Татьяна Ивановна Гончарова
Дневник длиною в жизнь
История одной судьбы, в которой две войны и много мира
1916–1991

Посвящается самой старшей, мудрой и любимой в нашей семье женщине – Наталье Соломоновне Шипетиной, трепетно сохранившей для нас дневники своей мамы – Татьяны Ивановны Гончаровой. Спасибо, родная…

© «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2020

Воспоминания
Отрывки из истории семьи
1916–1917

Детство веселое, детские грезы…

Только все вспомнишь – улыбка и слезы…

И.С. Никитин

Окраина Москвы. Тихий переулок у Крестовской заставы. Двухэтажные деревянные дома, улица, заросшая травой, злые собаки в подворотнях. В этом переулке начинается моя сознательная жизнь. Мне 5 лет. Мы живем во дворе, в подвале. Квартира большая и неуютная. Мы живем в ней всего несколько месяцев, и она мне очень не нравится. Большую часть дня я провожу во дворе. Меня неизменно сопровождает мой трехлетний братишка, капризный и плакса. От него нельзя отойти ни на шаг – он сейчас же начинает реветь, и в результате мне попадает от матери. Мать целый день работает дома. Она делает детские игрушки на магазин Мюра и Мерилиза на Петровке. Этим мы и живем. Живем неплохо. Всегда сыты и чисто одеты. Для нас у матери в шкафу не переводится шоколад и моя любимая пастила.

Отец на войне. Война с немцами. Когда мы шалили, нас пугали немцем. Мне казалось, что немец где-то близко и вот-вот придет к нам в квартиру.

Двор маленький, в нем два флигеля. Верхний этаж нашего флигеля занимает домовладелица с сестрой и какими-то еще родственниками. В ее квартиру со двора вела широкая белая каменная лестница. Эта лестница была единственной причиной раздора между мной и домовладелицей. Дело в том, что ступеньки были ослепительно-белы, и эта белизна так и соблазняла порисовать на них углем. Пользуясь удобным случаем, я разрисовывала лестницу сверху донизу самым черным углем и после этого спасалась в сарайчик. Старуха домовладелица, обычно ласковая со мной, в этот момент готова была выдрать мои белокурые косы с голубыми ленточками. Я молча выслушивала ее ругань, мне было стыдно, а на следующий день я украшала лестницу песочными пирожками…

В другом флигеле жил мой приятель, шестилетний Миша. У него была сестра, которой было уже лет 12. У них было очень много игрушек, и я любила приходить к ним играть. Миша был моим постоянным другом, и мы почти никогда не ссорились с ним. Когда нам надоедали игры, мы садились где-нибудь и рассказывали друг другу «страшное».

Однажды в сумерки я и Миша сидели на пожарной лестнице. Темой нашего разговора был медведь, самый страшный зверь в нашем представлении.

– Ты видела когда-нибудь медведя? – спросил Миша.

– Нет…

– А ты знаешь, какой он?

– Знаю. Он большой, выше нашего дома, ходит на задних лапах, – отвечаю я, а сама испуганно вглядываюсь в сумеречный двор: а вдруг выйдет откуда-нибудь этот воображаемый великан медведь. Миша верит мне и тоже испуганно озирается.

– А он, наверное, ночью приходит во двор…

– Конечно, – подтверждаю я и собираюсь удирать домой. Вдруг медведь придет сейчас? Миша следует моему примеру.

В нашем подвале была еще одна квартира. Там жила одна польская семья. У них было трое ребят – двое мальчишек и девочка, моя ровесница. Звали ее Виктория или просто Витя. Мальчишки были очень озорные, и, когда у них дома не было родителей, они устраивали в квартире целый погром. Самым любимым занятием было прыгание с мебели на пол. Прыгали со стола, прыгали с комода, катались по комнате на стульях. Я была активной участницей в этих играх, особенно в прыгании со стола. С Витей я не дружила и часто дралась. За нее всегда заступались ее старшие братья, но я их не боялась. Они меня не били, а только жаловались моей матери, а это меня очень мало трогало.

Однажды Витя что-то ела, и один из ее братьев вытащил у нее изо рта волос.

– Если бы ты его проглотила, ты бы умерла, – сказал он.

Витя испугалась, а я пожалела, что она не умерла. «Если бы она умерла, – думала я, – мне достались бы ее игрушки», – а вместе с ними и цветные стеклянные шарики, которые вызывали мою зависть. Мои игрушки были лучше, но я не любила своих игрушек. Мои куклы всегда валялись забытыми, и я уделяла им внимание только в тот момент, когда мне их дарили. Когда мне приносили новую куклу, я прежде всего начинала ее раздевать. Снимала с нее шляпу, а так как последняя всегда была приклеена к волосам, то вместе со шляпой я сдирала и волосы. На этом раздевание оканчивалось. Мама сердилась, забирала куклу, приклеивала волосы на место и вешала куклу на стену, сохнуть. Любимой моей игрушкой был плюшевый рыжий Мишка. Мне сделал его отец, когда мне исполнился 1 год. Этого мишку я никогда не забывала. Был у меня еще большой резиновый мяч, предмет зависти всех ребятишек. Когда этот мяч ударялся о землю, он красиво звенел. По вечерам этим мячом играли во дворе и взрослые.

У Мишиной сестры Зои были маленькие мячи, которыми она очень хорошо играла. Однажды она закинула один мяч на крышу нашего флигеля, и он так и остался лежать там. Я это видела и сообщила Вите. Мы решили, что маленький мяч после дождя обязательно вырастет и будет большой, как мой мяч, и сам свалится с крыши. Поэтому после каждого дождя мы выходили на середину двора и смотрели на крышу – не вырос ли мяч?..

У нашей домовладелицы было две собаки – мать и сын. Мать звали Фринкой, сына Диком. Собаки были белые, с гладкой кожей, с отрубленными хвостами. Они уничтожали всех кошек у нас во дворе, и по сему случаю ни в одной квартире у нас не было кошек. В нашем же переулке, в доме напротив, жила тоже собака – белая лохматая сибирская дворняжка. Когда эту собаку выпускали из дому, она прибегала к нам во двор, Дик и Фринка встречали ее, и начиналась грызня, кровавый бой. Нападала всегда лохматая дворняжка, а наши две собаки никогда не могли с ней справиться. Дрались они яростно, летела шерсть, собаки всегда были в крови, но разогнать их не было никакой возможности. Мы, ребятишки, только издали наблюдали эту драку. Кончалась драка тем, что кто-нибудь из хозяев наших собак выливал на них ведра два холодной воды и так разгонял окровавленных собак. Из-за собак ворота нашего двора бывали часто закрыты, но собаки ухитрялись драться в подворотне: наши собаки со двора, та собака с улицы. Они просовывали в подворотню лапы и морды и яростно кусались.

Летний вечер. Все жильцы во дворе. Ребятишки крутятся тут же. Разговоры о войне, о дороговизне. Сумерки синим туманом наползают на двор. Вдруг в высоте загудело. Два аэроплана медленно плыли в синеве. Задрав головы кверху, все следят за полетом.

– А зачем они летят? – спрашиваю я.

Хозяйка дома объясняет:

– Они бомбы бросают. Как бросят бомбу, так и раздавят нас всех.

Мне страшно. Мне кажется, что бомба величиною с дом, и если она упадет с аэроплана, то действительно и дом, и все мы будем раздавлены.

Однажды весною, в воскресенье, мама и бабушка собрались в церковь. Меня и братишку взяли с собой. День был солнечный, теплый. Мы вышли из переулка на 1-ю Мещанскую. Нам нужно было пересечь улицу, но в это время шел трамвай. Мама и бабушка остановились, чтобы переждать, когда пройдет трамвай. Братишка был у мамы на руках, я держалась за бабушкину юбку. Трамвай остановился (дело было около остановки), ожидающая публика полезла в вагон. Я вдруг решила, что мы тоже должны сесть в трамвай… Недолго думая, я отцепилась от юбки и, обогнув трамвай (мы стояли с левой стороны), полезла в вагон. Ступеньки были высокие, я еле забралась на них. На площадке какой-то мужчина взял меня на руки:

– Девочка, где твоя мама?

Я смотрела в вагон поверх голов стоящих и не видела ни мамы, ни бабушки. Публика уже заинтересовалась случаем. Оглядываясь на площадке, я нечаянно взглянула в заднее окно вагона. Далеко по улице, вслед за вагоном бежала мама и, как видно, кричала… Свистели городовые, но вагон спокойно доехал до остановки. На остановке меня извлекли из вагона. Мама, растрепанная, заплаканная, схватила меня. На обратном пути она собирала свои шпильки… Я была испугана своим поступком и боялась сказать матери правду. Но мама и бабушка без меня объяснили этот случай. Они решили, что какие-то злоумышленники хотели меня увезти. В этот день всем родным и знакомым было уже известно о происшествии. Было рассказано много случаев о похищении детей. Рассказывали, что детей похищают евреи и пьют детскую кровь… Когда меня начинали расспрашивать, кто меня хотел увезти, я невольно, боясь наказания, поддерживала заблуждение взрослых…

Война давала себя чувствовать. Начались затруднения с продуктами. У нас на русской печке появились запасы, никогда до этого не бывавшие, муки, крупы, сахара, макаронных изделий и пр. Появились куски мануфактуры «в запас».

По вечерам не выходили на улицу и закрывали окна одеялами. Это было уже начало 1917 года. Из Москвы бежали. Мы тоже собрались уезжать. Мама сказала, что мы поедем в деревню. Что такое деревня, я не знала и с нетерпением ждала отъезда. Уезжали летом, а может быть весной, не помню. Подвода, нагруженная вещами, выехала со двора.

Большое село раскинулось между двух рек – Окой и ее притоком. Центральная широкая улица села одним концом висела над крутым спуском к берегу Оки. У подножия спуска холодные чистые родники били из-под земли. Этими родниками хвалились жители села, говорили, что ни у кого нет такой чистой и вкусной воды. Вода всегда была ледяная, даже в самые знойные летние дни. Сбоку села, параллельно его длине, протекала небольшая речушка, приток Оки. Глинистые обрывы висели над песчаными берегами речушки, носившей название Гусь. Наверху обрыва гнездилась боковая улица села, скрывавшаяся под густыми садами. А на самом верху стояла белая каменная церковь с высокой колокольней, украшенной весьма искусными фигурами. Церковь по заданию местного помещика выстроил какой-то очень талантливый архитектор, выстроил со вкусом, и село хвалилось своей церковью, так же как оно хвалилось своими родниками. По другую сторону села шел глубокий овраг, отделявший село от небольшой деревни.

Весной, во время разлива воды, Ока выходила из своих берегов, затопляла низменные луга и подступала к самому селу. Мутно-серые волны плескались по стенам крайних домов, и нередки бывали случаи, когда легкие хозяйственные постройки уносились со дворов мутным потоком. В подполах изб стояла вода. Речка Гусь тоже выходила из берегов, поднималась вверх по обрыву, подбиралась к садам, омывала могильные плиты небольшого кладбища около церкви. Маленькая речушка превращалась в солидную реку, в которую в дни разлива заходили большие окские пароходы, спасаясь от быстро бегущих волн разгулявшейся Оки. Овраг по другую сторону села тоже наполнялся водой, вода выходила из оврага, мутная, глинистая, подбиралась к огородам, заползала в хлева. Село оказывалось с трех сторон окруженным водой. Жители, отрезанные от внешнего мира, сидели по избам, не надеясь особенно на прочность того сухого куска земли, где они притаились.

Большой пятистенный дом. Четыре окна на улицу, два окна в проулок. Двор, огороженный тесовым забором, крыша дома тесовая, во дворе небольшой хлев, в котором никогда не водилась корова.

Внутри дом разделен на две половины – кухня и горница.

В горнице неуютно и пусто. Стол и несколько стульев, в углу сундук, покрытый дерюгой. Зато в кухне кипит жизнь. Один угол занят большой русской печью. В другом углу стол и скамьи по стенам, под потолком иконы. Половину избы занимают полати. На полатях овчинные полушубки, соломенные перины, тряпье. На печке, свесив вниз головы, лежат два мальчика. Один, с бледным худым личиком, не отрываясь сосет глиняный край печки. Другой, скосив глаза в сторону, следит за матерью.

Мать готовит еду. Среднего роста женщина в темном платье, в темном платке, монашески повязанном на голове, сухое спокойное лицо, тонкие поджатые губы. Никогда нельзя было угадать, что думает, что чувствует эта женщина, всегда спокойная и молчаливая. Соседки не любили Авдотью Горшкову, уж слишком она была похожа на монашку. Не по нутру была веселым озорным бабам строгая поповская дочка. Авдотья взята была из другого села, из поповской семьи.

Летний день. Яркий. Солнечный. Знойный. Воздух дрожит, и в глазах ребят тоненькие блестящие прозрачные струйки. В тени громадного вяза прохладно, и так приятно лежать не двигаясь. Тоненькая девушка с золотыми кудрями на голове и веснушками на лице лежит в траве. Не хочется двигаться. Лень сковала все тело. Но глаза внимательно смотрят вокруг, широко раскрываются, как бы хотят вобрать в себя все окружающее и запечатлеть в себе на всю жизнь этот яркий летний день. Ведь так редко приходится бывать в деревне… Только раз в год, летом. А может быть, в другое лето не придется уже сюда приехать… А здесь так прекрасно, так все мило юному сердцу. Здесь прошла часть детства. Здесь впервые глаза девочки увидели то, чего никогда не видели в городе, – природу. Глаза раскрываются все шире. По временам девушка закрывает глаза и представляет себе окружающую картину. Потом снова раскрывает и снова смотрит. Вяз стоит посреди огорода, засаженного картофелем. Картофель цветет. Тонкие, белые, с лиловатым оттенком цветы на темной зелени ботвы. Потом за картофелем идет мята. В траве алеет мелкая полевая гвоздика. За мятой пустой огород. Он зарос полынью, чернобыльником, колючим чертополохом, белой ромашкой. Дальше снова мята, потом снова огород с картофелем, и так без конца, пока может видеть глаз. Потом все это сливается в одно зеленое поле и тянется до самой реки Оки. Ока кажется неподвижной. Кажется, что лежит среди зеленого поля голубая широкая лента… По ту сторону Оки желтый песчаный берег, и на нем темно-зеленые кустарники. И все. Дальше ничего не видно. Дальше земля упирается в небесный свод, голубой и сверкающий. Глаза скользят налево. Там в гуще зелени крыши домов. Там деревня. Направо, совсем близко, село. Ближе всех старый полусгнивший дом. Разгороженный наполовину двор. Хлева без крыш. И все это в зарослях крапивы и полыни. Этот дом родной для девушки. Она смотрит на него не отрываясь. Запомнить, сохранить навсегда в памяти каждый кусочек этого старого жилого дома…

У девушки в жизни правило: на все смотреть и все запоминать. Она откладывает в своей памяти бесчисленные картины, как жадный хозяин складывает у себя в кладовой всякие вещи – и нужные, и ненужные. У девушки мечта. Тайная, глубокая, никому не известная. Когда-нибудь она вытащит из своей памяти все картины, разложит их в порядке и… тогда о них узнает весь мир! Она будет писать книги. Она мечтает об этом с самого детства. Откуда у нее взялась эта мечта? Она не знает. Но она мечтает об этом упорно, она верит, что так будет! В шестнадцать лет так легко и радостно мечтать. В шестнадцать лет мир кажется прекрасным и все кажется доступным. В шестнадцать лет жизнь еще только начата. Вспоминать еще нечего, значит, надо только думать о будущем, мечтать. Златокудрая девушка радостно улыбается. Жить так хорошо! Весь мир принадлежит ей. Разве нет?

В уме начинают нанизываться строчки стихов. Девушка мечтает писать книги. А пока она пишет маленькие лирические стихи. Но ведь это только пока… А потом мир, восхищенный и покоренный, ляжет у ее ног. Разве нет? Что может помешать этому? В шестнадцать лет мечты возносятся высоко и кажется, что ничто не может помешать им воплотиться в действительность…

История семьи Гончаровых до 1921 года

1984 год. Ноябрь. Москва. Бибирево

Моему отцу (вернее, нашему – у меня три сестры и брат) в этом году, в мае, исполнилось бы сто лет. А умер он в 1947 году, 19 марта, не дожив двух месяцев до шестидесяти трех лет.

Иван Алексеевич Гончаров-Юртов, так звали нашего отца. Фамилия прямо графская, но произошла она от прадеда, по профессии гончара. Видимо, гончарное дело давало приличные доходы, так как отец мой родился не в обычной деревенской избе, которая имеет три окна по фасаду (два в горнице, одно в крохотной кухоньке), а в большом пятистенном доме, построенном из толстых бревен, с тяжелой матицей, разделяющей горницу и большую кухню. Матица была дубовая, темная, отшлифованная. Двери в горницу не было, там, видимо, вешались занавески. В кухне была русская печь, два окна напротив печи. По двум стенам были сделаны широкие дубовые скамьи, на которых днем сидели, а ночью спали. Между скамьями стоял стол. Двери из кухни вели в большие сени, в которых по обе стороны были два больших чулана. В одном чулане была устроена кровать, где летом спали, в другом была лестница на чердак и всякая хозяйственная утварь. Из сеней дверь вела во двор. Крыльца почему-то не было. И ступенек не было, хотя дверь была высоко от земли. Просто был скат на землю.

Во дворе были хозяйственные постройки, хлев для коровы, для поросят, курятник. И росла во дворе полынь, густая, высокая, пахучая. Запах этой полыни запомнила на всю жизнь. Часто его вспоминаю и очень люблю.

Дом наш стоял на самой главной и большой улице села, в том конце, который выходил к Оке. В конце улицы был спуск к роднику, в котором была вкусная, чистая, холодная вода. А дальше к берегу Оки шли заливные луга. Слева, вдоль села протекала речка Гусь, приток Оки. По другую сторону речки был лес, в дни моего детства полный ягод – земляники, черники, малины и грибов. А в конце лета – орехов, брусники. Лес был справа, а левее через речку была другая губерния, Владимирская. Наше село Погост было в Рязанской губернии, Касимовском уезде. Сзади нашего дома, примерно в полукилометре, был овраг, а за оврагом деревня Забелино. В нашем селе было 400 дворов (так говорил отец), три церковных прихода и, соответственно, три попа: отец Владимир, отец Ион и отец Михаил. У каждого из них свой приход. Церквей было две, одна зимняя, другая летняя. Школа одна, находилась в центре села, большая, каждый класс имел свою комнату, и был зал, где устраивались ученические праздники и иногда устраивались вечера для взрослых. В селе была базарная площадь, там стояли лавки, в начале двадцатых годов еще частные. Торговали всем: и конфетами, и бакалеей, и керосином. Правда, 19181920 годах конфет и сахара не было, круп тоже никаких и соли не было. Но были бочки с патокой, черной, густой и сладкой. Оладьи из картошки с патокой были вполне съедобны. Была еще в селе токарная фабрика. Там вытачивали на ножных станках банкаброши для прядильных или текстильных фабрик (не знаю точно).

Отец окончил четырехклассную школу в селе первым учеником и по правилам того времени имел право поступить в классическую гимназию. Обычно деревенских туда не принимали, но для отличников делали исключение. Надо было пройти школьную комиссию, в которой обязательно присутствовал священник. И вот, после того как обсудили кандидатуру отца и почти уже утвердили, один из попов сказал, что лик у отца очень суровый (отец был некрасив) и для гимназии не подойдет. Это замечание было принято, и отцу отказали в гимназии. Ему тогда было 12 лет. Жили они в это время вдвоем с матерью. Жили голодно. У них не было ни лошади, ни коровы, а это для деревни означало нищенское существование. Отец его, Алексей Семенович, был по профессии пильщиком, но не простым, а продольным, и очень этим гордился. Обычно он на всю зиму уезжал в Москву, где и работал до весны, а весной возвращался в село, надо было засеять огород. Старшего брата отца, Митрофана, он брал с собой в Москву помощником. Дома оставались жена Евдокия Ивановна и младший сын Иван, наш отец. Между Митрофаном и Иваном были еще дети, но они все умирали в младенческом возрасте. Митрофан был старше отца на десять лет. Когда отец окончил школу, Митрофан уже прочно осел в Москве. Он женился на односельчанке Екатерине Савиновой. Поселился около Виндавского (Рижского) вокзала в подвале двухэтажного дома. Пока был жив Алексей Семенович, он ходил в помощниках продольного пильщика. А после смерти отца не знаю, кем был. После революции он был домоуправом в доме, где жил. У него было трое детей – Петр, Александр и Анна. Жена Катя умерла, когда Нюша еще была маленькой, мать она не помнила. Старший сын Петр был здоровый парень. Я смутно помню его. Мне он казался очень высоким. Иногда он брал меня гулять, но за руку не водил, а велел держаться за его сапог. Когда ему было лет 16 или немного больше, не помню, он украл у отца деньги. Отец выгнал его из дома, и с тех пор мы его больше не видели.

Отец наш жил вдвоем со своей матерью. Жизнь была голодная. Отец часто рассказывал нам, что его мать варила на весь день горшок пшенной каши на воде, и это было их основное питание. Отец вспоминал – одно яйцо стоило 1 копейку, молоко тоже было дешевое, но они с матерью не могли купить ни того ни другого. Мать его, Евдокия Ивановна, была дочерью не то священника, не то дьякона и была грамотной и очень богомольной. Она была не из Погоста, а, кажется, из Ерахтура. Дед, Алексей Семенович, был неграмотным, но очень любил книги и, когда приезжал из Москвы, всегда привозил для жены священника книги – евангелия, молитвенники, жития святых, сонники, а для сына Ивана «художественную литературу» и заставлял его читать вслух, так как сам читать не умел. Среди этой пестрой литературы было хорошее издание сказок братьев Гримм, которые я, научившись читать, читала ежедневно. Было много исторических повестей в дешевом издании из прошлого Киевской Руси. А однажды дед привез большого формата толстую книгу на мелованной бумаге и радостно сообщил сыну: «Ванька, сейчас будешь читать мне книгу «Князь Серебряный»!» Ванька взял книгу в руки, повертел ее, полистал. «Это не «Князь Серебряный», это что-то другое». Дед очень расстроился, стал ругать того, кто продал ему эту книгу. А купил он ее, конечно, с рук, вероятно, у Китайской стены – там всегда торговали всякой всячиной. Дед же был неграмотный, и продавец это, конечно, сразу смекнул и продал ему за «Князя Серебряного» толстый журнал «Новь. Мозаика» на русском языке, который издавался в Париже. Все это я узнала, когда научилась читать. Этот журнал был моим спутником все мое детство. Я читала его насквозь, все подряд и получила очень много ценных знаний, которых я, конечно, не могла получить в школе.

Дед Алексей Семенович умер, когда я была совсем маленькой, я его не помню.

По-видимому, у нашего отца было много родственников в селе, одни Гончаровы, другие Юртовы, но он никогда о них не рассказывал и компанию с ними не водил. Единственная родственница, с которой он поддерживал отношения – Александра Гончарова, по мужу Князева, – жила в Москве, на Домниковке. Муж ее был портным, у них была отдельная квартира большая, прилично обставленная. Александра была двоюродной сестрой отца. Женщина суровая. У них были взрослые дети – дочь и два сына. Когда я впервые побывала у них, мне было, вероятно, лет 12–13. Тогда я узнала, что дочь учится в медицинском институте, сыновья уже окончили какие-то институты. Помню только один вечер, который мы всей семьей провели у них (вероятно, это был единственный вечер). Стол был приличный, с заливной рыбой (меня удивило, что в заливном лежат дольки лимона, мама наша не клала лимон в заливное). После ужина играли в лото на деньги, я все время выигрывала, и меня это смущало. Вообще меня там все смущало – суровая хозяйка, хозяин, который все время чему-то нас поучал. Он был мужским портным и зарабатывал прилично, а мы были бедными родственниками. У нас, по-моему, они никогда не бывали, а может быть, были, не помню.

После того как отцу отказали в гимназии, ему пришлось идти работать на токарную фабрику. Токарь по дереву стало его основной профессией. Сколько он там зарабатывал, не знаю, но он рассказывал, что очень экономил деньги – копил, чтобы купить себе сапоги, пиджак и брюки. Какой же парень в селе, если у него нет сапог! По его рассказам о себе, он хорошим поведением, став рабочим, не отличался. К церкви относился с неприязнью. Он и его дружки ухитрялись красть церковные кружки с деньгами. Деньги, конечно, прокучивали, а потом за это отсиживали в тюбулевке (местная тюрьма). Тюбулевка находилась недалеко от дома, небольшое крепкое здание с зарешеченными окнами, окружено забором. Потом, позднее, когда мне было уже лет 8–9, я с девчонками проникала на территорию тюбулевки, там росли какие-то сочные зеленые растения, мы их ели, они по вкусу напоминали редьку или репу.

Еще до призыва на солдатскую службу отец с одним товарищем решили посмотреть море и отправились из села пешком на юг. Сколько уж они шли, не помню. Шли селами и деревнями, конечно, без всяких вещей, было лето. Сердобольные старушки угощали молоком, хлебом, щами. Ночевали на сеновалах. Дошли до Донбасса, увидели шахты и шахтеров и решили подзаработать. Проработали две недели в шахте и больше не выдержали. Получили расчет и двинули обратно домой. Море их уже не привлекало. Лето, наверное, кончалось, и надо было спешить в село. После этого отец побывал в Москве. Снимал где-то угол. Торговал пирожками с мясом, жареными. Получал их от какого-то предпринимателя, который, наверное, имел небольшую пекарню, а торговали парни вроде отца. Ему выдавалось определенное количество и, конечно, устанавливалась цена. Отец должен был принести хозяину определенную сумму. Отец рассказывал, что ни разу не съел ни одного пирожка. Тогда он получил бы меньше денег. Хозяин платил отцу каждый день 50 коп. Это была приличная сумма. Вечером отец шел в харчевню и там обедал за 5 коп., получал щи мясные, гречневую кашу и хлеб – все это в неограниченных количествах, сколько влезет. Накопив денег, возвращался в село. Мне, конечно, трудно последовательно описать его жизнь, отец скупо рассказывал о себе. Когда его призвали в армию, он служил в Варшаве. Там у него вышел какой-то конфликт с офицером, кажется, отец ударил его. Чем это кончилось, не знаю.

После службы отец обосновался в Москве. Пошел работать на завод сельскохозяйственных машин Либхардта чернорабочим. Завод этот находился на Мясницкой улице (ул. Кирова) ближе к Красным Воротам. В тридцатых годах там было какое- то управление. На этом заводе отец познакомился с Сергеем Степановичем Степановым, своим будущим тестем. Они подружились. Оба грамотные, оба повидали достаточно. С.С. отслужил военную службу в Маньчжурии.

С.С. – уроженец Смоленской губернии, Вяземского уезда, деревни Лежнево. В деревне ничего не имел, так как у его отца было много детей, и после его смерти дом и усадьбу наследовал старший сын, а остальные сыновья и дочери разъехались кто куда. С.С. уехал с семьей в Петроград, работал там городовым, потом, после службы в армии, приехал в Москву.

Наш будущий отец понравился нашему будущему деду. С.С. привел отца к себе домой, познакомил с семьей, а дочери сказал: «Вот тебе жених!» Дочери Евдокии, которой было всего 16 лет, жених не понравился. Был у нее один скромный поклонник, у которого была лавочка и какие-то средства. Но он, вероятно, ждал, когда она немного повзрослеет, и прозевал невесту. Да притом дед не жаловал его. Мать не смела возражать отцу, он был в семье очень строгим. И бабушка не смела возражать. Скоро сыграли свадьбу, вероятно, это было в 1907 году, так как мать родилась в 1891 году. Отец сразу увез ее в свое село Погост, к своим отцу и матери. Мать, конечно, в селе всем понравилась. Красивая, скромная, грамотная, хорошо умела шить. Все считали, что Ивану повезло, такую жену отхватил!

Сколько они там прожили и как – не знаю. Мама рассказывала, что свекор, Алексей Семенович, хозяйством заниматься не любил. Вроде они купили корову, которая чуть не забодала деда. Отец, конечно, пошел работать на токарную фабрику. Бабушка и мать хозяйничали. В конце 1908 года у мамы родился сын Шурочка. Мама рассказывала, что мальчик родился крупный, красивый. Ему было три месяца, когда они получили письмо от дяди Митрофана, что у него умерла жена Катя и он остался один с тремя детьми, младшей дочке было, вероятно, несколько месяцев. Он просил мать приехать к нему. И вот наши родители с маленьким сыном и бабушкой отправились в Москву. Это было зимой, в январе или феврале месяце. Близко от Погоста нет железной дороги. Летом там ходит пароход по Оке, пристань близко от села. А зимой надо ехать на лошадях до Тумы 40 верст или до Мурома 70 верст и там пересаживаться на железную дорогу до Рязани или Шилова. Поехали на лошадях до Тумы. Шурочка кричал всю дорогу. А развернуть нельзя – мороз. Когда приехали в Туму, остановились у какой-то бабки. В избе было тепло. Развернули ребенка, он перестал кричать. Бабка посмотрела и сказала, что у него «младенческая», он умирает. И ребенок умер. Что было с матерью, можно представить. Она сходила с ума. Крик, истерика, потом позднее грудница. Она долго болела, и после этого у нее три года не было детей. Потом в 20 лет она родила меня.

Мать наша, Евдокия Сергеевна Степанова, родилась в деревне Лежнево Вяземского района Смоленской области в 1891 году в феврале месяце. Отец ее, Сергей Степанович, был предпоследним сыном в большой семье деревенского учителя. Старший сын Тимофей, потом, кажется, Яков, потом наш дед Сергей, потом Михаил. Были ли у них сестры – не знаю, никогда не слышала о таковых.

Жили они, по-видимому, все вместе. Мать рассказывала, что росла она вместе со своим ровесником Пашей, сыном Якова. Между прочим, они были похожи между собой – оба белолицые, кудрявые, красивые. Мать прожила в деревне лет до восьми. Потом, когда умер их дед (сельский учитель), дом и усадьба перешли в наследство к старшему сыну – Тимофею. Младшие сыновья разъехались кто куда. Яков, кажется, построился на хуторе. Я его совсем не знала. Наш дед Сергей уехал с женой и дочерью в Петроград. Там дед нашел работу – он стал городовым. Он был рослый, здоровый, рыжий, хорошо пел. Бабушка, Анна Абрамовна, была старше его на год. Не помню, чтобы она была ласковой. У нее была нелегкая жизнь. Дед любил франтить, одевался всегда хорошо, любил выпить. В Петрограде они сняли отдельную квартиру, и бабушка стала сдавать углы одиноким мужчинам. Она готовила на них, стирала и этим зарабатывала. Из этого заработка платила за квартиру и имела деньги на жизнь. А маму, восьмилетнюю девочку, отдали в няньки к грудному ребенку. Мама всегда вспоминала об этом с обидой. Ей, конечно, было трудно. Ей хотелось еще играть, как все дети, а она уже работала. Не думаю, чтобы это было нужно, просто дед был суров и с женой, и с дочерью. Мама, мне кажется, не любила отца – и за тяжелое детство, и за вынужденное замужество. Лет девяти отец отдал маму в городскую начальную школу.

Училась она хорошо. Она много получила от школы, особенно по литературе. Все, что она там читала и учила, она помнила наизусть много лет. От нее я впервые узнала об Илье Муромце, впервые услышала стихи, которые потом учила в школе, впервые услышала сказки, которые я еще не умела читать. Она учила меня и молитвам, и славянскому языку. Учила рукоделию, вязать кружева и чулки. Мама всегда пела, и я от нее знала много песен, запоминала мотивы и тоже пела.

Но дед не дал ей учиться больше трех лет. С четвертого класса обучение было платным (три года она училась бесплатно), и отец забрал ее из школы. Ее определили в белошвейную мастерскую, где шили солдатское белье. Там она научилась шить и, конечно, что-то зарабатывала.

Не знаю точно, в каком году дед был призван на военную службу. Знаю только, что он служил в кавалерийских частях, был конюхом, служил в Маньчжурии. Там с ним случилось несчастье – лошадь ударила его копытом между ног. Он попал в госпиталь, долго болел. Врач спросил его, есть ли у него дети. Дед ответил, что есть одна дочь. Тогда врач сказал ему, что детей у него больше не будет. В детстве я удивлялась, почему у мамы нет ни сестер, ни братьев. Я привыкла видеть семьи, где обычно четыре-пять или больше детей, а у мамы не было ни сестер, ни братьев. Позднее, когда я была уже взрослой, я спросила у мамы, и она мне рассказала, что случилось с дедом. У отца тоже был только один брат. Но там дети рождались каждый год и умирали, видимо, от голода. Бабушка была очень богомольная, соблюдала все посты, а в доме вообще был постоянный пост, поскольку дед жил все зимы в Москве. Из детей выжили только старший сын Митрофан и младший Иван.

Дед, Сергей Степанович, в 1905 году был на Востоке в армии, и, когда в Москве уже была революция, он вернулся в Москву. В Москве уже были баррикады, стреляли. Вечером жители города запирались дома и не выходили на улицу. (Это все рассказывала мне мама.)

Мама со своей мамой переехали из Петрограда в Москву и жили в районе трех вокзалов, на Ново-Рязанской улице. Дед приехал на Ярославский вокзал ночью, но домой попасть не мог, Каланчевская площадь обстреливалась. А ему надо было всего-навсего пересечь эту площадь, чтобы попасть на Ново-Рязанскую улицу. Он полз через площадь всю ночь и только к утру добрался до своей семьи. А ему еще не открывали дверь, не узнали по голосу! Обыватели не очень разбирались, кто в кого стрелял, и на всякий случай сидели дома взаперти.

После того как мама потеряла первого ребенка, они с отцом остались в Москве. Мама работала на табачной фабрике, набивала гильзы, работала там до моего рождения. Хозяева, имеющие большую квартиру, обычно делили большую комнату на углы, вешали занавески, и за каждой занавеской ютилась семья или одиночка. Так жили малоимущие. Сложностей не было. Хочешь – живи, хочешь – уезжай в другую квартиру, или в деревню, или в другой город. Были бы средства, угол, комнату или квартиру всегда можно было найти.

Отец не любил сидеть на одном месте, и обычно летом они с мамой и со мной уезжали в Погост. Там, конечно, было раздолье. Река, лес, большое красивое село с широкими улицами, красивая базарная площадь с двумя церквями и школой.

Мама рассказывала мне, что, когда мне было уже полтора года, она еще кормила меня грудью. Летом в Погосте я уже самостоятельно бегала по улице, а когда мне хотелось пососать мамину грудь, я бежала домой и кричала: «Мама, си-си!»

Брат Алексей родился, когда мне было два года четыре месяца. Около года он тяжело заболел, у него было воспаление глазных оболочек (сейчас я о такой болезни не знаю). Врачи говорили, что он не выживет, а если останется жить, то будет неполноценным человеком. Очень ярко помню такой момент: было начало августа 1914 года, немцы объявили нам войну. Отец уже был призван в армию. Он прощался с нами. Помню, светлая небольшая комната, у стены кровать с ситцевым пологом. На кровати лежал братишка без сознания. От родителей я слышала, что он очень плох, и отец прощался с ним навсегда… Я стояла между мамой и отцом и больше ничего не помню. Потом, спустя какое-то время, мама сказала, что отец ранен и лежит в госпитале в Москве. Она взяла меня, и мы поехали в госпиталь. Госпиталь мне запомнился навсегда. Очень высокое, просторное помещение, и, кажется, раненые лежали в два этажа, все в белом (белье, конечно). Под потолком летали голуби. Отец был ранен легко, в пятку. Это когда после победоносного наступления до Кенигсберга, где наши расположились и удивлялись немецкому быту – чистота и аккуратность. Удивляться пришлось недолго, немцы опомнились и погнали русских обратно. Ни еды, ни питья. Жажду утоляли из ямок от лошадиных копыт. Бежали быстро, не оглядываясь, потому и ранения в пятки.

Еще одно детское воспоминание. Небольшая комната, окно, напротив дверь. У двери кровать. Я стою на кровати, держась за спинку, и гляжу вниз. Там стоит сундук, а на нем кастрюля с молоком, горячим, как говорила мама. Я перегнулась через спинку и упала в молоко. Отец подхватил меня на руки, но не помню, чтобы я кричала. Все благополучно кончилось.

Детские воспоминания, конечно, встают в памяти вне времени и пространства, до определенного срока, примерно до пяти лет. Потом воспоминания уже идут по порядку.

Помню вечер, только начало темнеть, летом, потому что я была только в платьице. Я иду одна по улице, около домов. Дома одноэтажные и двухэтажные, у ворот сидят мужчины и женщины, спрашивают меня, куда я иду. Я ничего не отвечаю и продолжаю идти. Мне дают конфеты, я беру и иду все дальше. Но потом меня догнала мама, и, конечно, мне досталось.

Жили мы все время в одном районе – 1-я Мещанская, Красносельская улицы. Родилась я на одной из Красносельских улиц, а крестили меня «что в Красном Селе церкви». Так было написано в метрическом свидетельстве, выданном церковью.

Где мы жили в то время, не помню. Помню только, что в этот период у мамы родился мальчик, Коленька. Он был недоношенный, очень слабенький, все время кричал. Жил он всего две недели. Алексей к этому времени поправился, ходил и говорил и передразнивал своего слабенького братишку. Потом маленького не стало. Мама стала искать другую квартиру. Я помню, ходила вместе с ней, она читала на воротах объявления о сдаче комнат и квартир. И мы переехали в Орлов-Давыдовский переулок, д. 19. Переулок выходил одним концом на 1-ю Мещанскую, другим на Переяславку. Мне было, вероятно, года четыре. Квартира была в подвале, окна до половины в земле. Но это была отдельная квартира с русской печью, с отдельным входом, с сенями, два окна. Стены были серые, по ним ползали мокрицы.

Здесь я узнала, что отец из госпиталя на фронт не вернулся, дезертировал (тогда я этого слова, конечно, не знала). Мать мне строго наказывала, чтобы я никому не говорила, что отец дома. Это для него была снята отдельная квартира в подвале.

Последовательно я, конечно, не помню все, что было пережито в этой квартире. В памяти остались отдельные картины. Зимний день. Мать берет меня с собой, и мы идем по лавкам, мне нужно купить зимнее пальто. Прошли несколько лавок, примерили несколько пальто, ничего не подошло. На следующий день снова идем, и на этот раз мама купила мне красное плюшевое пальто, плюш длинноворсовый, как мех, и белый плюшевый капор. Когда я первый раз вышла в этом пальто во двор, ко мне, злобно шипя, направился хозяйский индюк с меня ростом. Я в крик, мама выскочила из квартиры. Индюка загнали в сарай, но все же он еще не раз пугал меня.

В доме был еще один подвал рядом с нашим, там жила польская семья – отец, мать и трое детей – два мальчика старше меня и девочка, мне ровесница, звали ее Витя (Виктория). С ними я и играла. Над нашими подвалами жила хозяйка дома. В ее квартиру, в бельэтаж вела широкая белая лестница, кажется из мрамора. Хозяйка жила одна, у нее была горничная, а во дворе дворник. И было у нее еще две белые собаки – Дик и Фринка. У них был враг – белая лохматая собачонка (шпиц?), которая была у хозяев напротив. Она постоянно прибегала к нашим воротам, и под воротами начиналась драка. Собаки лаяли, визжали, кусали друг друга, пока дворник не разгонял их метлой.

Белая хозяйская лестница не давала мне покоя. У меня уже тогда появилась страсть к рисованию. Я брала дома уголь и утром, когда во дворе еще никого не было, тихонько забиралась на лестницу и разрисовывала ступени. Мне, конечно, попадало в первую очередь от хозяйской горничной Лизы, которой приходилось смывать мои художества. Ну и, конечно, от мамы доставалось.

Во дворе еще был флигель двухэтажный деревянный. На первом этаже жили мать и двое детей, старшая Зоя, ей было, вероятно, лет четырнадцать, так как она была ростом со свою маму, и мальчик Миша, мой ровесник. Отец у них, вероятно, был на фронте. Эта квартира меня очень привлекала. Так, например, мы говорили, что, когда мы были большими, у нас были какие-то особенные игрушки.

Напротив Мишиной квартиры во дворе был сарай, в этом сарае росло дерево, ствол его был в сарае, а крона на крыше, которая была с дырой посредине. Около сарая была скамья, на которой мы вечерами сидели и рассказывали всякие истории.

Помню одно утро. Мама куда-то уходила и принесла целый ворох зеленого гороха с ботвой. Значит, это было лето. Вся ребятня была во дворе. Мы смотрели в небо, там летали самолеты, тогда мы их называли аэропланами. Взрослые говорили, что это немецкие аэропланы. Мы, дети, не испытывали страха. Мы просто ничего не понимали. Вероятно, это был уже 1916 год. В начале этого года, зимой, мама родила девочку, которую назвали Валентиной. Ничего не помню о ее младенчестве.

На моем попечении был Алексей. Он был плаксой, вечно ныл, гулял только со мной и звал меня няней. Мне хотелось во дворе побегать, поиграть в прятки, а он держался за мое платье. Дома он забивался в какой-нибудь угол и ныл неизвестно о чем.

Отец скрывался, вероятно, до Февральской революции 1917 года. Я помню, что, когда к нам приходил кто-нибудь из родственников, я со двора бежала домой предупредить отца, чтобы он прятался в шкаф (в шкафу была двойная задняя стенка). Приходил дядя Митрофан, его брат, и удивлялся, почему я от него бежала, как он только появлялся в воротах. Однажды пришла к нам бабушка, мать отца. Худенькая старушка, в темном платье, в темном платочке. Я почему-то только в это посещение ее и запомнила. Больше я ее не помню, как будто я ее никогда не видела ни до этого посещения, ни после. Она села за стол, видимо, мама накрыла на стол чай или еще что-то, и вдруг к столу вышел отец – в женском платье, на голове платок, чисто выбритый. Я была тут же, конечно, молчала, и мама тут же была (Алексея, видимо, куда-то выпроводили). Бабушка тихонько спросила у мамы, кто это у нее сидит. Мама ответила, что соседка зашла. Отец молчал и только смотрел на бабушку. Меня эта сцена потрясла, я запомнила ее на всю жизнь. Бабушка ушла, так и не узнав своего сына…

Весна 1917 года. На русской печке запасы продуктов. Макароны, крупа, железные коробки с халвой. Куски ситца, еще какого-то материала. Отец «вернулся» с фронта. У мамы появилось черное бархатное платье, отделанное белым мехом, кажется горностаем. Синий костюм из облегченного драпа. Красивая блузка, белая, черным горошком. Маленькие золотые часики на цепочке на шее. У отца золотые часы фирмы Буре с брелоками – слоник, счеты и что-то еще. У отца серый свитер, шляпа. Вале уже год. На ней белое пальтишко, толстые ножки в белых чулках. Она очень самостоятельная, за меня не цепляется, как Алексей, и признает только маму. Мне купили куклу. На ней серое платье и белый фартук, как у сестер милосердия (ведь была война). Первое, что я сделала с этой куклой, – содрала с нее волосы. Мне, конечно, попало. Кукле приклеили волосы и повесили ее на гвоздь высоко на стене, чтобы я не достала.

Кто-то из родителей купил красивую розовую расческу… Я причесала свои кудри, а потом попробовала расческу на прочность и сломала ее пополам. Тут уж мне попало от отца, он меня шлепнул, чего он никогда не делал, а потом старался загладить свою вину. Отец вообще был мягче мамы.

Однажды была очень сильная гроза. Лил дождь и затопил наш подвал. Гремел гром, сверкала молния, и в окна лилась вода. Мама подставляла корыто и таз, но все равно в квартире было много воды на полу. Я очень испугалась, и с тех пор всю жизнь я боюсь грозы.

В какой-то период, вероятно после февраля 1918 года, на улицах было неспокойно, стреляли. Мама закрывала окно одеялом. Я начинала понимать, что в жизни что-то случилось, но что, не знала. Родители, видимо, разговаривали очень осторожно.

Вероятно, в этот период, а может быть раньше, они начали делать мягкие игрушки – собак, зайцев, кошек и медведей. Делали их из байки и вельвета. Помню, отец приносил эти материалы кусками прямо со склада фабриканта Саввы Морозова. Приносил и ситцы. Запаслись. Это потом пригодилось. В лето 1917 года русская печка была завалена продуктами и материалами.

Мягкие игрушки начал делать дед Сергей Степанович еще в Петрограде. В их квартире был жилец, который делал игрушки. Точно не знаю кто – бабушка или дедушка тоже научились делать эти игрушки. Знаю только, что потом уже в Москве наш отец тоже стал их делать. Отец сделал отличные выкройки из твердого картона и по ним кроил детали зверей, а мама сшивала их на машинке. Потом, когда я подросла, моей обязанностью стало выворачивать сшитые «шкуры» зайцев, собак, кошек. Потом отец набивал их опилками, мама зашивала нижние части, пришивала уши, хвосты. Если игрушки были из белой байки, отец раскрашивал их рыжей краской. Куда отец сбывал эти игрушки в 1917 году, не знаю, но мы жили на них.

Еще один эпизод из детства. Вечер, отец что-то мастерит, мать читает книгу вслух. Брат и сестра спят. Я болтаюсь на кухне и внимательно слушаю, что читает мама. История по- современному, детективная. Какому-то типу завязывают рот, в нос что-то суют. Рот я себе не завязала, но в нос напихала горох, в обе ноздри. Горох был на столе, видно для завтрашнего обеда. Горох свободно вошел в ноздри, но обратно я его вытащить не смогла. Пришлось идти к маме, она с трудом извлекла злосчастный горох из носа, ну и, конечно, мне попало.

На Переяславке, напротив нашего Орлово-Давыдовского переулка, всегда стоял городовой. Помню, что ребята из нашего двора и из других дворов дразнили городового: «Городовой, городовой съел селедку с головой!» Городовой делал серьезное лицо, и мы разбегались.

Иногда к нашей хозяйке приезжали, а может, приходили гости – молодые нарядные девушки. В квартире хозяйки было весело, играли на пианино или рояле. Я не видела этих инструментов, но музыка мне нравилась. Я никогда не была в квартире хозяйки, только слушала музыку и не представляла, как там живут.

Летом 1917 года в Москве было очень беспокойно и, по- видимому, было уже плохо с питанием. Временное правительство было непрочно, большевики были уже сильны. Обыватели открыто смеялись над Керенским. Царя уже не было, но обыватель не верил, что будет какая-то другая власть. Ждали, что вернется старый режим.

Война все продолжалась. Солдаты гнили в окопах. Временное правительство кричало об Учредительном собрании. По улицам маршировали женские батальоны, неизвестно для чего созданные.

Родители наши собрали все пожитки, запасы продуктов и куски материалов, какую-то мебель, которую отец сам смастерил в подвале, швейную машинку и погрузились на пароход. Пристань тогда была у Устьинского моста. Ехали до пристани на ломовом извозчике. С пристани погрузились на пароход и поплыли по Москве-реке. Потом после Коломны по Оке. Конечно, я не очень хорошо помню это путешествие, помню только, что я бегала по пароходу и пела мамины песни. Мама всегда пела, и я перенимала от нее и мотивы и слова.

Прибытие в Погост запомнилось хорошо. Дом был заколочен, то есть окна закрыты ставнями, дверь забита. Все это открыли. Когда я вошла во двор, меня поразил запах полыни. Двор весь зарос полынью, она была высокой, с меня ростом. Я тогда не знала, что эта высокая серая трава с резными листьями называется полынью. Это я узнала после. Но запах полыни на всю жизнь стал моим любимым запахом.

Когда я вошла в дом, меня опять все поразило. Большая кухня, стол, широкие скамьи, печка, сбоку от печки полати, под потолком на них спали, сказала мне мама. В углу у окна стоял шкафчик, в нем немного посуды. За кухней видна была темная комната (ставни с улицы еще не были открыты). В комнате стояли станки (токарные, как я потом узнала).

Родители мои забрали младших брата и сестру, а меня оставили дома и не велели выходить. Сами они, видно, прошли по знакомым. Я прежде всего осмотрела содержание шкафчика. Мне очень понравился белый кудрявый барашек, это была, вероятно, половина масленки, нижней части не было (тогда я еще не знала, что бывают масленки…). Потом я обнаружила там интересный стаканчик. Как потом я узнала, из этого стаканчика дед Алексей пил водку, в стаканчик входила ровно сотка. На полу валялись какие-то бумаги, вроде газеты, но я тогда еще не умела читать. Заглянула в темную комнату, но войти туда не решилась. Посмотрела в окна на кухне. Они выходили в вишневый палисадник. Окна выше земли, а за ними деревья. Это было чудо, после московского подвала мне все казалось здесь необыкновенным. Потом я вышла во двор и выглянула за калитку на улицу. Но сейчас же закрыла калитку – напротив нашего дома у какого-то столба (телеграфного!) здоровенный бык рыл копытами землю и ревел. Я очень испугалась, ушла в дом и закрыла двери сеней и кухни и стала ждать родителей. Но они долго не приходили. А мне захотелось кое-куда (у меня заболел живот), выйти во двор я боялась, бык все еще ревел. Расстелила бумагу на полу и… устроила маме сюрприз.

Мы прожили в Погосте все лето 1917 года. Смутно помню, как жили. Станки из комнаты куда-то убрались. Мама сшила мне платье из синего сатина. У нее был журнал мод, она дала его мне и показала фасоны детских платьев. Мне понравилось одно, там были впереди пуговицы в два ряда. Мама сшила точно по журналу, и я гуляла в этом платье. По-видимому, в этот период жизнь еще была нормальная. Были еще частные лавки, и в них были продукты. Работали частные токарные мастерские, где точили банкаброши. У отца тоже стоял токарный станок, но уже не в горнице, а на кухне, сбоку от печи. Полати убрали. В стене отец прорезал окно во двор и у окна поставил станок. Точил на нем из дерева миски, солонки, кадушечки, вазочки. Видимо, все эти изделия мама меняла в ближайших деревнях на продукты. Это было уже в 1918 году.

Осень 1917 года. Октябрьская революция. По улице села прошла демонстрация. Отец где-то раздобыл лапти и шел в них. Его считали большевиком…

Жизнь стала меняться. Стали исчезать продукты. Родители купили теленка, чтобы вырастить корову. Когда уходили из дому, теленка приводили в горницу и привязывали к столу. Однажды теленок стащил со стола скатерть и изжевал ее края…

Зима 1917 года. Начало 1918 года. Мне исполнилось 7 лет. У нашей калитки на улице ледяная горка. Там катаются какие-то девочки, и я с ними. Одна из них спрашивает, сколько мне лет. Я отвечаю: «Семь лет». У мамы еще цело ее бархатное платье. Я хожу в красном плюшевом пальто.

Зима. Окна разукрашены ледяными рисунками. Ночь. В кухне горит керосиновая лампа. Мама сидит за столом и раскладывает карты. Она гадает. Отец с утра ушел в Ералтур, кажется, это село его матери. Я тоже не сплю и тоже волнуюсь. За окном гудит ветер. Наконец, в сени постучали. Это отец! Он замерз и тоже, видимо, волновался. Мы с мамой рады, что он жив и вернулся!

Канун праздника Рождества, сочельник. Вечер. На крыльцо приходят девушки и парни и славят Рождество. Их надо чем-нибудь угостить. Мама им что-то выносит.

Я сижу у окна в горнице и смотрю на небо. По небу плывет луна, именно плывет! Спрячется за облаком, вынырнет и снова плывет навстречу другому облаку. Я удивляюсь, когда же она уплывет за дом. Но она плывет и все время над нашим окном!

В конце лета 1918 года родители стали собираться в Смоленскую губернию в деревню Лежнево к родителям мамы. Видимо, жизнь усложнялась. Ехали через Москву. Как ехали на пароходе, не помню. Когда поехали по железной дороге, запомнилось. В вагоне было много народа, много детей, а самое главное – за окном вагона все время мелькали пожарища – горели на путях вагоны. В Москве мы остановились у дяди Митрофана. К тому времени старшего его сына Пети уже не было, дядя выгнал его из дома за то, что он украл у отца деньги. Жена дяди умерла уже давно, в доме была какая-то женщина, как ее звали – не помню. Дядя жил в подвале, в отдельной квартире. Там была одна комната и кухня с русской печью. Двор у них был большой, и там стояли два двухэтажных дома. Еще во дворе была большая прачечная с плитами, где хозяйки стирали белье. Жили бедно, но белье дома не стирали!

От дяди мы поехали в Лежнево.

Дед Сергей Степанович и бабушка Анна Абрамовна жили в маленькой избушке, которая принадлежала старушке бабе Маше. Баба Маша пустила их, так как она жила одна. Дед

Сергей был предпоследним сыном в семье. По старым законам дом и землю наследовал старший сын, а остальные должны были устраивать свою жизнь, как сумеют. В семье Степановых старшим был Тимофей. Он наследовал дом и землю. Второй сын, Яков, подался в Москву. Устроился на работу в Московском университете. Кем он работал – не знаю, но, вероятно, каким-то служащим. Все братья Степановы были грамотными. Их отец Степан был деревенским учителем, и все его дети были грамотными. Третий сын был наш дед Сергей. Он уехал с семьей в Петроград. Четвертый сын, Михаил, уехал в Москву, потом попал в Богородск (теперешний Ногинск), работал на текстильной фабрике. В 1914 году он был призван на войну. Попал в плен в Германии и прожил в плену до конца войны, до Брестского мира, который был заключен Советской Россией с Германией. В плену он работал на крестьянской ферме. Жил сытно, научился говорить по-немецки. А семья его – жена Варвара и пять дочерей, последняя из которых родилась в 1914 году, приехали в Лежнево, в дом к дяде Тимофею. Но жить там было трудно, у Тимофея была большая семья. Им пришлось переехать на хутор к каким-то родственникам. Дядя Миша вернулся домой в 1918 году. Забрал семью и уехал в Ногинск.

Итак, мы приехали в Лежнево. Как мы разместились в крохотной избушке, не помню. Там была одна кровать с пологом и печка, на которой тоже спали. Где спали мы, дети, не знаю, не помню. Через сени был чулан, там тоже стояла кровать и было крохотное окно. Летом там спали. Но осенью и зимой там было холодно.

Деревня была небольшая, всего одна улица, где было сорок дворов, по двадцать дворов справа и слева. Посредине – проезжая дорога. По обеим сторонам улицы росли липы. Напротив нашей избушки был небольшой пруд. За прудом лежали бревна. Наша избушка стояла в глубине от дороги и, собственно, позади соседних домов. Рядом стоял дом Евтеевых, большой, добротный, позади сад, где были яблони, груши, сливы. Воспоминания мои о жизни в Лежневе начинаются именно с этого сада. Соседи разрешали мне и Алексею приходить в этот сад и собирать там опавшие яблоки, груши и сливы. Сливы были еще незрелые, мы их набирали и приносили деду, а он укладывал их на полке под потолком, чтобы они дозрели.

В деревне было людно, постоянно были какие-то сходки, все шумели, спорили. Дед постоянно был на этих сходках, отец тоже, я редко видела его дома. Иногда, вероятно по воскресеньям, на улице молодые парни и девушки играли в какие-то непонятные мне игры. Девушки были в розовых, голубых и белых длинных платьях, парни все в черных костюмах. Девушки, взявшись за руки, стояли шеренгой, напротив стояли парни, тоже взявшись за руки. Они то двигались друг к другу, то опять расходились. Вероятно, они играли в «Бояре, а мы к вам пришли…».

Иногда я ходила в дом Тимофея, там было много детей, дом был просторный. Почему-то оттуда я приносила деревянные гнилушки, которые ночью светились.

Дед откуда-то имел газету, на одном листе на серой бумаге. Вверху газеты было напечатано «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Дед учил меня читать по этой газете. До этого меня учили читать и мама, и отец, это было весной и летом 1918 года. Мама учила меня по славянскому букварю – аз, буки, веди, глагол, добро, есть и т. д., но я выучила только буквы, а читать слова из этих «аз, буки» не могла. Потом отец за меня взялся, уже по нормальной азбуке, втолковывал мне, как из букв складываются слова. Я складывала из двух букв слог, но в целом прочитать слово не могла. Отец упорно объяснял мне какое-то слово, хотел, чтобы я его прочитала. Около этого слова была картинка «экипаж». Я решила, что слово это, вероятно, экипаж, и произнесла по слогам «э-ки-паж». Отец рассердился и больше не стал со мной заниматься.

Дед стал учить меня по газете, и я под его объяснения быстро научилась читать. Поэтому я и запомнила первую строку в газете «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Эту строчку я уже читала сама.

Жизнь в Лежневе была беспокойная. В нашей избушке было тесно. Я не знаю, какие планы были у родителей. Бабушка все говорила, хоть бы баба Маша скорее умерла (чтобы освободила место на печке). Но ближайшие события все перевернули. Пришла телеграмма из Москвы. Дядя Митрофан известил, что умерла мать (другая бабушка). Наши отец и мать уехали в Москву хоронить бабушку. Мы, дети, остались у деда с бабушкой. Вале не было еще трех лет.

Дни стояли еще теплые, солнечные. И вот однажды бабушка повела меня в другую деревню с полкилометра от Лежнева, записывать меня в школу. Записала, на другой день я с девочками из нашей деревни пошла в школу. Школа помещалась в избе. В просторной комнате размещалось четыре класса. Помню, первый класс был с левой стороны, у окна, второй класс – с правой стороны, позади первого класса сидели ученики третьего класса, позади второго сидели ученики четвертого класса. Учительница была одна. Старшим она давала задания по арифметике; мы, первоклассники, рассматривали картинки в букваре. Я не помню, сколько я там проучилась, помню только, что я ходила в школу, когда уже выпал снег, и я с девочками брела по заснеженной дороге в валенках и теплом платке, а что мы делали в школе, не помню.

Через какой-то срок вернулись мать и отец из Москвы. И вдруг заболела бабушка, испанкой. Тогда испанка свирепствовала везде – и в Москве, и по губерниям. Бабушка болела всего три дня, а утром четвертого дня она умерла. Отец поднес к ее лицу зеркало – дыхания не было. Что было с мамой – это трудно описать. Она рыдала, кричала полный день. Дед хлопотал с гробом. Кто-то сшил саван. Из деревни Сосновки пришла сестра бабушки Настя. (Между прочим, Настя была ровесницей нашей мамы. Прабабушка родила ее, когда ей было 56 лет.) К вечеру бабушка лежала уже в гробу. Гроб стоял по диагонали избы. Пригласили откуда-то двух монашек, и они всю ночь читали заупокойные молитвы. Читали нараспев, однотонно. Я не помню слов, но мотив застрял во мне на долгие годы. Я спала эти ночи на печке, вернее, не спала, а, свесив голову с печки, смотрела и слушала. В избе горели только свечи у гроба. У меня не было страха, только любопытство. За несколько минут до смерти бабушки дед принес ей мандарин и сунул ей в рот. Она пососала немного и умерла. На третий день ее похоронили.

Планы родителей за зимовку в Лежневе рушились. Я тогда уже понимала, что мама не любит своего отца, нашего деда. Она не могла простить ему своего замужества в шестнадцать лет. Она не успела повзрослеть, погулять, узнать получше своего жениха, которого привел ей дед. У нее был знакомый, который, видимо, ухаживал за ней. Звали его, кажется, Леонид. Он был очень скромный, обеспеченный, имел лавку. Но деду это как раз не нравилось, что тот был богаче его.

Из Лежнева мы выехали уже зимой, лежал снег, и было холодно. В Москве остановились у дяди Митрофана. В Москве уже были карточки и было голодно. Дальше поехали поездом до Мурома. Пароходы уже не ходили. Сколько мы ехали, не знаю. Помню только, что в Муром мы приехали вечером, было уже темно. В доме, где мы остановились, было много народа. Вероятно, это был постоялый двор. Горела большая керосиновая лампа, на столе стоял самовар и чайники и чашки. У хозяйки был грудной ребенок, и она рассказывала, что ночью тараканы искусали ему лицо. Тараканов я никогда не видела и не представляла, как они могли искусать ребенка.

От Мурома до Погоста надо было добираться на лошадях. Когда и как мы выехали, не помню. Осталось в памяти: мы едем на санях, по обе стороны темный лес. Алексей и я сидим сзади, укутались в тулуп. Валя у мамы на руках, они с отцом сидят впереди. Мне страшно. Я вспомнила, как мама рассказывала мне про Илью Муромца и Соловья-Разбойника, как Соловей-Разбойник сидел на дереве и стрелами убивал людей. Я осторожно выглядывала из тумана и смотрела на деревья – а вдруг там сидит этот разбойник?

В Погост приехали ночью. Остановились на Вышворке (это переулок, перпендикулярный нашей Большой улице), в семье Рогановых. Алексей Роганов – друг отца. Жена его, Татьяна, сразу стала нас устраивать. Разговаривали, наверное, до утра. Алексей рассказал, что накануне ночью в селе контра устроила резню. Зверски расправились с коммунистами и сочувствующими им. В основном эта банда была из Касимова. Алексей сказал, что искали и нашего отца, и посоветовал ему на время скрыться. Ночью они с отцом открыли наш дом, то есть двери и окна, и рано утром мы перебрались туда. Отец сидел в подвале, и утром мама всем говорила, что отец еще не вернулся с фронта. Когда кончилось посещение соседей, отец вышел из подвала. Окна закрыли тряпками, дверь все время была на крючке. Алексея держали дома, а я уже была испытанным конспиратором. Ночью отец надевал мамину юбку и платок на голову и выходил через заднюю калитку в огород подышать воздухом.

Позднее, когда я уже стала разбираться в происходящих событиях, я узнала, что осенью 1918 года в Касимове было белогвардейское восстание, которое перекинулось и в близлежащие села. А отца нашего односельчане считали большевиком за его язык.

Когда Советы покончили со всякой контрой в нашем уезде, отец объявился, как будто с фронта.

Была уже весна 1919 года. Надо было вспахать огород и посадить картошку. А лошади нет. Лопатой копать трудно и долго. Пришлось маме заплатить за вспашку огорода своим красивым синим костюмом.

С питанием стало трудно. Отец опять поставил станок за печкой около окна во двор. Он вытачивал из дерева миски, солонки, кадушечки. Мягкие игрушки не из чего было делать. Все запасы мануфактуры кончились. Помимо домашней работы отец устроился на работу на какую-то токарную фабрику, частную или государственную – не знаю. Там точили, как и раньше, банкаброши для текстильных фабрик. Мама с мисками и солонками ходила по окрестным деревням и выменивала их на любые продукты. Занималась она этим летом. Зимой ходить было трудно и опасно – волки…

Купили телку. Рослую, красивую. Ждали, когда она станет коровой. Но она была выше быка и не подпускала его к себе. К осени продали ее на мясо и купили корову, черную, с белым пятном на лбу.

В доме появилось молоко. Это уже было питание. Но корове нужно было сено. Занять огород – нужна была картошка, нужны были всякие семена для огорода около дома. На все это нужны были деньги, но их было мало, шли в ход последние тряпки.

По четвергам в Касимове были ярмарки, и отец старался сделать какие-нибудь мягкие игрушки и деревянные миски. Рано утром укладывал свой товар в какой-то короб, брал меня с собой, и мы еще до рассвета отправлялись в Касимов пешком, через речку Гусь, потом лесом. К восходу солнца были уже на окраине Касимова. От Погоста до Касимова 18 верст. Окраина города была заселена татарами. Когда шли по их улицам, резко пахло мылом, они делали его из лошадиного жира.

Ярмарка размещалась на площади перед собором, который стоял на высоком берегу Оки. Отец раскладывал свой товар на какой-то подстилке, раскрывал большой парусиновый зонт – от солнца и дождя и, оставив меня приглядывать за товаром, уходил на несколько минут посмотреть, кто и что есть на базаре. Мне тоже было интересно посмотреть. Когда отец приходил, я отправлялась одна обозревать базар. Отец покупал мне пряник или леденец, но это меня не интересовало, главное – все осмотреть. Все, что только было на этой базарной площади! Прежде всего – храм из серого камня, строгий, большой, стоял на возвышенности. В Погосте тоже были церкви, одна зимняя, другая летняя. Но они не были такими внушительными. Они белые, высокие, по площади скромные, «тоненькие», не такие грузные, как касимовский храм или храм в селе Гусь, который стоит за рекой Гусь и относится к Владимирской губернии. Однажды отец водил меня туда, был какой-то праздник, возможно пасхальная неделя. На площади стоял большой круг из мужчин и женщин, все держали в руках по одному яйцу, а кто-то один ходил и бил своим яйцом по яйцам стоящих в круге. Смысла этой игры я не поняла, но смотрела, как же интересно!

Обратно из Касимова возвращались в конце дня. Обратная дорога была тяжелее. Отец ложился отдыхать где-нибудь в тени под кустом. Я тоже отдыхала, но не спала – кругом было много интересного! Муравьи, кузнечики, бабочки, еще какие-то букашки. В начале лета много птиц – голосистых, чирикающих, кукующих, поющих. Домой приходили усталые, голодные, ноги гудели.

Осенью 1919 года отец послал меня записаться в школу. Я пошла с подружками, своими ровесницами. Записалась, как все, в первый класс. Пришла домой, отец спросил, в какой класс записалась. Я ответила, что в первый! Отец говорит: что же ты там делать будешь, ты уже умеешь читать? Посылает меня обратно, я не пошла. Отец сам пошел в школу и записал меня во второй класс. В первый день пришлось меня провожать в школу, так как я уже оторвалась от своих подружек.

Посадили меня на первую парту у окна. Соседка – Леля Курочкина. Она жила далеко от нас, и я ее не знала. Учительница – Наталья Петровна, молодая женщина, мне она понравилась. Часто утром она прибегала из Касимова, вероятно, она там жила. Конечно, ежедневно она не могла приходить оттуда, наверное, она жила где-то в Погосте.

Нам выдали книги – по чтению «Ясное утро», по грамматике, задачник по арифметике, по которому еще отец учился. «Ясное утро» я, конечно, прочитала сразу. Мне все там нравилось. И когда в классе учительница проводила урок чтения, я с удовольствием читала вслух.

В начале учебного года случилось неприятное дело. К нам с Лелей положили на парту настенные часы, которые перестали ходить. Мы с Лелей не обращали на них никакого внимания, но на следующий день выяснилось, что из часов пропали какие-то детали. Наталья Петровна на первом уроке обвинила меня и мою соседку. Я еле досидела до конца урока и побежала домой. Прибежала с ревом и сказала маме, что в школу я больше не пойду. Мама заставила меня рассказать, что случилось, и сейчас же пошла в школу. Представляю, как она разговаривала с учительницей. На следующий день меня пришлось провожать в школу. Учительница объявила в классе, что я ни в чем не виновата, что виноваты в этом мальчишки, фамилий их не помню.

В школе я сразу записалась в библиотеку и брала домой читать книжечки – детские, про зверей, про птичек и прочих животных. Скоро я перечитала все, что там было, и стала искать дома, что бы почитать. Дома отец и мать приносили чтиво с чердака. Дед был неграмотный, но книги любил и, когда зимой работал в Москве, привозил оттуда для бабушки евангелия, а для отца светские книги и заставлял его читать вслух. Я читала все подряд – евангелия, жития святых, брошюрки о Киевской Руси, сказки братьев Гримм (в хорошем издании, с цветными иллюстрациями). Попадались книги и более серьезные, для взрослых. Эти книги читали мать и отец, мне не давали. Помню одну книгу, маленького формата, называлась она, кажется, «Бабы». Я начала ее читать, но мама отобрала ее у меня и читала отцу вслух. Когда она ее оставляла, я брала ее и каждый раз начинала сначала. Так повторилось несколько раз, и однажды я заплакала, когда мама взяла ее у меня. Мама удивилась, чего я плачу. Я сказала, что так я никогда не прочту книгу до конца, потому что я каждый раз начинаю сначала. Мама рассмеялась и научила меня, что книгу надо закладывать чем-нибудь, где остановилась читать. До этого я читала детские книги с начала и до конца, никогда не останавливаясь посредине. После объяснения мамы я уже сумела прочитать этих злосчастных «Баб» до конца.

Зимой 1919–1920 года ходил тиф. Болели семьями. У нас не помню кто болел, но кто-то болел. Было холодно, хлеба недоставало. Мясо было редко, если только кто-нибудь резал скотину по случаю какого-нибудь ранения. Тогда мясо продавали, и если удавалось купить, значит, в доме был мясной обед. А так – картошка и молоко. Не было совсем мыла и соли. Мама из золы варила щелок, мыла им наши головы и стирала в нем. Без соли было очень плохо, особенно страдал отец, он не мог есть несоленые щи и картошку. Мы, дети, ели без соли. Однажды отец принес конину: у кого-то лошадь сломала что-то, и ее прирезали. Мама сделала из нее котлеты, и мы, отец и дети, с удовольствием поели. А мама не могла есть, она вообще была очень брезглива.

Второй класс я окончила первой ученицей. Однажды учительница в конце уроков встала и объявила, что я первая ученица в классе. Я очень хорошо читала и хорошо декламировала стихотворения. Книги с чердака помогли мне обогнать моих сверстников.

Зимой в школе не хватало дров для печек. Родители собирались, привозили откуда-то, вероятно из леса, деревья и до темноты пилили на дрова.

Летом было легче. Весной по вечерам ловили майских жуков и собирали их в коробки. Они жужжали там, и нас это забавляло. Ведь игрушек у нас не было. Кукол шили из тряпок. Собирали стекла от битой посуды и играли в хозяек. Мой большой мяч, который был куплен еще в Москве, давно закончил свое существование. Играли в чижика, в пятнашки, в догонялки. Мама рано выгоняла корову. Пастух выходил с другого конца села и громко играл в рожок, будил хозяек. Из каждого двора выходили коровы и овцы. Овцы громко блеяли, коровы мычали, пастух бил хлыстом, а рожок выдавал звонкую мелодию. Словом, просыпались не только хозяйки, но и мы, дети. Если утро было ясное, спать больше не хотелось. Мама топила русскую печку, что-то варила, кипятила. Меня и Алексея посылали на огород за щавелем. Мы собирали его на меже, только на своей: у каждого дома была своя межа. Отец не косил на ней траву. На ней было много щавеля, росли розовые гвоздики, трава была мягкая, не колючая. Мы ведь с самой весны ходили босиком. Когда солнце поднималось уже высоко, мама посылала меня на родник за водой для самовара. Родник был в конце села, под горкой. Мы жили недалеко от него. От нашего дома была видна Ока. Между Окой и селом были заливные луга. Скот туда не гоняли. С этих лугов косили траву на сено для зимы. С горки, под которой был родник, был чудесный вид на луга и Оку!

Воду я носила в глиняном кувшине с узким горлом. По бокам у него были ручки. Тяжеловато было его таскать. Оттого, вероятно, у меня и руки выросли длинные, не по росту.

Осенью коров в полдень не пригоняли домой, хозяйки ходили на пастбище и доили их там. Летом, в жаркие дни, стадо пригоняли домой в полдень, и коровы спасались от жары в хлевах. Когда жара спадала, корову надо было гнать к реке, к месту, где пастух их собирал и потом гнал за реку, к лесу. Корову часто приходилось гнать мне. Я пригоняла ее к реке и с завистью смотрела, как там купались девчонки. Мне мама не разрешала купаться, и я ни одного раза не окунулась в реку Гусь. Конечно, я могла бы выкупаться и без разрешения, но я боялась воды. А попросить какую-нибудь девочку помочь мне войти в воду я не могла, я вообще никогда никого ни о чем не просила.

Не помню, в каком году, летом, в 1919 или в 1920 мама уехала в Москву раздобыть чего-нибудь. В сельской лавке ничего уже не было. Отец остался с нами. Ему, конечно, нельзя было выезжать из села, у него, вероятно, документы были не совсем в порядке. А в эти дни всему мужскому населению села было приказано явиться в Касимов, в военкомат. Отец не пошел, он не хотел оставлять нас одних. Из военкомата могли ведь сразу отправить на фронт, шла гражданская война. Мама приехала через день или два, не помню. Отец сразу побежал в Касимов. В военкомате ему сказали, что часть уже сформирована и отправлена куда-то, а одного его отправлять не будут, пусть подождет следующего призыва. К счастью, следующего призыва не было. Те, которые были отправлены на фронт, домой не вернулись…

Этим же летом, когда мама была в Москве, приехал в Погост хороший товарищ отца, Борис Кирпичников, я его тогда увидела впервые. Он жил в Москве. Он привез с собой батончик колбасы полукопченой и хлеб и дал все нам, ребятам. Мы сели за маленький столик в горнице. Мы – это Алексей, Валя и я. Отец порезал колбасу и хлеб, черный, конечно. И… что тут началось! Брат и сестра с жадностью набросились на редкостную еду. Я съела кусочка три и посмотрела на отца. Сказать ему вслух, чтобы он тоже взял и съел хоть кусочек, мне было неудобно. Я знала, что он голодный, но при чужом человеке я не решалась говорить. Борис тоже стоял молча и смотрел на нас. Прошла целая жизнь, сколько было всяких событий, но этого дня я забыть не могу. Я хорошо помню вид, и запах, и вкус этой колбасы, и щемящее чувство обиды за отца, что он даже не попробовал этой колбасы.

Помню соседку, у которой муж не вернулся с гражданской. Она приходила к нам, садилась почему-то на пороге из сеней в кухню и кашляла по-страшному, задыхалась. Говорили, что у нее чахотка. Я тогда не знала, что это такое. Мне было жаль ее. Муж погиб, кажется, у нее был сын, еще мальчишка. Вскоре она умерла, в то же лето, 1919 или 1920 года.

Летом в селе было привольно. Дети бегали по лугам, недалеко в лес. Питались всякой зеленью. Ели будулицы – это цветы щавеля, толстые сочные палочки с цветами на конце. Мы снимали с палочек тонкую пленку и ели эти палки в неограниченном количестве. В августе собирали дикий чеснок в виде толстой травы и тоже ели. Ели заячью капусту – три листика нежной травки. Ели клевер и белую кашку, которая росла везде. Потом ели еще просвирки – это красивые листья травы и плоды ее, в зеленом гнездышке белая круглая лепешечка, съедобная для нас, детей. Потом ели еще какую-то траву с толстым стволом, тоже чистили ее, вкус ее напоминал вкус редьки. Эта трава росла только в одном месте, во дворе тюблевки, так называлась сельская тюрьма.

Не помню, в 1919 или 1920 году Пасха была 19 апреля и было очень жарко. Девочкам в школе выдали ткань на платья, белую, кажется в полоску, а может быть, в мелкую клетку. Мама сшила мне платье, и так приятно было его надеть. Но я скоро испортила его, села где-то на бревно, а оно было сосновое, и к платью прилипла смола…

По праздникам на базарной площади ставили карусель, и мы, дети, очень любили кататься на ней.

Летом отец ходил в лес за грибами и иногда брал меня с собой. Выходили из дому, когда было еще темно, и в лесу ждали рассвета. С первыми лучами солнца брали палки в руки и начинали искать грибы. Грибов в лесу было много, лес был чистый, хворост собирали для печек, и поэтому в лесу свободно росли и травы, и цветы, и кустарники, и ягоды, и грибы. Грибы мы брали только белые, подосиновики, подберезовики. Сыроежки не собирали, от них в корзине только мусор. Брали еще маслят, они росли большими семействами, и собирать их было удобно.

Дома мама жарила грибы, и мы набрасывались на них, а потом у нас болели животы…

В 1920 году, весной, родители на приусадебном участке посеяли просо, а не картошку. Просо выросло высокое, густое. Осенью его сжали или скосили, не помню. Где-то на крупорушке его ободрали, и мама стала каждый день варить молочную пшенную кашу. Мы ее ели и никогда не наедались, особенно я, мне всегда хотелось каши.

В сентябре, 15 числа, мама родила дочку. Она рожала дома с бабкой-повитухой. Лежала она на кухне в маленькой комнате, за печкой. Алексей и Валя спали, была ночь. Отец и я не спали. Отец бегал по кухне, горнице, стоял перед иконой и молился. Я все время сидела на кухне и слушала, как мать кричит. Меня не прогоняли, видно, считали, что я уже большая, а мне было всего девять с половиной лет. Днем мама испекла пирог с картошкой и легла, видно, у нее уже были схватки, она послала отца за бабкой. Мне она что- то показывала, не помню.

К концу ночи мама родила девочку. Назвала ее Анной, в память о своей умершей матери. Я сразу же попросила называть ее Нюрой. Недалеко от нас жили Наметкины, два брата, и у них обоих были девочки, и звали их Нюрами. Мне это имя очень нравилось. (Когда сестра выросла, она была недовольна своим именем и просила всех звать ее Аней. Все звали, а я нет, только Нюрой.)

После родов у мамы были какие-то заскоки в голове. Однажды в конце дня мы что-то делали в огороде всей семьей – отец и мы, дети. Мама сидела тут же на табурете с Нюрой на руках, кормила ее грудью, я что-то спросила у нее, она посмотрела на меня очень неласково и сказала: «Ты тут хозяйка и делай как знаешь!» Меня это почему-то очень обидело. После этого я не стала у нее ничего спрашивать. Я поняла только, что она не совсем здорова.

Прошла теплая осень. Наступила холодная зима. Мама стала подкармливать Нюру пшенной кашей, а она была еще такой маленькой…

Я пошла в третий класс. Сидела уже не на первой парте, а где-то сзади в последнем к двери ряду, с Лидой Платоновой, которую во втором классе я не знала. Учительницу звали Капиталиной Федоровной. Учиться мне было легко. Только однажды я встала в тупик, когда по арифметике стали проходить деление больших чисел. Задали на дом несколько примеров. Пришла домой, села за уроки и не знала, как решать эти «деления». Досидела до ночи и решила, что завтра в школу не пойду, и начала плакать. Отец уже видел, что я что-то не могу сделать, взял у меня задачник и стал мне объяснять, как надо делить число на число. Долго он вдалбливал это деление в мою голову, пока я наконец не поняла, и я легла спать радостная и довольная. Больше у меня на уроках не было непонятных вещей. Третий класс проскочил как-то незаметно, не было особых впечатлений, если не считать грубых, нахальных мальчишек. Их в классе было больше, чем девочек, и много их было из деревень Белково и Забялино.

Помню, в большие перемены мы бегали из школы к дому попа Владимира. Там рубили капусту, а кочерыжки выбрасывали за ворота, и там их была целая гора. Мы набирали их, сколько могли, приносили в школу, а потом грызли на уроках.

Помню в селе два пожара зимой. Проснулась ночью от разговора родителей и от яркого света в окнах. Небо было оранжевое. По улице бежали люди с ведрами, у колодца брали воду и бежали к дому на нашей улице. На один пожар я выскочила из дому вслед за родителями. Люди стояли в ряд и передавали друг другу ведра с водой. Стоящие у горящего дома быстро заливали ближний огонь. Но огонь обычно пожирал большую часть дома, и это было страшно…

Лето 1921 года. Стала поспевать на огородах картошка. И вот однажды по улице мимо нашего дома идет процессия – впереди мальчишка с худым ведром, по которому он барабанит палкой, а за ним ведут девочку с ведром картошки. Девочка – моя одноклассница, Наташа Роганова, дочь Филиппа Роганова, товарища отца. Рано утром мать послала ее на огород к соседям, а соседи поймали ее на месте преступления. И бедную девочку провели по всему селу. Так каралось воровство…

В это же лето утонула в Оке соседка. Она переплывала на лодке Оку, и лодка перевернулась. Нашли ее не сразу, дня через три. Она была объедена сомами. В Оке всегда водились сомы, большие рыбы, которые живут в водорослях. Мама наша никогда не покупала эту рыбу, и я, будучи уже взрослой, никогда и нигде не ела сома.

К концу лета 1921 года родители стали собираться в Москву. Я очень радовалась этому. Я хотела в Москву. Я тогда еще не знала, что буду всю жизнь тосковать по Погосту, о нашем вишневом садике, об огороде, лугах, лесе…

Продали корову, расставались с ней, как с родным членом нашей семьи… Получили за нее 1100 рублей, а когда приехали в Москву, за эти деньги можно было купить только коробку спичек…

Дневник
1924–1991

1924

1 сентября, понедельник

Погода стояла пасмурная и дождливая, и весь день прошел скучно и уныло. Утром я ходила с Марусей в магазин за тетрадками и проходила целый час. Мы заходили в каждый магазин и спрашивали, сколько что стоит, но ничего не покупали. Затем мы пошли домой, разговаривая о том, примут ли нас в школу или нет, и если не примут, то что мы будем делать всю зиму. Придя домой, я пообедала и, не зная, что делать, стала читать книгу. Книга была очень интересная, под заглавием «Меченосцы», в ней описывалась борьба польских рыцарей с немецкими меченосцами и ненависть к последним. Под вечер я ходила гулять с маленькой сестренкой Нюрой. Но скоро мне это надоело, и я опять пошла домой читать. Так прошел весь день. Уже поздно вечером папа с мамой передвигали комод из одной комнаты в другую и вытащили ящик со старыми книгами, в которых я стала рыться и этим закончила весь мой день.

2 сентября, вторник

Погода была, как и вчера, пасмурная и дождливая. Утром, не желая ничего делать, я стала читать книгу и изредка подтрунивала над сестрой, она очень злилась и дралась ногами, а я все больше дразнила ее. Потом папа, я и сестра ходили в магазин к «Скороходу» за ботинками для сестры. Валя очень обрадовалась, когда ей купили новые ботинки, и когда шла домой, то спрятала их под пальто, потому что шел сильный дождь. Дома, когда я читала книгу, на улице вдруг послышался шум, и чьи-то голоса громко кричали. Я не обратила на это внимания, но скоро около наших окон собралось много народу, и я увидела, что несколько китайцев бьют одного человека. Китайцы, которые били его, жили в подвале через один дом от нас, и этот человек разбил у них ногой стекло в окне. Скоро пришел милиционер и увел всех в милицию.

Вечером папа принес от знакомых хорошенького беленького щенка, и мы решили оставить его себе, а того, который у нас был, мы решили кому-нибудь отдать. Вечером я вымыла голову и легла спать, решив встать завтра пораньше, потому что мне нужно идти в школу, узнать, приняли меня в пятый класс или нет.

3 сентября, среда

День был ясный и теплый. Солнце целый день светило с неба, изредка закрываемое небольшими облаками. Утром я ходила с Зиной в школу, узнать, приняли меня или нет. В школе нам сказали, что неизвестно, и велели прийти 6-го числа этого месяца. После обеда я мыла пол, а потом ходила в лавки. Под вечер я гуляла на бульваре с Нюрой и Шариком. Шарик так смешно бегал за нами, что я хохотала до слез, глядя на него. Дома он тоже очень смешил нас тем, как дрался с котенком, который очень больно царапал его, так что Шарику приходилось отступать, отчего он пресмешно лаял. Вечером я вырезала из бумаги пионера и повесила его на стенку.

4 сентября, четверг

Утром, как только я напилась чаю, пошла гулять. Придя домой, я разобрала у себя на водомере и положила туда свои тетрадки и карандаши. После обеда мы ходили в баню, в бане было очень тесно и нельзя было найти свободного места. После бани я все время гуляла на бульваре. Вечером папа и мама ходили гулять, а я была дома. Я просила Валю посидеть одну минуту дома, но она заупрямилась и убежала с девчонками. Мне было очень обидно, и я заплакала. Когда она возвратилась и стала стучать в дверь, то я не отперла, говоря, что я ей не отопру, потому что она не хотела посидеть дома, но она разревелась за дверью, и мне пришлось ее впустить. Весь вечер она злилась на меня и была упряма как бык.

5 сентября, пятница

Утро было пасмурное и дождливое, но после сильного дождя погода сразу изменилась, и выглянуло солнышко. Я почти целый день гуляла и приходила домой только тогда, когда было нужно. У меня и у Вали были деньги, и мы пошли с ней за тетрадками. Лена тоже пошла с нами, и, купив тетрадки, мы вернулись домой. Когда мы играли во дворе в жуликов, Анатолий, поймав Валю, стал кусать ей руку и сломал себе зуб. На его крик выбежала Наташа и стала меня ругать: «Образованные черти, в гимназию лезут, а сами, как звери, зубы ломают!» Я ничего не ответила и отошла к воротам. Потом к нам приходила крестная и тоже ругалась. Вечером я рубила капусту на пироги и с тревогой думала о завтрашнем дне.

6 сентября, суббота

Погода с утра была ясная и теплая. Наевшись горячих пирогов и напившись чаю, я пошла к Зине, чтобы вместе идти в школу. Мне пришлось долго ждать Зину, пока она пила чай, подметала пол и переодевалась. Ее мама лежала в постели, потому что была больна. Она все время следила за Зиной и, смотря, как та плохо подметает пол, стала ее ругать: «Ой, деточка, довела ты меня за эти дни, ой как довела! Ну, дай мне только с постели встать, узнаешь ты у меня тогда, как матери не слушаться!..» Но Зина, казалось, не обращала на это внимания и давала такие ответы, что мне показалось странным, как она могла так отвечать матери? Я бы на ее месте лучше молчала. Когда Зина была готова, мы пошли с ней в школу. В школе мы спросили, приняли нас или нет. Меня и Лизу Бабанину приняли, а Зину нет, потому что отец ее был торговец и был причислен к третьей категории. Зина очень огорчилась и чуть не заплакала. Валю тоже не приняли в эту школу и дали адрес в 65-ю на Садовой; мама очень огорчилась этим, потому что Вале нужно будет очень далеко ходить. Я тут же пошла с Валей искать эту школу, но сколько я ни искала, ничего не нашла. Я снова сходила в 53-ю школу и попросила объяснить мне точнее, где находится школа. Мне объяснили, и я пошла снова, и на этот раз нашла. Это было высокое красное здание с подвалом, в котором находилась кондитерская мастерская. Мы зашли в парадное и стали подниматься наверх. Лестница была не совсем чистой, и отовсюду пахло чем-то. Наверху находилась школа кройки и шитья и еще какие-то курсы для взрослых. Там я встретила знакомую девочку, и она сказала мне, где канцелярия. Сверху меня послали вниз, но внизу я ничего не нашла и пошла домой, в душе проклиная эту школу. Я рассказала обо всем маме, и она пошла сама с Валей. Там она все узнала, и ей велели прийти числа 15-го узнать, когда приходить учиться. После этого у меня весь день болела голова, и я еле ходила.

7 сентября, воскресенье

День был праздничный, и мне совершенно нечего было делать. Утром папа и мама ходили на Сухаревский рынок, я же все время была дома и от нечего делать склеила из бумаги себе сумку для тетрадок и, повесив ее на стенку, стала туда класть тетради. Когда мама с папой пришли, то мы пообедали, и они стали собираться гулять. Я попросила у мамы 15 коп. на цветы и пошла на рынок. Рынок уже разъезжался, и цветов было уже мало, но все-таки я купила одну банку и пошла домой. Наш дворник Егор женился, и сегодня у него должна быть свадьба. Егор недавно крестился у баптистов, и свадьба, то есть венчание, происходило у них не в церкви, а в помещении, где собираются баптисты. Они не крестились, как мы, а только наклоняли головы и пели духовные песни. После венчания в комнате Егора собралось столько гостей, что они еле поместились. Прежде чем приняться за еду, один из них прочитал молитву, и они стали есть, вина у них не было. Уже после того, как я вышла во двор, было слышно, как они поют духовные песни. Мне очень не нравятся эти баптисты, потому что они друг друга называют братец или сестрица и еще по многим причинам.

8 сентября, понедельник

Погода была хотя и теплая, но немного пасмурная. С самого утра я стала собираться в школу и радовалась при мысли, что теперь я буду учиться в пятом классе. Когда мама с папой пришли из магазина, то мы стали есть студень, а потом я умылась, оделась и пошла в школу. Всю дорогу я думала о том, что я буду делать, когда приду в школу, я там никого не знаю! В школу я пошла со знакомыми девочками, и они обещали мне, что познакомят с кем-нибудь. Но там они убежали в свой шестой класс и оставили меня одну шататься по коридору, пока я не попала в пятый класс. Класс был большой и светлый. Несколько девочек бегали по классу, мне показали свободную парту, и я села. Все девочки были мне незнакомы, и я села одна. Наконец одна девочка спросила, одна ли я сижу. Я сказала, что одна, и она села со мной. Мы познакомились, она сказала свое имя, я свое. Это была девочка одних лет со мной и такого же роста. Лицо ее было смуглое, волосы черные, немного вьющиеся. Она мне понравилась, хотя была очень любопытная. Прозвонил звонок, и в класс вошла учительница, все встали. Полина Андреевна (так звали учительницу) сделала перекличку старых учеников и записала новых, потом мы поговорили кое о чем и пошли домой. Дома я все рассказала маме и с нетерпением стала ждать следующего дня, чтобы пойти в школу. Вечером мама послала меня найти Валю и Нюру. Они были у татар в коридоре, там были Лена, Лиза с Фирой и Нина, они во что-то играли. Я спряталась за второй дверью и стала ждать, пока кто-нибудь пройдет мимо меня и я напугаю. Ждать пришлось недолго. Ленька, татарин, шел домой, и только он отворил дверь, как я напугала его, он испугался, но, увидя, узнал меня. Я велела ему молчать. Девочки играли, ничего не видя и не слыша. Вдруг Ленька сказал им, что в коридоре кто-то прячется; поднялся визг и крик, и все девочки хотели было спуститься с лестницы, но я убежала домой, и меня не видели. Вечером Валя рассказывала, что кто-то прятался в коридоре во всем белом. Я же слушала и улыбалась, зная, что это моя вина.

9 сентября, вторник

Утром, как и всегда, я поливала цветы, а потом пила чай. До обеда мне совершенно нечего было делать, и я с нетерпением ждала того часа, когда мне нужно будет идти в школу, но времени еще оставалось много. Наконец я оделась, умылась и, взяв тетради, пошла в школу. Когда я пришла в свой класс, то там еще никого не было, но вскоре стали приходить девочки и мальчики, и когда прозвонил звонок, то все были уже в сборе. Вскоре пришел и учитель. Это был высокий солидный старик на вид лет пятидесяти. Он внимательно осмотрел учеников и, заметив новых, стал спрашивать имя и фамилию и где раньше кто учился и почему перешел в эту школу. Потом он стал всех спрашивать, кто где провел лето и кто принимал участие в полевых работах. После он рассказал, как он сам провел это лето. Он рассказывал, как ездил с учениками в Крым к турецкой границе и что с ним случалось во время дороги. Он рассказывал очень интересно, и все слушали с вниманием. На другом уроке пришла учительница по русскому, и мы писали анкету. После этого нас распустили по домам… Вечером я ходила на бульвар собирать листья и набрала очень много красивых. Когда я пришла домой, то у нас была тетя Уля с маленькой Лидочкой и крестная. Тетя Уля рассказала нам, что видела, как целая партия комсомольцев и комсомолок шла по Красной площади. Они были совершенно голые, и каждый из них был перевязан лентой красного цвета, на которой было написано «долой стыд». Когда мама и папа ушли гулять, то я от нечего делать стала рисовать и нарисовала новую картинку в новой тетради.

сентября, среда

Погода была пасмурная, и было как-то особенно скучно, и мне приходила мысль, что вот я скоро помру, и меня зароют в землю, и я не буду уже больше жить. Как это страшно! Я сказала маме и папе, что есть средство, чтобы воскресить мертвого человека и чтобы он снова жил. Это средство состояло в том, что если человек умер от болезни сердца, другие же органы здоровы, то ему можно поставить сердце другого человека, и он снова будет жить. Потом я рассказала, что читала в одной книге, как одна девушка заснула летаргическим сном и проспала несколько месяцев подряд. Когда она проснулась, то рассказала доктору, что когда она спала, то все слышала, что говорили вокруг нее, но не могла ничего сказать и даже пошевелиться и чувствовала, что как будто окаменела. Мама сказала, что когда люди умирают, то они тоже все слышат, но не могут ничего сделать. Мне от этого стало очень страшно, и я ушла гулять. Когда мы сели обедать, то к нам пришел Шура. После обеда я пошла в школу. На первый урок пришла учительница немецкого языка, но мы ничего не делали. На второй урок пришла учительница математики и вызвала меня к доске делать пример на десятичные дроби. Пример у меня вышел, и я села.

После занятий я ходила к Шуре, но ничего у нее не делала и пошла домой.

11 сентября, четверг

Все утро я пробегала по лавкам. Перед обедом к нам пришел дядя Митрофан, и мы обедали все вместе. После обеда я и мама пошли в школу. Мама пошла затем, чтобы узнать, нельзя ли Валю принять в эту школу, но ей сказали, что второй класс уже переполнен, и она пошла домой. В этот день учительница задала нам учить стихотворение, и когда мы переписали его в тетрадь, она велела нарисовать картинку. Стихотворение называется «Красный пахарь». Дома я все время писала по немецкому языку и переписывала это стихотворение. Заучила я его уже в постели, когда ложилась спать.

12 сентября, пятница

Утром я писала, а потом рисовала. В школе мы не занимались, потому что было общее собрание. На собрании говорилось о предстоящих собраниях, о покупке разных учебников и о школьном кооперативе. Потом нам сказали, что школа выпишет еженедельную газету «Радио» и что желающие могут подписаться на эту газету, для чего надо внести по 25 коп. с носа. После собрания мы пошли домой. Дома мне нечего было делать, и я гуляла, а вечером писала по немецкому языку и переводила.

13 сентября, суббота

Погода утром была очень хорошая и ясная. Мама мыла пол, а я заучивала немецкие слова. В школе на первом уроке у нас была учительница по русскому языку, и мы писали небольшой отрывок из романа «Голый год». На втором уроке у нас было пение, и мы пели революционные песни. После уроков приходила учительница с подписным листом на газету, но я не подписалась. Дома я ничего не делала и прямо пошла с Шариком играть на бульвар. Вечером я писала и рисовала.

14 сентября, воскресенье

Погода была ясная и теплая. Утром я, Валя, Лена и Надя ходили на Нарышкинский бульвар и набрали там много кленовых листьев. Идя домой по своему бульвару, мы видели, как вели одного волка и двух охотничьих собак. За волком шло очень много народа, а всех больше ребятишек.

После обеда мама и папа пошли к дяде Митрофану и пришли уже поздно.

15 сентября, понедельник

В этот день мама ходила с Валей в школу. В школе ей сказали, чтобы она приходила во вторник и приносила тетрадку и карандаш. До обеда я переписывала рассказ, который мы писали в классе. В школе у нас было три урока: русский, арифметика, а потом был Алексей Николаевич, и мы вели с ним беседу. Он спрашивал нас, что означают слова «орошение», «овраг» и «холм». Потом он объяснил нам, что означают слова «искусственное» и «естественное».

Вечером мама и папа уходили на собрание, а я и Валя позвали к себе Лену, и было очень весело. Когда Лена ушла, я рисовала.

16 сентября, вторник

В этот день Валя ходила в школу. Придя из школы, Валя стала рассказывать, что она там делала. Она сказала, что нужно купить книгу «Красная Зорька» и задачник. Потом она писала, как провела лето. В два часа я пошла в школу. Из школы я пришла в шесть часов, и за книгами идти было уже поздно. Вечером мама скроила мне коричневое платье.

17 сентября, среда

Утром я ходила покупать книги для Вали. После обеда я пошла в школу. Первым уроком у нас был немецкий, читали все подряд, и я тоже читала. После уроков у нас было собрание. На собрании была также пятая группа «Б». Выбирали старост из обеих групп, а затем по одному из каждой группы в школьный совет. После собрания нас отпустили домой. Вечером мне нечего было делать, и я гуляла во дворе, пока не пошел дождь.

18 сентября, четверг

Когда я уходила в школу, то мама сняла с меня мерку, чтобы шить платье. В школу я пришла, как и всегда, очень рано. На первом уроке у нас был русский язык, на втором был учитель пения, а на третьем была гимнастика. Учитель гимнастики сказал, чтобы у всех были туфли и шаровары. После гимнастики мы пошли домой. Когда я пришла домой, то папы дома не было. К нам приходил дядя Борис, и они ушли в пивную. Весь вечер я читала по-немецки уже по своей книге, которую я купила утром за рубль, так как в магазинах такой книги не было. Папа пришел в 10 часов, и мама его ругала. Папа сказал, что из пивной они пошли в театр и потому были так долго.

19 сентября, пятница

Утром я делала уроки, а потом пошла в школу. На уроке Алексей Иванович рассказывал про хевсуров, которых он видел на Кавказских горах. Он рассказывал нам про их жизнь, обычаи и описал нам их наружность. В перемену мы играли в салочки, и было очень весело. После уроков я не пошла домой, а пошла с одной девочкой в магазин за тетрадками. Дома мне нечего было делать, и я пошла с папой смотреть картины на Театральную площадь. Там шла картина «Бедняку впрок, а кулаку в бок». Домой мы пришли поздно и, поужинав, легли спать.

20 сентября, суббота

Встала я в половине десятого утра и, попив чаю, который уже остыл, стала делать уроки. Потом я ходила в магазин за нотной бумагой и купила еще две тетради. Придя домой, я стала переписывать немецкий и написала пять номеров. В школе у нас было два урока арифметики, и учительница задала нам на дом очень трудную задачу. На последнем уроке у нас была Полина Андреевна. Поговорив о будущих занятиях, мы разошлись домой. Дома я все время решала заданную задачу и не могла ее решить. Вечером я собиралась идти смотреть картины, но пришлось мыть пол, так как маме нездоровилось.

21 сентября, воскресенье

Утром мама топила печку, я делала пироги. Перед чаем к нам пришла мамина двоюродная сестра, которая приехала из деревни. После чая папа и мама ушли к Сухаревой. На деньги, которые нам дал папа, мы купили шесть интересных книжек, которые продавала одна женщина по 5 копеек. К нам пришла Лена, и она читала с Валей книги, а я решала задачу. Когда мама и папа пришли с рынка, то к нам пришла тетя Арина. Мама и папа снова ушли, а когда они пришли, то мы стали обедать. После обеда мама поставила самовар. Я и папа пошли на Трубный рынок посмотреть собак и кошек. Когда папа пошел домой, я снова пошла на рынок и видела, как один поросенок попал под автомобиль. Когда я пришла домой, то все уже напились чаю, а мама и папа пошли провожать тетю Арину. Они воротились скоро и принесли мне большую банку гвоздики, которую они купили за 60 копеек. Потом они пошли гулять и гуляли до сна. Вечером мама пришла одна и сказала, что папа на бульваре. Мы с Валей побежали на бульвар и скоро нашли его. Он стоял около двух мужчин, которые стояли и спорили. Один говорил, что есть бог и что у человека есть душа, которая и управляет человеком. Другой говорил, что никакого бога нет и что человеком управляет не душа, а мозг человеческий. Спорили они горячо, но наконец разошлись, а мы с папой пошли домой. Дома нас мама немного ругала за то, что мы так долго гуляли и что пора уже спать.

22 сентября, понедельник

Утром я делала уроки, а потом ходила за керосином. В час я взяла книги и пошла к Зине, потому что я у нее давно не была, когда я к ней пришла, она играла на гитаре. Она упрекнула меня за то, что я так долго не была. Она сказала, что 23-го числа она пойдет в школу и что ее, может быть, примут в пятый «С»: она предложила мне перейти из «А» в «С», и мы бы учились тогда вместе. Я сказала, что посмотрю. Потом от Зины я пошла в школу. В школе на первом уроке у нас был учитель пения. Он объяснил нам, сколько тонов в большой минуте, сколько тонов в минуте и т. д. На втором уроке был немецкий, а на третьем – русский. Вечером я купила Нюре большую шоколадку, потому что она была именинница.

23 сентября, вторник

Погода была ясная и теплая. Сделав уроки, я пошла в школу. Придя из школы, я стала делать уроки. В половине девятого я пошла с папой смотреть картины. Там показывали «Преступление и наказание». Домой мы пришли в половине двенадцатого.

24 сентября, среда

Утром я встала в 7 часов и стала переписывать немецкий. Время тянулось очень долго, и я насилу дождалась двух часов. В школе было веселей. На уроке Алексей Иванович рассказывал про тунгусов. В перемену мы бегали по зале, и время проходило незаметно. Вечером мама сшила мне шаровары для гимнастики.

25 сентября, четверг

Утром я написала в альбом одной девочки, а потом стала делать уроки. В половине первого мы пошли в баню и к двум часам уже вымылись. Дома я пообедала и пошла в школу. Все девочки и я пришли в шароварах. И принесли туфли, думая, что будет гимнастика, но гимнастики не было. Вечером Леня принес из школы две книги, которые он там купил. Весь вечер я переписывала песни, которые взяла у одной девочки.

26 сентября, пятница

Я встала раньше всех и сразу стала переписывать песни, а потом делать уроки. В этот день я решила идти в школу с ранцем, так как книг было очень много. Первый урок был немецкий. Разбирали 19-й номер и записывали новые глаголы. Второй урок был русский, одна девочка читала, откуда произошло железо. Потом мы читали и писали. Учительница задала нам на дом написать своими словами рассказ по стихотворению «Железная дорога». Третий урок был опять немецкий, и мы писали, потом Алексей Семенович дал расписание уроков только на понедельник, и мы пошли домой. Девочки, с которыми я шла, убежали от меня, и я пошла домой одна. Дома, попив чаю, я пошла во двор погулять, потому что мама стала мыть пол. Потом пошла на бульвар. Один нищий мальчик пел около каждой лавочки и просил копеечку, но ему никто не дал, и он, заплакав, ушел с бульвара. Мама и папа ходили смотреть картины, а я была одна дома. Когда они пришли, мы стали ужинать. За ужином мама сказала, что показывали про одного помещика Каширина.

27 сентября, суббота

В этот день у нас был праздник Воздвижение господне. Я не ходила в школу, потому что на субботу была назначена конференция учителей 11-й ступени. Утром я, папа и мама носили игрушки к Мюру. Потом я ходила за керосином и за перьями. Когда папа пришел от Мюра, мы пообедали, Леня пошел в школу, а папа и мама пошли в магазин что-нибудь купить. Я стала делать уроки. Скоро пришли и папа с мамой. Они купили белого полотна на белье, печенье Нюре и две книжки мне: «Женщина в лиловом» и «Вторая книга рассказов о любви» Марка Криницкого.

Мы пили чай, а потом они снова ушли гулять. Я же опять осталась дома одна, так как Леня и Валя ушли смотреть картины. Запирая наружную дверь, я вспомнила нашего старого Шарика, который пропал. Как мы любили этого Шарика и как плохо нам без него, без нашего верного сторожа!.. Когда все пришли, то рассказали, что показывали «Воспоминания обезьяны», очень интересную комедию.

28 сентября, воскресенье

День был ясный и теплый. Утром я делала пироги, потом пили чай, а после чая я пошла на Трубный рынок посмотреть цветы. Цветов было много в красивых рогожках с разноцветными лентами. Когда я пришла, папы с мамой не было дома, они были на рынке, когда они пришли с рынка, мы стали обедать, а после обеда ели арбуз, который они купили. После обеда мама легла спать, а мы с папой пошли гулять. Вечером я, папа, Маруся и Лена ходили смотреть кино, показывали то же, что и вчера.

29 сентября, понедельник

Утром Валя ходила в школу без книг и тут же пришла обратно. Они ничего не делали, и им велели приходить 1 октября.

До школы я делала уроки, а потом, пообедав, стала собирать книги. В школу я пришла довольно рано, и пришлось долго ждать, пока откроется. Первый урок был немецкий, второй – пение, на третьем уроке был Алексей Иванович. Он сказал нам, что мы будем проходить по географии, и просил остерегаться заразиться скарлатиной, которая сейчас очень свирепствует. Затем он спросил нас, что такое дельта, и стал объяснять, какие есть течения. Четвертый урок у нас был русский, и мы занимались уже при огне. Уроков нам не задали, и мы пошли домой. Я шла одна, так как Маня Герман и Нюра Строкова убежали от меня. Весь вечер я сидела дома, так как все ушли смотреть картины, мне было почему-то грустно, и я плакала. В половине двенадцатого все уже были дома. Мама сказала, что показывали «Макс Линдер и его 33 приключения» и что было очень интересно.

30 сентября, вторник

Утром я встала поздно и за чаем читала. Потом я сказала маме, что мне нужны туфли для гимнастики, и попросила, чтобы она мне их сшила. Мама достала кусок старого драпа и, скроив, сшила мне туфли. После обеда я пошла в школу. Вечером я гуляла во дворе, а потом с мамой, папой и Леной пошла смотреть кино. Показывали «Лукреция Борджия». Мама и папа смотрели только до газеты, а потом ушли домой. Я же и Лена остались смотреть дальше. Но Лена не досмотрела и ушла домой, я же осталась. Я ужасно замерзла и, не досмотрев последней части, тоже ушла домой. Дома меня мама очень ругала, потому что я пришла в половине первого.

октября, среда

Утром Валя ходила в школу и тут же пришла. Она сказала, что завтра надо приходить в 52-ю школу к 9 часам. Я делала уроки, а потом пошла в школу. На первом уроке у нас был немецкий, потом было собрание, затем урок русского и география. Придя из школы, я попила чай и стала писать немецкий. Вечером я сидела дома, потому что все ушли смотреть кино.

2 октября, четверг

Утром мне пришлось встать в 8 часов, потому что маме нужно было вести Валю в школу. Мы с папой пили чай одни. Когда мама пришла, папа пошел выправлять патент. Мы обедали без папы, ели лапшу и жареные макароны. Когда я собралась в школу, то пришел папа. Он сказал, что патент не выправил, потому что было очень много народу и касса закрылась в 2 часа. В школу я пришла в половине третьего. У нас прибыли еще две девочки – одна старенькая, опоздавшая, другая новенькая, татарка. Первым уроком у нас была история. Мы писали на тему «Наша квартира». На втором уроке у нас было собрание. Выбирали в санитарную комиссию, в фонкомиссию, охранкомиссию и комиссию по порядку. На третьем уроке у нас был Алексей Иванович. Он задал нам такой вопрос: что такое камень? Мы ответили, что это горная порода. Мы весь урок говорили на эту тему и решили, что за камнем еще много работы, чтобы разобрать его весь. Четвертым уроком у нас был русский, учительница нам читала, а мы слушали.

3 октября, пятница

Утром мама встала в пять часов и пошла занимать очередь в Городскую управу, мы же спали, и папа тоже спал. В восемь часов мама пришла. Мы попили чай, а потом она снова ушла с папой, и они взяли Нюру. Они скоро вернулись, и мама сказала, что она прошла с Нюрой без очереди и выправила патент.

В школе мы с Алексеем Ивановичем говорили о граните.

Вечером я читала книгу.

4 октября, суббота

Утром я почувствовала, что у меня болят горло и голова. Я стала делать уроки, но ничего не клеилось. Я легла около горячей печки, чтобы согреться, так мне было холодно. Мама дошивала мне фартук и обещала в понедельник дать коричневое платье. В школу я не ходила, потому что не могла встать. Вечером к нам пришли от домоуправления, чтобы получить с нас деньги за квартиру со штрафом, потому что платить уже давно нужно было. Папа не хотел платить штраф и затеял спор. Затем они ушли, и папа сказал, что штрафа не заплатит.

5 октября, воскресенье

Мама топила печку и пекла пироги. Потом мы пили чай, а мама почему-то плакала, она поругалась с папой, и ей было нехорошо. Днем я ходила гулять, думала, что от этого у меня пройдет голова, но голова не прошла, и я пошла домой. С горы ехал трамвай, и один мужчина, ехавший на велосипеде, чуть не попал под трамвай, он не успел отъехать, и его сильно толкнуло в плечо и разбило до крови. Трамвай тут же остановился, собралось много народа, и раненого повезли в больницу.

Дома я выпила порошок и легла, чтобы прошла голова.

1925

17 марта, вторник

Сегодня я чувствовала себя очень хорошо. В школе у нас после двух уроков было заседание в память Парижской коммуны. Во время заседания мне было очень весело. После школы я с Поляковой ходила к Нюре, потому что она не была сегодня в школе. Мы договорились, что в среду, то есть завтра, идти гулять, потому что завтра мы не будем учиться по случаю праздника Парижской коммуны. Вечером я ничего не делала. Ходила гулять и записала несколько строк в свой дневник.

Удивительный наш класс! Очень недружный и неорганизованный. Например, девочки: нас 25 человек, и все мы расколоты на три противоположных партии, которые не имеют ничего общего друг с другом и даже враждуют. Наша партия самая большая. В ней самые веселые девочки. Очень враждуем мы с партией, состоящей из пяти человек. Мы даже дали им всем прозвища, на которые они очень злятся…

26 апреля, воскресенье

Утром я встала рано, в 6 часов, и стала читать книгу «1871 год» («Парижская коммуна»). После чая я ходила гулять и гуляла очень долго по бульвару. После обеда я гуляла с Марусей. Мы хотели с ней идти в кино, но не пошли. Она пошла домой, а я осталась на бульваре и стала читать книгу «К жизни». Дома у нас никого не было, так как мама и папа ушли гулять и взяли с собой Нюру. Вечером я сидела одна дома и все время наряжалась в мамин черный шарф, изображая из себя киноартистку.

27 апреля, понедельник

Утром я собирала свои книги и тетради, так как сегодня мы должны были идти в школу после целой недели праздников. После чая я ходила с Нюрой гулять и, кстати, зашла в магазин и купила себе толстую тетрадь за 33 коп. Было очень жарко, и теплый ветер все время поднимал ужасную пыль. В школу я пошла раздетая. Все девочки пришли в класс с какой-нибудь обновкой: кто в новом платье, кто в новых туфлях, кто с новой лентой. На уроке пения учитель спрашивал всех по теории, он также спросил и меня, но я не ответила и сказала, что ничего не знаю. Из школы я пришла в 6 часов и пошла гулять. А сейчас я пишу, а мама стирает.

28 апреля, вторник

Утром я ходила гулять с Нюрой. Погода была очень жаркая и ясная. Но потом стали собираться тучи, и к часу собралась гроза. Это была первая весенняя гроза, дождик был очень сильный, и даже был град. В школе с А.И. мы делали опыт. Опыт этот был очень простой: прежде всего мы взяли муку, сделали из нее тесто, а из теста маленький шарик, потом мы взяли стакан, наполнили его водой и накрыли марлей, а на марлю положили этот шарик из теста и стали его катать. Вскоре вода в стакане стала мутная, и, как объяснил А.И., это был крахмал. Этим опытом мы узнали состав муки. После школы я ходила с Нюрой Т. в библиотеку. Вечером я все время читала.

29 апреля, среда

Утром я ходила к дяде Митрофану просить 5 руб., потому что у нас не было ни копейки. Придя от дяди, я стала писать, а потом читать. Затем я собрала книги и пошла в школу. На третьем уроке нас снимал фотограф во дворе. После третьего урока нас распустили. А.И. сказал нам, чтобы завтра мы приходили как всегда, то есть к половине третьего, но без книг, потому что мы поедем на экскурсию. Мы очень обрадовались, и в классе поднялись невообразимый шум и возня. Вечером я нашла свои тряпочные туфли и пошла гулять.

30 апреля, четверг

В этот день у нас была экскурсия в Сокольники, и мы собрались в школе к половине третьего. До часу дня я гуляла на бульваре с Клавдией Кольцовой, а потом пришла домой и стала собираться. Когда мы пришли в школу и стали ждать, то девочки из шестой группы сказали нам, что мы никуда не поедем, потому что А.Д. уехал с теми, кто пришел раньше. Но мы не поверили и остались ждать. Кто-то сказал, что мы будем заниматься, но мы ответили, что у нас нет книг, а если мы и будем заниматься, то завтраком, который мы взяли. Все засмеялись, и мы решительно заявили, что заниматься не будем. Когда прозвонил звонок к уроку, то мы пошли в класс и, засев на большую парту, стали смеяться и рассказывать разную ерунду. Скоро пришел А.И. и сказал, чтобы мы шли в зал. В зале А.И. сказал нам, что мы идем в Сокольники, но пешком, потому что А.Д. ушел очень рано туда, куда хотели идти и мы, и что теперь уже нам идти поздно, да и много нас. Затем мы вышли на улицу и построились в ряды по четыре человека в каждом. Было очень жарко, и пока мы дошли до Сокольников, то очень устали и вспотели. Когда мы пришли в Сокольники, то стали искать удобную полянку, где мы могли бы остановиться. Скоро мы нашли такую полянку около небольшого пруда, окруженную деревьями. Деревья уже распустились, травка зеленела, и весь воздух был наполнен весенним ароматом, а от сосен и елей пахло душистой смолой. Мы быстро расположились на полянке и стали закусывать и отдыхать. Учитель и учительница расположились под старым деревом и тоже закусывали. Отдохнув немного, мы стали бегать по полянке. Некоторые пошли на дачу за водой, другие стали играть в горелки. Я, Нюра Т., Нюра С., Соня, Фарида и Маня пошли гулять по лесу дальше от поляны. Маня еле ходила, потому что ей было очень больного ногам от маленьких сандалий. Потом мы воротились на поляну, отдохнули немного, сходили за водой и снова пошли гулять. Выбрав удобное место, мы стали играть в чехарду, и нам было очень весело. Вдруг мы услыхали, что нас кто-то зовет, и мы увидели мальчишку, который сказал нам, что уже все уходят. Мы быстро побежали к поляне и, захватив пальто, пошли за всеми. Выйдя из Сокольников, мы сели на трамвай и поехали в школу. В школе нам выдали красные повязки и сказали, что 1 мая мы пойдем на демонстрацию. Придя домой, я поужинала и легла спать, так как очень устала.

1 мая, пятница

Сегодня Первое мая – праздник трудящихся всех стран! Рестораны, клубы и другие общественные дома украшены елками и красными знаменами, простые дома тоже украшены. Утром я встала в 7 часов и наскоро вымыла голову, оделась, поела и уже в девятом часу пошла в школу, повязав на руку красную повязку, на которой белой краской было написано: «53 шк. Сок. Р.» (53-я школа Сокольнического района). Когда все собрались, мы построились напротив школы и пошли на другую сторону, где стали ждать организацию печатников, к которой мы должны были примкнуть. Ждать пришлось очень долго, целых четыре часа. Так что за это время все успели разбежаться. Когда же мы наконец тронулись, то был уже второй час, и мы прямо направились на Красную площадь. Мимо нас впереди и сзади то и дело проходили организации и школы с красными знаменами. Где бы мы ни проходили, везде было много народа, который пришел посмотреть на демонстрацию. Проходя по Красной площади, мы видели на трибуне Рыкова, Фрунзе и других, фамилии которых мы не знаем. С Красной площади мы все разошлись и пошли в школу, потому что там мы должны были разыграть между собой два билета в театр. Один билет достался Соне К, другой мне. Когда мы вышли из школы, стал накрапывать дождик, и мы с Нюрой пошли скорее. Так как дождик усилился, то Нюра зашла ко мне переждать. Пообедав и проводив Нюру, я стала читать, так как дома никого не было. Когда пришли мама с папой, я пошла гулять во двор. Вечером мы все ходили гулять, а мама сидела дома. Мы смотрели иллюминацию, а потом пошли на Никольскую слушать радио. Оттуда мы пошли к Дому союзов, украшенному такой красивой иллюминацией, что весь дом казался как бы в огне от множества красных лампочек. Тут мы тоже слушали радио, а затем пошли домой. С нами ходила Лена, и нам было очень весело. Дома мы поужинали, и когда Нюра уснула, то мы, то есть папа, мама и я, пошли снова к Дому союзов слушать радио. Так провела я день первого мая.

мая, суббота

Утром, напившись чаю, я пошла с сестренкой Нюрой посмотреть, что идет в кино, куда достался мне билет. Там шло «Во власти океана» и было помечено третьим мая, и поэтому я решила, что сегодня кино закрыто. На Сретенке я показала Нюре фигуру деревенского парня, который играл на балалайке и вертел головой. Эта фигура стояла за окном магазина, а напротив стоял народ и смотрел на «живую куклу». Затем я вернулась домой и была очень рада, что кино закрыто, потому что мне очень хотелось пойти вечером в школу на спектакль. Весь день я гуляла, а когда вернулась, то увидела Валю с шоколадом и конфетами. Я спросила, откуда это у нее, и она сказала мне, что Лизе (одна девочка, еврейка) подарили 3 рубля и она накупила на них всего и дала Вале. Вскоре дядя позвал Валю и Лену, которым Лиза дала по 30 коп., и спросил их, верно ли, что Лиза потратила 3 руб. на сласти, и, не веря им, пошел спросить продавца палатки, где Лиза покупала шоколад. В половине седьмого я пошла в школу, там еще никого не было, и пришлось подождать. Когда пришли наши девочки, они спросили меня, ходила ли я в кино. Когда я сказала, что не ходила, потому что кино заперто, они только рассмеялись, сказав, что кино открыто и что у меня только зря билет пропал. Я очень огорчилась, узнав это, и расстроилась на весь вечер. Хорошо, что приехала Зина, моя бывшая подруга, с которой я училась раньше в одном классе. Посмотрев пьесу, я скорее ушла домой, никого не дожидаясь, в очень плохом настроении.

3 мая, воскресенье

В воскресенье я встала поздно и сразу же пошла гулять. Я увидела Марусю и спросила ее, пойдет ли она сегодня гулять. Она сказала, что пойдет, и я пошла домой пить чай. После чая Леня и Валя пошли в какой-то клуб, куда им дали билеты, а мама с папой пошли на рынок, так как вчера получили деньги. Я осталась одна дома и стала читать. Но скоро пришел Леня и сказал, что у него болят зубы и он ушел из клуба, где были одни пионеры. Он остался дома, а я пошла гулять с Нюрой. Скоро я увидела Марусю и стала с ней ходить по бульвару. Мы поговорили с ней о школе, о занятиях и о разных пустяках. Потом я пошла домой, обещая выйти снова. Мама и папа уже пришли и были дома. Они купили мне коричневые носки, какие я просила. Пообедав, я оделась, надела новые носки и пошла к Марусе уже без Нюры. Гуляли мы с Марусей долго. Один знакомый Маруси, фотограф, попросил нас посидеть около аппарата, пока он сходит домой. Пока мы с Марусей сидели, мы все время хохотали и говорили, что мы задаром снимаем. Все смеялись над нами, и мы еще больше хохотали. Когда пришел фотограф, то мы с Марусей стали снова гулять, а потом пошли домой. Дома я попила чаю и пошла с мамой и папой гулять на Тверской бульвар. Вечером я читала.

4 мая, понедельник

Сегодня я ездила на экскурсию во Всесвятск. Поехали мы поздно, и поэтому гулять нам пришлось мало. Еды с собой никакой не взяла и, заняв у Сони К. 3 коп., добавила 7 своих и купила булку. Приехав туда, мы отдохнули немного, а потом стали играть в чехарду. Савинова нечаянно толкнула меня, и я, упав, ушибла себе ухо и коленку, после чего не стала играть. В половине седьмого мы пошли обратно и около восьми были дома. Придя домой, я поела и тотчас легла спать.

5 мая, вторник

Утром ко мне приходила Мила П. спросить, что нам задали, потому что она на экскурсию не ездила. До часу я гуляла и читала книгу «Князь Червонский», которую мне дала Маруся. В школе у нас было только три урока, а затем нас распустили по домам. Вечером я гуляла с Марусей, а потом читала.

6 мая, среда

Сегодня Валя и Леня ездили на экскурсии: Валя в Останкино, а Леня в Сокольники.

До школы я все время гуляла. В школе мы занимались один урок, а затем пошли в сад работать. Мы разделились по тройкам, каждой тройке дали по лопате и по участку земли, который каждая тройка должна была вскопать. Мы работали два урока и вскопали весь участок, который полагался на нашу группу. В классе М.В. показала нам карточку, на которой мы были сняты, и сказала, что кто желает брать карточку, тот должен внести 75 коп. После этого мы пошли домой. Валя привезла из Останкино куст черемухи и брусничные ветки, все это я поставила в банку на окно. Вечером я читала.

7 мая, четверг

Утром я ходила в булочную, а потом все время гуляла. Когда мы сели обедать, пришла из школы Валя и сказала, что ее укусила собака, и что она ходила к доктору, и доктор назначил ей уколы. Мы все очень испугались, а мама даже заплакала. Оказалось, что когда Валя шла по коридору в класс, то на нее сзади накинулась собака и укусила, укус был маленький. Мне было нехорошо оттого, что мама плакала, и я скорей ушла в школу.

На первом уроке мы занимались в саду, потом в классе, а потом снова в саду. В этот раз многим не досталось лопат, и мне тоже. Мы все шатались без дела. Наконец А.И. дал нашей тройке лопату, которую взяла Фрида. Она проработала 10 сек., и когда крикнули смену, то она не дала мне лопату и стала снова копать. Я очень обиделась на нее и ушла домой.

Вообще, я начинаю замечать, что раньше, учась в школе, я получала только радость и без школы мне было скучно, теперь же от школы я получаю только неприятности и не дождусь, когда нас распустят.

8 мая, пятница

Сегодня я встала поздно, попила чаю, сходила в булочную и пошла с Нюрой гулять. Мама пошла в школу к Вале, чтобы проводить ее к доктору, папа работал, и поэтому уйти далеко мне нельзя было, и я стояла у ворот. У соседнего дома стоял катафалк, и из парадного скоро должны были вынести покойника. Около двери собрались старушки и няньки, а некоторые пошли даже в квартиру слушать панихиду. Скоро вынесли гроб с покойником и понесли в церковь.

После этого я пошла домой и стала писать. Потом папа сказал, чтобы я пошла смотреть игрушки, и я села на окне. Я читала книгу Л.Н. Толстого, которую вчера вечером взяла из библиотеки. Мама пришла в первом часу, и мы сели обедать. Лени не было, потому что он поехал на экскурсию в Сокольники.

За мной зашла Мила П., и мы пошли в школу. Первый урок мы занимались в классе, второй в саду, третий снова в классе, после чего мы пошли по домам.

Вечером я писала и читала, а в 9 часов легла спать.

9 мая, суббота

Сегодня только наш один класс ходил с П.А. в магазин земледельческих орудий «Сельмаш». Ходили мы утром, посмотрели все орудия, записали, что нужно, и пошли в школу делать общий отчет об этой экскурсии. Из школы я пошла домой с Милой П., потому что остальные девочки ушли от нас. Домой я пришла в двенадцатом часу и пошла гулять. Потом я пришла домой, потому что папа пошел в магазин. После обеда мама пошла на рынок, папа понес товар в магазин, а я стала мыть пол. Валя с Нюрой гуляли, и Леня тоже. Скоро пришла мама из лавки и дала мне 10 коп. Вымыв пол, я попила чаю и пошла гулять. Скоро пришла Маруся из школы и тоже вышла гулять, я пошла гулять с ней без Нюры, и гуляли мы долго. Она рассказала мне, что учитель математики поставил ей, что она не усвоила весь курс за то, что она вчера не была в школе. Маруся говорила, что ей опротивела ее школа и все учителя и ей очень хочется поступить в другую школу. Она рассказывала мне про свою школу, а я ей про свою. В девять часов мы пошли домой. Дома уже поужинали, и я ела после всех. Мама и папа ушли гулять, а нам велели ложиться спать. Но мы не легли и стали играть. Потом мы прыгали и играли в чехарду. В одиннадцать часов мы легли спать, и тут же пришли мама с папой.

10 мая, воскресенье

День был жаркий и душный, и чувствовалось, что будет гроза, но ничего не было, даже маленького дождика. Утром Валя ходила в больницу на укол, мама топила печку, а я делала пироги. После чая папа и мама с Нюрой поехали в Сокольники, а я убиралась, а потом сидела дома и ждала Нюру Т., которую я позвала вчера к себе. Потом я пошла в палатку и купила себе заколку для волос за 15 коп. Было очень жарко, гулять на солнце было невозможно, и поэтому я гуляла во дворе. Я послала Валю к Марусе, чтобы позвать ее ко мне, но Маруси не было дома. Нюра все не приходила, и я решила, что она совсем не придет. Скоро пришла Маруся, и я пошла с ней гулять. Но гулять было очень жарко, и Маруся пришла ко мне. У нас мы стали играть в карты, рассказывать анекдоты и разную ерунду. Нам было очень весело, но скоро нам это надоело, и мы стали играть в чепуху. После этого мы играли в мяч, а потом, когда пришла Валя, стали играть в чехарду. Нам было очень весело, и мы все время хохотали. Но потом Маруся пошла домой и сказала, что скоро придет. Я обулась, причесалась и, заперев квартиру, пошла гулять. Скоро вышла Маруся, и мы пошли на бульвар. Мы долго гуляли на Петровском бульваре, а потом пошли на Цветной. Когда стало уже темно, мы пошли домой. Поздно вечером приехали папа и мама. Папе было нехорошо, его тошнило, а мама очень устала, она была в Нюшиных сандалиях, потому что от туфель у нее болели ноги. Попив чаю, мы легли спать. Но эту ночь мы спали плохо. У мамы разболелись зубы, а папу все время тошнило.

11 мая, понедельник

Утром я, как обычно, гуляла, а потом пошла в школу. В школу мне идти очень не хотелось. В школе нам давали карточки, я взяла за Нюру, потому что ее не было и она просила меня взять. В 4 часа я пришла домой и сразу пошла гулять. Маруся в этот вечер не гуляла, и я была с маленькими девчонками.

12 мая, вторник

Встала в 7 часов и стала делать уроки: рисовать диаграмму и писать. После чая пошла гулять, а потом собираться в школу. Почистила туфли (ботинки отдали вчера в починку), вымыла шею и пошла в школу. Но сегодня мы не учились. У нас в классе внезапно заболел кто-то скарлатиной, и наш класс закрыли, а мы пошли домой. Я занесла книги домой и пошла к Нюре Т., с нами пошла Мила П. Побаловавшись у Нюры, мы все трое пошли в библиотеку. Я пошла в библиотеку без книги, потому что ее читала мама. Но другую книгу мне все-таки дали. Это были сочинения А.С. Пушкина. Придя домой, я попила чаю и пошла на бульвар читать книгу. Скоро я увидела Марусю, она ездила с классом на экскурсию в Петровско-Разумовское. Мы с ней погуляли немного, а потом она пошла домой и взяла у меня книгу, потому что ей понравились в ней стихи. Вечером я бегала во дворе.

13 мая, среда

До часу я гуляла на бульваре и читала Пушкина. Я читала «Евгения Онегина», а потом стала читать «Руслана и Людмилу». В этой книге было очень много интересного. Да, совсем забыла, утром я еще писала. Потом я пошла в школу. Сегодня у нас было пять уроков. Придя домой, я сразу стала читать. Потом побегала во дворе и пошла домой снова читать. Марусю я в этот день не видела.

14 мая, четверг

Проснулась в половине восьмого и стала читать в постели. После чая ходила за керосином, а потом гуляла с книгой.

Утром ко мне приходила Мила П. сказать, что она не придет сегодня в школу. В школе у нас было четыре урока: три географии и математика. На географии мы читали про маячных людей. Придя из школы, я попила чаю и стала мыться. Потом я ходила гулять. Вечером, когда мама и папа ушли гулять, ко мне пришла Маруся, мы с ней поболтали около часу, а потом она ушла, а я стала читать.

22 августа, суббота

Мы начали перебираться на новую квартиру наверх в том же доме. Квартира находилась в номерах, где раньше была гостиница для приезжающих. В квартире у нас стало две комнаты, одна с балконом. До тех пор мы 4 года жили в подвале, и поэтому мы с радостью переехали в эти комнаты.

24 ноября, вторник

Давно уже я не писала в дневник. Много дней прошло с тех пор, как я кончила записывать, и много нового случилось в эти дни. Я уже давно начала учиться, успела поссориться с Нюрой Тепляковой и с Милой Поляковой, успела уже с ними помириться. Учиться мы начали уже в октябре месяце. С какой охотой училась я в прошлом году! А теперь? Теперь я не дождусь, когда придет воскресенье или какой-нибудь другой праздник. У меня отпала вся охота к учению, но учусь я по-прежнему хорошо. Может быть, потому у меня отпала охота к ученью и я с неохотой стала ходить в школу, что мне не стали нравиться девочки нашего класса? Может быть. Но, вообще, я чувствую, что с каждым днем мне все больше и больше не хочется ходить в школу. Мне хочется сидеть дома и читать книги или писать стихи. В последнее время я стала много писать стихов и завела для них отдельную тетрадь. Но чувствую, что и к ним пропадет скоро охота и примусь скоро за что-нибудь другое, новое. Иногда на меня нападает какая-то тоска, неизвестно, на чем мне остановиться, все противно, и я готова убежать куда-нибудь от этой жизни, готова в эту минуту умереть. Но бывает и так, что я боюсь смерти, боюсь этого вечного сна, и тогда на меня нападает еще большая тоска, и я долго потом не могу забыть этих минут. Мне скоро 15 лет, и эти 15 лет страшат меня, мне не хочется быть большой, а хочется быть маленькой лет пяти, как моя сестра Нюра. С каждым годом прибавляются заботы, и чувствуешь, что скоро уже станешь взрослой.

У нас в школе случилось происшествие. Люба Герман (из нашего класса) подала заявление в учком на двух мальчиков, Розанова и Мартынова (тоже из нашего класса), о том, что они говорили нехорошие вещи и писали ей записки тоже дурного содержания и смеялись над ней и ее подругой, Лидой Лихачевой (из пятой группы). Люба подала заявление в учком и думала, что мальчикам дадут выговор и этим дело кончится. Но вышло совсем по-другому: это заявление стали разбирать на общем собрании учеников II ступени. Розанова, Мартынова и Любу Герман позвали к столу и поставили перед учениками (какой стыд!). Любу спросили, зачем она подала заявление на этих учеников. Она сказала, что они говорили нехорошие вещи. Розанов ответил, что она тоже писала ему записки. Чем больше они спорили, тем больше выяснялись и прошлогодние их отношения. Наш заведующий, Анатолий Ильич, видел, что дело принимает дурной оборот (ему стало стыдно за этих трех учеников), и сказал, чтобы разбор прекратился, но спор продолжался, и тогда решили, что дело будет разбираться на учкоме в присутствии одних только старост от всех групп. На учкоме дело приняло еще более серьезный оборот. Розанов рассказал на учкоме про прошлогодние дела и про отношения, которые были между Любой и мальчиком из нашей группы, Кулаковым. Он рассказал, что они были влюблены друг в друга и писали друг другу любовные записки. Это была правда, в прошлом году я помню случай, когда Люба написала Кулакову записку о том, что он ей нравится, и кинула ему, но другие мальчики поймали эту записку и, прочитав, стали дразнить Любу. Вызвали на учком Кулакова и спросили, правда ли то, что говорил Розанов. Он сказал, что да. Но Люба возразила, что она просто смеялась тогда над ним. На следующий раз Кулаков принес записки, которые писала ему Люба. В них было написано, что Люба любит Кулакова, но Люба продолжала отрицать свою виновность, говоря, что это была насмешка. Но едва ли Люба говорила правду, я помню, какими взглядами обменивались они, когда стояли рядом, и это не могла быть неправда. Люба тогда над ним не смеялась, но теперь, конечно, чтобы оправдать себя, она стала говорить, что это была насмешка. Учком постановил, что надо вызвать родителей Розанова и Любы. Люба не знала, что ей делать, ее родители ничего не знали об ее делах, а сказать она боялась, так как знала, что ей попадет. Она плакала и не знала, что делать, но вышло все по-хорошему. Она рассказала все своей старшей сестре, а сестра рассказала отцу. Отец только поругал за то, что она подала заявление и завела скандал. Чем кончится это дело, еще неизвестно.

Теперь Кулаков влюбился в мою подругу Нюру Теплякову, и она тоже, кажется, в него. Кулаков довольно красивый мальчик, и мне он тоже нравится. Я его даже вижу во сне.

Ну, довольно, уже первый час, и мне нужно собираться в школу.

25 ноября, среда

Вчера у нас было пение. Я в одно и то же время люблю и не люблю пение. Люблю за то, что на пении бывает очень весело, все так дружно поют. А не люблю за то, что учитель спрашивает по теории и приходится петь все старые песни. Когда начали петь похоронный марш «На смерть Ильича», то никто из мальчиков не пел. Они не хотели петь из-за того, что учитель на прошлом уроке пения сделал им замечание. Учитель, думая, что они не знают эту песню, сказал им, чтобы они списали ее. После урока пения был урок физкультуры, физкультурой мы занимаемся вместе с мальчиками. После этого урока нам сказали, что можно идти домой, так как урока физики не будет, потому что не будет Леонида Дмитриевича. Десять девочек, в том числе и я, остались, так как должны были играть в баскетбол. Все мы надели шаровары и туфли и бегали по классу целый урок, дожидаясь, когда придет наша очередь играть. Все мальчики ушли домой, остались лишь Русаков и Розин. Они тоже было собрались домой, но, увидев, что девочки играют в чехарду, тоже стали играть вдвоем. В этот пустой урок нам было очень весело, с нами были Русаков и Розин, а с мальчиками, известно, бывает веселей. Мальчики и Соня Казакова стали играть в чехарду втроем. Соня умела прекрасно прыгать и не уступала в этом мальчикам. Наконец, пришла наша очередь играть в баскетбол. Русаков и Розин ушли домой, а мы, поиграв минут 20, тоже ушли домой.

Сегодня у нас было только четыре урока. За мной, как и всегда, зашла Мила Полякова, и когда мы шли в школу, то встретили Кулакова, которого встречаем каждый день. Кулаков начинает мне все больше и больше нравиться; из нашего класса мне только и нравятся два мальчика: Русаков и Кулаков. После четырех уроков Нюра Теплякова, Соня Казакова и Нюра Савинова пошли в фотографию за карточками. Я же с Милой Поляковой пошла домой. Попив чаю, я стала шить себе туфли для физкультуры и ужасно расстроилась, так как не могла долго найти, из чего их шить, да еще Леня с Валей приставали с задачами, которые они не могли решить. Наконец, я бросила шить туфли и не стала ничего делать, а стала думать, думать… О чем бы я ни подумала, как передо мною всплывали образы Русакова и Кулакова, а больше всего последнего, и я начинала о нем думать. Ах, как он мне нравится! Уж не влюблена ли я в него? Нет, какая тут может быть любовь в 14 лет! Просто так, нравится, и больше ничего. Я отгоняю от себя эти мысли, но они возвращаются…

Весь вечер я ужасно нервничала. Только после ужина я дошила свои туфли, а когда стала мерить, то они оказались немного малы, но сойдет, не шить же мне новые.

Когда я легла спать, то снова стала думать о Кулакове.

27 ноября, пятница

Сегодня рано утром мама и папа ушли в кооператив за вином, которое привезли вчера вечером. Они встали в очередь. Валя и Леня ушли, одна в школу, другой в отряд. Когда пришли мама и папа, то мы стали пить чай. После чая я стала торопиться, так как спешила к Нюре Тепляковой.

1926

29 января, пятница

Удивительный приснился мне сегодня сон! Сплю я и вижу, что гуляю во дворе; на дворе снег, холодно и ветер, но мне почему-то весело. Я, не знаю каким это образом, летаю по воздуху, ныряю вниз головой, и это доставляет мне удовольствие. Мне кажется, что я уже не в первый раз ныряю и летаю по воздуху, а летала уже когда-то раньше. Тут же во дворе гуляет Миша Беликов, мальчик, живущий в нашем дворе. Ему 14 лет, он пионер и довольно красивый мальчик. И вот вижу я, что он будто бы роется в снегу, а я летаю около него и вдруг я почему-то лечу вниз головой в снег и чувствую, что он наклоняется надо мной близко-близко, так что я чувствую над собой его дыхание. От этого мне стало очень приятно, и с этим чувством я проснулась.

11 мая, вторник

Давно я не писала в дневник. Многое случилось за это время, хоть и не особенно важное, но все-таки для меня не пустяковое. Еще в начале февраля мы в школе стали готовиться к празднику «8 Марта – международному дню работниц». Наш литературный кружок решил самостоятельно провести этот праздник. Решено было самим составить пьесу и поставить ее и написать еще несколько рассказов и стихотворений. После этого все члены литературного кружка принялись за работу. