Наталья Орбенина
Жена иллюзиониста

© Наталья Орбенина, наследники, 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Пусть о мечте твоей златой
Не будут знать в веках;
Но ты любил и пел весной
На северных волнах.

И. Л. Рунеберг

Глава 1

Полицейский следователь Константин Митрофанович Сердюков с удовольствием потянулся. Раздался неприятный сухой хруст. Но так как в данный момент в кабинете он находился один, то это его не смутило. За окном вечерело, длинный день близился к концу. За стеной слышался надсадный треск пишущей машинки, кто-то пробежал по коридору. Сердюков прошелся по узкому и неуютному, как его собственная жизнь, кабинету. Устал, замотался. Пора бы домой, но там, кроме кухарки, его никто не ждет. Константин Митрофанович переложил бумаги на столе и развернул «Новое время». Лениво пробежал глазами строки заголовков. Он непременно просматривал газеты, иногда да промелькнет что-нибудь интересное. Вот и теперь острый взгляд следователя выхватил из газетной полосы знакомое имя.

«Как мы уже сообщали нашим читателям, на прошлой неделе в Гельсингфорсе при большой ажитации публики открылась выставка любопытнейшего художника Генриха Корхонэна. Его картины при первом рассмотрении могут показаться написанными душевно нездоровым человеком, настолько странными и пугающими являются образы, созданные автором. Однако же через некоторое время начинаешь ощущать их необъяснимую притягательность. Ваш покорный слуга, проведя весь день среди образов, порожденных фантазией художника, в полной мере испытал на себе их чарующее воздействие. „Так опишите нам эти картины!“ – воскликнет нетерпеливый читатель. Увы, сие невозможно, как невозможно в полной мере передать многие наши сны, пугающие видения, галлюцинации. Публика, пришедшая на вернисаж, пребывала в большом возбуждении, потому что, как нам известно, ранее ничего подобного не выставлялось.

Интерес к картинам подогревает и судьба самого художника. Художественному ремеслу Генрих Корхонэн нигде не учился, и ни один из мэтров не может похвастаться таким неординарным учеником. Корхонэн умер совсем молодым десять лет назад при крайне таинственных обстоятельствах. Погиб на одном из островов в финских шхерах. Странным и необъяснимым является тот факт, что так же загадочно, на том же роковом месте погиб отец художника.

Среди прекрасных картин своего покойного супруга присутствовала вдова художника, которая является его единственной наследницей. Замечу, что госпожа баронесса, уроженка Петербурга, живет замкнуто, редко покидает родовое имение Корхонэнов, которое расположено в лесной глуши. После Гельсингфорса загадочная выставка переместится в Стокгольм. Увидят ли петербургские любители живописи эти необычные картины, предугадать не беремся. Во всяком случае, те из наших соотечественников, которым посчастливилось побывать на этой неделе в Княжестве Финляндском и посетить эту выставку, получили удовольствие престранное и непередаваемое».

Сердюков отложил газету и задумался. Он как раз и относился к тем жителям Петербурга, которые получили престранное удовольствие от знакомства с творчеством Генриха Корхонэна.

Лицо выплывало из дымки, то становясь отчетливее, то исчезая. Его очертания казались Маше знакомыми, притягательными. Она мучительно пыталась узнать его, но облик таял, чтобы в следующий миг снова дразнить своей таинственной недосказанностью. Маша хотела звать, но не успела она и рта открыть, как вдруг из вязкой пены, в которой колыхался незнакомый лик, вынырнула то ли рука, то ли лапа. Длинная, покрытая редкой светлой шерстью, с крючковатыми когтями, она протянулась прямо к Машиному лицу. Маша в ужасе отпрянула, но лапа настигала ее. Маша пыталась кричать, но крик застрял в горле.

Маша проснулась. Сев на кровати, она провела рукой по влажному лбу. Все тело покрылось отвратительным холодным потом, волосы прилипли к вискам, сердце отчаянно стучало, как после быстрого бега. Она и впрямь убегала от кошмарного сна, который теперь почему-то часто донимал ее. Девушка содрогнулась, пытаясь отогнать неприятные ощущения. Надо все-таки заглянуть в сонник, что значат подобные видения? И почему все время одно и то же? Да как страшно! Пожаловаться маменьке – она пожалеет, рассказать Мише – он посмеется, и на душе легче станет!

Миша! Господи Боже ты мой! Он же придет нынче, а она не одета еще, и волосы не прибраны!

Маша с тревогой заглянула в зеркало. Так и есть, лицо припухло, глаза вроде как заплаканы. Она вздохнула и принялась приводить себя в порядок. Через полчаса в то же зеркало уже смотрелась милая улыбчивая барышня лет двадцати, с темными каштановыми волосами. Ее нельзя было назвать идеалом красоты, но было в ней нечто притягательное. Карие глаза, слегка вздернутый носик, чуть припухлая нижняя губа, милые ямочки на нежных щечках. И все это окутано необыкновенным светом, сиянием, возникающим, лишь когда душа поет от великого чувства. А именно оно переполняло Машу. Она любила, страстно любила своего жениха, своего суженого – офицера, лейтенанта-моряка Колова Михаила Яковлевича. При мысли о любимом она встрепенулась, просияв улыбкой. Ночной кошмар истаял. Поспешно оправив платье, девушка выбежала из комнаты.

Мать Маши Елизавета Дмитриевна пила в столовой утренний кофе. Это была еще не старая женщина с приятным, слегка увядшим лицом. Ухоженные волосы, чуть тронутые сединой, прямая осанка, аккуратное, хоть и далеко не новое домашнее платье. Ее можно было бы назвать привлекательной, если бы не сквозила в ее облике постоянная озабоченность и внутренняя неудовлетворенность жизнью.

За окном уже давно стоял белый день. Через приоткрытую форточку, колыша занавески, врывался нежный звон. На всю округу с колокольни Никольского собора, что напротив дома, разносился благовест.

– Что, голубушка, опять дурной сон привиделся? – спросила мать, подливая себе кофе из кофейника с загнутым носиком.

– Угадали, маменька! – девушка уныло кивнула и уселась на свое место напротив матери.

– У тебя опять во взгляде что-то тревожное! Не нравится мне все это!

Елизавета Дмитриевна взяла свежеиспеченную булочку, намазала ее маслом и принялась со вкусом есть. Девушка последовала было ее примеру, но при воспоминании о ночном кошмаре аппетит вмиг улетучился.

– Надо в сонник заглянуть, – произнесла девушка и вопросительно посмотрела на собеседницу.

– Так я уже смотрела. Все без толку, ничего не понятно!

– Что же делать? – испугалась Маша, как будто найденное в книге объяснение могло избавить ее от ночных кошмаров.

– Вот то-то и оно! Мало прочитать, надо уметь толковать! – Елизавета Дмитриевна сделала выразительную паузу. – Ходила я к госпоже Масленковой, ну той, ты знаешь, что за Знаменской площадью живет. Она и сны толкует, и карты раскладывает. Я ей твои сны пересказала, и вот что получается. Лицо это непонятное есть олицетворение твоей судьбы. Не можешь его узнать, значит, она еще не определилась, но перемены уже близко, просто ты еще их не чувствуешь. Но судьба неотвратима, как та лапа, которая во сне настигает тебя.

– Как же я не знаю своей судьбы, если я выхожу замуж, и супруг мой будущий хорошо мне знаком! – удивилась Маша.

– Значит, не Михаил Яковлевич твоя судьба! – тихо заключила Елизавета Дмитриевна.

– Мама, зачем ты меня пугаешь?! – девушка отодвинула чашку, губы ее дрожали.

– Господь с тобой! Все это глупости! – засуетилась мать. – Я и говорить тебе не хотела, думала, что если уж опять приснится, тогда и скажу. Конечно, судьба тебе выйти за Колова, за кого же еще? Других-то и нет!

– Ты так говоришь, будто недовольна! Разве тебе не нравится Михаил Яковлевич? Разве не ты говорила, что это хорошая партия для меня?

– Нет, нет, Мишенька всем хорош, да только беден! Когда еще ему другое звание выйдет и жалованье повысят? И семейство его многочисленное, родители, братья малолетние – все ведь это на тебе повиснет, дорогая, как мельничный жернов. Вот что меня тревожит в предстоящем браке, мой ангел!

– Но что же делать, маменька! Бедность не помеха, главное – любовь! Коли есть любовь, мы все преодолеем!

– Дай-то Бог! – мать грустно улыбнулась. – Я каждый день молю о тебе, о вашем с Мишей счастье! Ведь ты у меня одна, твоя жизнь – моя жизнь, если ты будешь несчастна, я не перенесу этого! – мать всхлипнула.

– Да отчего же я буду несчастна? – Маша всплеснула руками. – Отчего ты только о плохом думаешь?

– Жизнь приучила, – Елизавета Дмитриевна совсем поникла.

– Нет, маменька, нет! Я непременно буду счастлива! – вскричала девушка, порывисто обняв мать.

– Да, да! – та поспешно утерла слезы. – А насчет предсказаний ты не беспокойся. Дарье Голубкиной, ты ее помнишь, на позапрошлом Рождестве у нас гостили, тоже предсказание было, что вовек замуж не выйдет, так она не только за купца вышла, но уже и ребеночка ждет! Вот и верь после этого гаданьям!

– Да, помню ее! – засмеялась Маша. – Только ты уж Мише ничего об этом не рассказывай, нехорошо выйдет! – добавила она уже серьезно.

Колова ждали к вечеру. Елизавета Дмитриевна, желая угодить будущему зятю, послала кухарку на Никольский рынок, находится неподалеку, через Пикалов мост, купить к обеду цыпленка, зелени, лимонов, сладостей. Жених наезжал почти каждый день, и Стрельниковы знали уже его вкусы. Но на этой неделе он был зван шафером на свадьбу. Пригласивший его товарищ служил под Петербургом управляющим в большом имении, невеста была дочерью хозяина, богатого промышленника Прозорова.

Однако Михаил Яковлевич не приехал к Стрельниковым ни в тот вечер, ни на следующий день. Маша не находила себе места, пытаясь успокоить себя уговорами: известное дело – свадьба, веселье, вино рекой. Правда, Мишенька не из пьющих. А может, кто из подружек невесты приглянулся? Когда ей уже стало мерещиться, что жених ее оставил и не вернется никогда, он наконец объявился.

– Миша! Мишенька! – Маша кинулась к нему и повисла на шее.

– Полно, полно, Мария Ильинична! – молодой человек поцеловал девушку в лоб и осторожно отстранил от себя. – Вы никак плакать собрались?

– Я уж решила, что вы никогда не вернетесь! – простодушно призналась Маша.

– Разве я давал вам повод думать обо мне как о человеке, способном совершить столь низкий поступок? – Во взгляде жениха сверкнули искры гнева.

– Извините, – Маша испугалась, что сказала что-то обидное. – Я очень ждала вас и отчаянно скучала.

Михаил Яковлевич прошелся по комнате. Маша провожала его тревожным взглядом. Она знала уже, что характер суженого непростой, что он бывает суров и строг, что сентиментальность и мягкость ему не свойственны, но это не умаляло ее любви. За внешней суровостью и иногда нарочитой грубоватостью таилось пылкое сердце, преданная, верная душа. А что еще нужно женщине, когда она знает, что на избранника можно опереться, как на каменную стену!

