с красным дипломом. Но еще на третьем курсе случилось то, чего они до поры, до времени не хотели – Алька забеременела. Однако их ребенок так и не родился, хотя он, его и её родители были против аборта.

– Я еще не готова к пеленкам-распашонкам, – заявила она. – Я хочу пожить для себя: ходить в театр, на концерты, в кино. Да и как ты себе представляешь жизнь с ребенком в нашем кошмарном общежитии?

– Возьми академический отпуск, поживи у родителей, – уговаривал он.

– Нет, я хочу закончить институт вместе с тобой, – отрезала Алевтина.

И они продолжили жить вместе, хотя между ними встала прозрачная холодная стена…

– Как ты можешь спать в такой духотище! – больно толкнула его локтем в бок Альбина. – Приоткрой окно!

И в самом деле, было душно. Он открыл окно, но прохладнее не стало. Судя по отдаленным раскатам грома, собиралась гроза. Он вернулся в постель и тотчас же уснул…

2.

И ему приснилось, что он заканчивает институт. Он знал, куда поедет после окончания – туда, где проходил производственную практику. На это место никто не позарится: не очень завидное, зато перспективное. Поедет ли с ним Наташа – большой вопрос…

Он познакомился с ней на концерте органной музыки. Он не собирался на него идти. Просто проходил мимо филармонии, у входа которой стояла рыжеволосая девушка, с несчастным видом предлагавшая прохожим лишний билетик, предназначенный, видимо, для кого-то не пришедшего. Он её выручил и не пожалел: органист из Москвы, лауреат всяких международных конкурсов виртуозно играл Баха. В антракте он угостил девушку кофе, а после концерта проводил домой.

Спустя полгода они поженились. Он знал, что она будет против выбранного им распределения, и своими планами не делился до последнего, поставив её перед фактом. И получил скандал с криками и слезами.

Целый год он прожил там один, сделал прекрасную карьеру, сменив ушедшего на пенсию главного инженера завода и перебравшись из общежития в отдельную квартиру.

– Боже мой, какая дыра! – заявила Наташа, наконец-то приехав к нему. – Глушь, скучища! Ни приличного театра, ни концертного зала – один захудалый Дом культуры. Ну и что я здесь буду делать?

– А тебе не все равно, где ребятишек учить? Здесь такая же музыкальная школа, как и в твоем городе. Тоже, кстати, не столичном…

– Стекла сыплются, а он спит как сурок! – разбудила его жена. – Закрой окно, зальет же все!

Действительно, за окном хлестал дождь, ветер вдувал в комнату шторы, вздымая их до потолка. Беззвездное полотнище неба яростно рвали огненные зигзаги молний.

Он закрыл окно и мгновенно уснул…

3.

Он сидел в битком набитом троллейбусе, когда на остановке вошла и встала рядом девушка. Он поднял голову, встретился с ней взглядом, поспешно поднялся, чтобы уступить ей место. Но на освободившееся кресло тут же плюхнулся, оттолкнув Сергея плечом, здоровенный пузатый мужик.

Он хотел было осадить нахала, но девушка тронула его за плечо и, приподнявшись на цыпочки, тепло шепнула ему в ухо: «Не надо!», белозубо улыбнулась, и он понял, что это судьба…

Пронзительный звонок будильника заставил его открыть глаза. Он встал, открыл окно, из которого в комнату хлынул чистый прохладный воздух, промытый ночным дождем и насыщенный грозовым озоном. Смутно помнилось, что во сне, по требованию каких-то женщин, он вставал то открыть, то закрыть окно, и что, судя по мокрому подоконнику и отсыревшим шторам, он эти их команды вроде как выполнял. И, кажется, их звали Альбина и Наталья, как его бывших одноклассниц, в которых он поочередно влюблялся, пока не понял, что обе девицы себе на уме и он – не их герой. Замуж они выскочили чуть ли не на следущий день после выпускного.

«А, – отмахнулся он от наваждения. – Главное, что сегодня не надо идти в институт, потому что выходной».

И еще потому, что это его день рождения: 25 лет. Отмечать к нему домой придут друзья. Родители уехали в отпуск в Италию, откуда прислали красивую открытку с поздравлениями и подсказкой, где искать их подарок.

