Нана Губанова
Я поживу еще немного
Дневник подростка

Руководитель проекта А. Рысляева

Дизайнер М. Грошева

Обложка, иллюстрации Е. Шестернина

Корректоры Ю. Николаева, А. Смышляева

Компьютерная верстка Б. Руссо

© Н. Губанова, 2020

© Оформление. ООО «Интеллектуальная Литература», 2020

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается всему медицинскому персоналу женского подросткового отделения Санкт-Петербургского ГКУЗ «Городская психиатрическая больница № 3 имени И. И. Скворцова-Степанова»

Когда исчезнет проблема ядерной войны, то главной проблемой для человечества станет проблема подростков.

Вернер Карл Гейзенберг

Обращение к читателю

Когда мы появляемся на свет, мы нужны лишь нашим родителям, и только благодаря этой безусловной нужности, а также любви к нам и принятию нас просто оттого, что мы есть, – нам безопасно, уютно и тепло в мире, с родителями и впоследствии со всеми, с кем мы вступаем в отношения на протяжении жизни. И с ней самой тоже…

Но если мы не нужны, если мы бремя для своих родителей и являемся лишь источником их страданий? Единственное, что нам остается, – тонуть в омуте стыда, вины и растлевающего душу одиночества. Вынести интенсивность этих переживаний не всегда под силу даже взрослому человеку, а в душе ребенка и подростка они могут навсегда оставить глубокий след, дающий о себе знать в тени сверхчувствительности и уязвимости даже там, где дует теплый ветер. Так возможно ли обрести душевный покой, если внутри чувствуешь себя калекой, склеенным из осколков не связанных между собой обстоятельств?..

Эта книга является обращением ко всем, кто когда-либо думал о смерти, кто ищет в себе силы, кто борется с жизненными трудностями, но уже на грани отчаяния. Или, может, рядом с вами есть человек, за которого вы волнуетесь? Иногда мы чувствуем: с нами или нашими близкими что-то происходит, но не понимаем, что именно. Мы хотим помочь, но не знаем как…

Невыносимо тяжело, когда кажется, что тебя никто не понимает, не слышит, когда ты остаешься в оглушающем одиночестве, один на один со своими проблемами. Страшно ощущать себя беспомощным перед обстоятельствами, которые тебя не устраивают, но и поменять что-то ты тоже не можешь… Тогда приходит боль – раскаляющая, расщепляющая все внутри. Ты решаешься на роковой шаг, чтобы только уйти от страданий, вынести которые уже нет сил…

Я хотела бы призвать всех тех, кто находится на грани отчаяния, когда терять уже больше нечего: дайте себе последний шанс. Заключите компромисс с собой и поживите еще немного…

Мало кто верит, что истоки нашей благодетели, мудрости и любви к миру берут свое начало из страдания, из бездонного колодца боли. Великое мужество – выпить из него глоточек, великая печаль – напиться, испить его до дна – трагедия…

Я решила написать эту книгу, потому что тема смерти меня всегда очень волновала. Как и у всех людей, у меня был свой длительный путь становления. Будучи неуклюжим и застенчивым подростком, у которого все валилось из рук, я переживала из-за того, что со мной никто не дружит. Мне приходилось часто слышать в свой адрес: «Ты не от мира сего», потому что я очень отличалась от всех и не вписывалась ни в одну компанию. Я чувствовала себя самым одиноким человеком на свете… Тогда мне казалось, что мир очень сложный и непонятный. К счастью, в этот период рядом со мной были любящие и заботливые взрослые, которые помогли мне справиться с трудностями. Иногда отличаться от других – это страшно и небезопасно. Сейчас я понимаю, что, несомненно, подростку очень важно быть отличным от других, но еще важней чувствовать себя принятым своими сверстниками.

В настоящее время, уже достигнув профессионального и личностного успеха, я стала сильной, целеустремленной и очень счастливой. Знаю, чего хочу в жизни, и мне не составляет труда реализовывать свои планы и воплощать желания в жизнь. Теперь оказывать психологическую помощь людям – это моя профессия. Я решила, что буду помогать подросткам и взрослым справляться с трудностями.

Еще будучи студенткой, я работала на линии экстренной психологической помощи для детей и взрослых. Мне звонили все: и дети, и подростки, и взрослые. Я была поражена тем, как много людей нуждается в помощи! Уверена, что еще больше людей просто не осмеливаются о ней попросить. Известный факт: чем дольше человек находится в кризисе, тем меньше вероятность, что он обратится за помощью.

Поэтому я решила написать эту книгу – в надежде на то, что каждый подросток, столкнувшийся с трудностями, прочитает ее и найдет в ней понимание, которого ему не хватает в жизни.

Но эта книга будет интересна вам, даже если вы уже взрослый человек, особенно если свой подростковый период вы вспоминаете как кошмарный сон. Она поможет обратиться к себе, и, возможно, вы найдете ответы на вопросы, которые до сих пор оставались открытыми.

Или, может, вы боитесь смерти и теряете почву под ногами всякий раз, когда узнаете о необратимой трагедии, случившейся даже с незнакомым вам человеком? Не имеет значения, кому вы хотите помочь – своим родным и близким или себе.

Эта книга об исцелении.

После ее прочтения у вас появится понимание того, что происходит в душе человека, который потерял желание жить и не видит в жизни смысла, что вы можете сделать для него, как с ним нужно говорить, чтобы помочь.

За время моей многолетней практики мне пришлось услышать множество самых разных историй. Все они по-своему уникальны. Я решила рассказать одну из них – историю девочки-подростка, которая училась жить. Я выбрала именно ее, потому что в памяти она сохранилась наиболее полно.

Я буду считать свою миссию выполненной, если эта книга окажется полезной для подростков. Прежде всего она написана мной для них.

Дорогой читатель, представьте себя гостем на островке моей внутренней вселенной. Может, кто-то обнаружит и собственный островок…

Н. Губанова

Предисловие Ирины Млодик

Любой подросток – это человек, идущий по краю. В силу того что в этом сложном для любого ребенка возрасте подросток переживает одновременно смерть детства и рождение взрослости, любой подросток (даже самый благополучный) так или иначе символически переживает суицид, ведь ему предстоит добровольно отказаться от прежних детских моделей, убить в себе ребенка. Кто-то просто представляет, как на похоронах все вдруг оценят, кого они потеряли, и будут сожалеть о том, что не сделали для ребенка все, что могли. Кто-то мечтает о том, что мальчик, который влюбился не в тебя, а в другую, на похоронах горько пожалеет о содеянном. В этом возрасте дети играют в смерть, не представляя ее окончательность, но переживая что-то глубокое и страшное в этом сложном пути через подростковый кризис.

Я много работала с подростками и обращала внимание на то, что они хотят говорить о суициде: кто – как о возможности освобождения, кто – как о незнакомом им опыте управления собственной жизнью: «теперь я могу распорядиться ее окончанием». Но чаще всего размышления о суициде – это результат одиночества и отчаяния. Но кто в их окружении захочет слушать эти разговоры? И кому они будут готовы довериться, рассказать об отчаянном и глубоком?

Что внутри многих из них? Одиночество как тотальная непонятость, невозможность рассказать, неспособность описать тот ад, который творится в душе. Отчаяние – как сгустившееся разочарование, полная потеря надежды и полный провал возможностей приспособиться к тому, в чем они живут.

Часто подростки выглядят обманчиво агрессивными, циничными и независимыми. У большинства из них за этим таится чудовищная боль, растерянность, покинутость и неспособность поверить в возможность чьей-то помощи.

Замечая сложности в поведении подростка, родители, учителя и даже некоторые психологи решают, что лучшими решениями будут попытки его переделать, «научить уму-разуму», пожурить, наказать, прочитать нотацию. Хотя все, что хочет этот запутавшийся в дебрях возрастного кризиса ребенок, – понимания, даже если сам он не в состоянии ничего рассказать. Любой подросток – это наша проверка на взрослость, устойчивость, эмпатию и настоящую любовь. И даже с помощью простого понимания иногда ему не выбраться: без медикаментов, врачей и продуманной схемы лечения, которую может составить только психиатр.

Подросток менее одинок, если у него есть хорошие друзья, хотя бы один заинтересованный и внимательный взрослый. В этом случае остается надежда: в ситуации крайнего отчаяния ему будет с кем поговорить, у кого попросить о помощи. Потому что поговорить и быть услышанным и понятым – это важно. Это путь наверх.

История, рассказанная Наной, очень правдива, и, несмотря на явное социальное неблагополучие, в котором растет героиня ее истории, очень многое из написанного переживает почти каждый подросток, даже если вся его жизнь разворачивается в более благополучном антураже.

Что спасает героиню Тею в этой истории, учитывая, что жизнь ее началась со смерти и с пожелания смерти собственной матери? Ее спасает участие, понимание и любовь всех тех других взрослых, которые встречаются на ее пути. Они, постепенно встраиваясь в ее психику как новый «хороший» родительский объект, совершают естественное и простое чудо: помогают ей вернуть надежду и смысл жить.

Главы, написанные автором в конце книги для родителей и специалистов, кратки, разумны и опираются на опыт работы психолога в системе экстренной помощи. Родителям очень полезно почитать этот текст и, как бы ни досаждал всем взрослым подросток, быть именно тем, кто будет рядом в моменты, когда подростку смерть кажется отличным выходом.

Эта книга, я уверена, поможет многим как участливый собеседник – тот, что оказался рядом, когда никого другого рядом нет. Прекрасный текст делает то, чему я тоже учу студентов: не пытайся вытянуть другого в свой мир, особенно когда он стоит на вершине своего отчаяния. Единственная возможность помочь ему – вместе с ним спуститься в его ад, где темно, холодно и жутко, там подать ему руку и постепенно вместе двигаться наверх, туда, где есть воздух и солнце. Другого пути нет.

Пролог

Я волонтер. Работаю психологом-консультантом на линии экстренной психологической помощи для детей и взрослых. Раз в неделю я выхожу на ночное дежурство. И не было еще такой ночи, чтобы мне не позвонили с мольбой о помощи. Эти люди устали бороться за жизнь, они звонят, чтобы услышать от сонного консультанта те нужные слова, которые позволят им прожить еще один день. Правда, сначала они утверждают: в их жизни нет ничего, что бы заставило их остаться. Эти люди полны решимости уйти из нее. И если их не прервать, они будут часами доказывать, что в их жизни все очень плохо, и единственный выход, который они видят, – «покончить с этим раз и навсегда». Как же часто я слышу такую фразу! Но всегда робко и нерешительно прерываю этих людей. Обычно я им говорю что-то вроде того, что они позвонили в службу экстренной психологической помощи, а для меня это значит, что какая-то часть их не хочет умирать и где-то затерялся, заглох ее голосок…

Такие люди ищут выход своим страданиям. Однажды мне сказали: «Я звоню попрощаться…»

Многим ли я помогла? Не знаю… Но иногда мне даже не хочется снимать трубку. Порой я устаю помогать и не вижу в этом никакого смысла. Каждый психолог-консультант знает, что такое профессиональное выгорание… Но я выбрала свой путь сознательно, поэтому обязана о себе позаботиться и беречь себя так, как рекомендую это делать моим заблудившимся в жизни абонентам.

Самое больное для меня – это осознавать, что человек волен принимать любые решения и что уход из жизни может быть высшим проявлением экзистенциального выбора, на который способны люди, в отличие от животных.

Я каждого пытаюсь вытащить из лап смертельного отчаяния, но почти всегда за этим поступком стоят лишь мои страхи. Вот с такими грустными мыслями я часто возвращаюсь с ночного дежурства и падаю без чувств на кровать.

Но в один вечер случилось невероятное, правда, я это поняла годы спустя. Тогда мне на электронную почту прилетела весточка – мольба о помощи. В ней было всего несколько слов: «Я опять замолчала… Помогите!» В конце письма были номер телефона и имя. Больше ничего. Я тут же позвонила. Услышала пару гудков… А потом тишина…

«Здравствуйте! Говорите, слушаю вас…» – повторила я несколько раз. К такому молчанию я, конечно, привыкла, ведь на дежурстве зачастую именно с него и начинаются сложные разговоры. Но мне так и не ответили. «Может, уже поздно? – размышляла я. – А если… она не может говорить, у нее нет голоса? Ведь что-то же значило ее короткое послание “Я опять замолчала…”?»

Утром написала ей СМС-сообщение, и мы договорились о встрече. Когда встретились, я не стала спрашивать, почему она молчала в трубку, была ли это она вообще. Я ведь не знала, кто на другом конце провода. Может, это был розыгрыш? Тогда что же побудило меня играть в такую игру?

При предварительном контакте для меня очень важно услышать голос, расспросить, откуда человек узнал мои координаты. Это, на мой взгляд, если и не самый главный, то очень информативный аспект. Звучание голоса может говорить о многом. За годы работы на линии доверия я научилась различать самые разные его оттенки, ведь это вначале единственная информация о человеке, находящемся на другом конце провода. И у того человека обо мне – тоже. Поэтому я тщательно слежу за своими интонациями, чтобы случайно не показаться грубой или неуверенной и чтобы звонящий вдруг не заметил, что мне тоже страшно… Ведь я должна ему помочь…

Уже прошли годы с тех пор, как я впервые встретилась с этой молчаливой незнакомкой. Это были долгие годы кропотливой и очень необычной совместной работы. Не знаю, кто из нас кому дал больше: я ей или она мне. Скорее у нас было взаимовлияние, как часто случается в психотерапевтических отношениях. А говорить она действительно не могла…

Я хочу рассказать историю этой девочки, которая выбрала жизнь. Она сделала это задолго до нашей с ней встречи. А сейчас она учится говорить. Заново. Пока ей трудно. Но зато она… поет, хотя и без слов, просто напевает мелодии…

Для нее я уже не психолог. У нас теплые, дружеские отношения. Когда я прихожу к ней в гости, она угощает меня очень вкусным зеленым чаем с мятой, а я слушаю, как она поет и пока еще не совсем уверенно произносит свои первые слова…

Часть I
Я поживу еще немного

* * *

Сегодня мне особенно не хотелось никуда торопиться. Сырость весеннего вечера навевала тоску. Приехала домой. Брат просматривал видеокассету со свадьбы Даниеля. Меня поразили видео и фото… Как все постарели! На фотографиях тетя Клара выглядела словно забитая дворняга. Жалкое зрелище. Она глубоко несчастный человек, и мне больно за нее. У тети Лены появилось много морщин. Она стала седой. У нее в жизни сложилось все более или менее благополучно. Я ее сильно уважаю. А мама выглядела очень измученной. Пополнела… Отросшие волосы обнажили седую голову и прибавили ей лет.

Мама пела. Правда, голос уже был не тот. Куда же делось его волшебное звучание, которое пленяло всех вокруг и завораживало души?

А дядя… Я узнала от двоюродной сестры, что он болен. Его не было на свадьбе. У него все болит: спина, кости… Он лежит, не может встать. Его никто не навещает. В доме бардак, и ему совсем нечего есть. Дядя живет на скудную пенсию, которую пропивает сразу, как получает. Жизнь у него не сложилась. Он уже давно мертв. Лишь его тело доживает свой срок…

Сколько горечи и боли вынесли эти люди! Они прожили свою жизнь совсем не так, как хотели. А ведь могли! Почему нет? Откуда эти страдания?

«Мне скоро умирать. Боюсь. Хочу пожить еще немного…» – глубоко затянувшись, произнесла мама. Мне было больно смотреть, как она курит. Но ее слова меня ранили сильнее. И я ушла.

Сев в серый от налипшей пыли и от этого казавшийся очень грязным автобус, я поехала в общежитие. Почти пустой, он лениво двигался по проспекту, наезжая на длинные тени деревьев. Сквозь густой туман выглядывали редкие лучи солнца. Мелкий дождь монотонно стучал по стеклам и нагнетал тоскливую усталость.

Всю дорогу меня тошнило. На смену утомляющей тревоге пришли пустота, беспомощность и осознание бесцельно уходящей жизни.

Разбитая и обессиленная от еще не прошедшей тошноты, я рухнула на кровать. Соседка еще не вернулась с учебы, а мне сегодня особенно необходимо было ощутить присутствие чего-то живого, легкого и беззаботного, что всегда приносила с собой эта бойкая, шумная, с детским лицом девчонка.

Я окинула взглядом пустую комнату. На голой стене одиноко, словно чужой, висел черно-белый портрет человека, которого давно уже нет в живых.

Я подумала, что самое страшное – это время, оно ускользает и мчится, стремясь навстречу небытию…

Мне всего 21 год, но во мне живет старуха. Может, это она умирает? Иногда я ласково ее называю «женщина, умудренная опытом». Она, может, и хочет помогать всем, кто приходит неподготовленным в этот мир, полный жестокости, потому что знает, как горько быть в нем одному. Она хочет помогать, чтобы люди преждевременно не старели… Но сегодня эта дряхлая, немощная старуха отравлена опытом. Знания превратили ее в слабое подобие человека. Сердце давно остыло. Оно стало стальным… А как же мудрость? Это жалкое утешение. Зачем она мне?

Решение съездить в родной поселок созрело внезапно и неожиданно. Мне вдруг захотелось навестить больного, всеми забытого дядю. И, повинуясь своему желанию, рано утром я уже сидела в вагоне электрички и мчалась туда, где притаилось мое молчаливое и невидимое прошлое…

Весеннее утро было туманным и влажным. Ветер раскачивал голые одинокие деревья, стоявшие жидкими рядами вдоль железной дороги. Барабанил дождь. Сквозь запотевшее окно электрички виднелись серые просторы полей, которые так же плавно и спокойно сменяли друг друга, как мои мысли… Я разлагаюсь… Засыхаю… Увядаю… Почва уходит из-под ног. Я падаю в пропасть. Страшно исчезать… Что изменится в мире, когда меня не станет? А если все умирает, тогда зачем я здесь?

Чем дальше я удалялась от города, тем сильнее воспоминания всплывали в сознании. Они появлялись из закоулков памяти и, причудливо смешиваясь, тревожили сердце.

Уже столько лет прошло, а всякий раз, как объявляют эту станцию, я с тревогой и напряжением ищу глазами ветхий деревянный зеленый домик. Из окна электрички его почти не видно, но я продолжаю упрямо вглядываться в мутное, запотевшее окно. Передо мной встают образы, невольно возвращающие меня в холодные осенние будни моего детского прошлого, из которого отрывками доносится бойкий, звонкий и голодный лай Лоры – нашей совсем юной собаки. Ее застрелил пьяный мужик из соседнего дома за то, что она кидалась на прохожих всякий раз, когда ей не удавалось выскулить у них что-нибудь съедобное.

Если бы мы посадили Лору на цепь, то обрекли бы на верную погибель, ведь нам совсем нечем было ее кормить, а так ей нет-нет да и перепадали пирожки от тети Липы, а то и сахарная косточка, но это если повезет и только по праздникам. Тогда в черных, как пуговки, глазах Лоры загорался преданный и счастливый огонек. И все же в них никогда не угасало беспокойство вечного поиска еды, словно это и был смысл ее существования. Хоть бы раз она сыто, лениво зевнула, но ей это ощущение было незнакомо, впрочем, как и нам, детям. Подобно Лоре, мы постоянно томительно поджидали соседку, которая, возвращаясь с работы, иногда угощала нас печеньем. Как будто случайно мы выходили на дорогу в то время, когда она проходила мимо нашего дома. И с нетерпением выбегали, словно тараканы на крошки, с железными кружками, когда слышали гудки приближавшейся машины с молоком. Нам его наливали бесплатно, но не всегда, поэтому к машине мы подходили осторожно, чтобы случайно не спугнуть и не разозлить своей назойливостью продавца.

…Мы закопали Лору в лесу и воткнули в собачью могилку наспех сколоченный крестик, как если бы она была человеком – до того она казалась нам близкой и родной…

Не успели мы пережить зверскую расправу над Лорой, как вслед за ней умер Тема – наш кот: белый как снег, худой и в последнее время сильно облезший. Он был тоже совсем молодой, ему и года не исполнилось.

Мы отнесли его на свалку.

Болел и Барсик – рыжий, пушистый, мягкий комочек. Он много мяукал и тоже почти всегда спал. Когда я смотрела на его потухшие, полузакрытые от болезненной слизи глаза, у меня щемило сердце. Я не готова была смириться с еще одной смертью и решила его покормить. Попросив у соседки денег, купила ему вкусный корм. Но Барсик не стал его есть, и тогда мне стало понятно, что он умирает.

Я растерялась, ведь я была уверена, что он просто голоден, но… Вдруг я вспомнила, что на главной станции, где-то за железной дорогой, есть зеленый деревянный домик – там располагается ветеринарная клиника. Охваченная внезапно вспыхнувшей надеждой спасти котенка, я быстро завернула его в старый шерстяной свитер и бегом помчалась к платформе.

Барсик жалобно мяукал. Железная дорога и гул приближающейся электрички пугали его, и несколько раз он чуть не выскользнул у меня из рук, но быстро обессилел и замолк.

Приехав на главную станцию, я долго искала этот зеленый домик, расспрашивала про него у прохожих и вот наконец нашла. Передо мной стоял ветхий теремок, точно такой, каким я себе его представляла. Я робко постучала в дверь. Вышел врач – высокий, молодой, с залысинами. От волнения я чуть не выронила кулек с Барсиком. У меня перехватило дыхание.

– Я котенка принесла, – развернув свитер, еле выговорила я.

Он пренебрежительно окинул меня взглядом с головы до ног, как бы оценивая, сколько я имею наличных, и, убедившись, что у меня нет с собой ни гроша, произнес спокойным и твердым голосом:

– Девочка, у нас прием платный.

– А… Да? – еще больше растерявшись, сказала я и принялась снова заворачивать истошно мяукавшего котенка.

– А что с ним? – уже уходя, вдруг спросил доктор, не скрывая праздного врачебного любопытства.

– Он ничего не ест и постоянно спит, – произнесла я, теребя от растущего волнения шерстяные ниточки, торчащие из рваного свитера, из-под которого доносился хриплый крик Барсика.

– К сожалению, у нас прием платный, – лениво повторил доктор и удалился в свою зеленую избушку.

Мне ничего не оставалось, кроме как ехать обратно домой. «Зачем же спрашивать, что с ним, если прием платный», – злилась я. Состояние растерянности сменилось чувством безысходности… Из глаз одна за другой текли слезы, крупные и тяжелые. Я не могла больше слышать эти жалобные, хриплые стоны. Обидно стало и стыдно – за себя. Так глупо было думать, что сейчас бесплатно вылечат рыжего пушистика…

На следующий день Барсик умер, а мне только и оставалось фантазировать на тему: «Если бы у меня было много денег…»

…Незаметно опустевший вагон электрички заставил меня очнуться. Объявили мою станцию. Я засуетилась и вышла на платформу.

Моросил дождь. Было сыро и зябко. Холодный ветер раздувал волосы. Гул электрички, постепенно удаляясь, наконец стих. «И здесь пахнет смертью», – подумала я. Никак не могу я скрыться от нее. Она и в городе недавно преследовала меня в гостях у мамы, где все разговоры были о смерти.

Образовавшаяся вдруг тишина обнажала во мне какую-то подавленность, обостряла ощущение одиночества. Я невольно остановила свой взгляд на маленьком вагончике, на котором мигала вывеска «Свежие продукты». Образы одиннадцатилетней давности ярко вспыхнули перед глазами, словно это случилось вчера, и разбудили боль в сердце.

Это был ясный сентябрьский день. Яркое солнце слепило глаза и обещало теплую осень. Уроки в поселковой школе закончились, и я стояла на платформе в ожидании электрички, чтобы поехать домой, в Санкт-Петербург.

Через мгновение я услышала шум и крики. Они напугали меня. Присмотревшись, я увидела мужчину средних лет с двумя маленькими детьми лет пяти, один из которых сидел на трехколесном велосипеде. Рядом с ними стоял другой мужчина – в два раза крупнее. Кажется, рядом со здоровяком стояла еще пара людей. Он сильно кричал на мужчину с детьми, размахивал руками… Судя по его крикам, он требовал немедленного возврата долга.

Я узнала мужчину с детьми. В нашем небольшом поселке, как в любой деревне, все люди хорошо знали друг друга. Не помню, как его звали, и не знаю, был ли он женат. Я никогда не видела его с женщиной, но почти всегда – с детьми. Жили они очень скромно, скорее даже бедно. Сам он был очень безобидным человеком… Того мужчину, который требовал деньги, я тоже знала…

Я сначала спокойно наблюдала за разворачивающимися событиями. Однако обстановка накалялась. Казалось, крики и вопли были слышны на другом конце поселка…

– Не трогай! Не надо! Мне детей нечем будет кормить! – жалобным голосом кричал мужчина. – Это же я им… Их еда…

– А мне все равно! Ты мне деньги верни! А будешь прятаться за спины детей, головы им поотрываю! – свирепо рычал нападавший.

Выхватив в порыве ярости пачку макарон из рук должника, он что есть силы запустил ее далеко в кусты. С платформы было хорошо видно, как макароны разлетелись в воздухе. Вслед за ними в кусты полетела банка тушенки.

А тем временем дети, до смерти напуганные, с несчастными лицами стояли в стороне.

Я не выдержала и разрыдалась. Вся эта картина растеребила мои чувства до глубины души. Мне было больно наблюдать беспомощность и отчаяние отца маленьких детей. Еще я дико злилась на мужчину, посмевшего выбросить еду, которая предназначалась детям. По-детски как-то злилась, словно лишили ужина не тех детей, что стояли у магазина, а меня.

Внутри меня в это время умерло что-то хрупкое и живое. Так я знакомилась с жестоким миром…

Хотелось отогнать нахлынувшие воспоминания. Но это было почти невозможно. Я шла по мокрой поселковой тропинке, такой родной, и вдыхала бодрящий запах весеннего утра. Свежий, чистый воздух кружил голову, я с щемящей ностальгией разглядывала каждую деталь: деревья, кусты, дома, канавы, сорняки… И все здесь напоминало мне о голодном детстве. Я видела это так ясно, как будто все случилось вчера. Яркие и тревожные образы разворачивались перед глазами. Они действовали на меня, словно анестезия. И я совсем ничего не чувствовала, словно это было не со мной…

Помню веранду, опрокинутую кастрюлю, безобразно разбросанные косточки вокруг… И маму… Она отчаянно вырывала из пасти Джины, нашей собаки, кость с мясом, которую та крепко держала, стиснув зубы. Мама кричала, бранилась, била собаку ногами. От волнения и злости ее лицо побагровело, волосы растрепались, а глаза отражали испуг и растерянность, смешанные с яростью.

Джина – старая и очень умная собака. Она опрокинула кастрюлю с дешевым суповым набором – находкой для бедных, – из которого мама собиралась приготовить обед.

Все были голодны, и голод управлял ситуацией. Джина выглядела напуганной, но, несмотря на побои, не выпускала кость изо рта. Я хотела что-то сказать маме, остановить, но все произошло так быстро и неожиданно, что я не решилась вмешаться… Мне стало стыдно за маму: эта борьба была так нелепа!

Очень больно об этом вспоминать, и в сердце щемит, когда я вижу перед собой образы мамы и Джины… Во всех этих историях – моя «маленькая смерть»… Ведь каждый такой случай переживался мной очень остро, убивая что-то у меня в душе. На бессознательном уровне любую смерть, любую трагедию я связывала с собой, со своими близкими. Поэтому мое внутреннее взросление произошло раньше времени, очень быстро лишив меня детских иллюзий и представлений.

…Дяди дома не оказалось, и я поехала обратно. Мое спокойствие меня удивило: обычно я злилась, если зря тратила время. Но не сегодня. Я чувствовала: мне нужно было сюда приехать – для себя, возможно, для встречи с собой, что почти не удавалось сделать в суетливой повседневности рабочих и учебных дней. А посещение дяди – это был просто повод…

Когда я приехала в город, двоюродная сестра, пришедшая к нам в гости, сообщила, что еще вчера дядю увезли на скорой в больницу, но врачи обещали в конце недели его выписать. Все оказалось не так страшно, как мне представлялось. А между тем поток мыслей, порожденный поездкой в край моего детства, продолжал дарить мне ясные осознания…

Смерти не стоит бояться, надо принимать ее как факт, как что-то само собой разумеющееся, так же, как и жизнь. Если бы не было смерти, то не было бы и жизни, и наоборот. Мы бы не ценили так жизнь, если бы не было смерти. А кто боится ее, того она может преследовать. Смерть – это неизбежная данность, которая недоступна опытному познанию.

Однако мне всегда казалось: я знаю, что такое смерть. Ею был пропитан мой первый вдох. Мне чудилось, что я слышу ее шорох всякий раз, когда она, словно боясь оказаться замеченной, приближалась украдкой.

Первая моя встреча со смертью была настолько роковой, что на протяжении многих лет мне приходилось сталкиваться с ее последствиями, словно она приходила за чем-то, что по праву ей положено, но, не получив ничего, вновь и вновь возвращалась ко мне во сне и наяву. За годы борьбы с ней я ослабла. И вот очередная фатальная встреча…

Она ворвалась в мою жизнь без стука и, застав меня врасплох, такую обессиленную в бесконечном сражении с ней, забрала-таки то, за чем приходила однажды…

Сегодня я испытываю к ней глубокую любовь и неподдельное уважение, усвоив очень важный урок: такую незваную гостью необходимо почитать уже оттого, что она есть, ибо именно она подарила мне жизнь, однажды не забрав ее у меня…

Еще не научившись толком говорить, я уже знала, что при рождении чуть не умерла. Врачи долго боролись за мою жизнь. Я была одной из двойняшек. Мама рассказывала, что роды были долгими и трудными: я лежала поперек живота, а когда наконец родилась, врачи не сразу поняли, жива ли я. Не дав маме даже взглянуть на новорожденную, врачи поспешно унесли меня куда-то. Через неделю маму обнадежили, сказав, что я буду жить, а через месяц ей позволили на меня посмотреть.

«Когда я тебя через месяц увидела, то испытала такое отвращение. Ты была слишком толстой, большой и черной и сразу мне не понравилась». Так рассказывала мама историю знакомства со мной и никогда не упускала возможности добавить: «Лучше бы ты тогда умерла…»

Этих встреч еще немало было на моем жизненном пути, много раз я переживала смерть близких и сама сталкивалась с ней лицом к лицу.

Вот и сейчас я не понимала, что ей надо от меня? Почему я так ее боюсь? Может, сейчас мне стоит остановиться и прямо взглянуть ей в глаза? Или подойти близко-близко и закричать что есть силы: «Я тебя не бою-ю-юсь!» – так, чтобы вся Вселенная услышала. Иногда в борьбе с врагом достаточно показать, что ты его не боишься, тогда он отступает. А иногда даже проникается к тебе уважением.