Девушка невольно залюбовалась возлюбленным. Колов был высок и строен. Морская форма сидела на нем как влитая. Короткие волосы, увы, уже слегка тронутые сединой, жесткие аккуратные усы, серые, колючие и умные глаза, волевой подбородок, подпертый накрахмаленным воротничком.

– Михаил Яковлевич, что-то вы невеселы? – заметила Елизавета Дмитриевна, вышедшая поздороваться с будущим зятем. – Плохо угощали на свадьбе или случилось что?

«Наверное, завидует товарищу, что богатую взял! Не то что моя бедная Маша, ничего за душой нет!» – пронеслось в голове у женщины.

– Действительно, произошло совершенно ужасное событие. – Колов, приступив к рассказу, страшно разволновался, лицо его порозовело, руки задрожали. – Представьте себе такую картину. Невеста накануне свадьбы вместе с женихом и гостями отправляется на верховую прогулку. И меня тоже, естественно, позвали. Я ехал чуть поодаль и любовался молодыми, особенно невестой. В яркой амазонке, на белой лошади, она была удивительно хороша. И вдруг лошадь ни с того ни с сего понесла, да так стремительно, что никто из нас не успел ее догнать. Мы лишь издали видели, как кобыла споткнулась и на всем скаку рухнула в овраг. Когда мы подоспели, то вначале решили, что невеста убилась насмерть, но потом поняли, что жизнь еще в ней теплится. С великим трудом доставили домой, призвали врачей. И дальше выясняется, что жить-то она будет, да только будет прикована к инвалидной коляске, потому как поврежден позвоночник. Что и говорить, свадьба, понятное дело, расстроена, жених пребывает в отчаянии. Что теперь делать – жениться на неподвижной калеке?

– Господи Иисусе! Какая ужасная история! – Елизавета Дмитриевна перекрестилась и выразительно посмотрела на дочь.

Маша смотрела широко раскрытыми глазами. Перед ее мысленным взором вновь промелькнуло загадочное лицо и когтистая лапа.

Глава 2

После истории со свадьбой прошло две недели. Михаил Яковлевич, хоть и удрученный несчастьем друга, однако был принужден думать прежде всего о своих неприятностях. Собственные дела его пока складывались не самым удачным образом. Офицерское жалованье Колова было невелико, и, как человек честный и порядочный, он не мог жениться, не обеспечив будущей жене достойное существование. Молодой человек осмелился явиться к начальству, чтобы узнать, не выйдет ли ему повышения звания и увеличения оклада. Увы, в ближайшее время рассчитывать оказалось не на что, перемен следовало ждать только через год, а то и полтора. Маша, узнав об этом, пала духом, ей не терпелось под венец с любимым Мишенькой. Сам Колов пребывал в раздражении, он опасался, вдруг милая и очаровательная невеста, не дождавшись свадьбы, упорхнет. Он мрачнел, становился язвительным и излишне строгим по отношению к девушке, будто она уже переменилась к нему. Но Маша не сердилась и не обижалась. Она принимала любимого таким, каков он есть. Да, он не умеет вести нежных речей с придыханием, не читает стихов и не пишет в альбоме всякие приятные пустяки. Он сдержан и немногословен. Но в те мгновения, когда из его уст вырывались нежные признания, а в глазах разгорался огонь страсти, Маша понимала, сколь глубоко его чувство и как много скрыто за внешней невозмутимостью! Мысль о чувственной стороне любви будоражила воображение юной девушки, она краснела, трепетала от поцелуев жениха, просыпалась по ночам от нескромных сновидений и жаждала, чтобы они сбылись наяву.

Между тем Стрельниковы получили от родителей жениха приглашение на именины госпожи Коловой. Елизавета Дмитриевна, дама, наделенная практическим умом, выбирая в лавке Гостиного двора подарок для будущей сватьи, колебалась. Купить дюжину изящных чашек с блюдцами? Так в этом суетном доме скоро их разобьют, да и вряд ли оценят красоту фарфора. Тогда, пожалуй, отрез на платье – тот, что потемней, немаркий, или фланели на капор? Отрез дороговато, но подарок нужен достойный. Женщина вздохнула и указала приказчику на приглянувшуюся материю. Сама давно без обнов, но что делать, дочка на выданье, ей приличный гардероб положен, приданое какое-никакое тоже собрать надо, совсем без ничего тоже нельзя в чужой дом отдавать! Тем более что там тоже бедность из всех углов глядит, в чем придет, в том и будет ходить бог знает сколько времени, пока на ноги встанут! От этих невеселых мыслей Елизавете Дмитриевне стало совсем грустно. Ну почему Машенька повторяет ее путь? В свое время юная Лизочка – девушка из дворянской семьи, выпускница Смольного института, без памяти влюбилась в бедного студента и вышла за него, несмотря на уговоры семьи. И что же? Она быстро растеряла прежний круг знакомств, потому как муж туда не был вхож. От страстной любви скоро осталось одно воспоминанье. Она сильно померкла от невзгод скромного быта, от постоянной нужды и унижения безденежьем. А когда муж умер, они остались с дочкой вдвоем перед лицом жизненных бед. Одна надежда была на удачный брак хорошенькой Маши, так ведь нет, поди ж ты, угораздило ее влюбиться в этого офицерика!

Выйдя со свертком на Садовую улицу, Стрельникова, поскупясь на извозчика, побрела пешком. Правда, если потом подметки на ботинках чинить, неизвестно, что дороже выйдет. Она уныло шла мимо нарядных и ярких витрин, где красовались немыслимо роскошные парижские платья и шляпы. У Елизаветы Дмитриевны, женщины с хорошим вкусом, защемило сердце. А они с дочкой только тем и занимаются, что перешивают и перекрашивают ношеное-переношеное, пытаясь придать нарядам модный вид. То воланчики пустят по подолу, там, где проносилось до дыр, то на другую сторону перелицуют, то пуговки обновят, то старое перо со шляпки вон, а вместо него поверху цветочки бумажные…

– Лиза! Лиза Н-ская! – вдруг раздалось рядом.

Женщина обомлела. Чей-то некогда знакомый голос окликнул ее. Елизавета Дмитриевна, не сразу сообразившая, что прозвучала ее девичья фамилия, оторвала зачарованный взгляд от витрин. Она увидела перед собой даму одного с ней возраста, невысокую, очень худую, изящно одетую. Сомнений быть не могло. Это ее давнишняя одноклассница-смоляночка, после выпуска они потеряли друг друга из виду.

– Не может быть! Аглая?

– Баронесса Корхонэн перед вами, милая! – дама улыбнулась.

Приятельницы обнялись. Елизавета Дмитриевна была и рада и не рада. Аглая, едва окончив курс, стремительно вышла замуж за финского барона, овдовев, она жила с взрослым сыном в роскошном поместье в Финляндии. Она постарела, но не подурнела. Стрельниковой так хотелось вспомнить юность, поговорить о своей ненаглядной девочке, да уж слишком все нескладно выходило. Она намеревалась поспешно откланяться, но подруга и не думала ее отпускать.

– Как, милая моя, мы не виделись столько лет, и вы не хотите поболтать со мной, вспомнить наши юные годы?! Пойдемте, выпьем чаю с пирожными!

От этих слов Елизавета Дмитриевна смутилась еще более. Ее старое платье, стоптанные ботинки, перекрашенная шляпка – все это убожество так и бросалось в глаза по сравнению с роскошным нарядом баронессы. Но та словно не замечала смущения спутницы и, взяв ее под локоть, повела в ближайшую кондитерскую. Дамы расположились за столиком. Елизавета Дмитриевна поспешила снять и убрать с глаз долой штопаные перчатки и смирилась с тем, что в ближайший час ей придется пережить немало неприятного и унизительного. Как жестока жизнь! Как по-разному сложились судьбы девушек.

– Но почему же по-разному? – искренне удивилась баронесса. – Вы, как и я, вдова, вы растите дочь. Я одна воспитывала сына. У меня, как и у вас, все лучшее уже позади, поэтому так радостно и приятно встретить человека из своей юности!

Аглая Францевна говорила доброжелательно, без самолюбования, искренне интересуясь жизнью собеседницы. Как истинная аристократка, она ни на миг не позволяла Елизавете Дмитриевне ощутить свою ничтожность, и та, воспряв духом, выпрямилась, развернула плечи, голос ее стал звучать увереннее, речь обрела былую живость, и сама она все больше стала напоминать Лизу прошлых лет. Уже опустело блюдо с пирожными, официант два раза приносил свежего чаю, а приятельницы все не расходились. Наконец уговорились непременно еще встретиться и с тем покинули кондитерскую.

Елизавета Дмитриевна шла домой, упоенная встречей. Ей казалось, что время повернулось вспять. Снова забрезжили надежды, непонятная радость веселила душу, свыкшуюся с унынием. Давно она не чувствовала себя так легко и радостно. Отчего бы это? Правда, Аглая смолоду была умна, могла часами слушать подруг, проявляя невероятный такт и располагая к себе окружающих. Немудрено, что она быстро составила себе блестящую партию.

Стрельникова очень удивилась бы, узнав, куда направилась ее приятельница. Баронесса взяла извозчика и под мерный стук копыт задумалась. Ее лицо, только что оживленное радостью встречи, померкло и приняло сосредоточенное и хмурое выражение. Она тотчас же обрела сходство с больной нахохленной птицей. Коляска, качнувшись, остановилась, возница помог даме сойти. Она щедро расплатилась и скользнула в подъезд дома. Встретивший ее высокий лакей учтиво поклонился:

– Вас ждут, мадам! – и, держа перед собой бронзовый канделябр, двинулся вперед, освещая гостье дорогу.

Баронесса миновала несколько гулких полутемных помещений непонятного назначения и оказалась в небольшой комнате, погруженной во мрак. Хотя за окнами стоял белый день, тяжелые шторы препятствовали всякому проникновению света, поэтому гостья не сразу приметила хозяйку, сидевшую у небольшого лакированного столика.

– Заждалась вас, ваша светлость! Пожалуйте сюда!

Баронесса уже не первый раз посещала этот таинственный дом, но так и не смогла как следует рассмотреть лицо хозяйки. Встреть ее на улице при свете дня, она бы ни за что не поняла, что перед ней та же женщина. Лицо без возраста, глаза запавшие, тонкие сухие губы, но всего не разглядишь, лицо в полумраке. Впрочем, Аглаю Францевну это ничуть не волновало. Женщины тихо заговорили между собой.

– Сколько ей лет от роду? Двадцать? А не упоминала ли дня рождения? А, известно! Тогда все замечательно, теперь посмотрим!

На столике объявились какие-то записи с таинственными знаками, зашуршали и быстро задвигались карты.

Аглая Францевна замерла в напряженном ожидании, не сводя глаз с чрезвычайно подвижных рук, мелькавших перед нею. Карты разлетались веером.

– Есть! Вот, смотрите сюда! Это она! Наконец-то! Вся перед вами, вся ваша! Но только теперь действуйте быстро, не то упорхнет, сейчас или никогда!

Услышав долгожданные слова, баронесса на секунду закрыла глаза и улыбнулась. Дрогнувшее пламя свечи выхватило из полумрака странную улыбку, так, наверно, могли бы улыбаться змеи, если бы Создатель наделил этих тварей подобным умением.

Глава 3

Семейство Коловых проживало в Коломне, на Дровяном переулке, в доходном доме. Снимали небольшую квартиру, в которой ютились супруги Коловы и три их сына. Евдокия Осиповна Колова, услыхав треньканье звонка в прихожей, поспешила встречать гостей. Охи, ахи, положенные поздравления, поцелуи и рукопожатия, и вот гостьи уже в большой комнате, служившей одновременно гостиной и столовой, дети делали здесь уроки, а по вечерам собиралась вся большая семья. Сейчас овальный стол был накрыт для праздничного именинного чаепития. Сердито пыхтел начищенный самовар, только что водруженный кухаркой напротив стула хозяйки. На вышитой скатерти теснились блюда с аппетитными плюшками, воздушными пирожными, румяными булочками, усыпанными маком и сахаром. В вазочках на тонких ножках застыли варенье и джем, в кружевной коробочке притаилась яблочная пастила. Посредине красовалась бутылка вина. В комнате витал запах ванили и свежей выпечки.

– Ах, какая прелесть! – всплеснула руками Елизавета Дмитриевна, обойдя стол. – Да, Маша, после такого угощения твоей осиной талии, пожалуй, еще ничего не грозит, а вот мне придется поститься!

– Полноте, – засмеялась хозяйка. – В фигуре должна быть приятная округлость, на то мы и женщины!

Дамы Стрельниковы невольно улыбнулись. Несомненно, хозяйка имела в виду прежде всего себя. Она была небольшого росточка, кругленькая. Гладкие волосы, скрученные на затылке, с возрастом потеряли свой цвет и имели блеклый вид. Она улыбалась, но улыбка чаще получалась усталой и неискренней. Евдокия Осиповна уморилась уже с утра, к приходу гостей едва стояла на ногах. А как же иначе, ведь нельзя ударить лицом в грязь перед будущей сватьей, такой гордячкой, такой аристократкой. Поэтому она лично пересмотрела всю посуду на столе, вдруг да попадет блюдце с трещиной или непротертый бокал! Пирожные пришлось брать самые дорогие, у Филиппова! Мальчикам строго-настрого было наказано за столом не болтать, носами не шмыгать. Кошку не таскать и гостьям на колени не сажать, вдруг да платье порвет, упаси Бог! Везде нужен глаз да глаз! А то ведь дворянское воспитание и происхождение делают людей гордыми и надменными. А чего, спрашивается, гордиться, бедность хуже нашего, ботинки залатанные носят, и платье на мамаше знакомое, только раньше оно коричневым было, да и лиф теперь по-другому скроен. Маша неплохая барышня, образованная, хорошенькая, но к чему Мишеньке такая жена? Ведь, не дай Бог, зашлют в дальний гарнизон, что с такой женушкой делать? Ведь она там заскучает! Нет, полюбил бы девушку мещанского звания, или пусть даже из работниц, а может, телеграфистку или сестру милосердия. Была бы по дому помощница. Можно было бы и на прислуге экономить. А так какой с нее прок, взялась мальчиков репетировать, и то не вышло!

– А вот и долгожданные гости! – навстречу дамам вышел Колов Яков Михайлович. – Ждем, ждем вас с великим нетерпением! Моя хозяйка с утра хлопочет, чтобы вам угодить!

Хозяин дома – высокий и высохший старик, в заношенном сюртуке, с пергаментной кожей, чертами лица и движеньями чрезвычайно похожий на своего старшего сына, церемонно поцеловал гостьям ручки, а потом не удержался и чмокнул Машу в нежную щечку. Маша засмущалась. Она чувствовала себя в этом доме очень странно. Страстная любовь к жениху побуждала ее любить и его родню, но как-то это не очень получалось. Она ощущала, что мать Миши хотела бы видеть на ее месте невестку попроще, молодую, бойкую, способную взвалить на себя все тяготы жизни. Вероятно, сама Евдокия Осиповна и была такой по молодости. Родила и растила троих сыновей.

Правда, именно благодаря младшим братьям Маша и встретилась с Михаилом. Коловы наняли барышню из обедневших дворян репетировать братьев-гимназистов по французскому языку. Положили за урок по рублю. Ученики оказались на редкость бездарные и ленивые, да еще и непослушные, поэтому, как Маша ни билась, родительские деньги пропали даром, экзамена они не сдали и получили переэкзаменовку на осень. После этого Маша решила наотрез отказаться от домашних уроков в семействе Коловых, но именно в тот день, когда она получила от Евдокии Осиповны расчет, сопровождаемый нелестными отзывами о ее успехах на педагогическом поприще, так вот именно в этот день и случилось чудо. Михаил Яковлевич частенько захаживал в комнату, где она занималась с его младшими братьями. И всякий раз девушка удивлялась, как в этой семье мог вырасти такой замечательный молодой человек, окончить морской корпус, дослужиться без протекции до лейтенантского офицерского звания! Правда, суровость, с которой он выговаривал братьям за их лень и отсутствие усердия в учебе, пугала Машу. В его присутствии ее охватывал внутренний трепет, правда, она не понимала, что сей трепет вызван вовсе не страхом, а еще не осознанным чувством. По вечерам она частенько вспоминала молодого офицера, но никогда не представляла себе, что он может заинтересоваться ею, таким серьезным и строгим он ей казался. В тот день, когда Маша должна была распрощаться с семейством Коловых, Михаил Яковлевич, вернувшийся домой раньше обычного, вызвался ее проводить. Стоял теплый вечер, наплывали легкие сумерки. Молодые люди медленно шли рядом вдоль Крюкова канала к дому Маши, и тут девушка поняла, нет, почувствовала, что происходит нечто чрезвычайное. Колов осторожно взял ее за руку и, глядя прямо в глаза, сказал о своей любви. Вот так, просто, без долгих вступлений, без красочных поэтических описаний своих чувств. Но это было сказано так, с таким внутренним напряжением, что у бедной девушки голова закружилась, стремительно завертелись вокруг дома, накренился тонкий шпиль колокольни Никольского собора, изогнулся змеей канал с мостами. Безотчетным движением Маша прижалась к Колову и замерла. Любовь стремительно заполняла ее. Она подняла голову и встретила свой первый в жизни поцелуй. Лукавые херувимы на колокольне грозили ей пухлыми пальчиками. Они давно тут устроились и многое повидали!

Прогулки вдоль канала стали излюбленным развлечением молодых людей. От Кашина моста до Пикалова, через канал с его неподвижной водой, к ослепительным куполам Николы, к его тонкой и стремительной колокольне. Там в скверике около храма они часами просиживали на скамейке. Михаил, обычно немногословный, увлеченно рассказывал девушке о парусных кораблях и пароходах. О том, как человек борется со стихией, преодолевает страх, становясь суровым и мужественным. Кумиром Колова был знаменитый флотоводец адмирал Бутаков. Он проштудировал его труд «Новые основания пароходной тактики» и щедро цитировал его Маше: «В военное время риск есть необходимость; прибавлю, что в мирное время нужно выучиться рисковать, чтобы в военное время уметь рисковать, то есть получить уверенность и крепость нервов». Девушка слушала рассказы о морских сражениях, о доблести русских моряков с широко раскрытыми глазами. Она воображала себя на военном корабле, под ногами качается палуба, ревут волны. Жаль, что женщин не берут во флот!

Иногда они пешком уходили до Новой Голландии. Огромные массивные колонны из темно-красного камня, величественная арка, отражение которой колыхалось в воде. Маша никак не хотела поверить, что здесь расположен всего лишь склад древесины. Колов рассказал своей восторженной слушательнице, что внутри есть Опытовый бассейн, где с петровских времен испытывались новые корабли. И Маше казалось, что вот-вот из-под арки прямо в канал выйдет парусник и, расправив свои белоснежные паруса, поплывет через площади, по крышам домов в неведомую даль, в безбрежный простор.

– Ну, что же вы, Машенька, ничего не кушаете! – Из сладостного оцепенения девушку вывел голос Евдокии Осиповны. – Вы уж маменьку свою не слушайте, кушайте на здоровье!

– Да ей твои разносолы в рот нейдут, пока Мишеньку своего не увидит! – пошутил старый Колов.

Маша посмотрела на него с улыбкой. Наверное, и ее Мишенька будет вот таким же, когда они проживут вместе много-много лет.

– Скоро, скоро прилетит твой сокол! Да вот и он! Легок на помине! – старик поднял высохший палец.

Через несколько мгновений вошел Михаил.

– Миша, сынок, ты сегодня позднее обычного! – заохала мать. – Мы уж заждались! Самовар по второму разу кипятили!

– Коли заждались, так больше ждать не будем ни секунды! Поздравляю вас, маменька! – воскликнул Михаил, чмокнул мать в лоб и, потирая руки, двинулся к столу. – А я вижу, вы тут уже почаевничали? – Он кивнул в сторону початой бутылки красного сладкого вина.

– Да, пригубили за здоровье именинницы, – проворковала Елизавета Дмитриевна, бросив на дочь настороженный взгляд.

Маша, уже хорошо изучившая своего жениха, тотчас же уловила, что что-то неладно.

Чаепитие продолжалось. Братья Михаила Ганя и Даня быстро поглощали угощения, уткнувшись носами в тарелки. В присутствии Маши и ее матери их так и подмывало закричать дикими голосами нечто вроде «Тили-тили-тесто, жених и невеста!», сделать неприличную мину и убежать прочь с двусмысленным хихиканьем. Они и раньше не могли спокойно сносить пребывание в их доме молоденькой барышни. И не пытаясь постичь правила французской грамматики, они разглядывали ее ноготки, когда она водила пальчиком по книге. Таращились на пуговки платья, облегавшего высокую грудь. Жадно смотрели вслед, пытаясь уловить очертания бедер и щиколоток. В гимназии по рукам ходили неприличные снимки. Ганя и Даня изучили их и теперь не могли думать ни о чем ином. Манящая и неизведанная девичья красота, разговоры о женитьбе старшего брата повергли их в совершенно неописуемое состояние. Они уже сто раз обсудили, как это будет, когда Маша станет жить с ними в одной квартире, расхаживать по дому, как мать, в раскрытом капоте или ночной рубашке, с распущенными волосами.

– Даня, – злое шипение прервало сладостные грезы, – ты опять закапал скатерть вареньем! Какой же ты олух царя небесного!

Преступник замер с открытым ртом, и быть бы ему сегодня битым, но в это время рассерженная мать переключилась на беседу между старшим сыном и его невестой.

– Постойте, я ничегошеньки не понимаю, что ты такое сейчас сказал?

– Я, маменька, сказал, что придется в ближайшее время мне вас покинуть, и, видимо, надолго. Уходим в море, в поход. Ученья.

– Но как же так, какой такой поход? – Маша отодвинула чашку с такой силой, что чай выплеснулся, но, слава богу, только на блюдце, а не на скатерть. – Какой такой поход, ведь нынче войны-то никакой нет?!

