Яков Манн
О любви, которой уже нет

Моей жене Юле,

без которой бы не было этой книги.

Рецензия на книгу Якова Манна «О любви, которой уже нет»

Есть удивительная профессия, успех в которой достигается просто вниманием к жизни, стремлением вместить в собственной личности по возможности весь мир, – это профессия читателя, – подлинного читателя, который читает не от скуки, не для развлечения, а так, как работает и влюбляется, то есть серьезно, «до почти полной гибели». Читатель еще не весь вымер, поэтому пока еще стоит писать и кровью сердца (так, как пишет автор сборника рассказов «О любви, которой уже нет»).

Сразу, еще только открыв сборник рассказов, я запнулся о болевой нерв: русский имперский народ и еврейское рассеяние.

Евреи ко мне притягивались всегда, вероятно, они видели во мне умного человека и думали, что, значит, я тоже еврей. Не буду их разочаровывать, промолчу. Я не поклонник евреев, как Горький, но и не антисемит, как Розанов.

Русская литература взывает к размышлениям и рассуждениям, и всякий, живший в России и пишущий по русски – русский писатель, будь он хоть «негром преклонных годов».

Но еврейские черточки – очень умеренно дополняющие всеобщее в рассказах Якова Манна – не снижают уровень содержания, они его именно и делают более философичным, заставляя и меня заново осмысливать нашу общую жизнь: недавнюю советскую и современную почти христианскую.

Что русская чернь не может кичиться тем, что она русская, мне ясно (и она кичится своей грубостью и своим невежеством перед всяким, кто от нее отличается, происхождением или образованием) – но ведь спросил же русский мужик городского парня: «Думал, ты на второй день в контору убежишь, а ты весь срок продержался. И свора целая на тебя напала, а ты и здесь уцелел – может, и правда за вами, евреями, Бог смотрит?»

Однако тема еврейства не единственная, заставляющая размышлять при чтении, не меньше задевает многоликость женщины, предстающей то в виде мадонны, то мещанки, то «Джульетты», то в виде «наших девок, этих поблядушек, которые догнали нас и своим криком остановили уже почти начавшееся избиение».

Именно женщине выпадает самая печальная доля…

И действительно, вот она пишет: «… на самом деле все хуже, так что хуже не бывает.» Через сорок лет, вспоминая свою прошлую жизнь в СССР, автор ей отвечает: «Кто бы мог подумать, что хуже бывает, намного хуже…»

Однако об этом лучше узнать не по цитатам, а внимательно читая всю книгу. Что она из себя представляет? Рассказы? Воспоминания? Исповедь?

Я сам себя считал пасынком века – но нет, век меня даже баловал, если с участием поглядеть на жизнь тех, кто бывал этим веком отвергнут – а еврейство оказывалось в отверженных гораздо чаще других.

Мы должны научиться состраданию, и только сострадание научит нас подлинной любви. Только сострадание позволит увидеть в чужом часть самого себя – а это единственный путь к истине.

Именно поэтому мы и страдаем, сопротивляясь страданиям, именно для этого мы читаем книги – они быстрее всего научают нас мыслить и сострадать. И книга Якова Манна из этой необходимой и возвышенной когорты.

Автор прожил насыщенную и трудную жизнь и она открывается читателю во всем главном. Он жил в советском Вавилоне, был евреем, но во многом и русским и украинцем. Теперь он американец, однако он остался самим собой, он все так же еврей – с их нелегкой судьбой – но он все тот же советский русский, в том, что было в них лучшего.

Однако, книга воспоминаний (именно они и созидают эту книгу) не ограничивается воспоминаниями о дореформенной советской России, автор, даже живя в Америке, размышляет не только о прежней тяжелой жизни, но и о современности (совсем не радужной, вопреки тому, чего мы от нее ожидали), и со страхом всматривается в будущее, и я с удивлением вижу, что с нами разговаривает не эмигрант, нашедший счастье на чужбине, а наш соотечественник, и он продолжает разговор с русскими и о русских, которым предлагает неожиданный исход из исторической действительности: а если бы Бог предложил вам самим стать избранным Богом народом, как бы вы ответили?

Надо признаться, я опешил…

Казалось бы, после братьев Стругацких с их повестью «Жук в муравейнике» меня удивить трудно – но «Новые заветы» даже меня поставили в тупик. Впрочем, читателя я должен оставить в неведении, пусть уж он сам окажется столь любопытным, что прочтет этот небольшой рассказ. Как же мы поступим после того как из мусорного бака, светящегося как куст из которого Бог говорил с Моисеем, мы получим Новые скрижали, взвалим ли мы на свои плечи нелегкую еврейскую ношу? Мда…

И все же… Проблемы, которые затрагиваются в «Новых заветах», представляют интерес для мыслящего читателя; воспроминания не оставят равнодушным читателя чувствующего – но что из себя представляет книга как художественное целое, как литературное явление?

На этот вопрос пусть отвечает читатель.

Чернышев Василий Михайлович

критик

Вступление

Новые американцы, 1990

Эта книга – попытка сохранить память о былом, рассказать о своих корнях, о жизни, которую вели многие люди в то время, о любви, которой уже нет.