Вот как я поступила: купив в канцелярском магазине толстую черную тетрадь, я решила обратиться с помощью дневниковых записей к наглухо забытому прошлому, чтобы заново родиться…

Дневник № 1

Глава 1

Был ясный весенний вечер. Облокотившись спиной о стену, я сидела на полу второго этажа в зале какого-то небольшого здания. Мне немного хотелось есть. Я устала. Прикрыв ладонями лицо, я пыталась сконцентрироваться на своих мыслях. Но их было очень много, и они, словно боясь оказаться пойманными, нарочно ускользали. Меня одолевала внутренняя дрожь. Дома я должна быть не позднее восьми вечера, но был уже девятый час, а я находилась довольно далеко, поэтому очень волновалась. От нарастающей тревоги минуты мне казались бесконечными.

Наконец давящую тишину нарушили еле слышимые шаги.

«Доктор приехала! – подумала я и обрадовалась. – Она сейчас со мной побеседует, и я поеду домой».

Вздохнув с облегчением, я привстала с пола, присела на корточки и замерла, прислушиваясь к приближающимся тяжелым шагам.

Вопреки моим предположениям, вместо доктора в зал ожидания зашли двое крепко сложенных молодых мужчин в синих комбинезонах. Один из них – высокий худой парень с беспокойно бегающими глазами. Другой – постарше, тоже высокий, с круглым унылым лицом. Они ловко схватили меня с двух сторон и потащили вниз.

– Отпустите! – вырываясь из их рук, возмущенно кричала я. – Сама пойду! Отпустите, кому говорю!

Я чувствовала себя запуганным зверьком, который долго прятался, чтобы его не поймали, и все еще не могла понять, что происходит. Они послушно отпустили меня, и мы вместе начали спускаться по лестнице на первый этаж. Видимо, им, приготовившимся столкнуться с бурным протестом, я показалась слишком спокойной.

«Это же санитары скорой помощи! – вдруг осенило меня. – Неужели меня собираются увезти в больницу? Надо бежать!» Хотя я все еще пребывала в некотором замешательстве, в голове моей забегали мысли: «Вот как только мы спустимся по лестнице, я непременно это сделаю!» Приготовилась…

Спустившись, я увидела перед собой сразу несколько коридоров. Который из них вел к выходу, мне было вовсе не понятно. Окончательно растерявшись, я попыталась глазами найти своего психолога, но не видела ее… Наконец, когда мы подходили к выходу, заметила у стойки регистратуры знакомый силуэт. Я хотела окликнуть ее, спросить, что все это значит. Но она стояла ко мне спиной и словно не замечала, что происходит.

«Если бы Маргарита Дмитриевна обернулась, она непременно бы спасла меня от этих чудовищ!» – умоляюще глядя ей в спину, думала я.

Хотя санитары и позволили мне идти самой, убежать от них было совершенно невозможно. Я старалась сохранять спокойствие, на которое только могла быть способна в роковые для меня минуты. Это было необходимо для отвода глаз, поскольку я все еще надеялась, что мне удастся сбежать, как только мы выйдем из здания. Но и здесь мой план не сработал. Едва мы вышли, я почувствовала, как меня заталкивают в большую машину. Недолгая суета, крики, слезы, и дверь захлопнулась. Машина тронулась с места…

– Выпустите меня! – выкрикнула я. – Где психолог? Мне надо с ней поговорить! Я ее ждала! Кому говорю, остановите машину! Выпустите же меня! Мне нужно увидеться с психологом, она меня будет искать! – настойчиво кричала я, стучала ногами, рвалась к двери.

Увидев их бесчувственные лица, я громко заплакала. С этими большими дяденьками мне невозможно было справиться… Я чувствовала себя беспомощной.

– Она домой поехала, – видимо, устав слушать мои вопли, ответил с угрюмым раздражением санитар, сидевший рядом.

Передо мной расположился крупный мужчина с круглым лицом, отражавшим холодное равнодушие и усталость после долгого дня.

– Не может такого быть! Она меня ждет! Выпустите меня, мне надо с ней поговорить! Остановите машину! – не успокаивалась я.

Тогда санитар твердым и спокойным голосом объяснил мне, что психолог знает, куда меня везут, она не будет меня искать и уже уехала домой.

Я чувствовала себя сбитой с толку. Все вдруг закружилось перед глазами, от волнения сильно забилось сердце. В голове стоял лишь один вопрос: «Зачем?» Я недоумевала: «Как она могла так со мной поступить? Ведь ей я доверяла больше всех на свете. Неужели и на этот раз я ошиблась?» Мне не хотелось верить санитару, но я чувствовала, что ему незачем лгать.

Слезы хлынули из глаз ручьем. «Она самый настоящий предатель!» – подумала я.

Отчаяние, переполнявшее меня в это тяжелое время, окончательно лишило сил. Мне было горько и обидно за себя, свою наивность, за то, что позволила себя обмануть. Время от времени я ставила под сомнение слова санитара и вновь надеялась, что Маргарита Дмитриевна ничего не знает. Так было спокойней моему сердцу. Тогда ее образ вырастал до гигантских размеров, соединяя в себе все самое хорошее, светлое и доброе из того, что я видела в жизни, и с чувством гордости за нее я недоверчиво возражала:

– Она не могла так поступить!

Но санитар больше ничего не отвечал. И из-за его молчания образ Маргариты Дмитриевны молниеносно рушился и превращался в пепел, обжигающий мое сердце. Тогда на смену великой гордости приходила тревога и порождала унылые, серые мысли. В конце концов ему удалось меня убедить. Я смирилась с мыслью, что все это было подстроено ею, и тогда заплакала сильнее, чем прежде. Впервые в жизни я так отчаянно плакала. Слезы ручьем текли из глаз. Крупные, горькие, они лились одна за другой, оставляя сырые пятна на моей одежде.

Внезапно вспомнив про дом, я вновь засуетилась и стала настойчиво и умоляюще кричать:

– Выпустите меня! Мне надо домой! Меня ждет мама!

Когда я осознала, что домой попаду не скоро, мне стало страшно. «Наверное, я поздно вернусь, – с горечью думала я. – А если я не буду ночевать дома, то туда лучше и вовсе не возвращаться. Мама убьет меня, если узнает, что я не хочу жить». Мама мне виделась драконом, изрыгающим ярость. Я представляла, как тлею в лавине ядовитой грязи, которая обрушится на меня по возвращении домой.

От нарастающей тревоги внутри у меня вдруг что-то так сильно сжалось, что стало трудно дышать. Я вспотела и безостановочно умоляла остановить машину.

– Нечего было кричать, что тебе жить не хочется! – со злой ухмылкой ответил санитар.

По его лицу, которое выражало раздражение и усталость, было видно, что мои вопли уже явно надоели ему.

Санитар, сидевший рядом с водителем, иногда наблюдал за происходящим через окно, отделяющее кабину от салона, но не вмешивался и вообще казался довольно безмятежным.

Еще немного я посопротивлялась, но очень скоро, поняв, что это бесполезно, сдалась. Я больше не требовала остановить машину. Мысли обрывались, застывали, так и не одевшись в слова. Все внутри замерло: ни слов, ни чувств – ничего. Только пустота…

– Я не могу понять, как можно не хотеть жить в таком-то юном возрасте, – видимо, от скуки начал приставать ко мне с расспросами санитар. В его голосе чувствовались пренебрежение и искреннее непонимание. – Наверное, с парнем поругалась.

– Нет! – все еще всхлипывая, с обидой буркнула я.

Хотела притвориться, что не слышу его, но насмешливый тон санитара задевал меня за живое, и мое раздражение нарастало с бешеной скоростью.

– Ну а что еще? Ну с мамой поссорилась, – словно ради забавы продолжал перебирать причины санитар.

– Нет! – еще сильнее крикнула я.

«Да он просто издевается надо мной!» – мысленно возмущалась я. Внутри поднималась буря ярости, боли, и все смешивалось со жгучим, стесняющим душу отчаянием. Мне казалось, что еще немного, и я вновь закричу и расплачусь.

– Не понимаю я нынешнюю молодежь, – рассуждал санитар. – Вот когда мне было шестнадцать лет, я ни о чем не думал. Просто гулял и получал удовольствие от жизни.

Затем, обращаясь уже не ко мне, а к своему напарнику, он начал рассказывать про свою юность.

Я не слушала, о чем они говорили. Их голоса превратились в непонятный далекий гул. Лишь изредка, вспоминая, что мне надо скорее домой, время от времени просила остановить машину, хотя и понимала, что все безнадежно… Мой голос уже не был настойчивым и враждебным. Я уже не рыдала. Слезы сами текли из глаз. От них брюки и рукава моей черной кофты стали совсем мокрыми. Внутри меня все стихло, и только стук сердца напоминал о моей тревоге. Я молча смотрела в окно, из которого открывались пейзажи с незнакомыми домами, улицами, кварталами. Мысли уносили меня в начало дня, в памяти всплывали события и разговоры, объясняющие мне происходящее и выстраивающие логические мостики между тем, что было тогда, есть сейчас и будет потом…

Глава 2

Утро в городе оказалось удивительно ясным. Оно было наполнено ароматом распускавшихся почек сирени, а также запахом выхлопных газов от суетившихся машин, который и был признаком того, что город проснулся. Яркое солнце слепило глаза. Сквозь асфальт то тут, то там пробивались одуванчики, символизируя силу природы и жизни, красоту весны. Казалось, они улыбаются всем, кто встречается им на пути. Перелетая с ветки на ветку, весело пели дрозды и кричали грачи, дополняя гул городской спешки приятными звуками.

Мне нравилась внутренняя легкость, с которой я шла в школу, наслаждаясь теплым солнечным утром. Я жадно прислушивалась к звукам и разглядывала все подряд: деревья, дома, трещины в асфальте, провода, светофоры, словно пыталась напоследок запомнить жизнь.

Однако иногда сквозь обнимающую меня легкость проступала тревога, точно кричала мне и просила, чтобы я опомнилась. Какой-то части меня не хотелось верить, что все по-настоящему. Да, я долго боролась, а теперь все… Устала. Но внутренний голос как будто умолял меня не делать так, просил дать еще один шанс. И этот голос победил. После трудной борьбы «за» и «против» на моих внутренних весах чаша «за» перевесила…

До конца учебного года оставались считаные дни, и я спешила в школу заполнять дневник годовыми отметками. Первым уроком была геометрия. Учитель предложила мне исправить оценку за контрольную работу. Я просто опешила. Она ведь раньше никогда не разрешала этого делать, хотя я частенько обращалась к ней с такой просьбой. Исправлять можно было только работы, выполненные на оценку «неудовлетворительно». «Наверное, все дело в годовой статистике успеваемости по ее предмету, которая, по всей видимости, оставляет желать лучшего», – подумала я.

Меня всегда очень волновала моя школьная успеваемость. Стремясь стать круглой отличницей, я огорчалась, даже когда появлялись четверки. Оценки были для меня чем-то вроде соломинок, за которые я отчаянно хваталась, чтобы не свалиться окончательно в бездну мрачной повседневности.

Но теперь я подумала, что терять мне нечего, ведь через несколько дней закончится учебный год, а вместе с ним и моя жизнь…

Я отказалась от заманчивого предложения учителя, чем вызвала ее искреннее удивление. Просто я не видела больше в этом никакого смысла, как и в самой жизни. Почему-то именно сегодня меня охватило холодное чувство безразличия ко всему. Я почувствовала, что меня вообще больше ничего не держит в этом мире. И мой отказ только подтверждал это. К тому же сегодня последний день, когда я могла прийти к психологу. Она и была тем человеком, который сохранял мой внутренний баланс, не давая темной стороне взять верх над светлой.

Я очень любила Маргариту Дмитриевну. Она кутала меня своей теплотой, обнимала заботливым вниманием. В ее участливых, все понимающих глазах я видела отражение своей боли и от этого самой себе казалась видимой. Я бы к ней ходила еще и еще, но с посещением были определенные трудности. Мама запрещала мне ходить к психологу и всегда следила за тем, чтобы после уроков я сразу возвращалась домой. Поэтому, чтобы прийти к Маргарите Дмитриевне, я сбегала с последних двух уроков.

Еще неделю назад в разговоре с ней я поделилась самым сокровенным и рассказала, что приняла решение уйти из жизни и оно твердое и окончательное. Сообщила, что собираюсь осуществить задуманное в первых числах лета. Я даже рассказала, где прячу таблетки… До того ей доверяла. У меня не было ни малейшего сомнения, что она примет любое мое решение, даже если оно будет совсем не тем, какое бы ей хотелось. Просто я чувствовала, что Маргарита Дмитриевна на моей стороне, она за меня…

Я тогда вполне осознавала, что уход из жизни – это хотя и неправильный, но выход из кошмара, в котором я тлела, как догоравшее полено. Я долго взвешивала все за и против и до последнего боролась, пыталась справиться с душевной болью, которая была настолько невыносимой, словно вмещала в себе всю боль мира. Порой мне казалось, что я разлагаюсь, расщепляюсь изнутри. Я ощущала себя лишней, мусором, который каждый пинал, топтал и никто не осмеливался донести до урны. И мне хотелось скорее покончить с этим. Я решила, что сама себя выброшу, чтобы не валяться под ногами и не мешать.

Пока наши встречи с психологом продолжались, я терпела. Они давали мне немного кислорода, не позволявшего задохнуться в реальности, на которую я не могла повлиять…

– Понимаешь, Тея, ты так чувствуешь, потому что твое настроение болеет, его можно вылечить, – внимательно выслушав меня, объяснила психолог и предложила поехать с ней к врачу. – Доктор выпишет тебе таблетки для хорошего настроения, и все пройдет, – убеждала она.

Мне хорошо было известно про подобные лекарства. Я знала, что они могут мне помочь. Но больше не хотелось… Пойти к доктору – означало дать себе еще одну возможность, на которую у меня просто уже не было сил. Все это я пыталась объяснить Маргарите Дмитриевне. Спорила, горячилась, словно охраняя что-то очень ценное для меня, что вот-вот отнимут…

Несмотря на то что Маргарита Дмитриевна не стала настаивать, а предложила лишь подумать, я чувствовала себя оскорбленной.

«Зачем она со мной так? – думала я, выйдя из кабинета. – Я же все решила».

Теперь я вновь терзалась сомнениями. Возобновилась моя внутренняя борьба между желанием остаться и решением уйти. Во мне определенно что-то хотело жить, но мне казалось это предательством по отношению к самой себе и пугало меня. Время от времени я ловила себя на мысли, что просто боюсь умирать, и тогда упрекала себя за трусость, но иногда, прислушавшись к себе, я соглашалась, что надо бороться, ведь можно жить хорошо и нужно лишь еще чуть-чуть приложить усилий, тогда все обязательно наладится. И все-таки желание уйти из жизни оказалось сильнее. Я это почувствовала, когда решила не переписывать контрольную. Теперь для меня не имело значения, какую годовую отметку мне поставят по геометрии. Это равнодушие подсказало мне, что назад пути нет…

После занятий в школе я побежала к Маргарите Дмитриевне. Я предвкушала нашу последнюю встречу. Хорошо осознавая ее ценность, я размышляла о том, как с ней лучше попрощаться. Мысли путались.