– Маша, милая, военный человек не свободен в своих действиях. Есть приказ, его не обсуждают, а выполняют! К тому же моряк и в мирное время должен готовиться к встрече с противником. Надо всегда быть наготове, вот поэтому и ученье, поход. Я же рассказывал тебе о броненосцах в составе Практической эскадры в Балтийском море. Вот на таком новом пароходе я и буду плавать в финских шхерах. «Князь Пожарский» называется. Эскадра должна отрабатывать маневры, слаженность действий. Будут минные учения, артиллерийские стрельбы.

– Но ведь нет же никаких противников! – Маша чуть не плакала.

– Как это нет? Да их пруд пруди, всяк норовит России пакость сделать, – с пафосом произнес Колов-старший. – Только их, супостатов, надо всегда на прицеле держать. Вот, к примеру, германец коварный, нет ему веры.

– Как же так, а ведь у нас императрица немка? – искренне подивилась Евдокия Осиповна.

– Вы все путаете, – вмешался в разговор Ганя. – Это невеста наследника немка, а императрица, так та из Дании!

И Ганя обвел присутствующих торжествующим взором, гордясь своими познаниями в отечественной истории. Маша в другой раз, может быть, и порадовалась бы за своего ученика, да только теперь ей было не до того, она думала о грозящей разлуке с возлюбленным.

– Ах, Боже мой! Ну, так прежние все были немки! – продолжала упорствовать Евдокия Осиповна.

– Э, тут тонкости высокой политики, тут шире брать надо! Монархические браки – это одно, а интересы Отечества – совсем другое дело! – и Яков Михайлович изготовился прочитать несведущим дамам лекцию, так как частенько проводил время, погрузившись в газетные новости.

– Нет, нет, постой, ради бога! К чему сейчас это! – замахала на мужа руками супруга. – Миша, скажи толком, что за поход?

– Ну что вы, в самом деле, так все всполошились! Обычное дело, служба! В Балтийское море выйдем, Выборгский залив, Транзундский рейд, впрочем, вам это ни к чему. Да и ненадолго, месяц-другой. – Михаил пытался выглядеть бодрым, однако по всему было видно, что его самого гнетет предстоящая разлука. – Ведь что важно для человека, находящегося далеко от дома, среди холодных волн, – чтобы его любили и ждали. Ждали, несмотря ни на что. И тогда через эту любовь ему все будет нипочем!

– Я буду ждать тебя и любить! – прошептала Маша и, не стесняясь присутствующих, бросилась в объятия жениха.

– Вот вам и подарок к именинам! – расстроенно протянула Евдокия Осиповна.

– Как это некстати! – с досадой заметила Елизавета Дмитриевна, подразумевая и Мишину новость, и шкодливую кошку, которая, воспользовавшись всеобщим расстройством, все-таки взобралась к ней на колени и вцепилась когтями в складки платья.

Глава 4

Михаил Яковлевич уже почти три недели находился в море. В первые дни разлуки Маше казалось, что она умрет от тоски. Облегчение приносили лишь письма возлюбленного. Поначалу Колов писал часто, потом письма стали приходить все реже, а теперь уже неделя миновала, а все нет ничего. «Да и откуда им приходить, из пучины морской? Нептун, что ли, в роли почтальона выступит? – утешала себя девушка. – Покуда у берега стояли, вот и удавалось весточку передать, а теперь, видимо, в открытом море, разве что ветер принесет воздушный поцелуй!» Она уже не один раз перечитала каждое из писем, находя между строк все новые, не замеченные ею ранее, признаки любви. Жених не отличался многословием, чувства свои выражал скупо, точно отмеривал по капельке, но как она ценила эти строки, угадывая за ними движения губ, выражение глаз! В ответ она посылала целые оды, пылкие поэмы, не стесняясь своих чувств и не скупясь их изливать на возлюбленного.

И все же как тревожно, что нет никаких вестей. Это неприятное чувство поселилось где-то в желудке и подползало, как тошнота, всякий раз, когда Маша думала о Колове. А думала она о женихе почти постоянно, и неотступная тревога грызла ее изнутри. Маша зачастила в Никольский собор. Пылко молилась Николе Угоднику, покровителю плавающих и путешествующих, прося уберечь ее дорогого Мишеньку от всяческих напастей, ведь в море чего только не бывает. Ее молитва сливалась с молитвой священника, с пением, разносившимся под величественными сводами с хоров, и всюду в ликах святых ей чудился облик любимого человека.

– Ты совсем с лица спала! – сердилась на нее мать. – Что ты на пустом месте изводишься? Посмотри на себя в зеркало! Михаил Яковлевич вернется, тебя не узнает!

– Сама не знаю, – печалилась девушка, – только все думаю, как он там?

Спасаясь от тоски, она ходила к Кодовым в Коломну, но там было не до ее переживаний. Евдокия Осиповна более беспокоилась о том, что не успела вовремя снять дешевую дачу. Весна уже в разгаре, скоро уже подступит летняя жара, а дачи нет! Куда вывозить мальчиков да старика мужа подышать воздухом? Ведь в городе летом от пылищи с ума сойти можно! В прошлом году Миша суетился, бегал по сослуживцам, а нынче все пропало! Когда разговор заходил о старшем сыне, она только ахала да махала руками, зачем, мол, Маша расстраивает всех и тоску наводит. Девушка снова взялась обучать братьев, уже без оплаты, но теперь не только ученики, но и их учительница теряли время зря. Маша талдычила им что-то из истории да географии, а сама тем временем мыслями уносилась совсем далеко, на неведомый Транзундский рейд, к своему ненаглядному.

Минула еще неделя, а почтальон все не приносил долгожданного письма. Окна комнат квартиры Стрельниковых выходили на Крюков канал, а кухни – во двор, похожий на множество других петербургских дворов. Маленький, замкнутый, посреди чахлый кустик сирени. Напротив – окна других квартир и огромная глухая стена соседнего дома. Маша теперь подолгу стояла, уставившись в эту безликую стену, в ожидании почтальона. Однажды Елизавета Дмитриевна, выйдя из квартиры, внезапно вернулась, держа в руках большой плотный конверт. Маша бросилась к матери и выхватила послание, но тотчас же крик досады вырвался из ее груди. Почерк на конверте был незнакомый, а письмо адресовано Стрельниковой-старшей. Елизавета Дмитриевна несказанно удивилась, так как получать письма ей было не от кого. Письмо было написано на большом листе шелковистой дорогой бумаги, украшенной по углам виньетками: баронесса Корхонэн приглашала подругу юности с дочерью навестить ее. Баронесса писала, что они с сыном всякий раз снимают апартаменты, наезжая в столицу, принимают кое-кого из старых знакомых, и теперь хотели бы, чтобы Стрельниковы тоже оказали им честь и вошли в небольшой круг избранных друзей. Елизавета Дмитриевна так разволновалась, что решила никуда не ходить, и тут же присела в передней на стул, не выпуская письма из рук. Ее яркая беззаботная юность снова постучалась в дверь. Маша поспешно ушла в свою комнату, пытаясь отдалить предстоящую ссору. Мать так много в последнее время рассказывала о встрече с баронессой, о Смольном институте, о своей загубленной бедностью жизни, что, конечно же, она будет счастлива принять приглашение старой подруги. Маша же и помыслить не могла о том, чтобы отправиться куда-то веселиться, знакомиться с новыми людьми, наряжаться, улыбаться через силу. Но как отказать матери, чтобы не обидеть, не причинить боли? Когда Елизавета Дмитриевна вошла к ней, то при виде сияющего лица матери у Маши не хватило духу перечить. Она уныло согласилась сопровождать Елизавету Дмитриевну, оговорив лишь, что она не может через силу сделаться веселой.

Елизавета Дмитриевна прямо ожила. В ней проснулась жажда деятельности. Приводя в порядок их нехитрый гардероб, она проявила чудеса изобретательности и вкуса. Маша недоумевала, к чему весь этот переполох, ведь это просто визит вежливости. Елизавета Дмитриевна ничего не говорила дочери, но в глубине души затаилась дикая, полусумасшедшая надежда. Ведь молодой барон Корхонэн не женат, вдруг да и приглянется ему Машенька? Тогда нищего офицеришку с его отвратительной мещанской родней в отставку! Может, это счастливый случай, судьба, поворот жизненного пути, который приведет к богатству и счастью? Тогда все прежние невзгоды зачтутся! Только бы девочка не закапризничала, не принялась упираться.

И вот день визита настал. Нарядные и надушенные, Стрельниковы двинулись на извозчике в гостиницу, где баронесса с сыном занимали роскошные апартаменты. Маша стараниями матери была само совершенство. Да и Елизавета Дмитриевна на сей раз выглядела просто замечательно. Возбуждение, в котором она пребывала, нарядное платье и шляпа делали ее моложе лет на десять.

– Ах, мама! Как ты нынче хороша! – воскликнула девушка, с нежностью прикасаясь к щеке Стрельниковой. – Ну отчего, отчего ты не хочешь вновь выйти замуж? Дамы гораздо старше тебя устраивают свою судьбу!

– До меня ли теперь! – отмахнулась мать. – Вот ты удачно выйдешь замуж, и я буду спокойна, в этом мое счастье!

– Вот так ты всегда, а напрасно! – пылко возразила девушка.

Но Елизавета Дмитриевна не стала спорить. Она еще раз придирчиво оглядела Машу с головы до ног и осталась довольна. Они вошли в высокие двери и оказались в вестибюле гостиницы. Подскочивший портье, видимо, получил специальные указания, потому как их тотчас же подвели к лифту, и дамы поднялись на второй этаж. Маша робела, ее мать заметно нервничала, теребя ручку изящного ридикюля. Вот горничная распахнула дверь, и они оказались в просторной зале с великолепной мебелью. Маша никогда прежде не бывала в гостиницах, роскошь обстановки повергла ее в смущение.

– Как я рада видеть вас, моя милая! – раздался рядом голос с воркующими интонациями. – А это и есть ваша прелестная дочь?

Навстречу плыла невысокого роста дама, чрезвычайно худая, красивая, с острыми чертами лица, колким внимательным взглядом глубоко посаженных глаз, баронесса Корхонэн Аглая Францевна.

Маша поежилась от ее пристального взгляда. Но в следующее мгновение лицо Аглаи Францевны просветлело, словно она увидела перед собой то, что так долго искала. Она вся засветилась улыбкой, и эта улыбка совершенно покорила девушку.

Почти одновременно с матерью в зале появился и барон Генрих Корхонэн. Молодой человек оказался, как и мать, невысокого роста, он был даже чуть ниже Маши. Девушку поразила несоразмерность разных частей его тела. Очень крупная голова, чрезвычайно узкие плечи, маленькие ступни. Черты лица острые, в них, как и у баронессы, неуловимо мелькало что-то птичье. Впоследствии Маша пыталась припомнить, каким показался ей барон в первый миг. Ведь известно, что наши впечатления, по мере того как мы узнаем человека, могут совершенно измениться. Маша поклонилась молодому человеку, не вглядываясь в его лицо. К чему? Вряд ли они свидятся снова. Молодых людей представили друг другу. Когда Генрих Теодорович слегка прикоснулся к ее руке, она вздрогнула, точно очнулась. Мысль о том, что она произвела на барона впечатление, девушка тотчас же отогнала от себя. Мало ли мужчин, которые оглядываются ей вслед? Для нее в мире существует только один мужчина, которому хочется нравиться. Впрочем, приятно сознавать, что ты хороша собой!

Перешли к чайному столу, сервированному с величайшим вкусом. Елизавета Дмитриевна, углядев меж тарелочек с угощением лимбургский сыр и сыр невшатель – давно забытый вкус, невольно вспомнила жалкие мещанские разносолы на именинах Евдокии Осиповны и взглянула на дочь. Ну что надулась как мышь на крупу? Опять скучает, и оттого личико стало печальным и бледным.

– Мария Ильинична грустна, отчего, что тяготит нежную душу? – поинтересовался барон.

Голос молодого человека оказался необычайно приятным, интонации проникновенными, бархатными, впрочем, как и у его матери. Они говорили очень похоже.

– Ее жених, морской офицер, давно в походе, на военном корабле, и не дает о себе вестей, – поторопилась с ответом Стрельникова.

– А, жених! – протянул Генрих, и, как показалось Елизавете Дмитриевне, в тоне его послышалось разочарование. – Но ведь сейчас не война, ничего страшного.

Маша, когда речь зашла о Колове, встрепенулась, но баронесса, задав пару вопросов, более не стала проявлять интереса к этой персоне. Плавает далеко, и бог с ним.

Аглая Францевна оказалась большой мастерицей светской беседы. Она ловко втянула молчаливую девушку в разговоры о литературе, последних музыкальных новинках, веяниях моды. Маша постепенно оживилась, глаза ее заблестели, голос звенел, она преобразилась необычайно, чем доставила матери скрытую радость. Как жаль, что Михаил мало интересуется подобными материями, впрочем, до того ли ему! Иногда девушке так хотелось поговорить с ним о том, что она прочитала, что передумала, но, столкнувшись несколько раз с недоумением и непониманием, она больше не заводила разговоров на темы, неинтересные возлюбленному.

– Вы любите музыку, Мария Ильинична? – спросил Генрих.

– Да, музыка волнует меня.

– А какую музыку вы предпочитаете?

– Мне не пришлось всерьез учиться. Люблю, когда поют романсы. – Маша улыбнулась собеседнику и чуть покраснела под его пытливым взором.

– Матушка чудно музицирует. Жаль, что тут нет приличного инструмента, иначе вы бы могли насладиться ее игрой.

– Да, я обожаю музыку! – с чувством произнесла баронесса. – Особенно немецких и финских романтиков. Вегелиуса, к примеру.

– Увы, увы, это имя нам совсем незнакомо, – засмущались обе Стрельниковы. – Мы хоть и живем неподалеку от Мариинки, да только нам редко удается бывать там, – добавила Елизавета Дмитриевна.

Маша со вздохом кивнула. Как она любила театр! Но единственное, что они могли позволить себе, так это места во втором, третьем ярусе Мариинского театра или галерку Александринки, где собирались веселые и бедные студенты, гимназисты и всякий разночинный люд. Оттуда, с высоты, она жадно разглядывала яркий, нарядный партер, откуда ей, видно, не суждено насладиться спектаклем.

– Как славно, что вы любите театр! – Баронесса налила собеседницам душистого чая и продолжила: – В Гельсингфорсе тоже есть театр, оперная и драматическая труппа, но с Петербургом не сравнить. Поэтому мы, когда приезжаем в столицу, всегда абонируем ложу. Не желаете ли присоединиться к нам в ближайшее время?

Баронесса понравилась девушке сразу же. Ее подкупила искренняя приветливость, живой интерес, который проявляла Аглая Францевна к Елизавете Дмитриевне. В глубине души Маша очень боялась, что эта встреча заставит мать еще больше страдать от нынешнего унизительного положения, но баронесса так ловко и дружелюбно вела беседу, что Стрельниковы ни на одно мгновение не почувствовали себя неловко. Генрих, поначалу молчавший, заулыбался, стал шутить и вдруг оказался чрезвычайно мил. Нет, даже не мил, а просто необычайно хорош! Вот удивительное лицо у человека. Оно может быть совершенно бесстрастным, вроде как безжизненным, почти как маска, и в одно мгновение меняется и преображается. Словно наполняется изнутри некой странной красотой, а потом точно меркнет. Маша начала вглядываться в лицо нового знакомого, он поразил ее, но эта необычайная подвижность и изменчивость пугали и настораживали своей необычностью. Да, Корхонэн, должно быть, неординарный человек!

Возвращаясь домой, Елизавета Дмитриевна неожиданно для дочери вдруг всплакнула. Жалость к себе, обида на несправедливость судьбы не давали ей покоя. Ах, зачем, зачем она не послушалась родителей, зачем пленилась чувством, забыв о рассудке? Маше стало обидно за отца. Она любила его, хотя и понимала, что для матери это был явный мезальянс.

На другой день поутру Маша проснулась со странным чувством. Это была неведомая, беспричинная радость. Ей почему-то хотелось прыгать и петь. Такое она испытывала, пожалуй, только в детстве. Девушка подивилась, куда ушли гнетущая тревога, страхи, которые одолевали ее в последнее время? И впрямь, чего печалиться впустую! Она закружила по комнате. Длинные волосы, развевающаяся тонкая сорочка, сияющие глаза – такой и застала ее мать.

– Ты сегодня точно птичка поешь! – засмеялась Елизавета Дмитриевна. – А вот смотри, уже принесли от баронессы.

В руках у матери снова был конверт со знакомым почерком. Баронесса и Генрих приглашали Стрельниковых вечером в Александрийский театр, где они забронировали ложу. Маша даже запрыгала и захлопала в ладоши, так редко ей выпадало такое счастье. А следом посыльный принес изысканный букет камелий, при виде которого у обеих Стрельниковых перехватило дыхание.

После театра последовала прогулка на острова. Потом приглашение на обед, роскошная сервировка, устрицы, тропические фрукты, нежнейшие сыры, белая рыба, икра, шампанское на льду в серебряном ведерке. И снова театральная ложа. И опять букеты, розы, лилии. Они совершенно преобразили скучную квартирку Стрельниковых. Развлечения захватили обеих дам, дома они только и говорили, что о новых знакомых, их изысканных манерах, образованности, деликатности, вкусе. Машу потрясало, с каким чувством баронесса относилась к своему сыну. Она обожала его, преклонялась перед ним, боготворила его. Он отвечал на это нежной сыновней почтительностью. Впрочем, ведь и сама Маша трепетно любила свою мать. Иногда она с ужасом задавала себе вопрос, кого она любит на свете больше всего: Мишу или мать? Ответа не находила и страдала от этого.

Прошла неделя, разительно непохожая на предыдущие, наполненные тоской и ожиданием. Но вдруг встречи прекратились: приболел барон. Маша словно резко остановилась на бегу. Не видя Корхонэнов несколько дней, она словно очнулась от угара неуместного веселья. Тревога и страх снова овладели всем ее существом. Она ужаснулась, точно до этого была не в себе, будто ее подменили. Ведь она целую неделю не была у будущих родственников! И писем от Михаила так и не пришло! Она вдруг задумалась, с чего бы это баронесса и ее сын внезапно прониклись к обедневшей вдове с дочерью такой любовью? Воспоминаний юности достало бы на один визит вежливости, а тут целый водопад внимания и любезностей! Нет, здесь кроется что-то настораживающее, неискреннее, но что именно, непонятно! Мысль о том, что она могла приглянуться молодому неженатому Генриху, ей просто не приходила.

Глава 5

Маша долго читала в своей комнате книгу популярного романиста Извекова, по которому сходил с ума весь Петербург. Потом прикорнула и проснулась от звуков голосов. Она узнала их: разговаривали мать и баронесса. Аглая Францевна в их доме? Девушка вскочила и хотела уже было выйти к гостье, как вдруг остановилась. К чему? Опять визиты, развлечения, поездки… Отказаться неудобно, а так можно сказаться больной. Но очень хочется выйти, ведь такая тоска сидеть целыми днями дома и ждать весточки от Михаила!

Девушка вздохнула и остановилась посреди комнаты, так и не дойдя до двери. Нет, нет, она решила, что более не позволит себе ничего предосудительного. А то ведь в вихре этих развлечений в ее сознании даже промелькнула мысль: не слишком ли она идеализирует своего возлюбленного, так ли он хорош, как она представляет себе? Маша испугалась, прогнала подлую мыслишку прочь и твердо решила до возвращения Колова из дому не выходить, приглашений не принимать.

Дождавшись, пока стихнут голоса и хлопнет дверь, Маша подошла к окну. Нарядная коляска, важный кучер. Да, так и есть, баронесса собственной персоной, одна, без сына, стало быть, тот еще болен. И, пожалуй, нет ничего удивительного в том, что госпожа Корхонэн навестила приятельницу! Девушка поспешно направилась в гостиную, поправляя на ходу прическу. Гостиная встретила ее пустотой, хотя казалось, что Елизавета Дмитриевна сию минуту была тут, даже тяжелая портьера, закрывавшая дверной проем, еще колыхалась. Девушка обошла стол и только тогда увидела сложенную газету, лежащую на скатерти. Она присела и, бесцельно подвинув к себе газету, пробежала глазами несколько строк. Городские новости девушку не интересовали, она уже собиралась отложить неинтересное чтение, как внезапно наткнулась на знакомую фамилию. Сердце затрепетало.

«Трагическое событие в Балтийском море. Из Главного морского штаба передают… Броненосец „Князь Пожарский“… Сильнейший ураган и невиданный в наших широтах шторм… Шлюпочные учения матросов и нижних чинов в финских шхерах… Гибель русских моряков… Список погибших… Владимирский… Ишков… Карев… Колов…»

Рука еще цеплялась за край стола, а тело уже обмякло. Елизавета Дмитриевна едва успела подхватить дочь, но не удержала. На ее крик примчалась испуганная прислуга, Машу кое-как донесли до кровати.

Снова ужасное лицо плавает в каком-то месиве, тонет, выныривает, приближается, исчезает. Из грязно-коричневых клубов появляется когтистая лапа, покрытая клочковатой шерстью, и тянется к лицу. Вот кривые когти, омерзительно шевелясь, приближаются, скользят вниз и прикасаются к шее, груди, впиваются в кожу. Страшная боль пронзает тело.

Маша закричала и открыла глаза, но крик не стих, а перешел в протяжный стон, так как страшное видение не отступило. И боль не пригрезилась, она рвала душу на части, не давала дышать. Миша погиб! Она веселилась, а в это время шторм разметал по волнам шлюпки и принес смерть! Она хорошо помнила, как выл этот гибельный ветер за окном несколько дней назад, дождь лил стеной, а поутру в газетах сообщили, сколько в городе повалено деревьев, сорвано крыш с домов и сараев. Они-то вместе с маменькой расстраивались, что разлетелась крыша дровяного сарая! Вот как карает Господь! Она нарушила обет верности, Бог отнял у нее любовь и счастье! Ей незачем жить.

Маша отчаянно рыдала. Лицо ее опухло, покраснело, глаза заплыли, губы были искусаны до крови. Елизавета Дмитриевна, осунувшаяся, потерянная, металась около постели дочери, боясь оставить ее хоть на миг, справедливо полагая, что та в порыве неутешного горя может наложить на себя руки. Горничную срочно направили к баронессе, что вызвало недоумение прислуги: отчего барыня не посылает за доктором?

Маша сквозь слезы видела, как баронесса и мать тревожно о чем-то шептались, как на столике появились какие-то склянки. После ухода госпожи Корхонэн мать трясущимися руками отмерила по каплям принесенное баронессой снадобье и дала дочери выпить. Маша хотела оттолкнуть чашку, но рука только безвольно шевельнулась. Елизавета Дмитриевна почти насильно заставила ее сделать несколько глотков. Через некоторое время девушка почувствовала, что непосильная душевная боль, железной хваткой державшая ее сердце, вроде бы отступила. Тяжелая, свинцовая дремота стала одолевать Машу, заплаканные глаза закрылись сами собой. Последнее, что она запомнила, – как Елизавета Дмитриевна с несчастным видом шептала что-то о прощении, но девушка не уразумела, что мать имела в виду.

Очнувшись после долгого сна, Маша не могла понять, который час и что с ней произошло. О своей потере она вспомнила гораздо позже, а когда вспомнила, то боль уже была не столь нестерпимой, как в первую минуту. Несчастная лежала и смотрела в потолок, уже не помышляя о собственной смерти, теперь она пыталась представить, как ей жить без Михаила, без его любви, как она будет жить одна. Тихо, почти крадучись, вошла мать.

– Слава богу, ты проснулась! – со слезой в голосе произнесла Стрельникова и перекрестилась.

Девушка посмотрела на мать отсутствующим взором и поморщилась, пытаясь что-то уяснить для себя.

– Я долго спала?

– Два дня кряду!

– Что ж, теперь вся моя жизнь – сон. Миши больше нет, нет смысла, нет любви, нет надежд! – И она снова уставилась в потолок.

– Не смей так говорить! – вдруг неожиданно громко и зло вскричала Елизавета Дмитриевна. – С чего это ты себя хоронишь? Ведь он не муж тебе, ты еще очень молода, перед тобой вся жизнь!

– Мама, я знаю, ты не очень радовалась моему выбору, но только сейчас не надо об этом! Грех так говорить, когда смерть унесла мою радость, мою любовь! – Она всхлипнула, но слезы как будто иссякли.

– Бог с тобой, Мишеньке светлая память! Царствие Небесное! Я же о тебе переживаю, ведь ты у меня единственная, ненаглядная девочка. Сердце разрывается, глядя на твои страдания. Машенька, ангел мой, горе твое ужасно, но время все лечит. Посмотри на меня, ведь я пережила смерть мужа. И живу! Потому что у меня есть ты, живу для тебя! А ты еще будешь счастлива, поверь! Конечно, сейчас мои слова кажутся тебе кощунственными, но пройдет время, и боль притупится, ты поймешь, что я была права. Главное, не впадай в грех тоски и уныния, не убивай меня своим отчаянием, родная!

Стрельникова присела на край постели и погладила дочь по голове. Девушка уткнулась матери в грудь и тихо заплакала, но это уже был знак смирения с ужасной судьбой, покорности, приятия печальных перемен.

Через два дня Маша уже смогла встать, хотя чувствовала сильную слабость. Слегка кружилась голова, сохло во рту, мать постоянно приносила ей воды, морса, чаю и щедро капала туда из флакончика, привезенного баронессой. Маша не сразу обратила внимание на этот флакончик, а когда спросила у матери, что это за снадобье, его уже осталось чуть-чуть на донышке.

– Ах, дитя! Это успокоительный настой целебных трав. Аглая Францевна, услышав про нашу беду, сразу же привезла его для тебя. И, слава богу я сама вижу, как тебе от него легче на душе сделалось!

И вправду, Маша обратила внимание, что после чудесных капель ее горе как будто отступало. Нет, ощущение потери осталось, но уходила непреодолимая тоска, безутешное страдание сменялось светлой мягкой печалью.

Как-то Маша вдруг потребовала от матери злополучную газету.

– Нет, – твердо воспротивилась та, – я не дам тебе! Ты будешь читать и снова, как в первый миг, переживать и отчаиваться! Ты и так едва жива, посмотри на себя, краше в гроб кладут!

– Мне не для кого теперь красоваться! – Девушка глянула на себя в зеркало. Мать права, это ужасное, незнакомое, измученное отражение – не она. Впрочем, ей все равно. Из дому ей незачем выходить, только разве что…

– Мама, ты ходила в эти дни к Коловым, пока я в беспамятстве лежала?

– Скажешь тоже! Как бы я тебя одну оставила! – Мать нарочито сердито засопела.

– Как! Ты не сходила к ним! Не высказала нашего горя, не сообщила, что я не могу прийти к ним, оттого что силы меня оставили! Боже! Мама! Как ты могла! Ведь они невесть что обо мне думают! Невеста погибшего сына – не пришла разделить с ними общей беды!

– Не до тебя им! – сердито отмахнулась Елизавета Дмитриевна. – Придешь, а они скажут: вот, накаркала! Все страдала да тосковала, вот оно так и вышло!

Но девушка уже не слушала. Она поспешно направилась к себе и стала собираться. Надела темное платье.

– Мама, – с укором продолжала Маша, – надобно платье отдать перекрасить в черный цвет, ведь мне не в чем выйти, траурного нет!

– Тебе вовсе незачем носить траур, ты не вдова!

Маша с изумлением воззрилась на Елизавету Дмитриевну. Она и помыслить не могла, что ее кроткая любящая мать, с которой они жили в совершенном согласии, в такой ужасный момент вдруг резко возразит ей!

– Маменька, позвольте мне самой решать, как мне поступить! – твердо произнесла дочь.

Маша вышла на набережную. Она шла с трудом, голова кружилась, тротуар наплывал, лица прохожих сливались в одно безликое пятно. Было тепло, но ее слегка знобило. Как назло, не попадалось ни одного извозчика. С трудом переставляя ноги, она брела к знакомому дому на Дровяном переулке. Как она войдет, что скажет, как встретят ее? Она с ужасом представила отчаяние, но теперь не только свое, с которым она уже смирилась, но и всех Кодовых, потерявших кормильца, любимого старшего сына, надежду и опору семьи. Как они теперь будут жить? Влачить еще более жалкое существование? Младшим братьям уж точно придется распроститься с гимназией и поступить куда-нибудь работать.

И вдруг она услышала их голоса. По противоположной стороне улицы шла Евдокия Осиповна с мальчиками. Она была в ярком платье, маленькой выцветшей шляпке, румяная и веселая. Мальчики, по обыкновению, скакали вокруг матери, треща без умолку. Все трое громко смеялись, на их лицах не было и следов пережитого несчастья. Маша остолбенела. Какой ужас! Они ничего не знают! Морское ведомство им ничего еще не сообщило! Ей придется выступить в роли гонца, принесшего дурную весть! У девушки подкосились ноги. Она явственно представила себе, что скажет ей Евдокия Осиповна, узнав, что сын погиб. Именно из ее, Машиных, уст ей будет особенно тяжело узнать это! Нет, она не сможет этого сделать! Но как поступить? Убежать, скрыться и прийти уже потом, позже, когда…

Гогочущая троица надвигалась. Еще миг, и они увидят ее, в темном платье, печальную, начнутся расспросы, потом крик, вопли! Нет, немыслимо, невыносимо! И в это мгновение коляска поравнялась с девушкой и на какое-то время скрыла ее от Кодовых. Маша ускорила шаг, чтобы идти вровень с коляской.

– Мария Ильинична! – раздался рядом певучий голос баронессы Корхонэн. – Вы куда-то спешите? Позвольте предложить вас подвезти!

Коляска остановилась, и рука в шелковой перчатке протянулась к девушке. Маша замерла от неожиданности, а потом шагнула на ступеньку. Дверца захлопнулась, словно птичья клетка. Коляска быстро покатила вдоль канала, а веселое семейство, перейдя дорогу, продолжило свой путь там, где только что шла Маша.

Глава 6

– Вы, милая, совсем с лица спали, – с сожалением произнесла Аглая Францевна, бросив на девушку быстрый оценивающий взгляд. – Так нельзя, дружок, вы уморите себя!

– Мне теперь все равно, – уныло ответила Маша.

– Простите, мои слова могут показаться вам неуместным морализаторством, но ведь вы не одна на свете, ваша жизнь тесно связана с жизнью вашей матери, которая души в вас не чает.

– Вот мы с маменькой и будем теперь вдвоем дни коротать. – Маше не хотелось продолжать разговор. Ах, если бы не досадная встреча, она ни за что бы не села в коляску и тем более не стала бы обсуждать с баронессой свое нынешнее положение. И что ей за дело до этого?

– Не знаю, вправе ли я, – мягко продолжала собеседница, делая вид, что не понимает Машиного нежелания быть откровенной, – могу ли я сказать вам теперь?

Девушка насторожилась. Лицо баронессы выражало сомнение и нерешительность.

– Впрочем, я думаю, что поступлю правильно, сказав вам именно теперь. Ваша мать тяжело больна, она нуждается в лечении и отдыхе, ей необходим покой, уход и свежий воздух. Оставаться летом в Петербурге совершенно невозможно, ее легкие в критическом состоянии, и, если не принять спешных мер, все может закончиться трагически, а вы, бедное мое дитя, в одночасье окажетесь не только соломенной вдовой, но и сиротой!

Маша была совершенно сбита с толку.

– Бог мой, с чего вы взяли? Мама никогда ничего мне не говорила, я не замечала никакого серьезного недомогания, она не жаловалась в последнее время.

– Вот именно, в последнее время, а ведь раньше, еще при жизни вашего отца, она сильно хворала, только вы были малы и не понимали, что происходит. А потом, видимо, болезнь отступила, притаилась, да не ушла и грянула именно теперь. Известное дело, пришла беда – отворяй ворота!

– Но откуда это известно вам, если даже мне она ничего не говорила?

– Покуда вы пребывали в беспамятстве, мы провели немало времени. Елизавета Дмитриевна, может, и мне бы ничего не сказала, да только ваше состояние побудило ее признаться мне. Она не знала, где взять деньги на лечение, если вы всерьез разболеетесь, ведь у нее не было нужной суммы, чтобы поехать на воды или вновь пройти полный курс лечения, который в свое время ей так помог. Конечно, нет ничего удивительного, что и теперь ваша мать ничего вам не скажет, до того ли вам?!

– О, нет! – Маша застонала и откинулась на спинку сиденья.

Лошади бежали легкой рысью, коляска мерно покачивалась на хороших английских рессорах. Баронесса жила в столице на широкую ногу. Аглая Францевна внимательно поглядывала на Машу. Несчастная, измученная горем девушка, казалось, зажмурилась, пытаясь по-детски защититься от этого жестокого мира, от судьбы, наносящей безжалостные удары! Наконец веки с усилием разомкнулись.

– Как страшно! Я не переживу еще одной потери! Что теперь делать? Что говорят доктора?

– Только одно! Покинуть город с его грязным пыльным воздухом и отправиться на все лето туда, где сама природа лечит.

– Но куда же нам ехать, если в этом году мы даже дачу не смогли снять?

– Дача – это не выход. Какой прок от жалкого домишки, комнаток, перегороженных дощатыми стенками, убогого неустроенного быта, сырости. Я предлагаю вам поехать с нами на все лето в наше финское имение. Там комфорт, прекрасные условия, вы проведете время среди божественной природы, чистейшего воздуха, вблизи моря. Вероятно, вы знаете, что многие состоятельные люди проводят лето в Финляндии. Там чудесный здоровый климат, способствующий избавлению от многих недугов.

– Как вы добры! – Маша всплеснула руками. – Для мамы это просто спасение!

– Но есть одно обстоятельство, – баронесса сделала паузу, – надобно ехать немедля, наши с сыном дела не требуют отлагательств.

– Но что мне делать? – девушка бессильно уронила руки на колени. – Я должна дождаться похорон Миши, выразить соболезнование Кодовым, а ведь они еще ничего не знают, я не была у них.

– Дитя, – Аглая Францевна слегка приобняла Машу, – у моряков одна могила – море. Вы можете написать им, может быть, для вас это будет проще. Впрочем, я не настаиваю. Завтра же мы с Генрихом уезжаем и, вероятно, очень долго не появимся в столице.

Маша колебалась. Она понимала, что нельзя упустить такой шанс, ведь матери необходимо лечение. Казалось, чего проще, приехать попозже, но где взять деньги на переезд? Что важнее: заботиться о живых или блюсти память мертвых? Однако не повидать Кодовых именно теперь немыслимо, как ей потом смотреть им в глаза? Впрочем, теперь, когда Миши нет, вряд ли они будут видеться!

Маша опустила голову, и баронесса поняла, что девушка приняла трудное для себя решение.

– Я знала, что вы любящая дочь! – с чувством произнесла баронесса. – Уверена, что Елизавета Дмитриевна оценит ваш шаг!

Стрельникова и впрямь обрадовалась, хотя, как показалось Маше, поначалу мать несказанно удивилась, узнав, что уже завтра они едут в Финляндию.

– Мама, почему ты скрывала от меня правду о своем здоровье? – укорила дочь Елизавету Дмитриевну.

– Что толку было говорить тебе о моих недугах, денег на лечение все равно нет! – мать развела руками. – Спасибо баронессе Корхонэн, благодетельнице, без нее совсем бы пропали!

Маша внимательно посмотрела на мать. Что-то неискреннее промелькнуло в последних словах и взгляде Стрельниковой, но Маша не могла понять что. Елизавета Дмитриевна, как ей показалось, даже смутилась и отвела глаза. Наверное, ей неловко принимать помощь от богатой приятельницы, решила дочь.

Как иногда стремительно меняется жизнь. Еще вчера Маша лежала убитая горем, ей не хотелось жить. Тесная квартирка. Семейство Коловых, которое так и не стало ее новой родней. Непроходящее ощущение горя, пустоты бытия. И вдруг шумный и пыльный Петербург остался позади, таможня в Валкеасаари на границе Великого княжества Финляндского обозначила рубеж в жизни Маши Стрельниковой. Боль постепенно утихала, уступая место тихой печали. Родовой дом Корхонэнов был построен еще в Средние века, при шведских рыцарях. Тогда еще Выборгская земля, Терра Вибургенсис, принадлежала Шведскому королевству. На оконечности мызы, глубоко вдающейся в Финский залив, среди огромных сосен, гранитных глыб и скал, белого песка, притаился этот дом. Его мощный фундамент был сооружен из серых неотесанных больших валунов. Высокая двускатная крыша гордо красовалась среди дремучих елей. Само здание много раз перестраивалось и достраивалось в соответствии со вкусами следующих поколений владельцев. Особой архитектурной изысканностью оно не отличалось, но поражало основательностью, мощью. Суровость внешнего облика дома скрашивалась легкой летней верандой, цветными стеклами, оранжереей, наполненной экзотическими растениями. По усадьбе были разбросаны затейливые беседки, скамейки, приземистые хозяйственные постройки. Мыза, врезавшаяся в залив, как бы притягивала россыпь островов. На ближайшем острове, куда был переброшен изогнутый мост, заботливые хозяева высадили плодовые деревья и кусты, которые, несмотря на суровый климат, прижились и понемногу плодоносили.

Комнаты дома были обставлены с большим вкусом и обстоятельностью. Старинная темная мебель, охотничьи трофеи – лосиные головы с ветвистыми рогами и медвежьи шкуры с оскаленными мордами, картины в пудовых рамах, неподъемные бронзовые канделябры, тяжелые бархатные занавеси на окнах и дверных проемах, скрипучие лестницы с отполированными за века перилами, огромные высокие постели с невесомыми перинами, разнообразное столовое серебро, переливающийся хрусталь, немногочисленная вышколенная прислуга, быстро и молча выполнявшая любое приказание, – все это великолепие привело Машу в величайшее замешательство.

В книгах ей приходилось читать о старинных аристократических домах, изысканной роскоши, трепетном сохранении вековых семейных традиций, но она и представить не могла, что ей доведется увидеть это наяву. К своему стыду, она должна была признать, что ей все это ужасно нравилось. Хотя перед отъездом Маша дала себе слово, что будет по-прежнему нести свой крест, отрекаясь от любых развлечений.

– Вас заинтересовали наши фамильные портреты? Тут несколько поколений Корхонэнов! – с гордостью произнесла хозяйка дома. – Этот кисти Финберга, а этот принадлежит самому Экману отцу финской живописи.

Маше ничего не говорили незнакомые финские фамилии, но она вежливо продолжала изучать полотна на стенах. Особенно ей понравился парный портрет высокого молодого мужчины в охотничьем костюме и маленькой невыразимо прелестной женщины в шляпке с пестрым пером. Мужчина был широкоплеч, с резкими чертами лица, сердитым взглядом, а женщина – трепетная, точно птичка, пойманная суровой рукой охотника. Маша пригляделась. Господи, так это же баронесса!

– Да, вы угадали. Это мы с супругом, вскоре после нашей свадьбы. Давно это было!

Маша хотела было спросить о покойном бароне, но хозяйка уже увлекла ее дальше. В доме было множество картин. Восхитительные романтические финские пейзажи Холмберга, сентиментальные идиллические виды братьев фон Райт.

– У вас здесь просто музей! – восхитилась гостья.

– Генрих любит искусство и сам немного занимается живописью.

– Генрих Теодорович рисует?

– Да, немного. Он брал уроки рисования, хотя в основном мой сын – самоучка. Но увлечение живописью – его тайна! Он сам, если захочет, расскажет вам об этом и, быть может, покажет свои работы!

Девушку захватила атмосфера старого дома, затерянного в глуши. Оторванность от большого города, это обступавшее мызу холодное море, голые скалы произвели на нее неизгладимое впечатление. Вокруг простирались глухие леса. Вековые ели, огромные папоротники, валуны, невесть откуда взявшиеся посреди леса, словно их ненароком обронил какой-то гигант.

Хозяева окружили гостей необычайным вниманием. Каждой из них было отведено по отдельной комнате с огромной кроватью и бельем с вышитыми монограммами. Для Елизаветы Дмитриевны раз в неделю специально доставляли из источника минеральную воду, которая, как считалось, прекрасно влияет на ослабленное здоровье. Хозяйка дома каждый день лично приносила в комнаты гостей свежие цветы из оранжереи, а также графины с прохладительными напитками, столь необходимыми в жаркую пору. Маша и мать совершали прогулки и, если позволяла погода, посещали соседние острова. Молодой барон часто сопровождал дам, хотя, по собственному признанию, прогулок не любил. Обычно Генрих сидел на веслах, и всякий раз, когда они находились рядом, Маша чувствовала его нарастающее внутреннее напряжение. Она, конечно, отдавала себе отчет в том, что нравится Корхонэну, но в ее обугленной страданием душе не было места для нового чувства. Не приживется побег на выжженной почве.

Глава 7

Время текло незаметно. Сначала Маша считала дни, отмечая про себя срок пребывания в этом раю, а потом оставила. Какой прок, все равно к осени им с маменькой суждено вернуться к прежней жизни с ее повседневными заботами. Раньше унылый быт не очень тяготил. Она жила любовью, ощущением приближающегося счастья, и за этой яркой ширмой нестрашными казались все невзгоды и неурядицы. Дороговизна продуктов и дров, стоптанные ботиночки, маменькина озабоченность, сетования кухарки на жалованье, не выплаченное вовремя. Какие пустяки, ведь вечером она увидится с Мишенькой! Но теперь Миши нет и не будет никогда. Она уже почти свыклась с этой ужасной мыслью. В первые дни пребывания на «Сиреневой вилле» Маша мучительно долго писала письмо Коловым. Почему-то она не могла найти нужных слов, чтобы высказать свою глубокую печаль, объяснить, почему ее нет рядом с ними. Она писала, что ежеминутно вспоминает свою утрату, молится за упокой души Михаила. Однако каждый прожитый в усадьбе день все дальше и дальше отодвигал тоскливые переживания. Глядя поутру в окно на мерцающие воды залива, слушая шум сосен, плеск волн, пение птиц, она наполнялась удивительным покоем. День ото дня она становилась все умиротворенней и радостней. Лицо слегка загорело, приобрело свежий и здоровый вид, глаза снова блестели, а на устах все чаще гостила улыбка. Маша сама себе удивлялась, как быстро, непростительно быстро она стала забывать погибшего жениха. Душевную боль точно рукой сняло. Порой ее охватывал безотчетный восторг, какое-то неуместное веселье. Девушка пугалась. Значит ли это, что она совсем бездушная, безнравственная особа, неспособная на длительное и прочное чувство? Ведь не прошло и месяца, как она поклялась, что будет верна памяти Миши до самой смерти! Усилием воли она заставляла себя вернуться в прежнее состояние, но душа не желала более страдать, хотелось радости и новых чувств! Но как это дурно, говорил разум, неприлично, постыдно! Не в силах разобраться в противоречивых чувствах, дочь обратилась к матери.

– А что, мама, после смерти отца ты долго горевала, убивалась, тосковала?

– Видишь ли, деточка, – осторожно начала Елизавета Дмитриевна. – Конечно, ощущение потери трудно оценить. Тебе сейчас кажется, что ты потеряла все, но внутренний голос говорит, что впереди еще вся жизнь, и надежда на счастье не покидает тебя, как бы ты ни гнала ее прочь. А для меня все ушло в могилу вместе с твоим отцом, но оставалась ты. Ты и стала моей надеждой, тобой, твоим счастьем я жила и живу. Я не могла позволить себе долго горевать по мужу, горе опустошает, делает человека слабым и беспомощным. И что бы тогда стало с тобой?

– Простите, я случайно услышала ваш разговор!

Стрельниковы вздрогнули, они сидели на скамейке в тени высоких кустов сирени и не видели, как появилась хозяйка поместья.

– О чем вы печалитесь, Машенька? – продолжила баронесса. – Вам кажется, что вы неприлично скоро перестали горевать о погибшем женихе? Приняли мое приглашение и живете в свое удовольствие?

Маша густо покраснела, настолько точно Аглая Францевна сформулировала ее внутренние сомнения, которые она хотела бы все-таки сохранить в тайне.