А еще раньше придет Ира – та девушка из троллейбуса. Будет помогать готовить всякие вкусности и принесет свои фирменные заварные пирожные к чаю. А он при всех подарит ей коробочку с кольцом и попросит стать его женой. И для такого торжественного случая у него в холодильнике припасена бутылка шампанского, которую они разопьют вдвоем, когда уйдут гости…

В чащах юга жил бы цитрус?

Было это в те времена, когда еще не существовало сотовых телефонов, цветной отечественный телевизор можно было купить только по большому блату, а модное сегодня слово «гаджеты» писалось раздельно и обозначало оценку живого существа, а не бездушную электронику.

К этому слову мы еще вернемся, а пока скажу, что в те времена достаточно распространенным видом связи в стране был телетайп. Это такой здоровенный агрегат, состоящий из пишущей машинки и передающего устройства, который переводил слова в дырочки на бумажной ленте и наоборот – распечатывал их с этой ленты. Иногда, а порой даже очень часто – тут уж как повезет, – он отказывался выполнять оба или каждое по отдельности эти действия, и тогда телетайписты призывали на помощь дежурного мастера…

Звали этого специалиста – дежурный электромеханик Сергей Деркач. Он только закончил ремонт оставленного ему бригадиром неисправного аппарата, проверил телетайпы в зале и уже уселся почитать прихваченный на работу детектив, когда от неё поступил вызов. За окном хлестал дождь, вечернее небо полосовали молнии, а гром сопровождал их каким-то сатанинским обвальным треском и грохотом. Ехать в такую погоду чуть ли не через весь город Сергею не улыбалось: транспорт в эту позднюю пору ходит через пень-колоду, а сейчас его и вовсе не дождёшься.

– Добрый хозяин в такую грозу собаку из дому не выпустит, – заартачился было он. – Не поеду. Невелика контора – перебьются до утра.

– Не сахарный – не растаешь, – парировала старшая смены, – не за чтение тебе платят.

– Да уж, прямо зачитался! И вообще, Нина Александровна, интересно получается: чем больше ремонта, тем лучше механик – так, что ли?

– Сергей, кончай демагогию. Там по тебе уже скучают. У людей работа стоит. Ехай давай!

– Демагог, между прочим, – вождь народа, – нашёлся Сергей, – а мы – люди скромные.

– Ой, ну я валяюсь! Тоже мне, умник! Делай что говорят, – отрезала старшая.

Поняв, что не отвертеться, начал, не торопясь, собирать инструмент в шикарный кейс-дипломат, подаренный ко дню рождения тещей, которой был доступен любой заграничный дефицит – она руководила местным райпо.

Он хотел было добавить, что насчет «скучают» старшая угодила в самую точку. Но удержался, хотя на все сто процентов был уверен, что поломка опять пустяковая и нарочно устроена студенткой, подрабатывающей там подменной телетайписткой. За исключением первого вызова в это почтовое отделение, когда пришлось чуть ли не полночи повозиться с ремонтом, остальные были какие-то странные, похожие на баловство. Странность была в том, – Сергей проверил это по журналу – что все они приходились только на его ночное дежурство. Запала, что ли, на него студентка или просто балуется от скуки, а ему мотаться по дождю!

Скажи об этой старшей – засмеет: много, мол, мнишь о себе! Ладно, сами разберёмся. Если вправду балует девка, пусть пеняет на себя. Тоже мне, завлекательница нашлась! Как говорится, ни рожи, ни кожи: тощая, плоская, груди за свитерком не видать. Нет, на мордашку она даже ничего – симпатичная, а в остальном – куда ей до Нади!

– Ну, я пошел, Нина Александровна, – крикнул он в дверях. – А оттуда – домой.

– С Богом! Позвони, когда закончишь. Мало ли что при такой грозе.

– Ох, не жалеете вы меня.

– Надейка пожалеет, – засмеялась старшая.

Уже пожалела, – хорош был бы он сейчас, если бы не Надя, которая примчалась к нему на такси с курткой и зонтом. Повезло ему с женой, чего там говорить. А он-то, дурак, убивался, когда Вера его бросила. Даже вспомнить стыдно.