«Почему бы последний раз не побороться за жизнь, раз и так терять нечего? – нашептывал мне крохотный кусочек обманчивой надежды. – Почему бы не попытаться спасти себя, хотя бы для того, чтобы окончательно убедиться, что я сама для себя сделала все возможное и теперь со спокойной душой могу уходить на тот свет? Зато как Маргарита Дмитриевна обрадуется! Хотя бы напоследок…»

Из чувства благодарности к ней я ухватилась за эту возможность сказать спасибо и сделать приятное самому дорогому мне человеку, и внутри медленно и трудно начало зарождаться еще неясное решение.

Смущенно ерзая на стуле и заливаясь румянцем, я робко и неуверенно сказала:

– Я хочу поехать к доктору за таблетками.

– Тея, я рада, что ты приняла такое решение! – воскликнула Маргарита Дмитриевна, и на ее лице появилась радостная и одновременно озабоченная улыбка. – Я сейчас быстро позвоню и узнаю, сможет ли врач принять нас сегодня. Хорошо?

– Ладно, – с облегчением ответила я.

Маргарита Дмитриевна сразу ушла звонить доктору.

Не скрывая восторга, я думала: «Это шанс!» Я чувствовала приятное волнение и гордость за себя. Но к ним присоединились тревога и мучительное ожидание возвращения Маргариты Дмитриевны. «А что я скажу доктору? Вдруг она засмеет меня… И надо все успеть, чтобы мама ничего не заподозрила…» Мысль о том, что я встречусь с незнакомым мне человеком, вызывала любопытство и страх одновременно.

– Доктор примет нас в три часа дня, – сообщила вошедшая Маргарита Дмитриевна. – Сейчас я соберусь, и мы поедем.

– Хорошо, – робко ответила я.

Ее возвращение немного отвлекло меня от мыслей.

Через четверть часа мы двинулись в путь. С нами поехала еще одна женщина – социальный работник, которая работала в паре с психологом.

Был полдень. Солнце стояло прямо над головой и жарко палило, как будто на дворе середина лета. На улице было сухо и пыльно. Мы двинулись в сторону метро. Сначала завернули во дворик, потом прошли через парк и вышли на главный проспект. Я держалась поодаль, но старалась не отставать, поскольку дорога мне была незнакома.

Весь путь Маргарита Дмитриевна оживленно общалась со своей напарницей. Я прислушалась к их разговорам, и мне вдруг стало очень обидно. Я злилась и всем своим существом ненавидела социального работника.

«Зачем с нами напросилась эта женщина? – с досадой размышляла я. – Скорее бы они уже прекратили разговаривать. Я ведь тоже о многом хочу спросить и сказать. И вообще, они какие-то глупости обсуждают. Ну что, она без психолога не выберет себе модные брюки? Наверное, Маргарите Дмитриевне совсем не интересно об этом слушать. А она время у нее отнимает».

Я старалась не показывать свое недовольство, но, когда на лице Маргариты Дмитриевны появлялся неподдельный интерес к тому, о чем оживленно рассказывала ее коллега, я сжимала кулаки и от переполнявшей меня обиды старалась перегнать их, чтобы они наконец заметили меня.

Всю дорогу я не проронила ни слова. Когда мы зашли в метро, Маргарита Дмитриевна спросила, доставая монетки из кармана:

– Тея, тебе купить жетон?

– Нет, у меня есть проездной, – смущаясь, торопливо заверила я и тут же достала из кармана карту…

Вот мы и приехали. Зашли в небольшое двухэтажное здание. Со всех сторон доносился гул скопившихся здесь людей. Детский смех, плач, крики сливались с заботливыми, ласковыми, строгими голосами взрослых. Чувствовалась общая напряженность и суетливая усталость дожидавшихся своего времени посетителей. К врачу была большая очередь, но нас обещали принять первыми.

– Тея, если хочешь, я зайду одна и поговорю с доктором, а потом зайдем вместе, – предложила мне Маргарита Дмитриевна.

– Давайте! – обрадованно воскликнула я.

Она как будто прочитала мои мысли. Я хотела, чтобы она сама все объяснила, тогда доктор не заметит мою робость.

Когда дверь кабинета отворилась, Маргарита Дмитриевна исчезла в нем, а я осталась сидеть в коридоре с женщиной, на которую все еще злилась. Тщетно я пыталась подавить свою внутреннюю дрожь. Тревога путала мысли. От этого время тянулось очень долго. Наклонившись низко к полу, я пристально разглядывала свои кроссовки и беспокойно теребила пальцы.

Соцработник сделала несколько попыток со мной заговорить. У меня не было желания с ней общаться, и я отвечала односложно, всем своим видом стремясь показать ей свою безграничную подростковую холодность.

Через некоторое время Маргарита Дмитриевна вышла и жестом показала мне, чтобы я зашла в кабинет.

За столом сидела пожилая женщина в очках и белом халате, с большими добрыми глазами. Ее короткие кудрявые седые волосы были аккуратно причесаны, а морщины на лице добавляли ее образу особую мудрость. Она некоторое время пристально разглядывала меня спокойным и сочувственным взглядом, точно изучая. Наконец она предложила мне сесть.

У меня затряслись колени. Неловкая и смущенная улыбка, которая почему-то всегда появлялась, когда мне было тревожно, почти не сходила с моего лица.

Доктор начала подробно расспрашивать меня обо всем: как дела в школе, почему мне не хочется жить… Она задавала много вопросов, половину из которых я не помню, но один из них прозвучал словно гром среди ясного неба:

– Тея, а ты не хочешь поехать туда, где такие же ребята, как ты? Они твои сверстники. Им тоже не хочется жить.

– Нет! – замотав головой, твердо ответила я.

И затем, заметавшись, категорично повторила:

– Нет, не хочу! Просто пропишите мне таблетки, я буду их принимать, и все.

Этот вопрос меня очень напугал.

Врач, внимательно выслушав меня, начала объяснять, что там мне будет интересно, меня будут понимать… Но, столкнувшись с очередным моим категоричным ответом, она не стала настаивать. Лишь попросила меня выйти и посидеть в коридоре.

Так я и сделала. Мне показалось, что я ее убедила, и от этого стало немного спокойней.

– Скоро еще приедет доктор и выпишет таблетки, – сообщила Маргарита Дмитриевна, выйдя из кабинета. – Нужно, чтобы тебя посмотрела еще одна врач. А пока можно подняться на второй этаж и подождать ее там.

Я удивилась и подумала: «Что может быть неясно доктору?» В кабинете мне, напротив, показалось, что она хорошо понимает меня. Хотелось об этом спросить у Маргариты Дмитриевны, но не решилась. Я немного расстроилась, что нужно еще ждать, но время позволяло, и мы поднялись на второй этаж. Там располагался зал ожидания, который представлял собой небольшое светлое помещение с большими окнами. Мягкие диваны, сухой бассейн, детские игрушки создавали ощущение уюта и заботы.

Как только мы зашли в зал ожидания, Маргарита Дмитриевна сразу куда-то исчезла. И опять я осталась наедине с соцработником. Она уже не вызывала во мне неприязненных чувств. Я к ней даже успела привыкнуть. От скуки, настигшей меня почти сразу, я начала ее разглядывать. Это была женщина лет тридцати с короткой стрижкой и добрыми глазами, которые, казалось, обнимают всех вокруг. Мне вдруг стало любопытно, почему она решила с нами поехать. Как-то незаметно мы с ней разговорились.

Она рассказала мне о том, что человек совсем не может существовать без сенсорной информации, другими словами – без внешних стимулов. Поделилась своим опытом участия в эксперименте, в котором человек должен был просидеть в коробке, где совсем темно и очень тихо, какое-то количество времени. Сказала, что она не смогла провести там ни минуты. Мне было интересно ее слушать, к тому же это отвлекало меня от тревожных мыслей.

– Меня всегда интересовало: если человек по профессии психолог, он сам может нуждаться в психологической помощи? – спросила я.

– Да! – твердо ответила она.

Я удивилась:

– А почему?

– Психологи тоже люди, – улыбнувшись, произнесла она.

Потом рассказала, что, когда Маргарите Дмитриевне было очень грустно и нужна была поддержка, она обратилась к своим коллегам.

– Разве психологам бывает грустно?

Мне трудно было представить Маргариту Дмитриевну подавленной и нуждающейся в поддержке.

Моя собеседница опять улыбнулась и ответила спокойно и ласково:

– Они могут помочь другим, но себе – не всегда. Человек так устроен, что боль становится видимой в присутствии другого.

Ее ответ меня озадачил. Хотелось что-то сказать, о чем-то спросить, но мыслей было слишком много, и они никак не могли оформиться во что-то связное.

На этом диалог наш прервался, и я вновь погрузилась в привычное мне молчание. Тишину нарушали периодически появлявшиеся люди. Они приходили и уходили. Я прислушивалась к каждому звуку, доносящемуся снизу, в надежде услышать голос Маргариты Дмитриевны.

Стараясь меня развлечь, социальный работник дала мне свой сотовый телефон. На нем я слушала музыку, играла в «змейку».

Так прошло полтора часа. Я вновь начала беспокоиться.

Наконец, к моей большой радости, Маргарита Дмитриевна появилась. Я сразу кинулась к ней с вопросами: «Что говорила доктор? Когда приедет другая?» Но она почти ничего не ответила и вновь куда-то исчезла. Однако очень скоро вернулась с чаем и вафлями. Я вдруг почувствовала, что сильно проголодалась. Но из-за своей застенчивости так и не решилась попробовать вафли. Каждый раз, когда Маргарита Дмитриевна предлагала мне выпить чая, я решительно отказывалась. Зато обе женщины с большим удовольствием хрустели свежими вафлями и запивали их ароматным горячим чаем.

«Надо же! – подумала я. – Маргарита Дмитриевна как и все пьет чай и ест. Неужели она тоже бывает голодной?» Это делало ее немного приземленнее в моих глазах. Такая она была мне даже ближе и приятней. Я не могла налюбоваться на нее.

Но вскоре Маргарита Дмитриевна вновь исчезла. Когда это случилось, я чуть не заплакала. Хотелось, чтобы она просто побыла рядом. И пусть обсуждают свои модные тряпки, главное, чтобы не убегала…

На этот раз ее не было еще дольше. Постоянное ожидание сильно томило меня, и порой мне было трудно понять, кого я больше жду – Маргариту Дмитриевну или доктора.

В семь часов вечера за социальным работником приехал муж, и она уехала домой. Я осталась с Маргаритой Дмитриевной. Через некоторое время она сказала мне озабоченно:

– Тея, с минуты на минуту приедет доктор. Мне надо пойти ее встретить. Я могу тебя оставить ненадолго одну?

– Я уже устала ждать. Мне домой пора, – с тревогой в голосе тихо ответила я.

– В городе пробки. Осталось совсем чуть-чуть подождать, – утешала Маргарита Дмитриевна.

А затем вновь пропала. Привыкшая уже к ее исчезновениям, я мысленно репетировала разговор с мамой…

Но на этот раз Маргарита Дмитриевна так и не вернулась…

А потом были санитары… Машина… И вопли…

Прокручивая в мыслях этот день, я вдруг все поняла. Соцработник потому и сидела со мной, чтобы я не сбежала. А Маргарита Дмитриевна потому и уходила постоянно, чтобы я вдруг не догадалась, что она хочет отправить меня в больницу. Как же я раньше не заметила, что они разговаривали чаще с помощью намеков и жестов, иногда шепотом обменивались незаконченными фразами… Она предатель! От этой мысли мне стало очень горько и больно. Ведь это сама Маргарита Дмитриевна – человек, которому я доверяла больше, чем себе… Обида, злость, боль сжигали меня изнутри. Я снова заплакала, потому что не ожидала такого от самого близкого мне человека…

Горькие и сумбурные мысли роились в моей голове: «Если бы мне хоть раз встретиться с ней взглядом, заглянуть в ее “честные” и “искренние” глаза… Я бы ей сказала о том, что очень доверяла ей, а она убила у меня надежду, веру в людей и в жизнь в целом… А теперь… Что же это, мне умереть придется? И как можно быть такой наивной?! – ругала я себя. – Как могла поверить, что мне, человеку, который хочет свести счеты с жизнью, дадут банку таблеток?!» А именно так я себе это и представляла. Как же я заблуждалась! Возможно, моя наивность и была высшим проявлением доверия Маргарите Дмитриевне.

…Санитары больше не обращали на меня внимания. Да и я перестала задавать им вопросы и обратилась к ним лишь однажды, когда почувствовала, что меня сильно укачало.

– Долго нам еще ехать? – еле слышно спросила я.

– В городе пробки. Ехать еще примерно полчаса, – ответил санитар, который сидел передо мной.

Я ужаснулась. Мне хотелось на воздух. Санитары разрешили открыть окно. Мне стало немного легче, но внутри по-прежнему все сжималось, как пружина. Я почувствовала резкую слабость. Руки и ноги стали ватными.

И всякий раз, когда я вспоминала Маргариту Дмитриевну, стоявшую у ресепшен ко мне спиной и так и не повернувшуюся, меня тошнило сильнее, точно сознание не готово было переварить и принять все как есть…

Наконец машина остановилась.

– Приехали! – объявил санитар, сидевший рядом с водителем.

Глава 3

Мы подъехали к небольшому серому дому. С виду он больше походил на флигель. Я вышла из машины. Теплый, влажный вечерний воздух резко ударил в лицо. От него закружилась голова и опять затошнило, но уже через мгновение мне стало легче.

На входной двери висела табличка «Приемное отделение». Как только мы вошли в здание, я вновь почувствовала тревогу и вместе с тем надежду, что мне все же удастся убедить врачей отпустить меня домой.

Нас встретила женщина в белом халате.

– Добрый вечер! Вам налево по коридору, – сказала она и жестом указала путь санитарам.

Вскоре мы оказались в небольшой комнате, которая была тесно заставлена стеллажами с папками. Посредине стоял стол, за которым сидела тучная молодая женщина с большими выпученными глазами, которые, казалось, так и норовят выпрыгнуть наружу.

– Двадцать четыре ноль девять, – положив на стол документы, произнес санитар, который шел впереди.

Женщина взглянула на них уставшими глазами и сразу же попросила меня выйти в коридор и подождать. Я покорно выполнила ее указание. Через пару минут ко мне подошла женщина, встретившая нас у входа.

– Снимите все украшения: цепочки, кольца, серьги, часы. И приготовьте ценные вещи на опись, – сказала она.

– Хорошо, – ответила я.

Из ценных вещей у меня были портфель с учебниками и пятьдесят рублей, которые предназначались для проезда в маршрутке. Вытащив деньги из портфеля, я замерла в тревожном ожидании. Хотелось подумать о том, что будет дальше, но мысли путались. Беспокойные чувства густым комком застревали в горле, сдавливая его и затрудняя дыхание.

Пытаясь побороть внутреннюю дрожь, я начала разглядывать все вокруг. Коридор был пуст. Железные стулья и обшарпанные стены придавали ему мрачный и холодный вид. Когда я изучала наклейку на стуле, в моей голове вдруг возникли вопросы: «Что означали цифры, которые произнес санитар? Может, это какой-то пароль?» Из его уст они прозвучали звонко и твердо. Я заметила, что женщина сразу же занесла эту информацию в какой-то журнал. «Наверное, у врачей есть свой секретный язык», – подумала я. Многое в окружающей обстановке казалось мне странным и непонятным.

Вскоре в коридоре появились санитары. Они попрощались со мной и ушли. Хотелось у них что-то спросить, но я не успела, да и не знала, что именно… После их ухода меня пригласили в кабинет.

Я сразу спросила:

– Когда меня отпустят? Мама ждет дома.