– Вам нечего стыдиться. Ваши мучения понятны мне. Ведь я тоже прошла через боль утраты единственного возлюбленного, моего мужа. И когда новая любовь стала заполнять пустоту души, я, как и вы, испугалась.

– Новая любовь? – удивилась девушка.

– Да, природа не терпит пустоты. Душа не может не любить. Но мое сердце после смерти супруга стало принадлежать только одному человеку на свете, моему сыну, которого, как вы видите, я люблю совершенно безумно и не скрываю этого. Если бы у вас был ребенок, вы бы, подобно вашей матери, перенесли свое чувство на него. И терзались бы угрызениями совести оттого, что тоска проходит. Любовь, как лекарство, врачует нежными прикосновениями, словно зализывает раны. И ваша боль тоже постепенно пройдет, как глубокая рана, которая неизбежно затягивается.

– Но я никого не люблю, кроме мамы, и вряд ли полюблю еще раз.

– Конечно, вы вправе лелеять свою печаль, но эта любовь может жить и вне вас, вашей души, и эта любовь другого человека будет столь же целительна, только не нужно от нее отказываться!

Маша молчала, ей стало неловко. Ее лицо все еще рдело краской смущения. Аглая Францевна улыбалась, глядя в сторону, показывая всем своим видом, что последние слова ни к кому из присутствующих не относятся. Елизавета Дмитриевна, не выдержав нарастающей неловкости, резко вздохнула. Слишком прямолинейным показалось ей высказывание приятельницы. В последнее время Генрих совершенно явственно стал выказывать Маше знаки своего расположения, и надо было быть абсолютно наивной или незрячей, чтобы не заметить этого.

Маша была так зачарована домом, окружающей природой, что словно ослепла. Вернее, она видела и не видела одновременно. Например, девушка всегда замечала, с каким вкусом одета хозяйка поместья. Аглая Францевна совершенно околдовала обеих Стрельниковых. Она была сама изысканность, само доброжелательство, вкус, такт, изящество – словом, образец для подражания! Девушка только диву давалась, как дама в летах может быть такой обворожительной. Единственно, что портило баронессу, так это ее неестественная худоба. Запавшие скулы, заострившийся нос, глубоко посаженные глаза – все это делало ее иногда похожей на какую-то хищную птицу. Особенно неприятными казались иссохшие руки с синими прожилками, поэтому баронесса редко показывалась без перчаток. Впрочем, ее глаза сияли и лучились, на губах играла мягкая улыбка, а тонкая талия и безупречная осанка и вовсе наводили на мысль о том, что перед вами не стареющая мать взрослого сына, а юная девушка. Очарованная хозяйкой дома, Маша не уделяла достаточного внимания сыну. Хотя, казалось бы, девушка должна всегда учитывать, что в доме живет молодой неженатый мужчина. Она, не допуская и мысли о возможности нового чувства, в первое время воспринимала Генриха Корхонэна как нечто вторичное, не слишком значимое. Тем более что ей представлялось, в доме царит его мать, придавая смысл жизни обитателей поместья. Но через некоторое время девушка начала понимать, что ее первые впечатления ошибочны. Генрих хоть и притаился в тени матери, но его настроения, желания, капризы и прихоти определяли настроение и поступки баронессы. Маша не могла его понять. Он производил сложное впечатление. Вернее, оно было настолько многообразным, что, в конечном итоге, совершенно невозможно было понять, что это за человек. При первой их встрече в Петербурге Корхонэн вел себя безукоризненно, каждый его жест свидетельствовал о великолепном воспитании, аристократизме. Его поступки, манеры, речи, одежда казались ожившей страницей любовного романа, где Генриху отведена роль идеального персонажа. В поместье барон переменился, он выглядел теперь человеком, проспавшим полжизни. Он медленно двигался, вяло участвовал в общей беседе, почти все время проводил в своих комнатах. Его рассеянный взгляд обретал остроту и пронзительность лишь при виде Маши. Не раз, почувствовав этот взор, девушка ежилась, ей становилось не по себе. Поначалу Маша поддерживала общение вовсе не с молодым человеком, а с его матерью, испытывая подлинное наслаждение от беседы со столь прелестной и образованной особой. И только по прошествии двух недель, когда гостьи освоились в поместье и вдвоем отправлялись на дальние прогулки, не боясь заблудиться, Генрих оживился и преобразился просто на глазах. Как-то раз Маша на закате дня решила пройтись вдоль берега. Мать к вечеру устала и прилегла отдохнуть. Дочь не стала тревожить ее. Елизавета Дмитриевна явно поправлялась, во всяком случае, вид у нее был бодрый и цветущий. Бредя вдоль берега по песку, упиваясь тихим шепотом волн, которые подбирались к самым туфелькам, Маша пребывала в сладостном спокойствии. Это ранее неведомое ей чувство теперь постоянно сопутствовало ей. Природа этих мест оказывала на нее просто волшебное воздействие. Ведь даже во времена своей счастливой помолвки с Михаилом она не испытывала такого удивительного необъяснимого умиротворения. Маша прошла вдоль берега, потом свернула на тропинку, которая вела от залива к лесу. Огромные деревья сомкнулись над ее головой, таинственно зашелестели, зашуршали. Девушка остановилась, тропа терялась в высоком папоротнике. Вот незадача, не хватало еще заблудиться, а ведь она даже никого не предупредила, что уходит одна. Маша задумалась, пытаясь припомнить, как она шла. И тут вдруг непонятное шевеленье привлекло ее внимание. Папоротник задрожал, в высокой траве неподалеку от девушки мелькнуло нечто большое и темное.

«О боже! Волк!» – только и подумала она.

Тень метнулась с другой стороны. Существо двигалось большими кругами, приближаясь к Маше. Она бросилась бежать куда глаза глядят, спотыкаясь о корни деревьев, которые норовили ухватить ее и повергнуть на землю. Неведомый преследователь с тихим непонятным угрожающим звуком настигал ее. Она уже хотела звать на помощь, как вдруг прямо перед ней внезапно вырос Генрих.

– Ах, какое счастье! Это вы! Спасите меня, тут волки! – Маша бросилась к барону.

Молодой человек, одетый в охотничий костюм, подхватил ее и удержал, иначе бы Маша упала.

– Вы напрасно уходите одна, пусть и не очень далеко, но все-таки не стоит этого делать. Места тут глухие, всякие звери водятся, в том числе и волки. Правда, тот, кто вас напугал, – это совершенно иной зверь.

С этими словами он свистнул. Из густого папоротника и низких елок выпрыгнул огромный черный пес. Маша ахнула, такой большой и грозной показалась ей собака. Раскрытая пасть, острые клыки – разорвет одним махом, – кроваво-красный язык, настороженно торчащие уши и глаза, блестящие, пронзительные, как у самого Генриха.

– Что же ты, Лайен, испугал нашу гостью? – укоризненно заметил барон. – Я что тебе приказал – ищи! – и только-то!

Собака склонила голову и заворчала, словно оправдываясь, мол, не хотела, что поделаешь, барышня пугливая оказалась!

– Знаю, знаю я тебя, круги наматывал, прятался, нет бы голос издалека подать, но нет, ты таился в траве, страху напускал! Так ведь дело было, Мария Ильинична?

Маша с изумлением слушала этот своеобразный диалог, и ей казалось, что пес осмысленно воспринимал речи хозяина. Но она не могла еще отойти от пережитого испуга и косилась на пса со страхом и подозрением.

– Вы, мадемуазель, не сможете заблудиться в этих местах, Лайен вас и под землей сыщет! Ну, сделал свое дело – и ступай, оставь нас!

Пес исчез мгновенно, точно его тут и не было. Слегка колыхнулась ветка ели, и все замерло. Маша только покачала головой.

– Храбрая вы, Мария Ильинична! Другие уже, наверное, в обморок упали бы.

– Нет, не преувеличивайте, господин барон, я очень испугалась. Я всего боюсь на свете, а пуще всего… – она запнулась, – неожиданного несчастья, которое ломает тебя всю, корежит жизнь, вынимает душу.

Маша замолкла, потому как сама не ожидала, что вдруг станет говорить с Корхонэном на подобные темы.

– Парадокс жизни состоит в том, что обстоятельства, делающие несчастным одного, приносят надежду на блаженство другому, – глядя собеседнице прямо в глаза, тихо произнес Генрих.

– Не понимаю, как это может быть? Горе и счастье не могут являться разными сторонами одного и того же.

– Не существует несчастья или счастья как таковых, есть только наши ощущения, переживания, то, как мы понимаем то или иное событие.

– Но ведь смерть есть, есть! И это несчастье!

– Это несчастье для матери, потерявшей сына, какое-то время для вас. А для меня – удача!

– Как это? – Маша отшатнулась от собеседника. Ее сотрясала дрожь, она уже догадывалась, что тот скажет дальше.

– Удача, что вы лишились жениха, что вы ныне свободны. Теперь я могу уже прямо и без околичностей сказать вам, Мария Ильинична: я влюблен в вас, покорен вами, очарован, и я не собираюсь отступать. Вас ужасает мой цинизм? Мои чувства служат тому оправданием! Я не намерен уступать никакому сопернику. Пусть он даже теперь живет только в вашей памяти, я буду бороться, чтобы снискать ваше расположение!

– Но это нечестная борьба, условия неравны! – пролепетала девушка.

– В борьбе за любовь не может быть правил! Я готов бросить к вашим ногам все, чем располагаю! Все, что вы видите вокруг, и все, что вам так нравится, может стать вашим навеки! Ваш жених геройски погиб, вечная ему память! Но вы-то живы, и рядом с вами живая плоть, горячая, зовущая!

Генрих резким движением притянул Машу к себе. На мгновение их лица оказались совсем близко. Маше это было непривычно, так как Михаил был высокого роста, и ей приходилось приподниматься на цыпочки, чтобы поцеловать его. Нет, он не посмеет, она не должна… Но губы Генриха уже прикоснулись к ее губам, его язык уже начал свой путь поиска. Его руки, нервные и горячие, перебирали складки платья. Маша не успела понять, что происходит, как оказалась сжата страстным объятием. Она безвольно закрыла глаза. Но Корхонэн успел понять ее смятение. Кольцо разомкнулось, он шагнул назад.

– Мари, я не хочу нарушить приличия, но я не отступаю! Я намерен теперь же, в присутствии наших матерей, сделать вам предложение стать моей женой. У вас есть время его обдумать. – Он вытащил из жилетного кармана золотой «Брегет», выразительно щелкнул крышечкой часов. Время пошло!

Глава 8

«Господи, не лишай меня Твоей поддержки! Вразуми! Как мне поступить? Разве я могу предать память Миши, с какими глазами я предстану перед Тобой, о, мой Бог, на Твоем суде?»

«Неразумная, что с тобой будет, если ты откажешься от предложения барона? Есть ли у тебя выбор? Маменьке необходимо лечение. А когда придет зима, вы снова окажетесь вдвоем в своей жалкой квартирке, и не будет денег на лекарства и визит врача. На какие средства ты собираешься жить дальше? Снова грошовые уроки тупоголовым неучам? Опомнись, разве еще выпадет тебе такая удача, такой богатый и замечательный жених? Такое только в сказках бывает!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.