Тут Сергей поймал себя на том, что никакого стыда не испытывает. Наоборот, любое воспоминание о ней и это – тоже, вызывало лишь горечь и обиду, не ослабевающие с годами. Потому что душа не хотела смириться с потерей. Занозой сидит и тревожит, будто в его силах что-либо исправить. Не зря в народе говорят, что старая любовь долго помнится.…

Одноклассница Вера была первой и до сих пор, выходит, единственной его сердечной привязанностью. Кто знает, как бы всё сложилось, уговори он её перед уходом на службу в армию выйти за него замуж. Не стал настаивать: ладно, вернется, тогда и распишутся.

Ага, расписались… Приехал через год в отпуск в деревню, а ему со всех сторон: Верка твоя загуляла, совсем стыд потеряла. Приезжал, мол, тут один из сельхозинститута на практику, задурил девке голову. Теперь вот, то он – сюда, то она – к нему в город. Словно кожу с него содрали этой вестью – так ему больно было.

Объяснение вышло тяжелым и пустым. Он занудствовал, канючил, как пацан:

– Как ты могла, Вер? Ты же меня любила, ждать обещала!

– Сережа, дорогой, пойми: детская у нас с тобой любовь была. Это как корь у маленьких – все ею болеют. Я и сейчас тебя люблю, как раньше. А тут совсем другое: сама себя не помню, когда с ним. Вроде, для того и на свет родилась, чтобы с ним свидеться.

– Ты же говорила: на всю жизнь!

– Говорила, и сама верила. Откуда мне было знать, что бывает иначе? Хорошо, что сейчас узнала. Хуже, если бы когда уже за тобой была. И тебя бы мучила, и самой – не жизнь, а пытка была бы!

– Зачем тогда писала, что ждешь, ни с кем не знаешься, – с отчаянием допытывался Сергей.

– Прости, мой грех! Думала, служба у тебя тяжелая – не хотела до времени огорчать.

– Вер, брось его, а? Я тебя не попрекну никогда, честное слово!

– Ох, и глупый же ты! Нет, хороший, чистый. А я пропащая! – засмеялась счастливо. – Как тебе объяснить, Господи? Ты для меня, как брат меньший. Знаешь, как тобой командовать было приятно?

– А если он тебя бросит, не женится? Пойдешь за меня? – настаивал Сергей.

– Горюшко ты мое! Да разве в этом дело – бросит или нет? Люблю я его! Вот оно доказательство, – Вера осторожно положила руку на заметно выступавший живот. – Распишемся мы или так, как сейчас, будем жить, – дело десятое, что бы там наши бабки ни судачили. Но это я так, к слову, чтоб ты понял. Свадьба скоро. Да и любит он меня, уж я-то знаю.

Столько было в этих ее словах спокойной убежденности, что до Сергея дошло наконец, до чего жалки и бесполезны его уговоры.

В часть Деркач вернулся другим человеком: всегда спокойный, уравновешенный, он раздражался теперь, вспыхивал по пустякам. Служба чуть было не пошла наперекосяк. Лейтенант Шумаков, командир его взвода связи – светлая голова, золотые руки, что касалось аппаратуры, – оказался плохим психологом. Нет бы разобраться, отчего захандрил его лучший отделенный, а он, как нарочно, обрушился на парня за случившийся на учениях сбой связи, в котором тот не был виноват. Сергей вспылил, наговорил грубостей, и поплатился сержантским званием.

Позже поостыли оба, разобрались спокойно, и вышло по Сергею: военные связисты оказались ни при чем. Ошибка разработчиков: не тот предохранитель поставили. Напряжение прыгнуло, и вместо него сгорел полупроводник. Отсюда и сбой. Лейтенант доложил по команде, на завод написал, перед Деркачем публично извинился и ходатайствовал о возвращении звания.

После того случая Сергей взял себя в руки, хотя худо ему было по-прежнему. Острота потери болью распирала грудь, словно туда каким-то образом попал и ворочался от воспоминаний клубок колючей проволоки.