В глубине души я все еще надеялась, что меня вот-вот отправят домой.

– Сегодня переночуешь здесь, а дальше – как скажет доктор, – спокойно ответила женщина с выпученными глазами.

Ну вот. Теперь мне все стало ясно. Я попала в ловушку. Обратного пути нет… «Сволочь все-таки эта психолог, как она могла», – со злостью и обидой пробормотала я.

– Ценные вещи – на стол! – скомандовала женщина, не обращая внимания на мой злой шепот.

Я покорно разжала кулак и выложила на стол пятидесятирублевую купюру.

– Это все? – немного опешив, спросила женщина.

– Да, – тихо ответила я.

– Ты можешь сделать один звонок, – сказала она.

– Кому? – растерявшись, спросила я.

– Ну если надо тебе… Просто положено так, – видимо, не ожидая моего вопроса, быстро проговорила женщина.

– Мне некому звонить, – тихо и печально произнесла я.

Домой звонить было страшно. Кому мне действительно хотелось позвонить – это Маргарите Дмитриевне. Я хотела бы спросить у нее: зачем она все так устроила, почему обманула меня? Но я не знала номера ее телефона.

– Это надо подписать, – через некоторое время сказала женщина и сунула мне два бланка.

– Что это? – спросила я.

– Согласие на госпитализацию и описание ценных вещей, – сухо произнесла она.

Затем женщина встала и сказала:

– Теперь проходи в кабинет и раздевайся.

«Как? Раздеться?!» – не поверила я своим ушам. От этой мысли я побагровела. Раньше мне не приходилось ни перед кем раздеваться.

Я прошла в кабинет и робко села на кушетку. Женщина зашла вместе со мной.

– Чего сидим? Раздевайся! – строго повторила она. – Ты у меня не одна.

Эта женщина показалась мне очень грубой. Вздрогнув от неожиданно строгого голоса, я начала неохотно стягивать с себя брюки. Напряжение и смущение делали мои руки непослушными. Они опять стали какими-то ватными.

Я сняла с себя всю одежду, собрала ее в комок и, не зная, куда ее деть, вопросительно посмотрела на женщину.

– Бюстгальтер тоже надо снять, – брезгливо посмотрев на меня, добавила она и указала рукой в угол кабинета: на полу лежал брезентовый мешок, куда надо было сложить одежду.

Женщина начала осматривать меня со всех сторон.

Прикрывая руками грудь, я неподвижно стояла, уставившись в потолок.

«Неужели это все происходит со мной?» – закрыв глаза, подумала я. Мне хотелось исчезнуть.

– Откуда синяки на ногах? – поинтересовалась женщина.

– Не знаю… – еле слышно произнесла я.

Мне и правда было совершенно непонятно, откуда они.

– А это что? – разглядывая шрам на ноге, спросила она.

– Обожглась в детстве.

Озадаченно посмотрев в свои бумаги, она позвала другого доктора. Зашел мужчина. От робости и оцепенения я чуть не потеряла сознание.

Доктор начал меня осматривать. Я чувствовала: ему абсолютно безразлично, что я стою перед ним обнаженная, таких, как я, он видел сотни… Но меня это ничуть не утешило, и напряжение в теле не исчезало все время осмотра. Наконец он проговорил что-то и вышел.

Женщина протянула мне рубашку гигантского размера, которая была похожа на ночную сорочку и едва держалась на моих плечах. После этого она меня взвесила, выдала халат и тапки. Из моей одежды остались только трусы и носки.

Затем она вызвала санитара, который велел мне следовать за ним. Мы вышли из приемного покоя и подошли к машине скорой помощи. На этот раз машина была легковая.

– А нам долго ехать? – испугавшись, спросила я.

Не хотелось, чтобы меня вновь укачало.

– Нет, до соседнего корпуса, – ответил санитар.

Он показался мне доброжелательным и спокойным.

Больше я ничего не спрашивала.

Очень скоро мы подъехали к трехэтажному кирпичному зданию с решетками на окнах, что сразу бросилось мне в глаза. Дом был похож на заброшенную тюрьму.

Мы зашли в черные двери и поднялись на второй этаж. Перед собой я увидела дверь, на которой висела табличка с надписью: «Женское подростковое отделение»…

Глава 4

Санитар позвонил в звонок. Нам открыла дверь медсестра, и мы вошли в отделение. Меня попросили снять халат и тапки. Все это я отдала санитару, после чего он сразу уехал. Тапки мне выдали другие, а вот халат почему-то нет…

Маленькая и стройная, с черными глазами, мягким и тонким голосом, медсестра походила на девчонку. Вслед за ней я зашла в процедурный кабинет – поразительно белый и просторный. Мебель в нем тоже была вся белая. Везде горели лампы. Их было так много, что яркий свет слепил глаза. В воздухе блуждал смешанный запах лекарств.

Медсестра взвесила меня, измерила мой рост и записала показатели в свои бумаги. Меряя давление, она вдруг пристально посмотрела на меня.

– А жить-то почему не хочется? – сочувственно спросила она.

– Не собираюсь вам ничего говорить, – тихо ответила я.

Мне не хотелось ни с кем разговаривать. Я очень устала за целый день. Обстановка вокруг: цвета, блеск, запахи – все это давило на глаза, врезалось вместе с дыханием в грудь и больно кололо опустошенное сердце тревогой и страхом, рождало внутри боль и обжигающую обиду.

Удивившись моему ответу, медсестра поменялась в лице.

– Не скажешь медсестрам, доктору расскажешь. А будешь молчать – дольше здесь останешься, – строго сказала она.

Ее глаза сосредоточенно забегали по бумагам, которые она держала в руках, а на лбу проступила сердитая складка.

Все остальное время, пока медсестра регистрировала меня, мы молчали, и лишь в конце она равнодушно велела мне идти за ней.

В отделении к этому времени стало очень тихо. Я шла за медсестрой по длинному коридору. Он уже не был похож на больничный. Линолеум под ногами напоминал мне пол на кухне в нашей квартире. С двух сторон были расположены палаты, в которых отсутствовали двери. Я заметила девочку с очень странной внешностью, которая несколько раз выглянула из палаты. Ее лицо показалось мне кривым и неприятным.

«Поступление…», «Девочка какая-то новенькая…» – доносился до меня шепот с разных сторон.

Мне очень захотелось в туалет. Я вдруг вспомнила, что, когда сидела с соцработником в зале ожидания, хотела попросить разрешения сходить в туалет, но постеснялась. Однако сейчас терпеть уже было невозможно. Я робко сообщила об этом медсестре. Тогда она указала мне на открытую настежь дверь и встала рядом, слегка опершись о нее.

Туалет показался мне очень просторным. В нем – несколько унитазов, биде, раковин… и никаких кабинок. Вся эта обстановка меня очень смущала. Казалось, что за мной наблюдает много людей. От сильного напряжения желание сходить в туалет резко пропало.

Я вышла, и мы молча двинулись дальше по коридору. Наконец мы очутились в небольшом холле, который больше походил на гостиную в большой уютной квартире. Ко мне подошла другая медсестра, положила мне руку на плечо и, ласково улыбаясь, сказала:

– Пойдем, я покажу тебе твою кровать.

Она понравилась мне больше. Это была взрослая женщина лет сорока пяти с добрыми глазами. От нее веяло материнским теплом.

Медсестра открыла дверь, отделяющую холл от других помещений, и мы оказались в небольшом коридорчике. В нем был пост медсестры и стояли столы. С каждой стороны коридорчика было по палате.

– Твоя кровать готова, белье уже постелено. Можешь проходить и ложиться, – продолжая тепло улыбаться, произнесла медсестра.

Я не поняла, в какую сторону она показала, но обратила внимание, что в палате, которая поменьше, кровати были пластиковые, а в палате побольше – железные. Тогда я подумала, что, наверное, железные кровати для спокойных, а пластиковые – для сумасшедших, и прошла в палату с железными кроватями. Оказывается, я не ошиблась. Моя кровать располагалась посредине этой палаты.

Я легла на нее и обвела взглядом все вокруг. Палата показалась мне довольно большой. Кроватей было очень много. И почти все они заняты. На стене висели круглые часы, которые показывали десятый час. Больше я ничего не могла разглядеть: в палате было темно. В это время все уже крепко спали. Я вновь почувствовала, что очень хочу в туалет. Тогда я встала, подошла к медсестре и спросила, где он находится. Она жестом указала мне. Оказалось, вход в туалет располагался прямо напротив ее поста. Этот туалет был меньше, чем первый: всего один унитаз, раковина и два биде. Но главное, что мне бросилось в глаза: на двери не было ни замка, ни крючка, ни щеколды. И сверху она была стеклянная. Через стекло можно было разглядеть все, что происходит внутри. Это мне казалось диким и чудным.

Увидев через стекло девочку, сидящую на унитазе, я решила подождать.

– Тея, заходи, не стесняйся. Гони Дусю оттуда, она уже засиделась там, – заботливо произнесла медсестра.

Все еще пребывая в оцепенении, я послушно зашла внутрь. Тихонько встав в стороне, я начала осматривать все вокруг. Невольно мой взгляд упал на девочку. Я заметила ее странное поведение: девочка не просто сидела на унитазе, а как-то подпрыгивала на нем. И одновременно бормотала себе что-то под нос и смеялась. Иногда напряженно застывала и еще сильнее подпрыгивала, словно пытаясь что-то вытряхнуть из себя. Казалось, она совсем не замечала моего присутствия. Руками она трогала свои гениталии. Это зрелище окончательно меня смутило.

– Дуся! Слезай с унитаза! – вдруг послышался из коридора крик медсестры. – Не пугай девочку!

– Сейчас… – неохотно протянула Дуся и поздоровалась со мной, как будто только сейчас меня заметила.

Я откликнулась на ее приветствие.

– Я рожаю… – посмотрев на меня с серьезным видом, сказала Дуся, словно оправдывая важность ее сидения на унитазе.

– Что ты делаешь?! – не поверив своим ушам, удивленно спросила я.

– Рожаю… – расплываясь в улыбке, пояснила Дуся и добавила: – Гномиков рожаю.

– Кого рожаешь?! – еще больше удивилась я.

Мне показалось, что я ослышалась.

– Гномиков, – терпеливо и все с той же улыбкой ответила Дуся.

Затем она вновь сосредоточилась на своем деле, совсем забыв про меня.

Дуся меня очень поразила не только своим странным поведением, но и внешностью. Ее худоба прямо бросалась в глаза. Казалось, еще немного, и она станет прозрачной. Бледно-желтая кожа придавала ей болезненный вид, и только глаза были полны сил и игриво смеялись. Я не могла понять, куда она смотрит. Она как будто была не здесь. Вообще, вся она была какая-то иная, словно из другой Вселенной.

Я смотрела на нее недоуменным взглядом. Мне хотелось сказать ей, что я не вижу никаких гномиков, но она меня опередила.

– Я еще сквозь стены прохожу, – похвасталась Дуся.

– Сквозь стены?! А это как? – Пытаясь представить эту картину, я еще раз окинула взглядом стены в туалете.

Она говорила об этом как о чем-то естественном. Ее смелость и уверенность в голосе сбили меня с толку. И я почему-то поверила ей.

Тогда Дуся, активно жестикулируя, начала объяснять, как она проходит и где. Судя по Дусиному выражению лица, эти объяснения казались ей самой очень логичными, но я совсем ничего не поняла из того, что она мне рассказывала.

Внезапно замолкнув, Дуся осторожно встала с унитаза и начала как бы собирать всех своих мнимых гномиков, которых она «родила», затем, приседая, она вышла из туалета.

Мое напряжение вернулось и в какой-то миг усилилось настолько, что я перестала чувствовать свое тело. Сходить в туалет мне опять не удалось, поскольку казалось, что через стеклянную дверь вся больница наблюдает за мной.

Мне ничего не оставалось, как вернуться в палату и лечь спать. Голод и боль внизу живота ни на секунду не давали о себе забыть… Накрывшись одеялом с головой, я вдруг почувствовала страшную усталость, которая медленно разливалась по всему телу. Образовавшаяся под одеялом темнота согревала и успокаивала. Напряжение потихоньку стало меня отпускать… И я начала уже засыпать, как вдруг почувствовала, что кто-то резко стягивает с меня одеяло.

– С головой накрываться не стоит. Здесь нельзя, – поправляя одеяло, ласково объяснила медсестра.

«Ладно. Раз нельзя, значит нельзя», – не переставая удивляться всему происходящему, шепотом сказала я сама себе.

Однако, как только медсестра исчезла из виду, я вновь накрылась одеялом с головой. На этот раз медсестра очень долго не приходила. «Непривычно как-то тут и загадочно, – думала я. – Люди со странной внешностью, стеклянные двери без замков и запоров… И эта история про гномиков… Неужели Дуся и вправду умеет сквозь стены проходить?..»

Тем временем ко мне вернулись мысли о доме. Я вспоминала маму, сестру, племянника Авиеля. Он совсем недавно родился, но я уже успела к нему крепко привязаться. У меня вновь потекли слезы. «Наверное, мама будет меня искать, думать о том, где я могу быть, возможно, станет волноваться…» От этих мыслей меня бросило в жар. Я удивилась им, ведь до сегодняшнего дня я совсем не думала о том, каково будет маме, когда она узнает, что меня больше нет, станет ли она переживать… Хотя, может, и думала немного. Просто когда я представляла свою смерть, то почему-то была убеждена, что мама почувствует облегчение. А сейчас думала иначе…

«Живой отсюда уже точно не выйду», – утешала я себя. Дело в том, что у меня был план «Б», как я его назвала, на тот случай, если меня все же откачают после таблеток. Суть его сводилась к тому, что если я окажусь в больнице, то заморю себя голодом. Я была убеждена, что этот план беспроигрышный и точно сработает. «Начну его воплощать уже с утра», – подумала я. Так и решила: «Последний завтрак в моей жизни состоится завтра. И все…» Эта мысль меня немного утешила.

Теперь я фантазировала, как будут закапывать мой гроб. Но хорошо понимала, что никто не придет на мою могилу. Разве что сестра-двойняшка.

«А потом что?» – продолжала думать я. Мысли вновь сбивались, останавливались и гасли, так и не оформившись во что-то связное. «Уйти раз и навсегда, чтобы забыли… Нет, мне же очень важно, чтобы обо мне помнили… Чтобы после моей смерти семья сожалела о случившемся, все винили бы себя в том, что не замечали меня». Своей смертью мне хотелось заявить о себе, напомнить о своем существовании. «Исчезнуть, чтобы появиться… А если ничего не изменится? Если всем будет только легче от моего ухода? Особенно маме…» Я всегда ощущала себя лишней в этом мире, бременем для семьи. Я чувствовала, что мешаю, омрачаю этот прекрасный мир своим присутствием. Тогда своим уходом я очищу, освобожу семью и всю Вселенную от грязной нечисти вроде себя…

От этих мыслей меня отвлек звук приближающихся шагов. Я убрала с головы одеяло и притворилась спящей. В палату вошла медсестра. Она прошлась между рядами кроватей, осмотрела всех, закрыла форточку и вышла.