Повесть «О любви, которой уже нет» автобиографична, все описанные в ней события и люди подлинны.

«Законы Икажуча» и «Новые Заветы» раскрывают вечную еврейскую тему.

О любви, которой уже нет

Как поздно, подчас, мы умнеем, Кляня с обидой себя, И позабыть мы не умеем, Что быть могло да не судьба. Надсаживая сердце болью И память в муке теребя, Той неудавшейся любовью Неслышно мучим мы себя.

Яков Манн

Ты жид или еврей?

Мое детство прошло в городе Могилев-Подольский Винницкой области, Украина. В Могилеве жила многочисленная семья моей мамы, папины родственники жили в Черновицах, куда мы переехали, когда я перешел в последний класс школы.

В Могилеве было много евреев, хотя еврейской культуры, как таковой, не было: птицерезка на базаре была единственным местом, где евреи собирались, ожидая ритуального лишения жизни только что купленных кур и петухов. Не было еврейских школ, газет, театров, синагог.

Были люди, которые иногда говорили между собой на идише, а по-русски говорили со смешным картавым «р». И были люди, которые гордо выговаривали твердое красивое «Р» и при случае называли тех, кто картавил, «жидами», иногда «пархатыми».

В этих словах таится весь ужас моего детства. Я рано понял, что я еврей, но ту часть моей души, которую должна была заполнить древняя еврейская культура, заняли атеизм и коммунизм. Я хотел строить новое общество и быть его полноправным членом, мое еврейство было моей постыдной тайной, и когда она выходила на поверхность, то это ощущалось, как будто меня раздели на людях.

Мне было 12 лет, когда родители отправили меня в пионерский лагерь – в первый раз.

Вечером, когда все дети в большой спальне уже легли, но еще не спалось, исчерпав запас анекдотов, все стали выяснять, кто я: жид или еврей. Я малодушно отрекался и от того и другого, добровольцы стали предлагать снять с меня трусы, когда я усну, чтобы точно удостовериться.

В ту ночь я не спал, утром попытался сбежать из лагеря, меня поймали, вызвали родителей, и я с трудом упросил маму забрать меня домой. Объяснить я ничего не мог, мне было стыдно. Нужно ли говорить, что это был мой последний выезд в пионерский лагерь?

Еще долго я встречал на улицах Могилева одного из тех «добровольцев», мальчика намного старше меня, который при встрече кривил рот и тихо, стараясь не быть услышанным случайными прохожими, гнусавил:

– Яша, ты жид или еврей?

Первая любовь

Мне было 14 лет, когда я повстречал и потерял первую любовь. Ее звали Ира, она жила в нашем доме, ей было 15 лет. Мы были знакомы много лет, играли во дворе, где проводили большую часть времени.

Все поменялось в один вечер. Я делал уроки на кухне, а Ира с соседской девочкой, Броней Краснопольской, разговаривали снаружи в коридоре, примыкающем к кухне. Мне было все слышно, хоть я особенно и не прислушивался. Вдруг я уловил слова, сказанные Ирой:

– А мне Яша нравится, у него брови такие красивые.

Нужно ли говорить, что в этот момент я в нее влюбился.

Летом мы ходили в кино. Не вдвоем, конечно, а с большой группой детей из нашего двора. Мы шли рядом по тенистым улицам Могилева, направляясь в кинотеатр, тихо разговаривая и присматривая за младшими детьми. В кинозале мы сидели рядом и смотрели фильмы про американский безумный мир, про человека-амфибию и Лимонадного Джо.

Я украдкой поглядывал на ее красивое лицо, освещенное отражённым светом, ее рука, иногда касающаяся моей руки, была гладкой и прохладной, нежный аромат весенних цветов, исходящий от нее, заставлял меня забыть о фильме.

Конечно, моя мама была не в восторге от того, что ее сын влюблен в нееврейскую девочку. Она сама, может, и не догадалась бы об этом, но я был настолько наивен, что написал об этом в дневнике, который вскоре попал маме в руки. Прочитав мой дневник, она понесла его в детскую комнату милиции, куда меня вскоре вызвали. Там солидный человек в штатском костюме долго читал мне лекцию о вреде ранней половой жизни, пока до него не дошло, что я понятия не имею, о чем он говорит.

Осенью я лежал в больнице после операции по удалению аппендицита. Ира пришла проведать меня. Об этом мне сообщил сосед по палате, улыбаясь и подмигивая:

– К тебе дама пришла.

Я поспешил к дверям в отделение, за которыми толпились посетители. Ира скромно стояла в стороне, на ней было светло-зеленое платье, делавшее ее еще красивее.

Мы гуляли по больничной аллее, прохожие оглядывались на нас – наверное, странной казалась пара: щуплый мальчишка, с трудом передвигающий ноги после операции, и расцветающая вполне зрелой красотой девушка.

Был чудесный день ранней осени, Ира держала в руке желтый осенний лист, случайное касание наших рук чувствовалось как ожог.

– А ты что здесь делаешь?

Я оглянулся, сзади подходила моя мама. И обращалась она к Ире:

– Как тебе не стыдно бегать за мальчиками, девочка должна быть скромной!

Ира взглянула на меня, в глазах ее были стыд и ужас. Она молча повернулась и пошла прочь.

– Мама, как ты можешь!

Она не слушала меня. Крепко держа меня за руку, она вела меня обратно к больничному корпусу.

– Посмотри, что я тебе принесла, мы сегодня с папой ходили на базар…

Я медленно шел по больничному коридору, в руках сумка с едой, в душе обида. Проходя мимо туалета, я остановился, затем решительно открыл дверь.

Я лил в унитаз сладкий мамин компот, золотистый куриный бульон, выбросил в мусор вкусный свежий белый хлеб, испеченный в частной подпольной пекарне и заполнивший своим запахом весь больничный этаж, фрукты и куриное мясо. Душа моя была полна обидой на маму и жалостью к ней – я знал, сколько труда и денег стоили ей эти продукты, и где-то под этим было и сожаление, что теперь придется есть одну больничную манную кашу.

Много лет спустя, уже студентом института, я заезжал в Могилев и зашел к Ириной матери. На столе стояла фотография необыкновенно красивой девушки. Я спросил мать:

– Это Ира?

– Ира.

– И где она сейчас живет?

– В Севастополе.

Больше я о ней ничего не слышал.

Сегодня, 50 лет спустя, я иногда спрашиваю себя: «Может, это был мой шанс на то счастье, которое дается человеку только один раз?»

Как жаль, что я никогда не узнаю ответа…

Война

Мои дедушки и бабушки не делали революцию, не были комиссарами гражданской войны в пыльных шинелях и остроконечных шлемах. Они молились своему Богу, растили своих многочисленных детей, зарабатывали на жизнь ремеслом, с трудом сводя концы с концами.

Мой дедушка Лейбл был кузнец, прадедушка Янкл тоже был кузнец. Они подковывали копыта лошадям, чинили телеги и фаэтоны.

В 41-м году моему деду исполнилось 35 лет. Он был высокий и сильный, имел «золотые» руки и был очень честен в делах, хотя и был очень беден.

Когда началась война, дедушка и прадедушка погрузили в телеги жен, детей и скудный скарб и пошли на восток. Через неделю тяжелого пути под бомбежками их обогнали немецкие передовые войска. Пришлось повернуть обратно.

Сами того не зная, они шли по узкой тропе, на которой был шанс выжить. Сосед, который шел с ними, решил заглянуть в местечко чуть в стороне от дороги. Там его и убили. Может быть, Бог вел их по этому пути.

Дедушка и прадедушка с семьями вернулись в Могилев. Они нашли свои квартиры, разграбленные соседями. Там уже жили чужие люди.

По приказу новой власти дедушка и прадедушка поселились в переполненном еврейском гетто, где в маленьком квартале ютилась большая часть жителей города.

Город заняли румыны, союзники немцев. Румыны не казнили всех евреев, как немцы, они отправляли их в лагерь смерти Печора.

Мои дедушки выжили благодаря тому, что им отложили отправку в Печору. Властям и населению нужны были кузнецы. А потом о них забыли, и они выживали долгие три года до прихода советских войск.

Я закрываю глаза и вижу подводы, медленно тянущиеся по грунтовой дороге между воронками от бомб. Там, на тонком слое соломы, на дне одной из подвод лежит моя испуганная десятилетняя мама, там же и я, и мои дети, и мои американские внуки, такие шумные и счастливые.

Жаркое лето

Мое первое лето после института, я инженер вычислительного центра на большом машинно-строительном заводе в Волгограде.

Раньше я читал о знаменитых сталинградских морозах, но лето в тот год впечатлило меня больше. Жара началась еще в мае. Каждый день температура воздуха превышала 40°. Я спасался в машинном зале, где стояли наши вычислительные машины. Это было единственное место, где воздух охлаждал кондиционер.

Так бы и проскочило это лето незаметно, но в июле меня отправили в местный совхоз помочь с уборкой урожая.

Нас было 10 человек: 6 парней и 4 девушки, все с одного завода. Ехали мы в кузове грузовика, сидя на досках, перекинутых между бортами. Было весело, пели песни, кричали. Мой сосед – высокий красавец по имени Леша – шумел больше всех, нежно обнимая свою соседку. Выехав из города, мы оказались в необъятной степи. Плоская ровная земля простиралась до горизонта, она казалась выжженной горячим солнцем.

Кто-то из наших даже присвистнул:

– Чего убирать-то будем?.. Все погорело…

Мы ехали два часа, теперь на земле вместо выгоревшей травы видна была чахлая сгоревшая кукуруза.

Наш грузовик остановился на круглой площади, видно было, что это центральная площадь этого селения. Выделялись два дома, стоявшие на противоположных сторонах – в одном оказалось правление совхоза, в другом было общежитие. На правлении висел выцветший плакат, прославляющий КПСС.

Парней поселили в общежитии. Это был дом в одну комнату, которая вся была уставлена раскладушками. Часть из них была занята рабочими с другого Волгоградского завода, тоже посланными убирать урожай. Их было человек десять, угрюмых, с побитыми лицами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.