Становление субъектности учащегося и педагога. Экопсихологическая модель

Предисловие от редактора

Предлагаемая вниманию читателей коллективная монография подготовлена по материалам гранта РГНФ «Становление субъектности учащегося и педагога: экопсихологическая модель» (проект № 14-06-00576а) коллективом авторов: В. И. Панов (научный редактор), С. Л. Зотова, Э. В. Лидская, М. О. Мдивани, И. В. Плаксина, Н. М. Сараева, Ш. Р. Хисамбеев.

Идея проекта и, соответственно, монографии заключалась в предположении, что применение экопсихологического подхода к развитию психики [Панов, 2004–2014] позволит подойти к изучению становления феноменов психической активности, субъекта деятельности и субъектности с единых методологических позиций – как разным проявлениям единой по своей природе психики. Согласно этому подходу под субъектностью понимается способность индивида быть субъектом (носителем) психической активности в форме деятельности (действия) того или иного вида (двигательной, речевой, коммуникативной, учебной, профессиональной и т. п.).

Эта идея возникла значительно раньше, когда в начале 2000-х годов мы столкнулись с необходимостью объяснения и концептуализации эмпирических данных, полученных Г. П. Поздняковой при обучении двигательным навыкам детей среднего и старшего дошкольного возраста. С этой целью была разработана экопсихологическая модель становления субъектности, включающая в себя пять стадий: 1) стадия развития субъекта восприятия; 2) стадия развития субъекта репродуктивного воспроизведения как субъекта подражания; 3) стадия развития субъекта произвольного выполнения действия при внешнем контроле со стороны другого, чаще всего – педагога или другого взрослого; 4) стадия развития субъекта произвольного выполнения действия при внутреннем контроле; 5) стадия развития субъекта экстериоризации контроля, т. е. субъекта экспертной оценки правильности выполнения требуемого действия другими индивидами [Панов, 2004]. Данная модель легла в основу кандидатской диссертации Г. П. Поздняковой [Позднякова, 2006] и затем была опубликована как результат коллективного труда [Панов, Позднякова, Хисамбеев, Лидская, 2009]. В отличие от традиционно гносеологического понимания субъекта и субъектности, когда субъект рассматривается как полюс субъект-объектного отношения, в этой модели был введен онтологический смысл субъектности как становящегося качества (способности) человека, которое может существовать как в возможности (в виде спонтанной психической активности), так и в действительности (в виде способности индивида быть субъектом произвольного действия).

В дальнейшем возникло предположение, что данная модель может быть применена к анализу становления субъектности в разных видах деятельности, что послужило причиной теоретического анализа соотношения понятий «субъект», «субъектность», «активность» и «действие (деятельность)» [Панов, 2007, 2014, 2016].

В результате, исходя из основных позиций экопсихологического подхода к развитию психики (как становящейся формы бытия, обретающей свое феноменальное существование во взаимодействии индивида с окружающей средой), была разработана экопсихологическая (онтологическая) модель становления субъектности как способности быть субъектом произвольного действия, возникающей и развивающейся в континууме «спонтанная активность – произвольное действие».

Согласно этой модели становление субъектности должно пройти семь стадий своего возникновения и развития, реализующих переход субъектности из «бытия в возможности» (активность в форме потребности) в «бытие в действительности», т. е. в реальность существования субъектности в виде способности индивида быть субъектом произвольного действия:

• субъект потребности, воплощенной в мотиве, т. е. субъект целеполагания;

• субъект наблюдения и формирования концептуальной модели действия-образца (инструментальной операции), которому надо научиться, – «наблюдатель»;

• субъект подражания, способный более или менее точно воспроизвести требуемое действие-образец, даже не понимая его смыла и не осознавая, как это делается, – «подмастерье»;

• субъект произвольного выполнения действия-образца, но при внешнем контроле за правильностью его выполнения со стороны другого человека (учителя, тренера или кого-то другого) – «ученик»;

• субъект произвольного выполнения действия-образца на основе осознанного (внутреннего) контроля и произвольной коррекции правильности его выполнения – «мастер», «чемпион»;

• субъект внешнего контроля, т. е. субъект экстериоризации функции контроля за правильностью выполнения действия-образца, но другими людьми, – «эксперт», «педагог», «тренер»;

• субъект развития, когда освоенное действие-образец превращается из «объекта усвоения» в «субъективное средство» овладения другими действиями или же творческого самовыражения, – «творец».

Используя различные методики для оценки активности человека и его субъектных качеств, в первую очередь – в учебной деятельности (методики А. А. Волочкова, Д. А. Леонтьева, Е. Ю. Мандриковой и др.), был проведен эмпирический анализ этой модели становления субъектности на школьниках и студентах, а также на педагогах (в городах Владимир, Москва, Чита). Как было сказано выше, ранее эта модель в частичном виде была апробирована на материале развития двигательных навыков и у дошкольников среднего и старшего возраста (см. главу 5).

Полученные эмпирические данные позволяют считать, что предложенная экопсихологическая (онтологическая) модель становления субъектности инвариантна по отношению к содержанию деятельности и возрасту индивида, т. к. представленная в ней последовательность стадий становления субъектности не зависит от модальности, вида и предметного содержания конкретных действий (и деятельности в целом).

Авторский коллектив монографии выражает признательность РГНФ и РФФИ за поддержку данного направления исследований.

Главы монографии подготовили: глава 1 – Ш . Р. Хисамбеев; главы 2 и 4 – В. И. Панов; глава 3 – М. О. Мдивани, Э. В. Лидская; глава 5 – В . И. Панов, Г. П. Позднякова, Э. В. Лидская, Ш. Р. Хисамбеев; главы 6, 8 и 9 – И. В. Плаксина; глава 7 – Н. М. Сараева; глава 10 – С. Л. Зотова; заключение – В. И. Панов, И. В. Плаксина.

Выражаю признательность И. В. Плаксиной за редакционную помощь и Е. С. Седовой за оформление литературных ссылок.

Литература

Панов В. И. Тезисы об этапах превращения двигательной активности в двигательную деятельность // Материалы Международной научной конференции психологов спорта и физической культуры: «Рудиковские чтения». М., 2004. С. 65–68.

Панов В. И. К проблеме становления субъекта исследовательской деятельности // Исследовательская деятельность учащихся. Научно-методический сборник в двух томах / под общей ред. А. С. Обухова. Т. 1: Теория и методика. М.: Общероссийское общественное движение творческих педагогов «Исследователь», 2007. С. 136–149.

Панов В. И., Позднякова Г. П., Хисамбеев Ш. Р., Лидская Э. В. Двигательная активность как системная детерминанта общего психического развития детей дошкольного возраста // Системная организация и детерминация психики / под ред. В. А. Барабанщикова. М.: Изд-во ИП РАН, 2009. С. 396–419.

Панов В. И. Экопсихологическая модель становления субъектности курсантов военного вуза // Российский научный журнал. 2014. № 6. С. 110–122.

Панов В. И. Этапы овладения профессиональными действиями: экопсихологическая модель становления субъектности // Психология развития человека как субъекта труда. Развитие творческого наследия Е. А. Климова. Материалы Международной научно-практической конференции. Москва,12–15 октября 2016 г. / под ред. Ю. П. Зинченко, А. Б. Леоновой, О. Г. Носковой. М.: ООО «Акрополь», 2016. С. 56–61.

Позднякова Г. П. Двигательная активность как условие и фактор развития субъектности детей дошкольного возраста: дис. … канд. психол. наук. М.: РГГУ, 2006.

Доктор психологических наук, профессор, член-корреспондент РАО В. И. Панов

Глава 1
Некоторые историко-философские предпосылки понятий субъект и субъектность

Ш. Р. Хисамбеев

Динамически меняющийся социум ставит перед системой образования новые задачи, среди которых важнейшее место занимает развитие личности учащегося. Обычно под этим понимается развитие учебной и социальной активности учащихся, включающей навыки целеполагания и рефлексии, свободы самоактуализации в сочетании с ответственностью, развитие мотивации к познанию и творчеству. В педагогической практике ранее широко использовался конструкт «активная жизненная позиция», в значительной степени совпадающий с семантическим полем понятия «субъектность». Это делает актуальным исследование проблемы субъектности, а ее формирование – инструментом социализации, основным содержанием которой в подростковом и юношеском возрасте является личностное развитие.

Как известно, заслуга превращения понятия субъекта из философской категории в психологическую принадлежит С. Л. Рубинштейну [Рубинштейн, 2012], что очень широко представлено в современной научно-психологической литературе (см., например, Проблема субъекта в психологической науке, 2000; Психология субъекта и психология человеческого бытия, 2010; Философско-психологическое наследие С. Л. Рубинштейна, 2011, и мн. др.). Ни в коей мере не умаляя роли С. Л. Рубинштейна и его учеников в становлении субъектного подхода в психологии, в данном случае мы обратим внимание на более ранние историко-философские предпосылки использования в психологии понятия субъект, которые часто остаются вне внимания и позволяют представить субъектность как важнейший конструкт, характеризующий развитие личности.

Сам термин «субъект» заимствован всеми европейскими языками из латинского. «Subjectum» обычно переводят как «подлежащее»; действительно, в грамматике – это точное соответствие. Вместе с тем в латинском языке (как и в русском) имеется категория рода, поэтому, кроме среднего рода «subjectum», существует «subjectus» мужского рода и «subjecta» – женского. Они имеют следующие значения: 1) лежащий внизу, простирающийся у ног (например, море); 2) прилегающий, примыкающий, смежный, соседний (например, дом); 3) подчиненный, покоренный, подвластный (например, регион); 4) подверженный, отданный во власть (например, sub casus subjectus – зависящий от обстоятельств); 5) относящийся (например, res sensibus subjecta – чувственно постигаемые вещи); 6) подставной.

Следует отметить, что понятие субъекта является в первую очередь философским концептом и восходит к логическим трактатам Аристотеля. Он обратил внимание на то, как люди строят свои высказывания, в какую форму они облекают свои мысли. Для этого он ввел категории «субъект» и «предикат» (обозначаются S и P). Разумеется, он использовал греческие термины: hypokeimenon соответствует латинскому «subjectum», а kategoroymenon – «praedicatum». Например, в высказывании «человек смертен» слово «человек» – это субъект, а слово «смертен» – предикат. Кроме того, Аристотель обратил внимание на то, что высказывание может не соответствовать предмету мысли; тогда возникает ложное высказывание. Поэтому основное, чему должен научиться человек – это разбираться, когда высказывание истинное, а когда – ложное. Поэтому для Аристотеля не существует понятий, которые могут быть независимы от предметов, т. е. нельзя представить себе форму без материи. Это последовательная оппозиция Платону и его идеям. Понятия существуют у Аристотеля все время в отношении к предмету, его предполагают, что-то о нем высказывают, и отделить их от предметов невозможно. «Имена – это знаки представлений в душе» [Аристотель, 1978, с. 93].

Из всех форм мысли Аристотеля прежде всего интересовали определения. Всего он выделил четыре типа соединений субъекта с предикатом: 1) «определение», 2) «собственное», 3) «род», 4) «случайное». Аристотель двигался очень последовательно, причем работал точно так же, как скульптор. В качестве материала выступил массив речи, накопленный к тому времени древнегреческой культурой в результате выступлений на народных собраниях, философских диалогов, прекрасных поэтических произведений. В результате рассуждений над разными типами соединений субъекта и предиката Аристотель выявил важный критерий: полное обращение высказывания в обратную сторону. Это значит, что если высказывание «S есть P» можно обратить в «P есть S» и истинность его не изменится, то мы имеем дело с «определением» или с «собственным». Например, определение «человек есть живое существо, обладающее разумом» допускает обращение «живое существо, обладающее разумом, есть человек». Если же обращение недопустимо, то мы имеем дело либо с «родом», либо со «случайным». Например, если сказать «человек есть живое существо», то обратное «живое существо есть человек» будет неправильно, т. к. кроме человека есть еще другие живые существа.

Категория «действие» («praxis») по Аристотелю – одна из основных 10 категорий, – то, что преобразует, вызывает движение и изменение. «Необходимо, чтобы у действующего и испытывающего воздействие была разная деятельность. Ведь в одном случае имеется действие, в другом – претерпевание, причем итог и цель первого есть деяние, второго же – страдательное состояние» [Аристотель, 1978, с. 107]. В наиболее простом виде действие – это выражение субъект-объектного типа взаимодействия [Рубинштейн, 2012], а «претерпевание» – выражение объект-субъектного типа, в частности, ощущения, которые Аристотель считал «состояниями страдательными». Важнейшая характеристика действия – процессуальность: «Если кто-то указывает, сколь продолжительно действие, он определит его временем» [Аристотель, 1978, с. 64], кроме того, действие «допускает и противоположность себе и большую или меньшую степень» [Там же, с. 79]. «Испытывать воздействие и воздействовать не в природе любой вещи, а присуще лишь тем, которые содержат в себе противоположности» [Там же]. Здесь Аристотель подходит к производной от категории «действие» категории «взаимодействие».

Категория «взаимодействие» исходно описывает ситуацию, когда объекты или субъекты (а также предметы и явления) воздействуют друг на друга. С точки зрения развернутости во времени можно говорить о «процессе взаимодействия», в формальном плане – о «форме взаимодействия». С процессуальной стороны взаимодействие представляет собой актуализацию потенциальных возможностей (способностей); только в ситуации взаимодействия они и могут проявиться: «Учащийся есть ученый в возможности и тот, кто обладает знаниями, но не занимается наукой; всегда же, когда производящее воздействие и испытывающее его оказываются вместе, возможность может стать деятельностью, например, обучающийся из одного состояния возможности переходит в другое. И когда он достигает такого состояния, если ничто не помешает, он действует и занимается наукой; или же он окажется в противоречии со своей возможностью и будет пребывать в невежестве. Подобным же образом обстоит дело и с физическими процессами: ведь холодное есть теплое в возможности; когда же оно подвергнется превращению, оно уже огонь и жжет, если ничто ему не помешает и не воспрепятствует» [Аристотель, 1978, с. 232–233].

Применительно к теме субъектности это означает, что подобно одаренности субъектность может быть скрытой, непроявленной, существующей лишь в возможности, либо актуализированной, проявленной, манифестирующей себя.

«Из вещей, способных действовать, те, у которых форма не находится в материи, воздействуют, не испытывая воздействия, а те, у которых находится, – сами подвержены воздействию» [Там же, с. 406]; и там же пример: «Врачевание, способствуя исцелению, ничего не претерпевает от исцеляемого. Пища же, когда воздействует, и сама при этом что-то испытывает: оказывая свое действие, она в то же самое время или согревается, или охлаждается, или претерпевает что-нибудь другое» [Там же].

В этом понятии на первый план традиционно выступала активность мыслящего индивида в познании действительности и ее преобразовании.

Категория «субъект» далее разрабатывалась в классической немецкой философии Кантом, Фихте, Шеллингом и Гегелем. Немецкая классическая философия продолжает и развивает общую линию западноевропейской философии Нового времени, подчеркивающей значение активности субъекта в сознательной выработке им исходных установок, «предельных оснований» отношения к миру. На первый план выходит требование переработки всего внешне заданного в саморефлексии, которая только и придает соответствующему мысленному содержанию характер внутренней достоверности сознания. Немецкий классический идеализм углубляет и развивает этот принцип рефлексии, самосознания, сознательного контроля над исходными установками отношения субъекта к объекту в процессе познания как необходимого условия продуктивной деятельности сознания.

Согласно Канту, внешний мир дает только материю ощущения, но наш собственный духовный аппарат упорядочивает эту материю в пространстве и во времени и доставляет понятия, посредством которых мы понимаем опыт. Вещи в себе, которые являются причинами наших ощущений, непознаваемы; они не находятся в пространстве и во времени, не являются субстанциями, не могут быть описаны каким-либо из тех общих понятий, которые Кант называет категориями. Пространство и время субъективны, они являются частью нашего аппарата восприятия. Но именно поэтому мы можем быть уверены, что все, что бы мы ни воспринимали, будет выявлять характеристики, рассматриваемые геометрией и наукой о времени.

Кант говорит, что пространство и время не являются понятиями: это формы «интуиции». (Немецкое слово «Anschauung» означает буквально «созерцание» или «взгляд». Хотя слово «интуиция» является принятым переводом, оно тем не менее не вполне удовлетворительно.) Существуют, однако, также априорные понятия: имеется двенадцать категорий, которые Кант выводит из форм силлогизма. Двенадцать категорий разделяются на четыре триады: 1) количества: единство, множественность, всеобщность; 2) качества: реальность, отрицание, ограничение; 3) отношения: субстанциональность и случайность, причина и действие, взаимодействие; 4) модальности: возможность, существование, необходимость. Они являются субъективными в том же самом смысле, в каком являются субъективными пространство и время, т. е. наш духовный склад таков, что они применимы к любому восприятию, но нет оснований полагать, что они применимы к вещам в себе. В отношении причины, однако, имеется противоречивость, т. к. вещи в себе рассматриваются Кантом как причины ощущений, а свободная воля рассматривается им как причина явлений в пространстве и во времени.

Этическая система Канта, как она изложена в его «Основах метафизики нравственности» (1785), имеет выдающееся историческое значение. Эта книга содержит «категорический императив», который, по крайней мере как фраза, общеизвестен. Как и можно было ожидать, Кант не удовлетворяется утилитаризмом или каким-либо другим учением, которое дает морали цель вне ее самой. Он хочет, как он говорит, «полностью изолированной метафизики морали, которая не смешана с какой-либо теологией, или физикой, или сверхфизикой». Все моральные понятия, продолжает он, имеют свое место и происхождение всецело a priori в разуме. Моральная ценность существует только тогда, когда человек действует, исходя из чувства долга. Недостаточно, чтобы действие было таким, как может предписать долг. Торговец, который честен из собственного интереса, или человек, который добр из чувства милосердия, не являются добродетельными. Сущность морали должна быть выведена из понятия закона, т. к., хотя все в природе действует сообразно законам, только рациональное существо имеет силу действовать в соответствии с идеей закона, т. е. волей. Идея объективного принципа, поскольку она навязывается воле, называется приказом разума, а формула приказа называется императивом.

Имеется два типа императива: условный императив, который гласит, что вы должны сделать то-то и то-то, если вы желаете достигнуть такой-то и такой-то цели, и категорический императив, который гласит, что определенный тип действия объективно необходим безотносительно к цели. Категорический императив является синтетическим и априорным. Его характер выводится Кантом из понятия закона: «Если я помыслю категорический императив, то я тотчас же знаю, что он в себе содержит». В самом деле, т. к. императив, кроме закона, содержит только необходимость максимы поступать согласно с этим законом, закон же не содержит никакого условия, которым он был бы ограничен, то не останется ничего, кроме всеобщности закона вообще. С ним должна быть согласована максима действия, и собственно только одну эту согласованность императив и представляет необходимой. Таким образом, существует только один категорический императив и притом следующего содержания: «Действуй только по такой максиме, руководясь которой ты в то же время можешь желать, чтобы она стала всеобщим законом, так как будто бы максима твоего действия по твоей воле должна сделаться всеобщим законом природы» [Кант, 1964, с. 260].

Кант дает в качестве примера действия категорического императива следующий факт: неверно занимать деньги, потому что если бы мы все старались сделать так, то не осталось бы денег, для того чтобы занимать. Таким же образом можно показать, что воровство и убийство осуждаются категорическим императивом. Но существуют некоторые действия, которые Кант определенно расценил бы как ошибочные, но ошибочность которых не может быть показана из его принципов, как, например, самоубийство. Было бы вполне возможно для меланхолика желать, чтобы каждый покончил жизнь самоубийством. Его максима, по-видимому, действительно дает необходимый, но недостаточный критерий добродетели. Чтобы получить достаточный критерий, мы должны отвергнуть чисто формальную точку зрения Канта и принять во внимание результаты действий. Кант, однако, подчеркивает, что добродетель не зависит от преднамеренного результата действия, а только от принципа, который сам по себе является результатом. И если это допускается, то ничто более конкретное, чем его максима, невозможно.

Как видим, понятие императива у Канта соответствует модальному оператору необходимости¹.

Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814), один из самых ярких представителей немецкой классической философии, природу выводит из сознания человека. И. Г. Фихте называл систему своих взглядов наукоучением. В серии работ, начиная со статьи «О понятии наукоучения, или О так называемой философии» [Фихте, 2000], он развивал совершенно новый взгляд на действительность. Исходным пунктом философии Фихте является тезис об автономности «Я». Кант исходил из реальности человеческого сознания с его философско-мировоззренческими, познавательными установками, в которых проявляется специфика человека, осуществимость его свободы как особого типа бытия в отличие от бытия «природы», что он и делает предметом «критической философии». Тем самым создается возможность разработки онтологии нового типа, в которой «бытием» выступает сознание, духовная деятельность человека. Эта возможность реализуется в философии Фихте, который отказывается от истолкования «вещи в себе», как существующей вне и независимо от человеческого сознания. Сознание, по Фихте, должно объяснить все свое содержание из самого себя, не прибегая ни к каким внешним факторам.

Поскольку «природа», «вещь в себе», согласно Фихте, представляет собой границу деятельности сознания, на этом внешнем пределе деятельность «Я» вынуждена остановиться и обратиться к себе, стать самосознанием.

Единственной «реальностью» является лишь «Я», сознание, дух. Философия и есть учение об этой духовной субстанции, сущностью которой выступает принципиальная неограниченная свободная деятельность. «Знание есть, как сказано, существование, проявление, совершенное отображение божественной силы. Поэтому оно существует само для себя: знание становится самосознанием; и в этом самосознании оно есть для себя собственная, основывающаяся на себе сила, свобода и деятельность» [Там же, с. 138].

Наряду с общей взаимосвязью, которая выходит за рамки философии, принцип Фихте имеет и чисто теоретический источник. Фихте пришел к пониманию того, что наше осознание существования внешнего мира обусловлено осознанием своих восприятий как независимых от нашей воли и сопровождаемых «ощущением необходимости». «Откуда взялась система представлений, сопровождаемых ощущением необходимости?» – спрашивает Фихте и отвечает, что их источником является не «вещь в себе», но «действие интеллекта». «Действенным» здесь называется образование чувственного опыта «чистым» Я, которое, так же как и у Канта, подчиняется категориям. От «чистого» Я Фихте отличает «эмпирическое» Я, которое не осознает это «чистое» Я. Осознается «чистое» Я по его результатам, которые мы, однако, не осознаем. Если бы Я со своими восприятиями зависело от внешнего мира, то оно было бы подчинено миру (было бы его «акцидентом»), потому что ощущения побуждают наши желания.

В одном из самых важных своих произведений «Ясное как солнце сообщение» Фихте пишет: «Поэтому я торжественно здесь заявляю: внутренний смысл, душа моей философии состоит в том, что человек не имеет вообще ничего, кроме опыта; человек приходит ко всему, к чему он приходит, только через опыт [это место цитировалось Лениным в «Материализме и эмпириокритицизме». – Ш. Х.], только через саму жизнь. Все его мышление – несистематическое или научное, обыкновенное или трансцендентальное – исходит из опыта и имеет своей целью опять-таки опыт» [Фихте, 2000, с. 285].

Плоскость, в которой возникает реальное самосознание и сознание внешнего мира, можно бы назвать «биологическим опытом». Это субъективное выражение согласия или несогласия, противоречие среды со стремлением Я к ее присвоению. В «инстинктивном» Я (т. е. в живом существе) есть «ощущение силы», которое Фихте называет «принципом жизни сознания» и «переходом от смерти к жизни» сознания. Среда, однако, оказывает «сопротивление» или «противостремление» так, что инстинктивно Я чувствует силу, но также переживает и ощущение «бессилия» и «давления». Лишь здесь возникают из не-Я, т. е. из чувственной данности среды, «предметы», т. е. лишь здесь начинает «инстинктивное» Я осознавать свою среду как предметы (по Фихте, немецкое Gegenstand – предмет по значению тождественно со словом Widerstand – сопротивление).

Субъективным выражением противоречия между тенденцией к расширению собственной власти (которая присуща Я) и между ее ограничением, вызванным сопротивлением внешних предметов, является «стремление» преодолеть ограничение, которое давит на Я извне, и сделать внешнюю реальность самой собой. Разумеется, эта тенденция сдерживается «сопротивлением» внешних предметов, которое вызывает в Я ощущение ограничения и страха.

В стремлении и в деятельности (в которую стремление переходит) бессознательное, инстинктивное Я начинает осознавать различие «внутри» и «вне» собственного тяготения и сопротивление среды, которая сопротивляется и становится поэтому «предметом» (или «предметами»). Мотив «биологического опыта» подчеркнут в «Нравоучении» («Sittenlehre», 1797), где Фихте уже не исходит из абстрактной тенденции к овладению всем, что чуждо организму, но говорит об «инстинкте», «потребности» и «удовлетворении».

Самосознание, которое возникает из биологического опыта, достигается «рефлектированием» побуждения благодаря тому, что побуждение осознается как мое. Благодаря осознанию побуждение перестает быть слепым, и природа лишается своих исключительных прав на мое Я, которое было до сих пор лишь пассивным зеркалом инстинктивного поведения. «Я становлюсь в своем сознании телом в пространстве, с органами чувств и органами действий, как физическая сила, определяемая волей. Ты скажешь обо всем этом, что все это сложный продукт деятельности ощущения, самонаблюдения и мышления» [Фихте, 2000, с. 641]. Преодоление инстинктивного образа жизни, которое Фихте объясняет как осознание инстинкта побуждения, представляет собой «скачок» из природной необходимости в человеческий мир.

Если удовлетворение влечения животного происходит с необходимостью, то человек действует по осознанному намерению. «Я хочу иметь внутреннюю присущую мне силу. Но что же тогда, согласно такому моему желанию, должно быть местом и средоточием этой особой силы, присущей моему я? Очевидно, не мое тело; его я признаю проявлением сил природы, по крайней мере, по его сущности, если не по дальнейшим его свойствам; точно так же и не мои чувственные стремления, которые я считаю отношением этих сил природы к моему сознанию; остается мое мышление и хотение. Я хочу свободно хотеть согласно свободно избранной цели; я хочу, чтобы эта воля как последняя причина, т. е. не определяемая никакими другими высшими причинами, могла приводить в движение прежде всего мое тело, а посредством его и все окружающее меня, и производить в нем изменения. Моя деятельная естественная сила должна находиться во власти воли и не приводиться в движение ничем иным, кроме нее» [Там же, с. 591].

Будучи осознанным, побуждение перестает быть слепым и попадает под правомочие самосознания. Пусть я как-либо действую, в начале моего действия стоит свободное решение, хотя бы оно и не состояло ни в чем ином, кроме одобрения чувственного желания. В содержании поведения это не должно ничего изменять: так, если животное действует ради поживы, ради поживы может действовать и человек, но, однако, он действует свободно, потому что действует осознанно и по правомочию своей воли. Однако эта свобода, которая достигается вместе с сознанием, является свободой лишь в формальном смысле. Пока человек стремится лишь за поживой, он зависит от данного чувственного объекта – предмета вожделения. Поведение происходит с ведома его воли, но следствием поведения является подтверждение несамостоятельности человека и зависимости от природы, его привязанности к объектам природы.

Из этого Фихте выводит, что моральная задача человечества – это преобразование природы и общества. Человек должен сделать природу и общество идентичными с собою, со своим внутренним естеством самосознающего существа, которое способно преодолеть условия своих побуждений, инстинктов. По своему внутреннему характеру человек является «сам себе целью, должен определять сам себя и не позволять определять себя ничем внешним».

Поскольку речь идет об отношении к природе, нравственной задачей человека, по Фихте, является уничтожение изначальной природной определенности предметов и приспособление к ним так, чтобы в них стало наглядно видно, что они представляют собой его зеркальный образ, что на них он оставляет свой «след». Только таким способом он может избежать гибели – удела каждого смертного существа. Из текста Фихте излучается пафос действия, переходящего границы человеческого индивида и продолжающегося в следующих поколениях: «Продуктом абсолютно непосредственного определения жизни конечной целью являются индивиды, чувственные же миры возникают только внутри индивидов через самосозерцание ими своей силы. Жизнь производит индивидов как абсолютно единую и вечную природу, чувственные же миры возникают лишь при прохождении через принцип созерцаемости жизни. Следовательно, индивиды, основанием которых является бытие конечной цели, а не какое-либо частное ее проявление, пребывают, не изменяясь, и индивидуальное единство проходит через бесконечный ряд всех миров, и именно постольку, поскольку эти индивиды в действительности определили свое бытие конечной целью, т. е. вызвали в себе нравственную волю. Благодаря этой воле, которая есть непосредственное в них бытие конечной цели и которая создает миры из них и для них и для их вечной цели, они переживают гибель всех миров. Настоящее и окончательное явление конечной цели происходит непременно только в индивидуальной форме, и для этого явления пригодна только воля, а миры есть только сферы видимости индивидуальных воль. Те, кто не вызвал в себе воли, не будут существовать» [Фихте, 2000, с. 531].

Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг (1775–1854), еще одна звезда первой величины в созвездии великих немецких философов, совершил переход к онтологической позиции. Показательным и наиболее разработанным трудом Шеллинга в этом направлении является «Система трансцендентального идеализма» (1800), где он заявил: «Объектом философии является изначальное возникновение сознания» [Шеллинг, 1987, с. 282].

Во введении к этой работе весьма подробно объясняется концепция философии Шеллинга как системы двух взаимодополняющих «философских наук». Познание всегда имеет два полюса: объективное, или природу (первый полюс), и достоверность Я относительно самого себя (второй полюс). Если исходить из природы, то вначале кажется, что природа относительно Я полностью автономна, ибо «в понятии природы не заключено, что существует также интеллигенция, которая ее представляет. Природа, по-видимому, существовала бы, даже если бы не было ничего, способного ее представлять» [Там же, с. 232]. Рефлексия природы, однако, приводит нас к факту, что «необходимой тенденцией» природы является «одухотворение», интериоризация вплоть до человека, причем закономерность понимается как нечто идеальное: «…чем больше в самое природу проникает закономерность, тем больше исчезает этот покров, тем духовнее становятся сами феномены, а после исчезают полностью» [Там же, с. 233].

Наоборот, если исходить из Я, то сначала кажется, что Я является самодостаточным. В Я, однако, усматривается не только тенденция к градации, т. е. к самосознанию, к которому путь пролегает через ощущение, восприятие, представление и рефлексию, но и тенденция к объективизации самого себя, которая проявляется в практическом поведении человека, в истории и искусстве. Трансцендентальная философия, таким образом, показывает, как объективное возникает из субъективного и образует вторую философскую «науку», дополняющую натурфилософию, которая дает направленность природе к рефлексии самой себя, к человеку, т. е. к «разуму»: «…натурфилософ в своей исключительной направленности на объективное прежде всего стремится устранить всякое вмешательство субъективного в область своего знания» [Там же, с. 235].

В «идеализирующей деятельности» (в создании проекта поведения) и в последующей «реализующей» акции заложено, что мир для интеллекта становится действительно объективным. Если бы Я не действовало относительно мира, «мир» для него не существовал бы потому, что сознание осознает мир лишь потому, что направляет на него свою волю. В поведении относительно мира заложены, таким образом, как самосознание, так и сознание о мире. По Шеллингу, трансцендентальный идеализм полагает «абсолютное тождество субъективного и объективного, именуемое нами природой, а это тождество в своей высшей потенции есть также не что иное, как самосознание» [Шеллинг, 1987, с. 246]. Изначально Я – только деятельность, а все объективное – лишь объект действования.

Исходя из того, что благодаря моему действию относительно данного мира возникает нечто, чего в первоначальном мире не было, можно говорить о двух мирах, о первом, данном без человеческого участия, и о другом – преобразованной человеком природе («искусственные произведения»). Этот второй мир составляют продукты творчества, на чем и основана вся эстетика Шеллинга. Намек на признаки свободы в природе касается процесса жизни организма, который, по Шеллингу, уже приближается к автономно мотивированной деятельности человека.

Посредством воздействия людей на внешний мир осуществляется и воздействие людей друг на друга. Человек, который пробуждается к сознанию благодаря автономной деятельности относительно внешнего мира, впал бы в бессознательное состояние, если бы не было воздействия других интеллектов на этот мир, а тем самым и на него: «…воздействие, которое составляет условие сознания, следует мыслить не как отдельный акт, а как нечто длительное, ибо необходимость длительности сознания есть не следствие только наличия объективного мира или первого воздействия другого разумного существа – постоянное воздействие требуется для того, чтобы все вновь и вновь обретать ориентацию в интеллектуальном мире, а это происходит благодаря тому, что под воздействием разумного существа рефлектируется в себе и свободно объективируется не бессознательная, а сознательная и свободная деятельность, которая лишь мерцает сквозь объективный мир. Это постоянно продолжающееся воздействие есть то, что называют воспитанием в самом широком смысле слова; такое воспитание никогда не завершается, но, будучи условием постоянно действующего сознания, продолжается постоянно» [Там же, с. 418].

В человеческом поведении содержится некая двойственность потому, что люди действуют на основе своей личной мотивации, и в то же время их действия становятся частью высшего намерения, «простирающегося как ткань, сотканная неизвестной рукой в свободной игре произвола истории».

Понятие «идентичное» в «Системе трансцендентального идеализма» использовано для обозначения основы действительности вообще. «Идентичность» как основа действительности означает, что в сознании и в истории, с одной стороны, и в природе – с другой, мы встречаемся с той же основой мира и с тем же строением основы, которые можно выразить в понятиях «причина самого себя» и «самосотворение». Под «самосотворением» Шеллинг понимает обстоятельства, когда природа и сознание понимаемы как восхождение, как «прогрессивность» по направлению к высшим творениям. Определенная аналогия между природой и человеческим миром состоит в том, что основа действительности в обоих случаях проявляется как соединение бессознательного и сознательного. Природа творит неосознанно, но в ее продуктах мы усматриваем следы разума, и это проявляется в законах природы, в направленности к высшему, к человеку, т. е. к разуму. Человеческий мир, напротив, творит осознанно, однако из него возникает нечто, чего никто не замышлял, т. е. опять нечто неосознанное. «Органом» или инструментом проверки того, принадлежат ли сознательное и несознательное друг к другу, является философия искусства. Художник творит сознательно, но в его продуктах содержится больше, чем он вложил, и это объясняется лишь тем, что в искусстве проявляется то «неизменное идентичное, что не может прийти ни к какому сознанию».

Большой шаг вперед Шеллинга заключается в том, что он перешел от тезиса Фихте – Я (бессознательное и неличное) является основой мира – к тезису о том, что основа мира есть то «идентичное», что проявляется в природе и в человеческом сознании, с одной стороны, в истории и искусстве – с другой. То, что Шеллинг говорит об одушевлении природы, проявляющемся в направленности к высшему и к человеку и в том, что направляющей действительностью является организм, а не неживая природа – свидетельствует, что он понимает природу не материалистически, но тем не менее как независимую от сознания. Шеллинг стремится к уравновешиванию субъективного и объективного, идеального и реального, конечного и бесконечного. Объективно, разумеется, преобладает идеальный момент потому, что абсолютное понимается как осознающее себя в человеческом познании.

В «Системе трансцендентального идеализма» уже используется термин «идентичность» для характеристики основания действительности, которое «излучается» природой и искусственными творениями, однако не является познаваемым. Познаваемо оно лишь косвенно. В последующих трактатах так называемого идентичного периода, к которому принадлежат «Изложение моей системы философии» (1801), диалог «Бруно» (1802) и «Философия искусства» (1803), Шеллингом сделана попытка истолкования основания всей действительности. В трактатах, непосредственно предшествующих «идентичному» периоду, основание названо «субъект-объектом» (потому что оно имеет две формы существования – субъект и природу), позже оно называется «абсолютной идентичностью», в диалоге «Бруно» – « идеей идей», «абсолютной субстанцией» и т. д. Появление нового в последующем периоде Шеллинг выражает во введении «Изложения моей системы философии». До сих пор он выступал с позиции двух философских наук, исходя из двух противоположных направлений, тогда как ныне он хочет выступать с позиции того, к чему обе науки направлялись, т. е. с позиции самого основания. Его он называет «абсолютной идентичностью», которое по отношению к природе и истории является их «бытием в себе».

В обеих формах существования бытия – природы и истории – действуют полярные факторы – « субъективный» (или познавательный) принцип и «объективный» принцип, причем в форме субъекта (или истории) преобладает субъективный принцип, а в объекте (или природе) преобладает объективный принцип. Поэтому мы познаем в природе структуры «разума», тогда как в сфере субъективности мы усматриваем объективизацию субъективного.

Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770–1831), создатель знаменитой развернутой и глубокой философской системы, к которому вполне приложима характеристика Аристотеля, данная Марксом: «Исполин мысли», продолжил философский анализ субъектности. Развитие немецкой классической философии достигает вершин в его творчестве.

На первые печатные работы Гегеля, к которым относится ряд статей в журнале, издаваемом им вместе с Шеллингом в 1801– 1803 гг., наибольшее влияние имели работы Шеллинга – речь идет о введении к «Идеям философии природы» и трактате «Подлинное понятие натурфилософии». В стиле этих трактатов Шеллинга Гегель развивает теорию, согласно которой абсолютное начало вещей (которое Гегель называет «субъект-объект») фиксируется с точки зрения перспективы двух философских наук – трансцендентальной философии, предметом которой является субъект, и натурфилософии, которая занимается природой. Ни одна из этих наук не затрагивает абсолют прямо, тем не менее они взаимно связаны и дополняют друг друга, образуя некий косвенный образ абсолюта.

Гегель подчеркивал, что абсолютное начало реальности должно быть родственным характеру нашего мышления, иначе его нельзя зафиксировать мыслью. Гегель разрабатывает тезис о том, что познание является самосознанием абсолютного начала самой реальности. В характере реальности, которая в своей основе должна быть «духовной», чтобы мочь себя осознать, внутренне содержится и ее родство с нашим познанием. Поэтому основой реальности, по Гегелю, являются понятия, «определения мысли», но, разумеется, не субъективные определения мысли, а объективные.

Наиболее адекватно эта концепция просматривается в «Науке логики». Ее парадоксальность состоит в том, что, несмотря на ярко выраженный идеалистический характер, она содержит в себе великое множество фактов, касающихся объективного мира. Парадокс можно объяснить тем, что с 1801 г. Гегель продумывал диалектическую концепцию познания и искал для нее мировоззренческую основу. Простейшим, хотя и мистифицированным, решением было то, которое он разработал в понятиях «дух», «абсолютный идеал». Основанием «духа» являются «определения мысли», которые реализуются в предметном мире и в истории и которые люди постепенно осознают в законах природы, в законах общества, а затем во всей объективно-идеалистической и диалектической концепции абсолюта. Подчеркнем, что основа реальности имеет динамический характер и проявляется в необходимости прогресса, реализуемого в человеческой истории, и в частности в познании реальности человеком. Характерным для Гегеля, в частности в «Феноменологии духа», является его понимание познания, общества и форм, в которых общество осознает само себя, а также религии и философии как выражения направленности абсолюта к своему самопознанию. Это, согласно его взглядам, означает, что абсолют является не только субстанцией, но и субъектом, т. е. источником собственного движения к своему самосознанию.

Вот как Гегель понимает субъект: «Высшее в сознании есть субъективность как таковая; она есть тотальность и может быть самостоятельна в себе, это – представление истинной самостоятельности. Самостоятельно то, что не знает противоположности, преодолевает эту противоположность, не сохраняет в противопоставлении себе конечное, но содержит эти противоположности в самом себе и вместе с тем преодолевает их в себе. Это определение субъективности <…> есть также определение субъективного сознания: оно знает себя как субъект, как тотальность, истинную самостоятельность» [Гегель, 1977, с. 34].

Мы находим определенную созвучность гегелевскому пониманию абсолюта как субъекта в словах Л. С. Выготского: «За мыслью стоит аффективная и волевая тенденция. Только она может дать ответ на последнее “почему” в анализе мышления. Если мы сравнили выше мысль с нависшим облаком, проливающимся дождем слов, то мотивацию мысли мы должны были бы, если продолжить это образное сравнение, уподобить ветру, приводящему в движение облака» [Выготский, 1983, с. 357].

Выводы

Представление о субъекте исторически тесно связано с такими понятиями, как активность, деятельность, сознание, воля, которые были предметом рассуждений крупнейших философов на протяжении двух тысяч лет. Важно отметить, что именно у Аристотеля мы находим предпосылки для понимания субъекта как становящегося качества человека, как свойства, которое может существовать в возможности, и как свойство проявленное, манифестирующее себя.

Проявление активности человека по отношению к окружающему миру (бытию) и в нашем контексте – проявление его субъектности рассматривается классиками немецкой философии с разных сторон в разных формах проявления: сознания и самосознания, воли и преобразования окружающего мира и самого себя, а также субъект-объектных форм взаимодействия с внешним миром. Вершиной этих философских систем считается система диалектики Гегеля, согласно которой абсолют рассматривается как субстанциональный субъект, т. е. имеющий в себе источник «собственного движения к самопознанию», что можно трактовать как проявление чистой активности, направленной на познание самой себя.

При этом необходимо обратить внимание, что понятие «субъект», как отмечает и В. А. Лекторский [Лекторский, 2010], представляет один из полюсов субъект-объектного отношения между познающим и действующим индивидом и природой и обществом как объектами познания и преобразующей деятельности человека.

Исходя из этого становится понятно, что в психологии понятие «субъект» может быть использовано двояко:

1) в качестве теоретического конструкта для выявления и изучения эмпирической (феноменологической) данности субъектных качеств индивида, т. е. его субъектности как совокупности личностных качеств, позволяющих считать его субъектом;

2) в качестве теоретической предпосылки для выявления и изучения становления (появления и развития) субъектности как способности быть субъектом и соответствующих субъектных качеств.

Литература

Аристотель. Сочинения в четырех томах. Т. 2. М.: Мысль, 1978.

Выготский Л. С. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 2. М.: Педагогика, 1983.

Гегель. Философия религии: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1977.

Кант И. Сочинения в шести томах. Т. 4. М.: Мысль, 1964.

Лекторский В. А. Субъект // Новая философская энциклопедия. М.: Мысль, 2010. С. 660.

Проблема субъекта в психологической науке / отв. ред. А. В. Брушлинский, М. И. Воловикова, В. Н. Дружинин. М.: Академический проект, 2000.

Психология субъекта и психология человеческого бытия: монография / под ред. В. В. Знакова, З. И. Рябикиной, Е. А. Сергиенко. Краснодар: Кубанский гос. ун-т, 2010.

Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. СПб.: Питер, 2012.

Философско-психологическое наследие С. Л. Рубинштейна / под ред. К. А. Абульхановой, С. В. Тихомировой. М.: «Издательство Института психологии РАН», 2011.

Фихте И. Факты сознания. Назначение человека. Наукоучение / пер. с нем. Минск: Харвест, 2000.

Шеллинг Ф. В. Й. Сочинения в двух томах. Т. 1. М.: Мысль, 1987.

Глава 2
Теоретические подходы к пониманию субъектности

В. И. Панов

Несмотря на общепризнанное методологическое значение таких категорий, как «активность», «деятельность» и «субъект» – их теоретическое соотношение в качестве психологических понятий остается недостаточно проработанными. С одной стороны, так сложилось, что понятие активности чаще ассоциируется с физиологическими и психофизиологическими направлениями в изучении психики. С другой стороны, остается открытым более глубокий вопрос: понятия «активность», «деятельность», их «субъект» и «субъектность» следует рассматривать как понятия, обозначающие разные виды психической реальности, или же как понятия, обозначающие разные проявления одной и той же психической реальности, единой по своей природе?

Согласно литературным данным, принято различать философское понимание и психологическое понимание субъекта. В общем философском смысле субъект определяется как «носитель предметно-практической деятельности и познания (индивид, социальная группа), источник активности, направленный на объект. Субъект-индивид выступает как субъект с присущим ему самосознанием (т. е. переживанием собственного «Я»), поскольку он в определенной мере овладевает созданным человечеством миром культуры: орудиями предметно-практической деятельности, формами языка, логическими категориями, нормами нравственных, эстетических оценок и т. д. Активная деятельность субъекта является условием, благодаря которому тот или иной фрагмент объективной реальности выступает как объект, данный субъекту в форме деятельности» [Лекторский, 1980, с. 154].

Особое внимание методологическим аспектам понятия субъекта в психологии уделяется в работе К. А. Абульхановой [Абульханова, 1999], направленной на разъяснение и развитие психологического смысла категории субъекта в понимании ее учителя Л. С. Рубинштейна [Рубинштейн, 2012]. В первую очередь она обращает внимание на превращение субъекта из понятия, пришедшего из идеалистической философии, в понятие психологической науки для обозначения проявлений психической активности личности в разных аспектах бытия человека. Так, характеризуя значение понятия субъекта для российской ментальности, она показывает, что идея субъекта из философской категории превратилась в российской психологии конца ХХ столетия в совокупность следующих проблем:

• В какой мере понятие субъекта как понятие, используемое для характеристики общества или группы, может быть перенесено на конкретную личность как предмет научной психологии и какие качества этой личности оно обозначает?

• Возможно ли использование понятия субъекта для обозначения конкретных состояний, переживаемых индивидом и характеризующих его личность, а не только для обозначения идеального, совершенного качества личности, т. е. проблема субъекта – это проблема реальная жизненная, а не только мировоззренческая, духовная?

• Как быть с противоречием между абстрактным пониманием субъекта, идущим от философских представлений о высшем идеальном как источнике творческой активности, и психологическим обозначением конкретного субъекта труда? [Абульханова, 1999, с. 177].

При этом К. А. Абульханова обращает внимание на двоякий смысл понятия субъекта: как понятия, характеризующего некий этический идеал (вершину совершенства), и как понятия, характеризующего стремление конкретной личности к совершенству, к саморазвитию через преодоление противоречий: «Субъект не потому субъект, что он уже есть совершенство, а потому, что он через разрешение противоречий постоянно стремится к совершенству, и в этом состоит его человеческая специфика и постоянно возобновляющаяся жизненная задача» [Там же, с. 178]. В этом смысле за понятием субъект стоит динамическая сторона развития личности, ее становление, способность к достижению совершенства через постоянное решение противоречий, с которыми человек сталкивается в своем бытии.

И далее К. А. Абульханова продолжает: «Исходя из такого определения субъекта не как идеала, а лишь постоянного движения к нему личности путем разрешения противоречий, можно понять, что оно раскрывает соотношение реальности и идеала, реальных и оптимальных моделей, позволяет увидеть пространство между наличным, данным и желательным. И в силу этого обстоятельства понятие субъекта может быть распространено на личность, причем не только как на теоретический конструкт психологии, но и на личность реальную и конкретную» [Там же].

Чтобы определить субъектные качества реальной, конкретной личности, К. А. Абульханова опирается на оппозицию личности и общества, в которой личность одновременно является подобием общества, но вместе с тем постоянно находится с обществом в противоречии. Именно способность к разрешению противоречий, по мнению К. А. Абульхановой, делает личность субъектом. При этом субъекта отличает наличие таких качеств, как ответственность, способность к рефлексии, к самоорганизации и, что важно, разная мера активности.

Нетрудно заметить, что для разъяснения понятия субъект К. А. Абульханова-Славская опирается на понятие «личность», психологические особенности взаимодействия которой с окружающим миром становятся исходными для определения психологических качеств личности как субъекта. Другими словами, определение субъекта (субъектных качеств) выступает вторичным по отношению к определению личности (личностных качеств) индивида. И потому выделение субъектных качеств будет иметь констатирующий и вариативный характер, т. к. будет зависеть от того, как мы будем понимать (определять как понятие) личность.

Для обоснования наших исходных предпосылок в определении субъекта важно отметить еще одну методологическую особенность определения К. А. Абульхановой субъекта «через личность». Личность определяется этим исследователем «через совокупность его отношений к миру». Это означает, что первичным основанием для определения «субъекта» выступает констатация (фиксация) того или иного отношения, в котором данный индивид находится в своих взаимодействиях с окружающим миром (или, в нашей терминологии и в более конкретных случаях – с окружающей средой). Для нас это важно, потому что ниже, обосновывая экопсихологический подход к проблеме субъекта и пониманию субъектности, мы будем использовать в качестве исходной предпосылки именно отношение «индивид – окружающая среда».

Психологический смысл понятия субъекта далее был развит в работах еще одного известного ученика С. Л. Рубинштейна – А. В. Брушлинского, который, по словам В. В. Знакова, «стремился раскрыть онтогенетические корни формирования субъекта в процессе проявления им разных видов активности – познания, действия, созерцания, индивидуального развития (как особого качества способа подлинно человеческого существования)» [Знаков, 2003].

Согласно А. В. Брушлинскому: «Человек как субъект – это высшая системная целостность всех его сложнейших и противоречивых свойств, в первую очередь психических процессов, состояний и свойств, его сознательного и бессознательного.

Такая целостность формируется в ходе исторического и индивидуального развития людей. Будучи изначально активным, человеческий индивид, однако, не рождается, а становится субъектом в процессе общения, деятельности и других видов активности. Например, на определенном этапе жизненного пути всякий ребенок становится личностью, а каждая личность есть субъект» [Брушлинский, 1994, с. 31].

Однако, в отличие от К. А. Абульхановой, А. В. Брушлинский понятие субъекта рассматривает более широким, чем понятие личности: «Субъект – это всеохватывающее, наиболее широкое понятие человека, обобщенно раскрывающее неразрывно развивающееся единство всех его качеств: природных, социальных, общественных, индивидуальных и т. д. Личность – напротив, менее широкое и недостаточно целостное определение человеческого индивида» [Брушлинский, 2001, с. 17].

Опираясь на исследования Е. А. Сергиенко, А. В. Брушлинский привлекает онтогенетический подход к развитию субъектности и выделяет следующие этапы развития субъектности, используя их в качестве критериев для оценки развития субъектности:

1) способность к выделению отдельных людей, предметов, событий и наделению их определенными значениями (1–2 года) (наверное, это близко к эмпирическим понятиям);

2) способность к выделению объектов посредством обобщенных понятий в простейшей форме (6–9 лет);

3) способность к осознанию своих поступков, к контролю как простейшей форме рефлексии;

4) способность к рефлексии в более сложных формах, позволяющих человеку взглянуть на себя «со стороны» и обеспечивающих процессы его самопознания и самопонимания.

Из этого можно сделать вывод, что А. В. Брушлинский явно или неявно пытался преодолеть психологическую отягощенность понятия «субъект» видом психической активности или предметным содержанием. И для этого он стал рассматривать «субъекта» в онтогенетическом аспекте – как развитие психологических качеств, характерных для полноценного «субъекта» в развитой форме: способность к сознательным действиям с внешними предметами и самим собой как объектом рефлексии, произвольной регуляции и ответственности за совершаемые поступки.

Но здесь следует обратить внимание на то, что в качестве исходной предпосылки для определения онтогенетических этапов превращения индивида в субъекта А. В. Брушлинский постулирует те психологические качества и способности индивида, которые характерны для субъекта в развитой форме его существования. Другими словами, А. В. Брушлинский в качестве предпосылки берет данность психологических качеств субъекта (как продукта психического развития индивида), а затем ретроспективно проецирует их на онтогенез психического развития индивида. Это позволяет ему ретроспективно выделить в онтогенезе те этапы, которые соответствуют изначально выделенным субъектным качествам, рассматривая их в качестве психологических критериев поэтапного превращения индивида в субъекта.

Вернемся к определениям субъекта в его соотношении с понятием психической активности.

Так, К. А. Абульханова-Славская [Абульханова, 1973; Абульханова-Славская, 2001] полагает, что особым качеством субъекта, выполняющим координирующую роль между элементами системы (деятельность, общение), является его активность, которая выступает мерой социальных и личных взаимодействий. Принципиальным для нашей работы является следующее положение этого автора. Преодолевая абстрактность философского понимания субъекта, К. А. Абульханова-Славская показывает, что субъект суть способ системной организации, который психологически развертывается в пространстве, образованном полюсом деструктивного (пессимального) способа организации и полюсом идеального (оптимального) способа организации.

В формулировке В. Д. Небылицина [Небылицин, 1976, с. 251] последняя позиция звучит следующим образом: «Степени активности распределяются от вялости, инертности и пассивного созерцательства на одном полюсе до высших степеней энергии, мощной стремительности действий и постоянного подъема».

В. П. Зинченко [Зинченко, 2004], комментируя данное понимание активности «по В. Д. Небылицину», прямо говорит, что понятие активности шире понятия деятельности и что активность реализуется:

• на разных уровнях исследования психики: физиологическом (например, сила нервной системы, темперамент), на психологическом (например, двигательная активность, познавательная активность и др.), на социальном (личностная активность);

• в разных сферах психики: двигательная (телесная), познавательная, эмоциональная, личностная;

• с разной степенью произвольности, осознанности и целенаправленности: от спонтанности движений, вызываемых физиологической потребностью в движениях («не сидится на месте»), до движений, которые представляют собой самостоятельные двигательные акты (действия) или же обеспечивают операциональную (инструментальную)² сторону тех или иных видов детской деятельности: изобразительной, игровой, трудовой, учебной.

И здесь нельзя не вспомнить, что по Б. Г. Ананьеву [Ананьев, 1980]: чтобы стать субъектом какой-либо деятельности (учебной, трудовой, спортивной), необходимо освоить эту деятельность, овладеть ею, быть способным к ее осуществлению и творческому преобразованию.

Такое понимание психической активности позволяет представлять ее не только как оппозицию реактивности, но и как меру взаимодействия субъекта с окружающей действительностью [Лейтес, 1997], как характеристику степени проявления этого свойства психики в поведении индивида по шкале «пассивность – активность»: от инертности и пассивного созерцания до мощной стремительности действий и постоянного подъема [Вяткин, 2005].

Для расширения картины приведем еще одно психологическое определение субъекта: «Субъект трактуется как индивид, находящийся на соответствующем своему развитию уровне преобразовательной активности, целостности, автономности, свободы, деятельности, гармоничности и отличающийся своеобразной целенаправленностью и осознанностью. В данном определении необходимо подчеркнуть такое свойство субъекта, как “преобразовательная активность, соответствующая уровню развития индивида”. Этот параметр субъекта позволяет любого человека квалифицировать в качестве субъекта, имеющего характерный для его уровня развития вид, качество, форму, способы, средства преобразовательной активности» [Лабунская, Менджерицкая, Бреус, 2001].

Для обозначения способности быть субъектом активности в последнее десятилетие все чаще стали применять понятие субъектности. Напомним ряд точек зрения на содержание этого понятия. Так, В. И. Степанский [Степанский, 1991, с. 100] выделяет три компонента субъектности: «…как физиологического индивида, имеющего физиологическую общность с другими индивидами (соматическое Я), во‐вторых, как общественного существа, подобного другим людям, как члена Социума (социальное Я), в‐третьих, как индивидуальности, характеризующейся собственным психическим миром, не тождественным психическому миру любого другого человека (психическое Я)».

А. К. Осницкий [Осницкий, 1996], давая определение субъектности, рассматривает ее в контексте субъектного отношения к выполняемой деятельности, которое реализуется в обращенности человека к своим внутренним резервам, возможностям выбора средств осуществления деятельности. Субъектное отношение к деятельности, согласно его пониманию, определяется сформированностью умений саморегуляции (регуляторные функции – целеполагания, программирования, оценивания результатов и т. д.) и компонентов субъектного опыта (ценностный опыт, опыт рефлексии, опыт привычной активности, опыт сотрудничества).

В. А. Петровский [Петровский, 2005, с. 88–89] дает определение субъектности в контексте надситуативной активности и подчеркивает, что «субъектность человека проявляется в его витальности, деятельности, общении, самосознании как тенденция к самовоспроизводству». При этом она «необходимым образом выступает в актах целеполагания (воспроизводство предполагает наличие постоянно обновляющегося «образа-эталона», направляющего процесс воссоздания сущего)» [Там же].

В рамках разрабатываемой им парадигмы отраженной субъектности В. А. Петровский [Петровский, 1996] отмечает, что субъектность ребенка реализуется в его жизненных отношениях с миром (например, в проявлении «бескорыстного риска»), в предметной деятельности (например, в двигательной деятельности), в общении (например, открытость в общении) и в самосознании (например, в преодолении объектного отношения к себе других). При этом в качестве одного из исходных положений этот автор использует понятие «неадаптивная активность». Неадаптивное поведение субъекта реализуется во всех личностных проявлениях индивида: в обеспечении его жизнедеятельности, деятельности, общении и самосознании. Оно является результатом рассогласования состояний исходного и конечного «Я» действующего субъекта. Не-адаптивность описывает необходимость выхода субъекта за пределы настоящего с целью ликвидации этого рассогласования. Все виды отраженной субъектности в двигательной деятельности проявляются в обмене движениями как в процессе овладения культурными образцами движений данной человеческой общности и стандартами движений, принятыми в отдельных группах детей.

В. А. Петровский считает, что отраженная субъектность может раскрываться как субъектность самого отражения человека человеком. В общении это осуществляется различными способами: реальным взаимодействием, «материализованным присутствием», квазиприсутствием, воспроизведением сходных ситуаций и т. д. Само взаимодействие может оформляться с помощью отражения субъектных свойств другого («эффект свидетеля» и «статусно-ролевой эффект») и непосредственно зависит от активности процесса отражения. Кроме того, процедура взаимодействия зависит и от позиции общения, где пространственное и психологическое расположение общающихся диктует характер общения. Взаиморасположение общающихся: «снизу», «сверху», «на равных», «рядом», «рядом, но не вместе» и т. д. – хорошо демонстрирует характер взаимодействия. Процедура взаимодействия зависит и от дистанции, которая должна соответствовать традициям общения данной общности людей, личной привязанности общающихся, индивидуальными предпочтениями в соблюдении дистанции и т. д.

В приложении к двигательной деятельности отраженная субъектность личности ребенка может проявляться, по нашему мнению, в реализации движений, направленных на взаимодействие с другим. Так, «инобытие» в другом, «метасубъектность» демонстрируется в ситуации: «Делай как Я». «Интроектность» проявляется в предложении: «Попробуй, как он». Претворенный субъект может быть обнаружен в ситуациях: «Смогу как он» (идентификация), «не буду как он» (конфронтация) и «вместе лучше» (конвергенция). Межиндивидное взаимодействие в двигательной деятельности отражается субъектными свойствами детей: «…смотрит, как я делаю» (эффект присутствия), «Я как…» (статусно-ролевой эффект) и т. п.

Ю. А. Варенова [Варенова, 2001] подчеркивает, что субъектность проявляется у детей дошкольного возраста преимущественно в феноменах становления самосознания ребенка. Именно оно объединяет в образе «Я», в том числе в виде сознательных, отрефлексированных представлений о себе, наиболее существенные для развития ребенка эмоциональные переживания и опыт его практической деятельности. Ю. А. Варенова показывает, что уже в возрасте 5–7 лет ребенок имеет сознательные, отрефлексированные представления о себе в соответствии с теми сферами жизнедеятельности, через которые он выделяет себя из окружающего мира, т. е. он становится субъектом самосознания. У 6-летнего ребенка уже есть критерии, по которым он может оценивать сам себя (самооценка) и как бы со стороны, благодаря чему он способен правильно предугадать отношение к себе окружающих в зависимости от своего поведения.

Наконец, Э. В. Сайко [Сайко, 2001], анализируя состояние проблемы субъекта и субъектности применительно к социуму, показывает, что, во‐первых, субъектность (как и другие высшие психические функции) существует первоначально в социальной форме и потому определяется «субъектностью» социума, во‐вторых, она не существует сама по себе, а образуется и одновременно реализуется лишь конкретными индивидами, группами, конкретными субъектами в пространстве отношений и взаимодействий в развивающейся и усложняющейся деятельности целеполагающих, формирующихся в них и формирующих их (в постоянном воспроизводстве и воспроизводстве человеческих связей) индивидов как субъектов, в‐третьих, чтобы стать индивидуальным качеством, она должна быть интериоризирована.

Из последнего определенно видно, что субъектность проявляет себя не только в виде экстериоризации субъектных качеств, выражающихся способность быть субъектом того или иного предметного (внешнего или внутреннего) действия. Необходимым условием ее формирования должна выступать и интериоризация субъектных качеств извне³.

Выводы

1. В методологическом плане следует отметить, что понятия субъекта и субъектности являются вторичными к понятиям человек, его личность, жизнедеятельность и взаимодействие с окружающим миром. Поэтому субъектность и субъектные качества (т. е. психологические качества, которые позволяют считать индивида субъектом), а также критерии их оценки выступают вторичными относительно модальности психической активности индивида, которую он проявляет по отношению к окружающему миру (познание, преобразование, созерцание и т. п.) и к действиям по отношению к этому миру – от восприятия до моральной ответственности.

2. В теоретическом плане можно выделить два уровня определения и изучения субъекта:

• констатирующий (вариативный) уровень: субъект психической активности, качества которого детерминированы видом (модальностью) психической активности: познавательной, преобразующей, рефлексивной и т. д. Например: субъект учения, субъект трудовых действий и т. п.;

• инвариантный (онтогенетический) уровень: субъект психической активности, качества которого инвариантны к виду (модальности) психической активности. В качестве предмета исследования выделяются этапы развития субъектности в онтогенезе. Но сами эти этапы выделяются исходя из констатации субъектных качеств в развитой форме, как на предыдущем методологическом уровне. Такой подход реализуется в исследованиях субъектности, представленных в работах А. В. Брушлинского и Е. А. Сергиенко, где выделены онтогенетические этапы развития субъектности и соответствующие им критерии субъектности. Но здесь следует обратить внимание на то, что в качестве исходной предпосылки для определения онтогенетических этапов превращения индивида в субъекта А. В. Брушлинский постулирует те психологические качества и способности индивида, которые характерны для субъекта в развитой форме его существования. Другими словами, А. В. Брушлинский в качестве предпосылки берет данность психологических качеств субъекта (как продукта психического развития индивида), а затем ретроспективно проецирует их на онтогенез психического развития индивида. Это позволяет ему ретроспективно выделить в онтогенезе те этапы, которые соответствуют изначально выделенным субъектным качествам, рассматривая их в качестве психологических критериев поэтапного превращения индивида в субъекта. В связи с чем возникает вопрос: возможно ли эксплицировать субъектность как предмет исследования, не опираясь исходно на модальность психической активности (двигательная, когнитивная, речевая, трудовая и т. д.) и на предметное содержание субъектных качеств индивида в развитом виде?

3. Cовокупность личностных качеств, которые выделяются разными авторами в качестве субъектных качеств, характеризующих субъектность, отличается таким разнообразием, которое заставляет говорить об отсутствии единых оснований для их выбора из многочисленных проявлений активности человека. Каждый автор формирует свой список субъектных качеств, соответствующий его научным пристрастиям и субъективным представлениям о том, что такое субъект и какие личностные качестве характеризуют субъектность. В качестве иллюстрации этого вывода в следующей главе (глава 3) представлено исследование субъектности у подростков и старшеклассников на примере произвольного выбора личностных качеств (локус контроля и внутренняя мотивация), характеризующих субъектность.

Следующая за ней глава (глава 4) посвящена вопросу и проблеме: возможно ли разработать новый подход к пониманию субъектности, в рамках которого предметом изучения субъектности стали бы такие особенности ее становления, которые не зависят от модальности (двигательная, когнитивная, речевая, трудовая и т. д.), от предметного содержания субъектных качеств индивида и их развития, а также от субъективного выбора личностных качеств, характеризующих субъектность и ее развитие.

Литература

Абульханова К. А. О субъекте психической деятельности. М.: Наука, 1973.

Абульханова К. А. Психология и сознание личности (проблемы методологии, теории и исследования реальной личности): Избранные психологические труды. М.: Московский психолого-социальный институт; Воронеж: Издательство НПО «МОДЭК», 1999.

Абульханова-Славская К. А. Проблема определения субъекта в психологии // Субъект действия, взаимодействия, познания. Психологические, философские, социокультурные аспекты. М.: МСПИ; Воронеж: Издательство НПО «МОДЭК», 2001.

Ананьев Б. Г. Психологическая структура человека как субъекта // Человек и общество. Л., 1967. Вып. 2. С. 235–249.

Брушлинский А. В. Проблемы психологии субъекта. М.: Академия, 1994.

Брушлинский А. В. О критериях субъекта и его деятельности // Психология субъекта профессиональной деятельности. М.; Ярославль: ДИА-пресс, 2001. С. 5–23.

Варенова Ю. А. Исследование субъектности и ее развитие в дошкольном возрасте: Диc. … канд. психол. наук. Калуга, 2001.

Волкова E. H. Психологические аспекты субъектности учителя. Н. Новгород: Изд-во НГЦ, 1997 а.

Волкова E. H. Субъектность: философско-психологический анализ. Н. Новгород, 1997 б.

Вяткин Б. А. Избранные психологические исследования индивидуальности: теория, эксперимент, практика. Пермь: Перм. гос. пед. ун-т, 2005.

Зинченко В. П., Небылицин В. Д. Большой психологический словарь / сост. и общ. ред. Б. Мещерякова, В. Зинченко. СПб.: Прайм-ЕВРОЗНАК, 2004. С. 328.

Знаков В. В. Психология субъекта как методология понимания человеческого бытия // Психологический журнал. 2003. Т. 24. № 2. С. 95–106.

Лабунская В. А., Менджерицкая Ю. А., Бреус Е. Д. Психология затрудненного общения. М.: Академия, 2001.

Лейтес Н. С. Возрастная одаренность и индивидуальные различия. М.; Воронеж: МОДЭК, 1997.

Лекторский В. А. Субъект. Объект. Познание. М.: Наука, 1980.

Моросанова В. И. Саморегуляция и индивидуальность человека. М.: Наука, 2010.

Назаретян А. П. Универсальная эволюция субъектности: от ретроспекции к прогностике // Мир психологии. 2000. № 1. С. 230–242.

Небылицын В. Д. Психофизиологические исследования индивидуальных различий. М.: Наука, 1976.

Осницкий А. К. Проблемы исследования субъектной активности // Вопросы психологии. 1996. № 1. С. 5–19.

Петровский В. А. Личность в психологии. Ростов н/Д: Феникс, 1996.

Петровский В. А. Субъектность // Социальная психология: Словарь / под ред. М. Ю. Кондратьева // Психологический лексикон. Энциклопедический словарь в шести томах / ред. и сост. Л. А. Карпенко (под общ. ред. А. В. Петровског). М.: ПЕР СЭ, 2005. С. 88–89.

Проблема субъекта в психологической науке / отв. ред. А. В. Брушлинский, М. И. Воловикова, В. Н. Дружинин. М.: Издательство «Академический проект», 2000.

Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. СПб.: Питер, 2012.

Сайко Э. В. Субъект действия в реализации «сознательного существования бытия» и формирования исторического содержания социальной эволюции // Субъект действия, взаимодействия, познания. Психологические, философские, социокультурные аспекты. М.: МПСИ; Воронеж: Издательство НПО «МОДЭК», 2001. С. 8–30.

Сергиенко Е. А., Виленская Г. А., Ковалева Ю. В. Контроль поведения как субъектная регуляция. М.: ИП РАН, 2010.

Скотникова И. Г. Проблемы субъектной психофизики. М.: Издательство Института психологии РАН, 2008.

Скрипкина Т. П., Крищенко Е. П. Доверие как фактор субъектности в онтогенезе. М.: ЮФУ, 2010.

Слободчиков В. И., Исаев Е. И. Основы психологической антропологии. Психология человека: введение в психологию субъектности. М.: Школа-Пресс, 1995.

Степанский В. И. Свойство субъектности как предпосылка личностной формы общения // Вопросы психологии. 1991. № 5. С. 98–103.

Субъектный подход в психологии / под ред. А. Л. Журавлева, В. В. Знакова, З. И. Рябикиной, Е. А. Сергиенко. М.: Издательство Института психологии РАН, 2009.

Глава 3
Субъектность как локус контроля и внутренняя мотивация по отношению к учебе (подростки и старшеклассники)⁴

М. О. Мдивани, Э. В. Лидская

Если задуматься о причинах, по которым люди действуют так или иначе, почему они выбирают тот или иной способ поведения, то становится понятным, что влияния одной внешней среды (материальной или социальной) недостаточно, необходима какая-то внутренняя энергия, или сила побуждения.

Как было показано в предыдущих главах, данная проблема долгие годы занимает как отечественных, так и западных психологов. В последнее время появились концепции «личностного потенциала» [Леонтьев, 2002], «надситуативной активности» [Петровский, 1996], теории «самодетерминации» [Сергиенко, 2002] и «внутренней мотивации» [Rotter, 1954]. На наш взгляд, наиболее близким по смыслу и в то же время обобщающим понятием, обозначающим качество agency, является субъектность. Как утверждает Ю. М. Киселева [Киселева, 2013], впервые неологизм «субъектность» был использован А. Н. Леонтьевым в работе «Деятельность. Сознание. Личность» [Леонтьев, 1977], чтобы очертить семантическую пару «субъективизм – субъектность». При этом под субъектностью предлагается понимать набор таких деятельностных качеств, как способность человека к самодетерминации, творческой активности и т. п.

Приведем лишь несколько примеров.

Согласно С. Л. Рубинштейну [Рубинштейн, 1997], субъекта характеризуют такие качества, как активность, способность к развитию и интеграции, самодетерминации, саморегуляции, самодвижению и самосовершенствованию. А. К. Осницкий [Осницкий, 1996], исходя из регулятивных аспектов деятельности, выделяет такие субъектные качества, как регуляторные функции целеполагания, программирования, оценивания результатов и т. д., а также такие компоненты субъектного опыта, как ценностный опыт, опыт рефлексии, опыт привычной активности, опыт сотрудничества. В. А. Петровский [Петровский, 1996], опираясь на представление о надситуативной активности, считает, что субъектность «человека проявляется в его витальности, деятельности, общении, самосознании как тенденция к самовоспроизводству». Продолжая линию С. Л. Рубинштейна, А. В. Брушлинский и Е. А. Сергиенко [Сергиенко, 2002, с. 270] предлагают понимать под субъектностью «качественно определенный способ самоорганизации, саморегуляции личности, способ согласования внешних и внутренних условий осуществления деятельности во времени, центр координации всех психических процессов, состояний, свойств, а также способностей, возможностей и ограничений личности по отношению к объективным и субъективным целям, притязаниям и задачам деятельности».

В числе основных субъектных качеств называют активность (самодетерминированность, внутреннюю мотивированность), произвольную регуляцию и ответственность за свои действия и многие другие. Обобщая разные определения субъекта, Н. А. Лызь [Лызь, 2012] пришла к выводу, что основными качествами (характеристиками) субъекта следует считать: субъективный контроль, умения саморегуляции, рефлексивность.

Отдельной задачей является исследование развития субъектности в разные возрастные периоды, что несомненно требует отбора критериев для ее оценки на разных этапах взросления. Е. Л. Дэйси и Р. М. Райан [Deci, Ryan, 1985] считают потребность в самодетерминации врожденной. Д. А. Леонтьев и Е. Р. Калитеевская [Калитеевская, Леонтьев, 2006] считают, что становление субъектности происходит в процессе психического развития свободы, с одной стороны, и ответственности – с другой. Свобода подразумевает развитие внутренней мотивации, а ответственность – интернальный локус контроля.

Понятие локуса контроля в его современной трактовке было введено Дж. Роттером [Rotter, 1954]. Согласно его теории, локус контроля понимается как склонность человека видеть источник управления своей жизнью либо преимущественно во внешней среде, либо в самом себе. Дж. Роттер говорит о существовании двух типов локуса контроля: интернальном и экстернальном. Люди с интернальным локусом контроля большей частью принимают ответственность за события, происходящие в его жизни, на себя, объясняя их своим поведением, характером, способностями. Люди с экстернальным локусом контроля склонны приписывать ответственность внешним факторам: другим людям, судьбе, случайности, окружающей среде.

Период с подросткового по юношеский возраст является наиболее сензитивным для возникновения изменений в локусе контроля. По мнению Д. Майерса [Майерс, 2002], одним из условий, под влиянием которых происходит формирование интернального или экстернального локуса контроля, является академическая успеваемость. Добившись успехов в учебе, студенты и школьники убеждаются в своих академических способностях, что, в свою очередь, стимулирует их работать упорнее и добиваться большего, что приводит к развитию интернального локуса контроля.

Для проверки этого утверждения было организовано исследование становления субъектности в подростковой и юношеской группах учащихся. В качестве индикаторов субъектности был выбран локус контроля и внутренняя мотивация к обучению.

В исследовании были выдвинуты следующие предположения:

1. У успевающих школьников локус контроля должен быть более интернальным, чем у неуспевающих.

2. Интернальный локус контроля связан с внутренней мотивацией.

3. Субъектность (интернальный локус контроля и внутренняя мотивация) должна расти с возрастом.

В исследовании приняли участие 418 московских школьников (44% – ученики средних классов и 56% – ученики выпускных классов), которые ответили письменно на три простых вопроса:

1. Тебе нравится учиться?

2. Как ты учишься?

3. Что нужно, чтобы хорошо учиться?

Первый вопрос был задан для определения мотивации учения и предполагал три варианта ответа: «да, «когда как» и «нет». Второй вопрос определял самооценку успешности и предполагал следующие варианты ответа: «отлично», «хорошо», «так себе» и «плохо».

Третий вопрос был открытым, и в результате частотного анализа ответов выделились следующие группы ответов: «способности/ талант», «хороший учитель», «репетитор», «много заниматься», «интересный предмет/учебник», «помощь родителей». Нетрудно заметить, что часть ответов («много заниматься», «интересный предмет») свидетельствуют об интернальной каузальности, а часть – об экстернальной. Кроме частоты ответов учитывался и порядок, в котором они были даны. То есть ответ получал наибольший вес, если он был указан первым в списке, и т. д. «Интернальные» и «экстернальные» ответы были усреднены, и каждый респондент получил два средних показателя: интернальная и экстернальная каузальность. Показатели были выражены в баллах, где 9 баллов – максимум и 1 балл – минимум.

Локус контроля и успешность

Проверка взаимосвязи локуса контроля и успеваемости показала следующее: у всех опрошенных школьников уровень интернальности оказался выше, чем уровень экстернальности – 5,4 и 4,7 баллов соответственно. Однако значимой зависимости интернальной каузальности от субъективной оценки успешности обучения мы не обнаружили. Возможно, это связано с тем, что интернальность формируется на более ранних этапах обучения и, начиная со средней школы, остается неизменной. Второе важное соображение касается того, что в нашем исследовании мы учитывали самооценку успеваемости, полагая, что именно она важнее для формирования интернальности, чем реальные оценки в дневниках и школьных журналах. Возможно, это предположение оказалось неверным, первая гипотеза не подтвердилась, и можно утверждать, что в исследовательской выборке средних и старших классов московских школ уровень интернальной каузальности не зависит от субъективной оценки успеваемости.

Локус контроля и мотивация

Анализ результатов оценки локуса контроля и мотивации показал, что совершенно не нравится учиться только 8% опрошенных школьников. В то время как тех, кому нравится учиться – 36%. И больше всего тех, которые дали ответ на вопрос: «Нравится ли тебе учиться?» – «Когда как» (56%).

Рис. 1. Уровень интернальной каузальности у школьников с разной степенью мотивации учения. Уровень значимости – p < 0,05

Как видно на рис. 1, интернальный локус контроля зависит от мотивации. Предположение о том, что школьники, которые уверенно сообщают о своем интересе к учебе, имеют внутреннюю мотивацию обучения, а те, кому учиться неинтересно, ее не имеют, подтвердилось. Результаты, представленные на рисунке, свидетельствуют о том, что уровень интернальности у первых значимо выше, чем у вторых. То есть вторая гипотеза подтвердилась: интернальный локус контроля зависит от внутренней мотивации.

Неожиданным и интересным оказалось то, что самый высокий уровень интернальной каузальности демонстрируют те школьники, которые отвечают, что им не всегда нравится учиться. Скорее всего, это свидетельствует не об отсутствии внутренней мотивации, а, напротив, о ее несомненном присутствии. То есть мотивом их действий служит именно внутренний интерес к предмету или теме обучения. Те ученики, которые говорят о своем интересе к учебе, возможно, в целом не слишком мотивированы и при ответе на вопрос анкеты дают «правильный», социально привлекательный ответ. Это подтверждается тем, что среди них значимо больше отличников, чем среди тех, кто ответил «Когда как» (17 и 10% соответственно).

Субъектность и возраст

Анализ взаимосвязи уровня субъектности и возраста позволил сформулировать две частные гипотезы:

а) среди учеников выпускных классов должно быть значимо больше тех, кто обладает внутренней мотивацией учения по сравнению с учениками средних классов;

б) уровень интернальной каузальности у учеников выпускных классов должен быть выше, чем у учеников средних классов.

Результаты, представленные на рис. 2, свидетельствуют, что среди учеников выпускных классов тех, кому нравится учиться, почти вдвое больше, чем среди учеников средних классов.

Таким образом первая частная гипотеза подтвердилась, хотя с обыденной точки зрения это было маловероятно. Ведь многие родители, да и учителя считают, что к выпускным классам школьники так устают от школьной программы, что учиться их заставляет лишь необходимость получить аттестат и/или хорошо сдать ЕГЭ, чтобы впоследствии поступить в высшее учебное заведение. Оказалось, что, вопреки бытующим стереотипам, интерес к знаниям не пропадает к старшим классам, напротив, усиленные занятия, связанные с подготовкой к экзаменам, формируют внутренний интерес.

Рис. 2. Уровень внутренней мотивации учения у школьников средних и выпускных классов. Уровень значимости – p < 0,05

Нельзя утверждать, что выявленная закономерность проявится во всех школах, но в московских школах, где проводилось исследование, полученные данные свидетельствуют, что к выпускным классам внутренняя мотивация увеличивается.

Согласно второй частной гипотезе, уровень интернальной каузальности должен возрастать с возрастом, что соответствует стереотипным представлениям обретения ответственности по мере взросления. Однако значимых различий в уровне интернальности между выпускными классами и средними мы не обнаружили. Возможно, это свидетельствует о том, что, как уже ранее было высказано, интернальность формируется в более раннем возрасте и сопровождает человека в виде устойчивой личностной черты во всех его проявлениях. Возможно, напротив, с возрастом усиливается влияние внешних факторов на поведение человека, и он, осознавая внешние влияния, учитывает их в своем поведении.

Второе предположение оказалось возможным проверить, проанализировав полученные данные более подробно. Для анализа мы рассмотрели не усредненные ответы на вопрос: «Что нужно, чтобы хорошо учиться?», а по отдельности.

Статистически значимые различия в ответах между выпускными и средними классами были получены лишь в трех вариантах (рис. 3). Во всех трех случаях значение этих заведомо внешних, экстернальных параметров оказалось выше для учеников выпускных классов. И это достаточно просто объяснить, т. к. для успешной сдачи ЕГЭ и последующего поступления в вуз необходим и хороший учитель, и помощь родителей, и репетитор.

Таким образом, третья гипотеза подтвердилась лишь частично: усиленные занятия порождают внутреннюю мотивацию, а жесткие условия, в которые поставлены выпускники школ (особенно мальчики), подавляют интернальную каузальность.

Рис. 3. Ответы на вопрос: «Что нужно, чтобы хорошо учиться?» учеников выпускных и средних классов. Уровень значимости – p < 0,05

Выводы

Необходимо отметить, что для диагностики внутренней мотивации и локуса контроля существуют и другие психологические методы. Однако их использование занимает значительное время, а большое количество неконтролируемых переменных (поскольку эти методы по существу являются личностными опросниками) не позволяет набрать большой статистический материал. Поэтому мы сознательно пожертвовали теоретической валидностью для того, чтобы получить статистически значимые данные. Возможно, по ответам на заданные вопросы нельзя с большой точностью судить о внутренней мотивации или интернальном локусе контроля, однако анализ большого массива данных, полученных на многочисленной выборке, свидетельствует о наличии явной тенденции.

Делая заключительный вывод, можно подчеркнуть, что представленные данные не позволяют подтвердить предположение о том, что успеваемость формирует интернальную каузальность. Но с большой степенью достоверности можно утверждать, что внутренняя мотивация, или интерес к учебе, непосредственно связана с наличием внутреннего локуса контроля. Предположение о становлении субъектности с возрастом подтвердилось лишь частично: внутренняя мотивация растет, а интернальность подавляется внешними условиями.

Литература

Калитеевская Е. Р., Леонтьев Д. А. Пути становления самодетерминации личности в подростковом возрасте // Вопросы психологии. 2006. № 3. С. 49–55.

Киселева (Кисельова) Ю. М. Від «суб’єкта» та «суб’єктивності» к «суб’єктності»: термінологічніпошуки // Вісник Дніпропетровського університету. Серія «Філософія. Соціологія. Політологія». Випуск 23(2). 2013. Т. 21. № 9/2. С. 135–140.

Леонтьев Д. А. Личностное в личности: личностный потенциал как основа самодетерминации // Ученые записки кафедры общей психологии МГУ им. М. В. Ломоносова. Вып. 1 / под ред. Б. С. Братуся, Д. А. Леонтьева. М.: Смысл, 2002. С. 56–65.

Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. 2-е изд. М.: Политиздат, 1977.

Лызь Н. А. Особенности структуры субъектных качеств будущих специалистов it-сферы // Известия ЮФУ. Технические науки. Тематический выпуск. Педагогика и психология. 2012. № 10 (37). С. 231–236. URL: http://izv-tn.tti.sfedu.ru/wp-content/uploads/2012/10/37.pdf (дата обращения: 10.09.2014).

Майерс Д. Социальная психология. СПб.: Прайм-Еврознак, 2002.

Осницкий А. К. Проблемы исследования субъектной активности // Вопросы психологии. 1996. № 1. С. 5–19.

Петровский В. А. Личность в психологии: парадигма субъектности. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

Рубинштейн C. Л. Человек и мир. М.: Наука, 1997.

Сергиенко Е. А. Ранние этапы развития субъекта // Психология индивидуального и группового субъекта / под ред. А. В. Брушлинского, М. И. Воловиковой. М.: Институт психологии РАН, 2002. С. 270–309.

Deci E. L., Ryan R. M. Self-determination and intrinsic motivation in human behavior. 1985.

Rotter J. B. Social learning and clinical psychology. New York: Prentice-Hall, 1954.

Глава 4
Теоретическое обоснование экопсихологической (онтологической) модели становления субъектности⁵

В. И. Панов

Методологические барьеры в изучении психики

Изучение психики и ее экспликация в качестве объекта и предмета исследования неизбежно сталкивается с такой фундаментальной особенностью психического, которая выражается в том, что, как отмечает А. И. Миракян [Миракян, 1999, 2004], исследователь психики имеет дело с ее проявлениями, т. е. с феноменологической данностью продуктов психического процесса, в то время как сам психический процесс порождения этих продуктов остается скрытым от наблюдения. И более того, вследствие эмпирических предпосылок эволюции человеческого мышления оно способно осмысливать психику только опосредованно – опять же через продукты психического процесса, в то время как сам психический процесс, порождающий эти продукты, остается за пределами логико-понятийной структуры человеческого мышления.

Дело в том, что глубинной основой, психологической предпосылкой и необходимым условием формирования человеческого мышления, в том числе и исследовательского, выступают практические (эмпирические) действия человека с вещными (предметными) свойствами и отношениями окружающего мира [Там же]. Поэтому, во‐первых, психика предстает перед нами в виде своего продукта (результата) психического процесса, в виде феноменологической данности процессов, состояний, особенностей поведения и тому подобных психических феноменов. В то же время собственно процессуальная, порождающая часть психического процесса остается скрытой от непосредственного наблюдения. Но, как известно из диалектики, «процесс в продукте умирает», и потому исходя из продукта процесса этот процесс можно представить только ретроспективно, восстанавливая его по феноменологически представленным особенностям этого продукта, но не по особенностям, присущим этому процессу по его природе.

Во-вторых, вследствие той же эмпирической обусловленности процесс взаимодействий человека с окружающим миром и психические явления предстают перед нами не в непосредственной форме, а наполненными предметным содержанием, подлежащим восприятию, осмыслению, переживанию и обеспечивающим адаптацию, регуляцию и другие жизненные функции субъекта психической активности. Поэтому процесс, порождающий психические явления, предстает перед глазами исследователя не в непосредственном виде, а опосредованным его предметным (объектным) содержанием. Для примера вспомним, что психология восприятия занимается изучением процессов восприятия «формы», восприятия «движения», восприятия «цвета» тому подобных предметных качеств окружающего мира, а также обусловленности этих процессов разными средовыми факторами и условиями. Если же ставится вопрос об изучении процесса восприятия, то экспликация этого процесса в качестве предмета исследования производится ретроспективно, исходя из предметного содержания конечного продукта этого процесса.

Третьим следствием эмпирической обусловленности психических проявлений является аналитичность господствующего ныне естественнонаучного способа мышления. Опираясь на абстрагированные друг от друга и от процесса их порождения психические образы, представления, понятия, этот способ мышления вынуждает исследователя строить изучение психики как развитие разных ее сфер, процессов, функций и т. п. (развитие мышления, общения, речи и т. д.). Причем вследствие различия в теоретических и эмпирических предпосылках эти разные проявления единой по своей природе психики исследуются логически обособленно друг от друга, как различные психические реальности. Так, психическая активность рассматривается преимущественно как активность определенной модальности: физиологическая, двигательная (моторная), речевая, социальная, интеллектуальная и т. д., т. е. как активность, уже обретшая актуальную форму своего психического выражения в виде тех или иных действий, той или иной деятельности. Понятие же деятельности используется либо в качестве исходной методологической посылки [Леонтьев, 1983], либо как субъектная деятельность [Рубинштейн, 2012], либо как характеристика конкретных особенностей личностного развития в определенных социальных условиях [Ананьев, 1980], т. е. опять же как психическая активность в развитой форме своего проявления, но фиксированная как разные виды психической реальности.

Более того, базовые для отечественной психологии понятия «активность», «деятельность», их «субъект» в методологическом плане используются в качестве исходных оснований для построения разных концептуальных версий развития психики как единого целого.

Таким образом, когда мы пытаемся в качестве предмета исследования представить процессуальную сторону психического, то эта процессуальность психического поневоле предстает перед нами, образно выражаясь, сквозь призму эмпиричности и предметной опосредованности самого способа исследовательского мышления, т. е. исходя из продуктной, феноменологической стороны психики, а не ее собственной процессуальности как единого по своей природе явления, реализующего по этой причине единые для разных психических явлений принципы.

Конечно же, здесь напрашивается возражение в том смысле, что проведено множество исследований именно процессов и процессуальных механизмов самых разных психических явлений. Отвечая на это возражение, необходимо обратиться к пониманию самого понятия «процесс» и «процессуальность». Дело в том, что логика полагания «процессуальности» психического в качестве предмета исследования строится, как известно, на понятиях (категориях) пространства и времени. Это означает, что исследовательское мышление, образно выражаясь, «мыслит» категориями и понятиями «пространства», «времени» или «пространства–времени». Однако по тем же причинам наше (человеческое) мышление осмысливает такие явления, как «изменение», «время», «динамичность», «процесс», «процессуальность», представляя и описывая их с помощью пространственных представлений, понятий и отношений, т. е. опосредствуя «время» и его «изменение» пространственными представлениями и отношениями. Вспомним тот же метод срезов, декартову систему координат (возможны и другие аргументы). Если проделать мысленный эксперимент (попытаться мысленно представить длительность, т. е. некоторый промежуток времени), то обнаруживается, чтобы представить себе «течение времени», мы невольно обращаемся к пространственным образам. Иначе говоря, человеческое мышление описывает «время» опять же не в непосредственной его данности (реальности), а опосредствуя (и, значит, подменяя) его человеческими пространственными представлениями и отношениями. Это означает, что в силу данной особенности человеческого мышления мы определяем «процесс» и «развитие» психики в пространственно-опосредованной форме.

Но пространственность окружающего мира суть тоже продукт психического отражения, причем в разных формах его опосредования. В частности, речь идет о том, что в психологических исследованиях (в других науках, кстати, тоже) «пространство» как исходная категория научно-психологического исследовательского мышления имеет разный смысл, разный характер [Панов, 2006]. Так, в рамках классической психологии (структурализм В. Вундта и др.) постулируется абсолютный характер пространства (т. е. независимость его свойств от объектов, его заполняющих); в гештальт-психологии постулируется относительный характер пространства (т. е. зависимость его свойств от объектов, его заполняющих); в экологическом подходе к восприятию Дж. Гибсона [Гибсон, 1988] постулируется непосредственная данность окружающего пространства как среды обитания (т. е. зависимость его воспринимаемых свойств от способа жизнедеятельности субъекта восприятия); в концепции оперативности психического отражения Д. А. Ошанина [Ошанин, 1999] пространственность объекта восприятия непосредственным образом зависит от предметного действия, в рамках которого осуществляется акт восприятия данного объекта (так называемая функциональная деформация пространственных свойств объекта восприятия); в трансцендентальной психологии восприятия А. И. Миракяна [Миракян, 1999, 2004; А. И. Миракян и современная психология восприятия, 2010] пространственность окружающего мира порождается в непосредственном акте восприятия и обусловлена не только задачей действия, но и структурно-процессуальной анизотропностью самой отражательной системы, вследствие чего необходимым условием и принципом порождения пространственности является анизотропное искажение принимаемых воздействий. В итоге становится понятно, что «процессуальность» психического как объект и предмет исследования непосредственным образом зависит от того, какой смысл вкладывает исследователь (его мышление) в понятие пространственности окружающего мира и в конечном счете в понятие пространства как категории исследовательского мышления [Панов, 2006].

И здесь мы сталкиваемся с особым методологическим статусом психологии, отличающим ее от других естественных наук. Он определяется тем, что в психологии, в отличие от других наук, психика выступает одновременно как объект исследования и как средство (способ мышления) исследования ее самой же, т. е. имеет место совпадение психики как объекта и как средства ее исследования [Давыдов, 1996; Миракян, 1999, 2004; Михайлов, 1993]. Ф. Т. Михайлов [Михайлов, 1993] называл это парадоксом Мюнхаузена, который, как известно, вытащил себя из болота за свои же собственные волосы. Именно по этой причине психика в качестве предмета исследования всегда опосредована и ограничена не только своей феноменальной стороной («процесс в продукте умирает» и потому не представлен) и своей опредмеченностью вещными отношениями внешнего мира, но также и тем способом мышления (а это тоже продуктное, феноменальное проявление психики), посредством которого осуществляется экспликация психики в качестве объекта и предмета исследования.

В итоге надо признать, что в научной психологии мы изучаем не психику в непосредственной форме ее существования как таковую, а именно разнообразные ее проявления (частичные феномены), в которые она «облачена» в зависимости от способа полагания, присущего тому или иному способу исследовательского мышления (как модница облекает себя всякий раз в разные одежды). И в зависимости от особенностей исследовательского мышления мы будем фиксировать психику (в качестве объекта и предмета исследования) «облаченной в одежду» тех или иных своих феноменальных проявлений, но не собственно психику как таковую, которая, проявляясь в каждом из своих феноменов, тем не менее не сводится ни к одному из них.

Вследствие чего традиционным предметом изучения психологии выступают психические процессы, психические состояния, индивидуальное и групповое сознание и тому подобные психические феномены, логически обособленные друг от друга и подменяющие собой психику как единое по своей природе явление.

Отсюда возникает проблема: какими должны быть методологические предпосылки, которые позволяли бы строить изучение разных психических феноменов с единых методологических позиций – как разных проявлений единой по своей природе психики.

В качестве одного из вариантов решения этой проблемы предлагается использовать основные положения экопсихологического подхода к развитию психики.

Основные позиции экопсихологического подхода к развитию психики

Согласно исследованиям, проведенным в Лаборатории экопсихологии развития Психологического института РАО, суть экопсихологического подхода к развитию психики заключается в следующих позициях [Панов, 2004, 2006, 2014].

Психика рассматривается как особая форма бытия. Поэтому, как и любая форма бытия, она характеризуется изначально присущей ей субстанциональностью, т. е. имеет в самой себе источник своего саморазвития, которая при наличии определенных условий (взаимодействия с окружающей средой) проявляется в разных видах психической активности, опосредствующих взаимодействия индивида (как субъекта психики) с окружающей средой (восприятия, реагирования, поведения, деятельности и др.).

Развитие психики (как формы бытия) происходит как процесс становления конкретных форм ее проявления и развития (в виде психических процессов, психических состояний, личностных качеств, сознания), которые обеспечивают (опосредуют) взаимодействие их субъекта с окружающей средой в виде поведения, деятельности и тому подобных видов психической активности и каждая из которых неизбежно проходит стадии (по)рождения, развития и умирания (перехода в иную форму бытия).

Обретение психикой актуальной формы существования в виде разных видов психической активности и разных уровней ее реализации (психических процессов, состояний и сознания) происходит как порождающий процесс перехода психики из «бытия в возможности» в «бытие в действительности» (по Аристотелю) посредством взаимодействия индивида с внешней (окружающей) и внутренней (ментальной) средой. Тем самым в рамках экопсихологического подхода происходит расширение понимания психики как объекта и предмета исследования. А именно, психика предстает в четырех формах существования:

• психика в ставшей форме собственного существования как атрибут жизнедеятельности человека или животного;

• психика в ставшей форме опредмеченного существования психологических или квазипсихологических свойств орудий и предметов труда и антропогенной среды в целом, отчужденных от создавшего его человека;

• психика в становящейся форме порождающего процесса как переход психики из «бытия в возможности» в «бытие в действительности», онтологическим субъектом такого процесса выступает становление системы «человек (индивидуум) – окружающая среда»;

• психика в виртуальной форме трансцендентального существования – психика в форме «бытия в возможности». Виртуальной она названа в том смысле, что она имеет возможность и интенцию к самопроявлению, к порождению форм своего действительного существования (в виде реальности психических феноменов) посредством взаимодействия в системе «субъект психической активности (человек или иное существо) – окружающая среда».

При этом психика проявляет себя, обретает форму актуального существования в виде психической активности:

– разной модальности (двигательной, ориентировочной, эмоциональной, коммуникативной, речевой, исследовательской, познавательной, трудовой и т. д.),

– разного предметного содержания (субъективно отраженные пространственные отношения, или же межличностные отношения и т. д.),

– разной степени развития субъектности (от субъекта восприятия и субъекта подражания до субъекта действия с интериоризованной и/или экстериоризованной функцией произвольной регуляции своих действий).

Исходя из этого, в качестве методологического основания экопсихологического подхода к развитию психики выступают системное отношение «индивид – среда (внешняя, внутренняя)» и типы взаимодействия между компонентами этого отношения. Под типами взаимодействия имеются в виду отношения, обусловленные ролевой позицией каждого из компонентов указанного отношения: объект-объектные, субъект-объектные и объект-субъектные (с расширением «квази»: квазиобъект-субъектные и т. п.), а также субъектно-субъектные, состоящие в свою очередь из субъект-обособленных, субъект-совместных и субъект-порождающих [Панов, 2004, 2007, 2013, 2014].

Речь идет о шести базовых типах, потому что взаимодействия в системе «человек – природная среда» могут быть представлены и другими типами, производными от указанных шести базовых типов. Например, когда лес (природная среда) оказывает активное психологическое воздействие на человека, принимающего это воздействие, то речь должна идти о «квазиобъект-квазисубъектном» взаимодействии между человеком и природной среды, т. к. лес выполняет квазисубъектную роль, а человек – квазиобъектную.

Первоначально указанные базовые типы взаимодействия были обнаружены нами на материале экопсихологического анализа взаимодействий между компонентами системы «человек – природная среда», вследствие чего они получили название «экопсихологические взаимодействия». Но затем стало понятно, что эти типы взаимодействия имеют универсальный (образно говоря, «топологический») характер, т. е. не зависят от предметного содержания и вида среды. И потому данная типология взаимодействий вполне применима для анализа взаимодействия человека с разными видами окружающей среды, т. е. для разных отношений «человек – окружающая среда» [Панов, 2007, 2013]. В том числе для анализа коммуникативных взаимодействий в межвидовой группе «человек – домашняя собака» [Панов, 2014; Панов, Никольская, 2013].

Например, указанные типы экопсихологических взаимодействий могут быть применены в качестве исходной предпосылки для анализа коммуникативного взаимодействия в ситуациях профессионального общения. Возьмем для примера общение в диаде «консультант – клиент»:

1) объект-объектный тип – взаимодействие в системе «консультант – клиент», где взаимодействие имеет сугубо абстрактный и формальный характер и характеризуется безразлично пассивной позицией каждого из участников и в этом смысле объектностью с обеих сторон;

2) объект-субъектный тип – консультант занимает пассивную позицию при обсуждении дела клиента и, по сути, подчиняется тем требованиям, которые предъявляет к нему клиент;

3) субъект-объектный тип, когда, напротив, консультант активно воздействует на клиента, занимающего объектную позицию, т. е. подчиняющегося этому воздействию со стороны консультанта;

4) субъект-субъектный, когда компоненты системы «консультант – клиент» активно взаимодействуют друг с другом. Это взаимодействие может происходить в трех вариантах, сосуществующих и сменяющих друг друга или же, напротив, исключающих друг друга:

4а) субъект-обособленный, когда и консультант, и клиент занимают активную позицию, пытаясь убедить другого в необходимом ему решении проблемного вопроса, но при этом не учитывая и не принимая во внимание мнение (субъектность) другой стороны, вследствие чего диалог между ними оказывается невозможным, каждый в споре остается «при своем». Поэтому собственно взаимодействия между ними не получается;

4б) субъект-совместный, когда взаимодействие между консультантом и клиентом имеет характер конструктивного диалога и в этом смысле совместного действия. Взаимодействие носит характер «встречи и диалога с Другим», подчиненных совместному достижению какой-либо цели, выполнению общей задачи и т. д. Субъектное воздействие одного субъекта на другого в системе «консультант – клиент» строится здесь с учетом субъектных особенностей этого другого субъекта (ценности, установки, способы действия и т. п.). Однако подобный учет интересов другого не предполагает и не требует изменения субъектности каждой из сторон;

4в) субъект-порождающий, когда взаимодействие в системе «консультант – клиент» имеет совместно-распределенный характер, в ходе которого происходит взаимное изменение исходной позиции каждого из участников диалога, подчиненное нахождению приемлемого для обеих сторон решения вопроса. Важно отметить, что порождение субъектности здесь проходит несколько этапов, важнейшими из которых являются порождение субъектности единого (совокупного) субъекта совместно-распределенного действия, а затем и порождение обновленной субъектности каждого из его со-субъектов после освоения и выполнения этого совместного действия.

Исходя из вышесказанного, определение предмета эколого-психологического исследования требует предварительного определения вида и типа взаимодействия, с помощью которого конкретизируется отношение «человек – окружающая среда», подлежащее изучению в данном исследовании. А также определения того, как экопсихологические взаимодействия в данном исследовании будут рассматриваться нами:

а) либо в качестве предмета изучения [Панов, 2013],

б) либо в качестве теоретического конструкта (инструмента) для изучения каких-либо конкретных взаимодействий, например межличностных отношений в студенческой группе [Панов, Капцов, 2012],

в) или же в качестве исходной предпосылки для формирования методологической позиции исследования.

В последнем случае речь идет о том, что мы выходим на методологическую альтернативу: выбор гносеологической парадигмы исследования или же онтологической.

В основе гносеологической парадигмы лежит субъект-объектный способ рассуждений, в соответствии с которым «человек» и «окружающая среда», как компоненты отношения «человек – окружающая среда», изначально противостоят друг другу и описываются через гносеологически заданную определенность своих свойств и такую же определенность типа взаимодействия с другим компонентом указанного отношения [Миракян, 1999, 2004]. При этом «человек» по отношению к «окружающей среде» может занимать как «субъектную» (активную) позицию, так и «объектную» (реактивную, пассивную) позицию. Аналогично и «окружающая среда» может рассматриваться нами как в «объектной» позиции, когда она принимает воздействие со стороны «человека-субъекта», так и в «субъектной (или квазисубъектной)» позиции, когда она активно воздействует на человека, пассивно принимающего и реагирующего на это воздействие и потому занимающего «объектную» позицию при таком виде взаимодействия. Применяя гносеологическую парадигму рассуждений к взаимодействиям между компонентами отношения «человек – окружающая среда», мы фиксируем эти взаимодействия в познавательной форме, абстрагирующей их от реальности их существования, в том числе их динамики в конкретных актах взаимодействия.

Гносеологическая парадигма неизбежно приводит к дискурсивному, аналитическому расчленению отношения «человек – окружающая среда» на три отдельные его составляющие и их противопоставлению друг другу. А именно:

а) на представления о «человеке» (как индивиде, или группе, или общности, или человечестве в целом) как субъекте психической активности (или пассивности);

б) на заданность вида и свойств окружающей среды (природная, информационная, образовательная и т. д.), причем это могут быть как собственные свойства конкретной окружающей среды, так и антропогенные свойства приписываемые ей человеком, либо представляющие собой результат преобразующей деятельности человека;

в) на заданность определенного типа взаимодействия между «человеком» и «средой» (объект-объектный, субъектобъектный и т. п.).

Именно такой аналитический способ построения предмета эколого-психологических исследований, характерный для гносеологической парадигмы, привел к возникновению таких известных направлений экологической психологии, как:

• психологическая экология: «человек – физико-химические свойства внешней среды» при объект-объектном типе взаимодействия;

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Термин «модальные операторы» пришел в психологию из лингвистики, где он используется для обозначения слов, указывающих на возможность действия (могу, не могу и т. п.), необходимость (должен, необходимо, обязан и т. п.) и желательность (хочу, не хочу и т. п.). Именно использование модальных операторов делает человека субъектом как носителя высших психических функций – мышления и воли. Поскольку модальные операторы предназначены для обозначения не самого действия, а субъективного отношения к данному действию, то в психологии они применяются для обозначения возможности и модальности проявления психической активности индивида (его субъектности) и как важнейший инструмент управления поведением и развитием человека.

Вернуться

2

В данной главе термин «операциональный» используется нами как синоним «инструментальный».

Вернуться

3

Проблема субъектности в последние десятилетия стала столь активно разрабатываться в российской психологии, что полноценный обзор этой проблематики потребовал бы толстой книги. Поэтому в данной главе и других главах этот обзор ограничен минимальным количеством публикаций, необходимым для контекста данной монографии. Другие, не менее важные аспекты проблемы субъектности можно найти, например, в следующих работах: Волкова, 1997 а, б; Проблема субъекта в психологической науке, 2000; Назаретян, 2000; Моросанова, 2010; Сергиенко с соавт., 2010; Скрипкина с соавт., 2010; Скотникова, 2008; Слободчиков с соавт., 1995; Субъектный подход в психологии, 2009, и др.

Вернуться

4

Опубликована ранее: Мдивани М. О., Лидская Э. В. Развитие субъектности у подростков и старшеклассников // Вестник РУДН. 2014. № 12. С. 86–92. (Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ, проект № 14-06-00576а.)

Вернуться

5

Опубликована ранее: Панов В. И. Экопсихологические предпосылки изучения психической активности // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия «Акмеология образования. Психология развития». 2014. Вып. № 3 (11). С. 2014–2024. (Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ, проект № 14-06-00576а.)

Вернуться