Прошло еще некоторое время. Мне хотелось вернуться к своим мыслям, но слезы вновь потекли, затуманив окружающее пространство и смешав все в моей голове. Периодически они высыхали, но стоило мне осмотреться и увидеть, где я нахожусь, как тут же я снова начинала плакать…

Тишину нарушало только тиканье часов, которые уже показывали полночь. Я осторожно встала и огляделась. Заметила, что Дуся спала слева от меня через одну кровать. Я посчитала кровати. Их оказалось одиннадцать. Тихо надев тапки, я на цыпочках вышла в коридор. К счастью, медсестры на своем посту не оказалось, и я поспешила в туалет. Напряжение вернулось, но мне удалось себя отвлечь. Вздыхая от облегчения, я так же тихо вернулась в палату и заснула глубоким сном до самого утра…

Глава 5

Проснулась я от воплей медсестры.

«Подъ-е-ем! Вста-е-е-м!» – неприятно кричала она.

Затем подходила к каждому, стаскивала одеяло и тормошила тех, кто еще не проснулся.

– Аня, а ну, быстро вставай! Зараза такая… Я тебе спать не дам! – кричала медсестра на девочку, лежащую справа от меня. – Ты всю ночь бродишь! Спать никому не даешь! – продолжала возмущаться она.

Это была уже другая медсестра. Немного спустив одеяло, я стала рассматривать ее. Она была не молодая, но и не старая. Квадратные очки на глазах и короткая стрижка придавали ей строгий вид. Она мне сразу не понравилась.

«Как она смеет так разговаривать?! Что плохого сделала ей эта девочка? – мысленно ругалась я. – Пусть только попробует ко мне подойти! Я буду спать сколько влезет!»

– А ты можешь лежать, – улыбаясь, вежливо произнесла медсестра, заметив, что я за ней наблюдаю.

От неожиданности я часто заморгала. Она как будто прочитала мои мысли.

Между тем медсестра объяснила:

– Просто Аня днем высыпается, а ночью колобродит и спать никому не дает.

Я посмотрела на часы. Они показывали без четверти восемь. Мне уже не хотелось спать, чему я удивилась. Ведь дома меня всегда клонило в сон. Я лежала и молча наблюдала за происходящим. К этому времени почти все в палате уже проснулись. Девочки помогали друг другу одеваться, заправляли кровати. А кто-то уже со шваброй в руках передвигался между рядами кроватей, делая вид, что убирает.

«Наверное, дежурит», – подумала я.

Я с любопытством разглядывала девочек. Что-то было в их поведении и внешности такое, что делало их непохожими на всех, кого я знала до этого. Но их лица больше не казались мне страшными.

Вспомнив про Дусю, с которой познакомилась вчера, я обернулась. Она тоже уже не спала. Как и вчера, она широко улыбалась, все так же разговаривала сама с собой и гладила живот.

Время от времени я ловила на себе любопытные взгляды девочек. Они рассматривали меня со всех сторон. От этого мне стало не по себе, и я снова натянула на себя одеяло.

Вскоре ко мне подошла медсестра и велела идти за ней. Это была та самая молодая девушка, с которой я вчера не захотела говорить. По дороге в процедурный кабинет она сообщила, что ей необходимо взять у меня анализы. И здесь без потрясений не обошлось: она тоже попросила меня раздеться. И словно нарочно двери были нараспашку. Мне казалось, что все, кто находится рядом, смотрят только на меня. Но все произошло очень быстро. Я не успела опомниться, как медсестра уже велела возвращаться в палату.

Выходя из процедурного кабинета, я вдруг почувствовала сильное отвращение к происходящему вокруг. Все смешалось: и чувство стыда, и страх, и ощущение того, что ты обезличен. Мне казалось, что в отделении сейчас только и будут говорить, как у меня брали анализы, заставив при всех раздеться. Я поспешила лечь обратно в кровать. Хотелось спрятаться, чтобы никто меня не видел.

Когда я легла, Аня заговорила со мной.

– Куда тебя вызывали? – спросила она.

– Анализы брали, – поправляя одеяло, ответила я.

У Ани был болезненный вид. На жирной коже бледного лица, словно горох, рассыпаны прыщи. Губы все в болячках. Они вызывали отвращение. Ее пустой взгляд отражал безразличие ко всему происходящему.

Мы с ней разговорились. Я рассказала, что меня привезли сюда поздно вечером. Она спросила, приходилось ли мне бывать здесь ранее. Я ответила, что поступила впервые. Меня удивило, что она задала мне тот же вопрос, что и медсестра при регистрации.

«Второго раза не будет», – подумала я.

Я обратила внимание на левую руку Ани. Она была перевязана в области кисти.

– Почему у тебя перевязана рука? – спросила я.

Мне не терпелось расспросить Аню, хотя смутно я уже догадывалась о драме.

Тогда она немного приоткрыла бинт. Вид зашитой раны заставил меня отшатнуться: безобразные швы, зеленка, еще свежие пятна крови. Мне стало не по себе.

– Ты порезала вены? – совладав с собой, осторожно спросила я.

– Да, – равнодушно кивнув головой, ответила Аня.

Она выглядела такой безмятежной, точно ей задали вопрос о том, который сейчас час.

– Зачем? – шепотом поинтересовалась я.

– Потому что мне жить не хотелось, – спокойно ответила Аня.

– А почему тебе жить не хотелось?

– Не знаю, – тихо произнесла Аня.

– Не знаешь?.. А как ты на это решилась? Чем ты резала? – сгорая от любопытства, засыпала я ее вопросами. Мне не терпелось узнать все до мельчайших подробностей.

– Ножом, – охотно сообщила Аня. – Сама не понимаю, как так получилось. Я тогда с папой поругалась и назло ему это сделала.

– А из-за чего вы поругались? – опять спросила я.

– Я не помню, – немного задумавшись, ответила Аня.

Я жадно впитывала каждое ее слово и вдруг вспомнила слова врача, которая спросила меня в медицинском центре: «…не хочешь поехать туда, где такие же ребята, как ты? Они твои сверстники. Им тоже не хочется жить». Невольно примеряя на себя Анин поступок, я чувствовала страх и злость одновременно.

– Ты смелая… – с завистью произнесла я. – Тебе, наверное, было больно?

– Не очень, – хвастливо ответила Аня.

Я пыталась соотнести ее рассказ со своими переживаниями, но с удивлением обнаруживала, насколько наши истории разные. В ее поступке чувствовались горячность и необдуманность. В отличие от Ани, я хорошо понимала, почему хочу уйти из жизни. После ее рассказа я поделилась с ней своим секретом о том, что мне тоже не хочется жить и именно поэтому я здесь.

Хотелось говорить и говорить, но наш диалог неожиданно для меня прервался. Аня сказала, что хочет спать, и отвернулась.

– Ах да, конечно! – виновато ответила я и тоже отвернулась.

И все же мне не давала покоя мысль, что можно просто взять и порезать себе вены ножом, а потом так легко об этом рассказывать…

* * *

Завтрака еще не было. Меня уже немного мутило от голода. Я задумалась о своем плане «Б». Представила, как мне будет трудно умирать…

Слева от меня на одной кровати сидели несколько девочек и тихо беседовали. Я с ними не разговаривала, притворяясь, что дремлю.

– Вот уж никогда не думала, что окажусь в психушке, – смеялась девочка с рыжими волосами.

– Это не психушка, – мягко включаясь в разговор, заметила медсестра, которая пришла ставить капельницу девочке, лежавшей на соседней кровати.

– А что же это? Дурдом? – продолжала та иронично.

Девочки громко засмеялись.

– Это психиатрическая больница, – дождавшись, когда смех стихнет, спокойно поправила ее медсестра.

– Так это же одно и то же! Психушка или психиатрическая больница… Какая разница! Мы все в дурдоме, – довольная своим высказыванием, возразила рыжая девочка.

Половина девочек разразились громким смехом.

«Господи, неужели я в психушке?!» – мысленно изумилась я. «Пси-хуш-ка», – как бы привыкая к произношению, смакуя каждую букву, прислушиваясь к звучанию каждого слога, начала повторять я про себя. Мне не хотелось верить, что я нахожусь в дурдоме. В голове вдруг всплыл образ девочки со страшным и кривым лицом, которую я видела, когда меня только привезли в отделение. И это мое наблюдение насчет разных кроватей. Дуся… Точно! Как же я сразу не догадалась? Разве люди могут сквозь стены проходить? А ведь я ей чуть не поверила. И Аня с порезанными венами на руке… Теперь все, что меня до сих пор удивляло, нашло объяснение в одном слове – «психушка». «Значит, тех, кому не хочется жить, увозят в психушку…» – эта мысль казалась мне отвратительной, оскорбляла меня и вызывала болезненное раздражение.

В скором времени медсестра позвала всех на завтрак. Столовая располагалась в том самом коридорчике, который разделял помещение на две палаты. Из него доносился, пробуждая аппетит, аромат горячего какао и овсяной каши.

Немного помедлив, я робко поднялась с кровати. Замешкалась возле нее, делая вид, что ищу тапки. Что-то внутри меня упрямо сопротивлялось тому, чтобы идти в столовую, но желудок уже громко урчал, как будто возмущаясь, почему его еще не наполнили.

Я села за стол. Боясь поднять глаза, брезгливо елозила ложкой по краям тарелки и думала, что каша в психушке, должно быть, тоже не такая, к какой я привыкла… Но вскоре я не выдержала и принялась торопливо опустошать тарелку.

После завтрака стало спокойнее и голове, и желудку. Вернувшись в палату, я решила, что всегда буду лежать в постели. Меня сразу же начало клонить в сон. Видимо, от сладкого горячего какао. И вскоре я заснула…

Глава 6

Проснулась я от ощущения, что меня кто-то толкает. Открыла глаза и увидела перед собой молодую женщину в белом халате.

– Ты Тея? – чуть-чуть отогнув одеяло, спросила она ласковым голосом.

– Да… – приподнимаясь и опираясь на спинку кровати, поспешила ответить я.

– Здравствуй, Тея! Меня зовут Инна Андреевна, я буду твоим лечащим врачом. Пойдем побеседуем.

Прогоняя остатки сна, я протерла глаза и начала разглядывать врача. Это была невысокая, стройная женщина, с аккуратной короткой стрижкой и добрыми глазами. Ее улыбка, приятный, спокойный голос очень располагали к себе. Мне она сразу понравилась. Окинув меня теплым взглядом, как будто оправдываясь за то, что разбудила меня, Инна Андреевна произнесла:

– Надевай тапки, пойдем со мной. Долго тебя не задержу, придешь и еще поспишь.

Торопливо надев тапки, я молча последовала за ней. Заметив меня в коридоре в одной сорочке, медсестра, как бы спохватившись, предложила надеть халат, который она спешно вытащила из какой-то каморки.

Инна Андреевна завела меня в помещение, заставленное мебелью, разными приборами и из-за этого очень похожее на склад. У окна стояли два стула. Тусклый свет прорывался сквозь жалюзи, отчего стулья казались полосатыми. Солнечные лучи обнажали редкую пыль, летающую в воздухе.

– Садись! – предложила доктор, указывая рукой на стулья. – Ты ночью поступила?

– Вечером, – робко усаживаясь на стул, тихо ответила я.

– Тея, ты знаешь, где сейчас находишься?

– В психиатрической больнице, – невольно вспоминая свое утреннее потрясение, смущенно ответила я.

– Да, это так, – слегка кивнув головой, подтвердила Инна Андреевна. – Ты находишься в психиатрической больнице номер три имени Скворцова-Степанова в женском подростковом отделении.

Она произнесла это, словно оглашая приговор, хотя и с прежней мягкостью в голосе.

– Тея, а ты понимаешь, почему тебя сюда привезли? – опять спросила врач.

– Потому что мне жить не хочется, – тихо ответила я и тут же вспыхнула. Затем, приподнявшись от волнения на стуле, я поспешила добавить: – Да меня сюда обманом привезли!

Инна Андреевна посмотрела на меня многозначительным взглядом, но ничего не ответила, только подвинула свой стул поближе ко мне.

А я продолжала рассказывать:

– Это ошибка. Меня обманули. Психолог сказала, что доктор выпишет мне таблетки и я поеду домой, а сама вызвала скорую помощь.

От нахлынувшей обиды мой голос стал ниже.

Увидев в глазах Инны Андреевны желание и готовность меня слушать, я подробно рассказала ей обо всем. Мне хотелось, чтобы она поняла, что я оказалась здесь случайно, что всего этого не должно было произойти. Описывая свои злоключения, я почувствовала, как меня волной накрывают тяжелые и колкие чувства. Один за другим всплывали эпизоды вчерашнего дня. К глазам подступили слезы. Я с трудом сдерживала себя, чтобы не заплакать. Мне вдруг стало очень тоскливо, и я замолчала.

Взглянув на доктора, я искала в ее глазах поддержку. Хотелось увидеть в ней ту же взволнованность, такую же злость на психолога и несуразных санитаров, удивление нелепостью всего происходящего, сочувствие…

Однако меня встретил спокойный взгляд, полный сосредоточенности и тепла. Она совсем не удивилась, как будто слышала подобные истории несколько раз в день. Это меня смутило. Проснувшиеся внутри обида и злость подсказывали, что врач меня не поймет, ведь она такая же, как все, еще и обманет или предаст, как Маргарита Дмитриевна, что взрослым верить нельзя…

– Тея, а почему тебе жить не хочется? – немного погодя спросила Инна Андреевна.

– Я не знаю. Просто не хочется, и все, – пожимая плечами, печально ответила я.

Желания с ней говорить больше не было. Я впилась глазами в пол, словно пытаясь спрятаться от дальнейших расспросов.

В воздухе повисло молчание. Образовавшаяся тишина еще больше угнетала меня. Я начала разглядывать свои тапки. У них был совершенно безобразный вид, а я это заметила почему-то только сейчас.

– Ты живешь в семье или в детском доме? – продолжила беседу Инна Андреевна.

– В семье, – охотно ответила я.

Благодарная за столь простой и безобидный вопрос, я немного оживилась.

– Ты где-то учишься?

– Да, в восьмом классе, а точнее – уже перешла в девятый, – гордо произнесла я.

Инна Андреевна по-прежнему держалась ровно и спокойно, вот только ее изучающий и пытливый взгляд куда-то исчез, как будто ей все уже стало ясно. Она вообще теперь меньше на меня смотрела и каждый мой ответ записывала.

Затем она стала называть одну за другой пословицы и просила объяснить их значение, а также давала задачки на логику. Мне понравилось их решать. Они показались мне настолько легкими, будто Инна Андреевна проверяла, умею ли я считать.

– М-м-м… Да ты умная девочка! – воскликнула врач. – Ну, может, ты и эту задачку решишь?

Ее комплимент меня очень подкупил и ободрил. После него хотелось выполнять ее задания еще и еще. С каждым разом задачки были сложнее и интереснее. Наконец одну из них мне решить не удалось. Тогда Инна Андреевна отложила свои бумаги, в которые она записывала все, что я говорила, и, озабоченно посмотрев на меня, попросила встать.

– Ты очень сообразительная девочка. Долго тебя держать здесь не будем. Через пару дней будут готовы твои анализы, и из надзорной палаты мы переведем тебя на свободную половину. А сейчас закрой глаза и попробуй указательным пальцем достать до носа.

Мне не составило никакого труда выполнить ее просьбу.

Тут в дверь постучали. В кабинет вошла медсестра.

– Все уже собрались. Только вас и ждем! – расплываясь в улыбке, воскликнула она.

– Мы уже заканчиваем. Я скоро приду. Начинайте без меня, – вежливо ответила Инна Андреевна.

«Наверное, у кого-то день рождения», – подумалось мне.

– Я все равно отсюда живой не выйду! – садясь обратно на стул, вдруг произнесла я.

Больше не пытаясь спрятать взгляд, я смотрела ей прямо в глаза. Еще не понимая, как это будет, я была уверена, что последние свои дни проведу здесь. И мне показалось важным сообщить об этом доктору. Просто в голосе и поведении Инны Андреевны было столько заботы… Мне хотелось сказать ей, что все старания меня вылечить будут напрасной тратой времени, потому что мое решение твердое и окончательное.

Она ласково улыбнулась и тихонько произнесла:

– Ну это мы еще посмотрим… – И, словно не придавая значения моим словам, она продолжила: – После обеда я назначу тебе лекарства, которые улучшат твое настроение и…

– Напрасно вы мне не верите! – перебивая ее, воскликнула я.

Меня задела ее невозмутимость и, закипая от злости, я крикнула:

– Я это сделаю! Вот увидите!

– Думаешь, тебе дадут здесь это сделать? – игриво засмеявшись, спросила Инна Андреевна.

В ее смехе тоже было что-то доброе.

– Я с тобой еще побеседую позднее. А пока иди в палату, – сказала она, давая понять, что разговор завершен.

Я ничего не ответила и молча побрела за доктором к выходу.

Вернувшись в палату, я легла в кровать и еще сильнее закуталась в одеяло. «Ничего, придет время, и они сами все увидят», – утешалась я, чувствуя себя как игрок, который, допустив глупую ошибку, потерпел поражение и не может себя за это простить…

Глава 7

Медсестра вновь сделала мне замечание по поводу одеяла и попросила, чтобы я не укрывалась им с головой. Я повиновалась ее просьбе и начала лениво разглядывать палату. Больше она не казалась мне просторной. Теперь я знала в лицо каждого, кто находился в ней. Решетки на окнах наводили на меня тоску. Со всех сторон доносился неприятный и стойкий запах пота, смешанный с чем-то приторно-сладким. От него в палате становилось как будто еще теснее. Все здесь казалось мне странным и непонятным. Я ощущала себя дикаркой, попавшей в чужое племя, и чувствовала, что, для того, чтобы не быть растерзанной, нужно всегда быть начеку и усвоить новые правила игры.

Желая понять местный язык, я вслушивалась в разговоры, пристально вглядывалась в каждого, кто проходил рядом. Некоторые обитатели палаты казались мне заторможенными, ватными, неживыми. Меряя шагами комнату, они с важным видом передвигались из одного угла в другой. Кто-то просто сидел на кровати и качался из стороны в сторону, напевая себе под нос. А одна из пациенток, взрослая и довольно крупная, стояла посреди палаты в неестественной позе. Трудно было понять, куда она смотрит. Ее взгляд был застывшим и безжизненным, и только пальцы, бесцельно теребившие пуговицу на халате, отличали ее от статуи.

Но были и другие. Слева от меня на одной из кроватей сидели девочки и оживленно что-то обсуждали. Они были моими ровесницами и казались мне наиболее здравомыслящими из всех, кто находился здесь. Заметив, что я наблюдаю за ними, они проявили живой интерес и, желая познакомиться, начали задавать вопросы. Я охотно отвечала, и незаметно у нас завязался разговор. Они обсуждали предстоящую выписку Тани – общительной девочки из их компании, высокой, смуглой, с бегающими глазами. Она пришла в гости к подругам, а ее палата находилась в другой половине больницы.

Вторую девочку звали Оля. Это была милая и не менее общительная, с виду добрая девочка с тоскливыми прозрачными глазами. Она рассказала мне, что поступила в отделение после того, как чуть не спрыгнула с восьмого этажа из-за ссоры с родителями. Но, как я узнала из разговора с Олей, ей не хотелось умирать. «Просто решила повлиять на родителей… – неохотно рассказывала она. – А мама, увидев такое, перепугалась и вызвала скорую помощь. Так я и оказалась здесь».

Третью девочку звали Настя. Ее волосы были рыжими, как мех у лисы, и она сильно картавила. Настя поступила недавно, но далеко не в первый раз.

Таня радовалась, ведь ей остались считаные дни до выписки. Она сказала мне, что я очень добрая и со мной интересно. Предложила мне после ее выписки перейти в ту палату, где была она, находившуюся на свободной половине. Я рассказала ей, что врач обещала перевести меня туда, как только будут готовы анализы, и добавила, что обязательно попрошусь в ее палату.

От девочек я узнала, что все отделение больницы делится на две части. Наша палата располагалась в так называемой «надзорке» – помещении типа изолятора. Туда отправляли всех, кто поступал в отделение. Другую половину называли «свободкой». Здесь предоставлялось больше свободы, чем в изоляторе, и было меньше контроля медсестер.

Общение с девочками на некоторое время отвлекло меня от мучительных мыслей о доме, своем месте в мире и о том, что будет после моей смерти…

* * *

Время шло к обеду. Я вдруг почувствовала, что сильно проголодалась. От мысли, что не буду есть, закружилась голова. И вновь я начала спорить сама с собой, однако голод победил. «Странно, – подумалось мне, – ведь утром я завтракала, разве я могу так сильно хотеть есть?» Организм словно сопротивлялся задуманному мной плану и как будто нарочно усиливал чувство голода в надежде на то, что я откажусь от голодовки и не обреку себя на погибель.

«Почему я выбрала именно этот способ уйти из жизни? Неужели от голода можно умереть? – задавала я сама себе вопрос и сама твердо на него ответила: – Можно!»

Болезненный страх умереть от голода мне знаком. Дома могло не быть еды по несколько дней. Помню, как приходилось воровать продукты у соседей. Я никогда не забуду, как мы ходили в школу только потому, что там кормили. Правда, нам давали одну бесплатную порцию еды на двоих с сестрой. Почему так – это длинная история… С каким замиранием я смотрела на выданный рогалик! Он мне казался таким крохотным. Я думала, что мигом его проглочу и все равно останусь голодной. Но надо было еще поделить рогалик с сестрой. В то время я была настолько голодной, что даже жалела, что у меня есть сестра. После уроков мы с ней шли домой, перелезали через забор, оказывались в соседском дворе и рвали сливы и яблоки. Это был наш единственный ужин…

А когда вспоминаю, как мы жарили без масла картофельные очистки, я смеюсь. То ли оттого, что история комичная, то ли оттого, что просто не позволяю себе плакать…

Мы с сестрой и братом учились тогда в школе и жили в съемном доме, поскольку наш дом сгорел год назад. Нам было по тринадцать лет. Раз в неделю брат ездил к родителям за деньгами, но их хватало лишь на несколько дней. Потом приходилось просить еду у соседей, собирать и сдавать металлолом или бутылки из-под пива, чтобы купить хлеб. Собаки и кошки, которых всегда было очень много в нашем доме, вообще не знали, что такое еда. Но когда брат ездил в город, мама передавала с ним картофельные очистки, а также косточки для собак, которые они почему-то не ели. И однажды, когда у нас долго не было еды, сестра предложила пожарить на сковороде без масла картофельные очистки. Я сначала посчитала эту идею нелепой, но когда попробовала жареные очистки, они мне понравились. Брат в это время спал. Он всегда много спал, когда не было еды, и утверждал, что, если спит, совсем не чувствует голода. Брат и нам предлагал так делать. Но это был его способ, мы же с сестрой старались выживать иначе. В тот день брата разбудил аромат жареной картошки, и он вскочил от радости. Ему показалось, что приехала мама и привезла еду. Но когда мы все объяснили, он очень расстроился. Отругал нас, что раздразнили его аппетит, и снова лег спать, но вскоре встал и попросил ему тоже пожарить картофельные очистки…

Я не любила доставать подобные воспоминания из закоулков своей памяти, но сегодня они почему-то сами всплывали. С одной стороны, они придавали мне уверенность, что от голода точно можно умереть, с другой – усиливали этот самый голод и будили детский ужас, засевший колющей занозой в моей памяти.

«Может, пообедаю сегодня, а завтра начну голодовку, – начала я сама себя уговаривать. – Нет, что это?! Я сдаюсь?! Нельзя при первой же трудности идти на попятную! Ведь испытания только начались!» Внутренние метания истязали меня. Чтобы запах еды не манил, я зарылась глубже в одеяло.

В палату вошла медсестра и начала тормошить всех, кто спал, сообщая о начале обеда. Когда очередь дошла до меня, я притворилась, что сплю.

– Тея, иди обедать! – ловко стянув с моей головы одеяло, позвала медсестра.

– Не буду, – твердо ответила я.

– Как не будешь? – удивилась медсестра.

– Я не голодная, – уже с меньшей уверенностью произнесла я.

Медсестра не стала настаивать и начала будить мою соседку, а потом пошла в столовую разносить тарелки.

Как только она скрылась из глаз, я опять закуталась в одеяло и попыталась снова заснуть. Однако очень скоро медсестра вернулась и начала настаивать, чтобы я пошла обедать. Теперь она уже не отходила от меня.

Я твердо отказывалась, придумывая самые разные отговорки. Но голод диктовал свои условия. Внутри уже все натянулось, словно струна, урчало, возмущалось. Эти ощущения были настолько сильными, будто я не ела неделю. В конце концов голод победил, и я села за обеденный стол.

В столовой гремели посудой. Железные тарелки, алюминиевые ложки, кружки, слегка отбитые по краям, имели безобразный вид. «Как в тюрьме», – подумала я, разглядывая посуду.

Я стремительно проглотила обед. А когда вернулась в палату и легла в кровать, уже не помнила ни то, что ела, ни то, какой была еда на вкус, словно обеда и не было. Лишь тяжесть в наполненном желудке напоминала о нем.

Мне стало гораздо легче. Но вскоре облегчение сменилось чувством вины и обжигающим стыдом. «Как же я так могла? Должна была сдержаться. Безвольная тряпка!» – отчаянно ругала я себя, плача и злясь из-за того, что проявила слабость.

Это был самый горький обед в моей жизни!.. Тогда я поклялась, что никогда не буду есть. Вообще. Меня это немного утешило.

Вскоре я почувствовала, как отяжелели веки. После обеда меня сильно разморило, и я крепко заснула…

Глава 8

Проснулась я от грозного голоса медсестры. Она будила Аню, которая спала справа от меня. Осторожно оглядев палату, решила еще немного полежать.

Девочки, с которыми я успела подружиться, ели что-то вкусное. Мне непросто было смотреть, как они смаковали сладости, которые, видимо, им привезли из дома. Порой мне казалось, что запахом конфет пропитана вся больница. Этот аромат дурманил голову и раздражал пустой желудок. Но голод меня больше не пугал, и, когда девочки наперебой начали предлагать мне угощения, я решительно отказалась. Солгала, что у меня аллергия на сладкое.

– Что же вы новенькую девочку не угощаете? – укоризненно посмотрев на моих соседок по палате, спросила медсестра.

– Ей нельзя сладкого, – ответила Таня.

– Мы предлагали. Она отказалась, – сказала Оля.

– У нее аллергия, – объяснила Настя.

И я поспешила заверить медсестру, что мне действительно нельзя сладкого.

Наконец девочки перестали шуршать фантиками. Я облегченно вздохнула и похвалила себя за то, что выдержала испытание. «Молодец! Это первая победа! – с гордостью отметила я. – На один шаг ближе к концу». Отказ от угощений придал мне сил и утвердил в стремлении уйти из этой отвратительной для меня жизни…

Через некоторое время всех позвали на ужин. К счастью, настаивать на том, чтобы я поела, медсестра не стала.

«Наверное, ужин не обязателен для тех, кто обедал», – подумала я.

Вернулась из столовой Оля и сообщила, что меня ждут в процедурном кабинете. Оказалось, врач уже назначила мне лекарства.

В коридоре стояла длинная очередь за таблетками. «Сколько тут больных», – удивилась я, ведь всех, кто лежал в отделении, я видела впервые. Пациенток оказалось намного больше, чем в «надзорке». Почти все они были из другой половины больницы – «свободки».

С интересом наблюдая за процессом раздачи таблеток, я заметила, что некоторым выдают их в большом количестве. «Должно быть, они сильно больны», – подумала я. Эти люди сразу стали казаться мне более несчастными, чем все остальные.

Когда подошла моя очередь, медсестра выдала мне таблетку и маленький пластмассовый стаканчик с водой. Принимать лекарство приходилось прямо на глазах у медсестры. Когда я послушно проглотила таблетку, она велела мне открыть рот и палочкой, которой обычно врач осматривает больное горло, внимательно осмотрела его.

– Зачем медсестра так тщательно проверяет рот? – выйдя из кабинета, поинтересовалась я у стоящих в очереди.

– Чтобы мы не прятали таблетки за щеку, – ответила одна девочка.

Оказалось, что девочки, с которыми я подружилась, именно так и делали. Те немногие, кому все же удавалось обмануть медсестер, выплевывали таблетки в мусорное ведро. Я была удивлена. Мне бы такое и в голову не пришло. «Да мне и незачем сопротивляться, таблетки лишь ускорят мою смерть», – радовалась я.

Глава 9

Я вернулась в палату, легла в кровать и вновь попыталась уснуть, но сна не было ни в одном глазу. Видимо, выспалась за весь день. В очередной раз закутавшись в одеяло с головой, я наслаждалась образовавшейся темнотой. Она ласкала и убаюкивала меня, от нее успокаивалось мое израненное сердце. Как же я люблю этот покой… Темнота – моя колыбельная. Мрак исцеляет душу. А свет, напротив, слепит, обнажает ее изнутри, делает видимым то, на что смотреть неприятно. А неприятно мне было все! Весь белый свет вызывал отвращение.

Иногда до меня доносились голоса девочек, медсестер, но постепенно мысли устремлялись дальше и дальше, заглушая эти звуки. Мое сознание занимали думы о том, что происходит после смерти. А вдруг я попаду в ад?.. Что, вообще, означает смерть? И зачем люди живут, если все равно рано или поздно умирают? Размышляя об этом, я вдруг вспомнила, что такие вопросы уже задавала себе очень давно, когда впервые узнала, что люди смертны. Тогда эта новость стала для меня самым настоящим потрясением…

Случилось это в детском саду. Нам сообщили, что наша няня умерла из-за какой-то болезни. В этот день я приставала к воспитательнице с вопросами: «А можно ли сосчитать волосы на голове?», «А сколько можно за один раз родить детей?», «А четырех?», «А пятерых?».

Не помню, как зашел разговор о няне. Только вспоминаю, что мне было очень жаль ее. Но я знала, что она умерла от болезни, поэтому не сильно переживала.

После очередных вопросов, которые, как мне казалось, начинали уже надоедать воспитательнице, спросила у нее:

– А я ведь никогда не умру?

– Все мы когда-нибудь умрем, – ответила воспитательница.

– Да нет же! Я-то никогда не умру! – вспыхнув, сказала я.

Но она ласково улыбалась и терпеливо объясняла мне, что все люди стареют, а потом умирают.

– Зачем тогда мы живем?! – возмутилась я и обиженно посмотрела на воспитательницу, искренне не понимая, почему она так спокойна и улыбается.

Но больше всего меня задевала настойчивость, с которой она произносила эти страшные слова. Мне казалось: еще немного, и она откажется от них или скажет, что пошутила. Но этого не произошло.

Воспитательница ответила:

– Мы живем для того, чтобы пойти учиться, получить профессию, выйти замуж, родить детей…

– Но зачем? Какой в этом смысл, если мы все равно умрем? – говорила я плача.

Мне было больно и страшно, не хотелось в это верить. Я злилась и негодовала. Все внутри меня кипело. Даже хотелось толкнуть воспитательницу и сказать ей, что она врет. Мир для меня перевернулся. В этот миг я ощутила полную бессмысленность своего существования. Я совсем не готова была смотреть на жизнь другими глазами. Меня просто физически не хватало на это.

– Я больше не хочу жить! Не вижу в этом смысла. Зачем столько ждать?! Ведь мы все равно умрем! – говорила я, чувствуя себя раздавленной.

Еще несколько раз в этот день я подходила к воспитательнице в надежде, что она передумает и скажет мне что-то другое. Мысль о смерти меня не покидала ни на секунду.

Я тогда поняла, как мне кажется, очень много и слишком рано. Я не готова была принять знание о неминуемой смерти каждого из нас. Еще миг назад я жила счастливо и даже не подозревала, что существует смерть. Если она и есть, то не для меня, а для кого-то другого, кто, например, долго болел или уже состарился. Я была убеждена, что это не обо мне. Но теперь осознала, что когда-нибудь и я умру…

В конце концов, чтобы хоть как-то взять под контроль то, что неподвластно моему пониманию, решила: мне незачем ждать, я умру сегодня. Ночью попробовала задушить себя пижамой, но мне показалось, что это слишком больно. И тогда я решила заснуть и не пробуждаться больше никогда. Но, увы, утром я проснулась…

В течение недели я время от времени вспоминала наш диалог с воспитательницей и сильно расстраивалась, а по ночам плакала. Хотелось избавиться от переполняющего меня чувства несправедливости, но мне не с кем было его разделить. Я осталась наедине с этим ужасающим открытием, которое детское сознание не готово было осмыслить.

После такого потрясения со мной начало происходить что-то странное. Часто, просыпаясь ночью, я чувствовала, что куда-то проваливаюсь и вот-вот разобьюсь, умру… В эти мгновения мне становилось так страшно, что внутри все холодело. Потом все заканчивалось, исчезало и на смену этим чувствам с той же внезапностью возвращались спокойствие и сонливость…

Похожее потрясение, разделившее мою жизнь на «до» и «после», случилось, когда мне было двенадцать лет.

Жили мы тогда в поселке у дедушки. Я очень много помогала ему по хозяйству. Надрываясь, таскала тяжелые мешки с комбикормом для скота. Дедушка кричал, чтобы не трогала их, но я не слушала. Ведь в глубине души я знала: в конце концов он меня похвалит за то, что я сильная, смелая и помогаю. Мне тогда казалось, что меня никто не видит, не замечает. И чтобы взрослые обратили на меня внимание, я старалась быть полезной и нужной.

Это случилось в зимнее морозное утро, когда сухой, сверкающий голубым блеском снег хрустел под ногами. Еще с вечера к нам зашел сосед и попросил дедушку зарезать его козу. Сосед не мог сам это сделать, не знаю почему, может, боялся или ему было жалко козу, ведь он о ней заботился с самого ее появления на свет.

Договорились, что мясо козы поделят пополам. Дедушка взял меня в помощники. Я посчитала это делом чрезвычайной важности и очень гордилась оказанным мне доверием, сгорая от нетерпения в ожидании работы.

Резать козу решили за сараем, где находилась поленница. Там мы обычно кололи дрова. Сосед привел козу. Увидев ее, я неожиданно для самой себя задрожала. Хотелось расспросить дедушку о многом, но я не хотела, чтобы он заметил мое волнение. Пока дедушка разговаривал с соседом, я забралась глубже в сарай и замерла в ожидании, подбадривая себя шепотом: «Я же смелая. Дедушка надеется на меня. Не могу ведь я его подвести!»

Я не отрывала глаз от него и соседа, крепко держащего козу за поводок. Они не спеша курили папиросы и толковали о чем-то. Дым смешивался с паром, который сопровождал их неторопливый разговор на морозе.

А потом сосед ушел. Привязав козу к двери сарая, дедушка достал с чердака большой нож и длинную веревку, из которой он ловко сделал петлю. Душа у меня уходила в пятки, а в жилах холодела кровь от мысли о том, что сейчас произойдет…

Но времени на размышления больше не было. Дедушка мешкать не любил. Он ловко накинул петлю козе на шею и одним взмахом руки перекинул другой конец веревки через балку, которая служила для укрепления крыши.

– Крепко держи! Натяни на себя! Сильнее! Смотри, не отпускай! – командовал дедушка.

Я с усердием выполняла его указания. Как только натянули веревку, коза начала пронзительно визжать. От неожиданности я растерялась. У меня скользили руки. Мне казалось, что веревка вот-вот порвется. Этот визг резал уши и наводил ужас.

Когда коза повисла на веревке, дедушка вонзил ей в горло нож, а затем ловко распорол грудину.

Мне хотелось закрыть глаза, отвернуться, но я словно застыла. Глаза козы были наполнены ужасом. На миг мне показалось, что я вижу в ее глазах свое отражение. У меня подкосились коленки, но от этого я стала держать веревку еще крепче. Коза пыталась бороться, металась, судорожно дергала конечностями. Однако она быстро ослабла, а через некоторое время в ее застывшем и устремленном в никуда взгляде больше не отражалось ни ужаса, ни растерянности. Несчастная захлебнулась собственной кровью.

Когда все закончилось, мое волнение исчезло. А на смену ему пришло другое чувство, незнакомое мне раньше. Мной вдруг овладело холодное безразличие к происходящему. И, по мере того как остывала кровь в теле этого несчастного животного, во мне тоже что-то остывало. Нечто такое, что уже невозможно будет отогреть. Часть меня умерла и улетела бесследно вместе с душой этой козы.

Я плохо помню, как мы снимали с мертвой козы шкуру. Я машинально подставляла тазики, выбрасывала отходы и подавала дедушке все, что он просил. А когда ко мне вновь вернулись чувства и ощущение почвы под ногами, дедушка уже ловко отделял органы животного друг от друга и бросал их в разные ведра. На его темном и сухом морщинистом лице, казалось, ни одна мышца не дернулась. Он выглядел спокойным и сосредоточенным, словно занимался чем-то привычным.

И все. На этом закончилось наше «дело». Но мои мучения только начались. Этой ночью я долго не могла уснуть. Из головы не выходил образ козы, которая захлебывалась своей кровью…

После этого события меня словно подменили. Я сильно похудела. Замкнулась в себе. Моя смелость куда-то пропала. Я стала трусливой и вздрагивала от малейшего шороха. Несколько недель я жила, не говоря ни слова. Наверное, и хорошо, что на это никто из домашних тогда не обратил внимания, ведь заставить меня говорить они смогли бы, лишь применив физическое насилие. Да и мое молчание всех устраивало. Дедушке это качество во мне даже нравилось. Если к нам приходили гости, он часто хвастался им, что, когда вырасту, я буду очень мудрым человеком. И всегда при этом с гордостью добавлял: «Если она что-то и говорит, то только по делу…»

Половина козьего мяса досталась дедушке, но в то время он и его дочь (наша тетя) соблюдали Рождественский пост, поэтому отдавали приготовленное мясо нам, детям. Я не могла его есть. При виде мяса меня сразу тошнило. К тому же готовили его небрежно и неряшливо. В тарелке с мясом я всегда находила шерсть козы. Так как жили мы бедно, отказ от мяса расценивали как каприз. Нас заставляли его есть насильно, говоря, что больше ничего не дадут. Но угрозы не помогали.

Это была моя вторая встреча со смертью. Я много размышляла о том, почему мне так страшно соприкасаться с ней. Каждый раз я словно заново умирала. Возможно, мне слишком многое рано пришлось понять, чего не произошло бы, если бы я, появляясь на свет, не боролась за жизнь. Если бы была рядом с мамой, укутанная ее теплотой, вместо того чтобы лежать месяц в больнице со множеством трубок и проводов. Травма рождения сделала меня уязвимой и хрупкой для мира, который виделся мне враждебным.

Вот она, другая сторона знаний. К ним, оказывается, нужно быть подготовленной. Стоит этим знаниям прийти слишком рано, они застигнут тебя врасплох и могут уничтожить…

Глава 10

От размышлений меня отвлек легкий толчок в бок. Я убрала с головы одеяло и увидела Таню.

– Тея, ты спишь? – спросила она.

– Нет, – ответила я.

– Хочешь пойти ко мне в палату? Завтра утром я уеду домой. Меня выписывают, – сообщила Таня.

– А разве мне позволят? – с неохотой спросила я.

– Не знаю. Сегодня добрая медсестра, может разрешить.

– Я плохо себя чувствую. Буду спать, – тихонько ответила я.

– Ладно, – обиженно сказала Таня и ушла.

Я не хотела никуда идти и даже разозлилась на Таню за то, что она вернула меня в противное настоящее. Хотелось еще поблуждать по прошлому. Вспомнить что-нибудь такое, за что можно спрятаться от холодной и рвущей душу реальности. Хотелось подумать о смерти. Заглянуть ей в лицо, чтобы больше ее не бояться. Я искала в прошлом события, где смерть еще встречалась на моем пути, а Таня прервала поток моих воспоминаний.

Немного повалявшись в кровати, я встала, прошлась по палате, потом опять легла. Наконец мыслями я вновь унеслась в жаркое и беззаботное лето, когда мы жили в том же съемном доме на окраине поселка, но тогда с нами еще жил папа. Папа – хмурый и строгий человек – всегда держал нас в ожидании чего-то страшного. За малейшую провинность он жестоко нас наказывал. От отца трудно было что-то скрыть, однако, если нам удавалось его провести, нашему ликованию не было предела. Помню, когда папа засыпал днем, смотря скучную программу по телевизору, мы с братом доставали из его кармана ключи от машины и гоняли по всему поселку. Брат учил меня водить и рассказывал будоражащие воображение истории про «Волшебную яму», куда он через подземный ход спускается каждую ночь.

– В этой «Яме» есть все-все, о чем только может мечтать человек! – завораживающим голосом, словно заколдовывая, рассказывал брат. – Самые крутые горные велосипеды, мопеды. А если пройти дальше, вглубь, то в огромных сундуках можно найти горы шоколада…

Я все это ярко представляла и почему-то верила ему.

– А там есть куклы? – расспрашивала я брата.

– Там есть все, что только человек захочет! – с гордостью отвечал он.

Мне тоже хотелось побывать в этой «Волшебной яме». Брат всегда обещал сводить меня туда, но при условии, что я пройду испытания, которые он охотно придумывал.

Однажды я ему не поверила, и тогда брат сказал, что в «Яму» могут попасть только те, кто никогда не сомневался в ее существовании, и рассказал еще более поразительные истории. Я слушала захватывающие рассказы брата о ночных путешествиях, тут же раскаивалась и убеждала его в том, что просто шутила.

«Волшебная яма» действовала на меня магически. Она побуждала идти на риск и преодолевать самые разные препятствия и испытания, которые придумывал брат. Некоторые из них заставили меня вновь столкнуться с ужасом смерти. Подобный опыт всегда оставлял след в моем поведении и отражался в восприятии себя и мира в целом.

В тот день была ясная летняя погода. Нам не удалось стащить у папы ключи. Тогда брат ловко взломал блокировку руля, завел машину, замкнув провода, и мы поехали кататься по поселку.

Одним из испытаний, которое я должна была пройти, чтобы попасть в «Волшебную яму», являлась езда на крыше машины. Единственное, что от меня требовалось, – не свалиться с нее, пока брат гонял на запредельной скорости по ухабистым поселковым дорогам. Он уверял меня, что не упаду, если буду крепко держаться. Я очень доверяла брату, поэтому ничего не боялась. Напротив, крутые повороты на перекрестках дорог только увеличивали азарт. Приятная волнующая дрожь разливалась по телу. Порой я еле-еле сохраняла равновесие. Но в глубине души верила, что все обойдется. Так и случилось!

Закончилась, правда, эта поездка плачевно. Через какое-то время мы заметили, как из капота повалил густой дым, который означал, что машина перегрелась. Когда мы открыли крышку капота, то обнаружили разбитый вдребезги аккумулятор. От перегрева он взорвался.

До дома мы толкали машину руками. От папы нам тогда здорово досталось. В особенности брату. В тот день мы договорились с ним, что будем стоять рядом, когда папа начнет ругаться. Брат объяснил ему, что тот ведь вчера был в гостях, ехал оттуда, наверное, пьяный и не заметил, как взорвался аккумулятор, а сегодня ничего этого не помнит. Когда папа увидел машину, он весь побагровел и заревел свирепым басом. Конечно, обо всем догадался… Но под вечер уже все утихло, и мы, виноватые, но довольные, сидели на крыльце и делились впечатлениями.

«А помнишь тот крутой поворот? Еще миг, и мы бы врезались в столб!.. А тот перекресток у дома Васиных?! Я вообще потерял контроль над происходящим, и, если бы не моя ловкость, нас бы с тобой не было!.. Ты только представь, ведь мы могли умереть!» – У брата прямо захватывало дыхание от воспоминаний.

Последняя его фраза заставила меня побледнеть. Будучи по натуре очень чувствительным и впечатлительным ребенком, я уже ярко представила свою смерть, части тела, разбросанные по дороге, и много-много крови. «…Ведь мы могли умереть!» – крутилось в голове. Я не верила своим ушам и думала: «Как же так, ведь брат уверял, что я не упаду, что ничего не может случиться!» Я сильно обиделась на него за то, что обманул. Но, представив «Волшебную яму», куда брат обещал сводить меня уже в эту ночь, я мигом забыла про все обиды.

Эта «Яма» и вправду была для нас волшебной… Мысль о ней утешала в минуты отчаяния, утоляла голод, когда нам было нечего есть, и отвлекала от суровой строгости отца. В ней каждый находил все, о чем только мог мечтать. И, хотя брат впоследствии признался, что выдумал «Яму», нам было приятно думать о ней…

А на следующий день после этого события я неудачно упала с крыши недостроенной бани, которая тоже была для нас особенным местом. Мы часто забирались на чердак сруба и подолгу там сидели, мечтая о «Волшебной яме». На крыше крепились самодельные качели, которые больше походили на тарзанку.

Мне всегда удавалось без труда залезть туда, но не в этот раз, поскольку брат мне всячески мешал. У него было озорное настроение, и он меня щекотал. Я не могла защитить себя или укрыться от его рук, поскольку висела, обхватив двумя руками балку. Несмотря на мои вопли, брат не прекращал меня щекотать. Казалось, крики его только подзадоривают. А когда мои руки начали соскальзывать, я завопила, что сейчас упаду, и просила брата меня поймать. Но он продолжал… Я упала. На земле лежали доски с гвоздями и перевернутый стул, на который я приземлилась спиной. От испуга некоторое время боялась пошевелиться. Потом сильно заплакала. Но не столько от боли, сколько от непонимания и переполнявшей меня обиды. Я не могла поверить в случившееся. Ведь брат не должен был этого допустить. Я всегда считала его таким большим, умным, сильным и чувствовала себя рядом с ним как за каменной стеной, а теперь…

Брат помог мне встать. Он был сильно напуган и много раз извинялся. «Тея, я так за тебя испугался! Ты ведь могла сломать позвоночник», – говорил он. Его страх сбил меня с толку. Теперь я была убеждена, что опасность повсюду преследует меня, чувствовала, что нужно себя беречь, ведь в любую минуту я могу умереть. А если… Что потом?..

Эти события изменили меня. Не было уже той Теи, которая охотно шла на риск и участвовала в приключениях. Появилось что-то новое во мне – тихое, трусливое. Я начала бояться грозы…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.