Вера вышла замуж, родила сына и вместе с мужем, получившим распределение в их совхоз, жила в деревне. Вернуться туда и видеть её изо дня в день было бы для него запредельной мукой. Старшая его сестра, то ли понимая это, то ли из своих каких-то соображений, забрала мать к себе в город, а дом в деревне продала. Сергей ей свое согласие на это отписал и даже облегчение какое-то почувствовал.

Вот и выходило, что оставалось ему или завербоваться после службы по путевке на какую-нибудь большую стройку, или писать рапорт на сверхсрочную – не к сестре же ехать, в её полную народа квартирку. Вот тут как раз и подвернулась Надя. К тому времени Сергею вернули звание, а из столичного журнала фотокорреспондент приехал – снимать армейские будни, – и портрет Деркача попал на обложку праздничного номера.

Вера написала, поздравила – только лишний раз разбередила боль. А следом от других девушек письма пошли – хотели по переписке познакомиться с бравым сержантом. Он без особой охоты на одно – Надино, уж больно душевное, – ответил – так, чтобы отвязаться. Письмо за письмом, да и подался к ней, в примаки. Куда-то же надо было ехать?..

Автобус подошел, когда Сергей уже совсем промок и продрог. Куртка и зонт выручили только наполовину – джинсы внизу отсырели, а в кроссовках, даром что адидасовские – хлюпало. Черт бы побрал эту студентку с ее дурацкими вызовами!

Раздражения добавил сонный вахтер, до которого с трудом достучался:

– Нечего тебе тут делать, на ночь глядя! Ишь, чего выдумал – ремонт!

– Не дури, дед. Я на работе.

– Знаем мы вашу работу. Это тебе государственное учреждение, а не дом свиданий.

– Слушай, дед, – еле сдерживая себя, сказал Сергей, – позвони телетайпистке. Пусть спустится, распишется в карточке вызова, и катись твое учреждение к едрене-фене, понял?!

Та прибежала через минуту, пулеметной очередью прострекотав босоножками по лестнице, ведущей в вестибюль.

– Дедушка, вы что? Это ж механик с телеграфа! Сейчас же пропустите! – накинулась она на вахтера.

– А я знаю? – пробурчал он, отмыкая вертушку. – Ходють тут всякие. Ладно, иди, что ли…

А Сергей застыл на месте как в столбняке – от внезапного толчка, с оборвавшимся куда-то, захолодевшим сердцем – перед ним была его Вера. «Нет, – огромным усилием стряхивая наваждение, подумал он, – с какой стати? Совсем зациклился!» Ничем студентка на неё не походила: ни продолговатым лицом, ни короткой стрижкой, ни мелковатой фигуркой, скрытой длинным свитером грубой вязки и явно самодельными полотняными «бананами» с множеством карманов и застежек. Вера округлее и женственнее статью и нарядом против этой смахивающей на подростка девчонки. Довспоминался, называется!

И все же было какое-то неуловимое сходство – в откровенно ли радостном взгляде серых глаз, в нетерпеливом ли, как ему хотелось думать, ожидании встречи, в его ответном движении души, странном и неожиданном для Сергея, прежде не обращавшего внимания на студентку, и вообще давно и прочно, как он считал, не верившего во все эти романтические глупости.

– Ладно, пошли, – сказал севшим до хрипоты голосом и первым шагнул к лестнице.

– Ой, как вы промокли! Ну, так некстати аппарат поломался, вы уж извините. Мне еще отчет в Москву надо передать, а то бы не звонила. Вы, наверно, на меня сердитесь?

– Да ладно! – бросил Сергей. – Работа есть работа.

В маленькой телетайпной, куда они поднялись, было тепло и уютно. Пахло свежесваренным кофе. «Угощение приготовила, ждала, значит, – отметил про себя Сергей. – Ну-ну».

На столе возле аппарата лежал ворох бумажной ленты – в самом деле, работала, не сочиняет. А ты чего навыдумывал?

– Ну, что случилось? – грубовато спросил он, скрывая смущение. Тоже мне, губы раскатал: как же, – угощение!

– Начала передавать – искажения пошли, – торопливо объяснила она. – Как в тот раз.

Как было в прошлый раз – не вспоминалось. Сергей еще не отошел от неожиданного потрясения там, в вестибюле. Даже руки дрожали, когда выкладывал инструмент. Вот заклинило! Всю жизнь, что ли, так маяться? Какого рожна не успокоится? У Верки семья, у тебя – тоже, какая ни есть. Разошлись пути-дорожки, и всё – хватит!

Сергей включил аппарат, прошелся по клавишам: от руки текст и цифры шли правильно, без искажений. Заложил ленту в трансмиттер, запустил – телетайп зачастил, выбивая черт знает что. Понятно. Снял крышку, проверил скорость вращения двигателя. Так, что все-таки было в прошлый раз? Ага, сдвинут рычажок. Ну, так и есть! Специально подстроила? Ну, погоди!

Он вернул рычажок на место. Повозился для вида еще пару минут – смазал трущиеся части, заменил разлохматившуюся ленту. Пусть думает, что провела.

Набрал номер, вызвал проверочный тест. Аппарат чисто отпечатал: «В чащах юга жил бы цитрус? Да! Но фальшивый экземпляр…»

– Ну, все в порядке, – сказал Сергей, когда тест прошел несколько раз, выбивая без искажений все буквы, цифры и знаки. – Можешь перегонять свой отчет.

– Чудной какой-то тест, – произнесла она за его спиной, – нелепица какая-то.

– Чего тут чудного? Самое то для проверки.

– Ну, цитрусовые, положим, на юге могут расти. Но почему – фальшивые?

– Наверно потому, что импортные вкуснее, – съязвил Сергей. – Марокканские апельсины слаще наших? Значит те – настоящие. Слушай, – он крутанулся в кресле, развернувшись к ней, посмотрел прямо в глаза и смутился на мгновение – до чего же красива, чертовка! Как это он раньше не замечал? Большущие серые глаза, прямой носик, четкий вырез губ…

– А у вас нос перемазан, – быстро сказала она, воспользовавшись его замешательством, и засмеялась.

Сергей машинально провел рукой по лицу, и еще больше рассмешил ее.

– У вас руки от ленты черные. Идите вон под краном помойте, – она показала в угол, где находилась раковина. – А потом я вас кофе напою, горячим.

«А что, – подумал он, утираясь и украдкой наблюдая, как она быстро и ловко расставляет чашки на столе, раскладывает в блюдечке печенье, снимает с кофейника куклу, – почему бы не побаловать с девчонкой? Сама ведь напрашивается. Может, так давно и надо было? Будь он с Верой не наивным рохлей, а похрабрее, напористее, – глядишь, по-другому всё вышло бы».

– Тебя как зовут? – спросил Сергей. – А то, почитай, с месяц знакомы, неловко даже.

– Любовь, – ответила она и тут же, вспыхнув румянцем, поправилась, – Люба просто.

Сергей едва не поперхнулся кофе: для полного счастья только этого ему и не хватало! Не жизнь – сплошное кино! Вера, Надежда, а теперь еще и Любовь! Какая, к черту, любовь? От одной все никак не очухается!

– А меня – Сергей. Ты где учишься? – произнес вслух, лишь бы без паузы катился разговор. Не хотелось, чтобы она заметила его смятение.

– В институте, на экономическом, – охотно ответила Люба. – Стипендии не хватает, вот и подрабатываю. Раньше в больнице, санитаркой. Как-то медсестра попросила лекарства разнести, а я возьми и перепутай. Там две больные с одинаковыми фамилиями лежали. И смех, и слезы – обе в туалете полдня просидели, но по разным причинам! Хорошо хоть, безобидные таблетки оказались. Пришлось уйти по собственному желанию. А здесь спокойно, время есть позаниматься.

– А родители чего не подбрасывают?

– Почему, присылают немного. Да у них, кроме меня, еще четверо по лавкам, помладше. А мне одеться надо, чтоб не хуже других.

– Замуж выходи, пусть муж одевает.

– Куда торопиться? Да и не за кого.

– Так и поверил, что не женихаются.

– Мало ли что! Женихаются, да только не для любви, а для другого. А я хочу, чтобы любовь была.

– Живут же и без нее, и ничего, – как бы сослался на собственный опыт Сергей.

– Вот именно что ничего! Нет, я не представляю, как можно делить с человеком стол, постель, не любя. Что их связывает? Знаете, как это называется?

– А тебе высокие материи подавай? – Сергея это задело: с Надей у него так и выходило, как эта пигалица говорит.

– Точно! На меньшее не согласна. Это же так замечательно – жить для другого!

– Красиво говоришь. Только жизнь посложнее будет, – с горечью ответил Сергей. – По-разному бывает.

– Знаю, всякого насмотрелась. Наших институтских девчонок послушаешь, – чего только не узнаешь. И что жизнь короткая – надо всё успеть, а то замуж выскочишь – не больно разгуляешься за пеленками-то. Другие блюдут себя, высматривают партию повыгоднее. А есть, кто в алые паруса верит.

– Ты, конечно, из последних? – поддел Сергей.

– Не знаю. Наверно.

– Не сходится. Ждешь принца, а заманиваешь меня, женатого парня.

– Откуда вы взяли? – насторожилась Люба.

– Будет дурочку-то валять! – строго сказал Сергей, решив, что самое время выбираться из этих романтических бредней. – Думаешь, не понимаю, зачем в мою смену аппарат ломаешь?

– Вот, я же говорила, что сердитесь!

– Нет, я прямо скакать от радости должен! Зачем тебе это? Только не крути!

– Не ломала я ничего! Я в этой бандуре не разбираюсь. Но, допустим, что вы мне нравитесь, – потупилась Люба.

– Это я-то? – удивился Сергей. – Ну, ты даешь! А это ничего, что я женат? И что ты про меня знаешь, чтобы я тебе нравился?

– Ну, вы – симпатичный, хороший, добрый и… не счастливый, – не глядя на него, перечислила Люба. – И не женатый вы вовсе. Кольца вон нет. А хоть бы и так, ну и что? Жену-то вы не любите!

– Слушай, может, ты ненормальная? – её отгадка разозлила Сергея: Надю он, действительно не любил. Года совместной жизни хватило, чтобы понять, что глупость была с этой женитьбой. Однажды видел, как она лаялась с покупателями в райповском магазине. Ушел от стыда подальше. Это дома она такая ласковая да предупредительная. Не факт, что всегда такой будет…

– Заметно, да? – поддразнила Люба.

– А ты не смейся! Может, этак, а может по-другому. Или еще проще. Счас проверим. Дверь-то у тебя как – закрывается? Чтоб дед ненароком не застукал, – сказал он, поднимаясь с кресла.

– Вы чего надумали?! – испуганно спросила она.

– Кончай ломаться! Сама зазвала. Зря, что ли, тащился сюда под дождем?!

– Вам надо идти, – решительно сказала Люба, тоже встав из-за стола. Краска сошла с лица, оно стало бело-матовым. – Уж извините, что так вышло. Не специально – я ленту меняла, вот и задела, наверно, что-то.

– Да брось! – Сергей подошел к ней, притянул к себе. Он уже не дурачился, чувствуя, как накатывает, дурманя голову, горячая и темная волна желания.

– Отпустите, закричу! – пригрозила она, глядя на него снизу вверх потемневшими от злости глазами и упираясь в грудь острыми локотками.

– Ага, сейчас дед примчится, если гром перекричишь, – пробормотал он, подталкивая Любу к диванчику.

Сильным и гибким движением она вывернулась из его объятия, отскочила к окну, за которым по-прежнему неистовствовала гроза.

– Как вы можете! Вы же не любите меня!

– Точно, ненормальная! Какая любовь! Кто тебе сказал, что она есть?! – опять подступил к ней Сергей. – Вы-то и любить не умеете! Вам бы мужик поздоровее да с языком поцветастее – лапшу на ушах развешивать. Вот ей-то вы и верите. Ах, как вам идет это платье! Ах, дозвольте вашу ручку поцеловать! Тьфу! Обставляете всё красивыми словами, себя разукрашиваете всякими пудрами и помадами, юбчонки нацепляете короче некуда. А цель-то одна – мужика в ЗАГС заманить!

– Ну и гад же ты! Лучше не походи! А то морду расцарапаю – перед женой не оправдаешься! Тоже мне цитрус отыскался! Фальшивый!

Нелепое прозвище отрезвило Сергея больше, чем её угроза: ляпнет же такое!

– Ладно, не трону, – остановился он. – Больно нужно!

Люба отвернулась к окну и разрыдалась. Да так горько, что Сергею стало не по себе: «И что на меня накатило? Зачем?»

– Стихни, а, – попросил он негромко и, подойдя ближе, осторожно погладил ее по голове, – сказал же: не трону.

Она вдруг повернулась к нему и припала зареванным лицом к его груди.

– Как вы меня напугали! – прорвалось сквозь слезы. – Вы же не такой, я знаю.

– Все мы такие! – отрезал Сергей. – Цитрусы фальшивые. В другой раз умнее будешь. Все утихни, – почти грубо оттолкнул ее от себя, чувствуя, что сейчас может добиться от нее всего, без всякого насилия. Стоит лишь приласкать. – Пошел-ка я…

«Ишь, жалостливый какой выискался! – злился на себя Сергей, выбравшись на улицу. – Тюфяк! Не надо было лезть – тоже мне, понимаешь! Веру она напомнила! А что Вера? Да такая же, как все! Какой ей с него был прибыток? А тут случай выпал: в жены начальника попасть. Главный агроном, не абы что! Это вам не связист-электрик. Все путём! Каждый устраивается в этой жизни, как умеет, – чтоб посытнее да забот поменьше. Только ненормальные – такие, как он, да еще эта Люба – дурью маются».

Сергей шел прямиком по лужам, забыв раскрыть зонт. Бездонное небо безмолвно кромсали кривыми красными зубами частые молнии, лишь изредка раскатисто бухал в отдалении гром, и хотя дождь прекратился, порывами ветра с деревьев сбрасывало на него приличные порции воды.

– А, черт с ним! – сказал он вслух, заметив, что промок насквозь, до озноба. Охолонуть не повредит. Тоже мне, насильник – самоучка!

х х х

…От Любы больше заявок не поступало. «Вот и ладно, – говорил себе Сергей, – а то моду взяла: захотела – вызвала. Много о себе воображает!»

Удивительно было другое: после той грозовой ночи как-то быстро стала забываться Вера. Не тревожила воспоминаниями так часто, как раньше. Поутихли горечь, тоска и обида, мучившие прежде так, что порой из рук все валилось. Но тогда почему по-прежнему нет мира в его душе? И почему не выходит из головы теперь эта глазастая студентка? Из огня да в полымя? Ну, позарился было на неё – так это чтобы проучить, не больше того. Слава богу, ничего такого не случилось – с какой стати переживать? Кончать надо эту канитель! То Вера, а теперь – еще и эта… Люба. Пора бы уже налаживать нормальные отношения с женой. Второй год изводит человека ни за что, ни про что!

Пора бы, да не выходит, хотя именно сейчас, когда вроде отпустило с Верой, и надо начинать жить, как все. Все-то Надя знает про него и терпеливо ждет своего часа. А вот тёща, женщина выдающейся комплекции – что спереди, что сзади, – не выдержала как-то на днях:

– Наблюдаю тебя, зятёк, и не пойму никак: чем моя Надея тебе не по нраву? Девку я тебе в чистоте соблюла. Домовитая, хозяйственная. Не то, что нынешние – бесстыжие гулёны. Пьют, курят, а счас, слышала, и колются, и нюхают всякую дрянь. Может, я вас стесняю чем? Скажи, не бойся – я для единственной своей кровиночки ничего не пожалею. Хотите отдельно жить, давайте кооператив вам купим. А то машину возьмем, а? По твоей беготной работе – в самый раз. Ты подумай, сынок. Не могу я спокойно смотреть, как Надея к тебе со всей душой, а ты вроде замороженный какой. Ага, как айсберг в океане…

Тут Виктория Петровна даже всплакнула, но быстро подавила в себе жалость. Торопилась, видно, выложить зятю всё, что в себе за год накопила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.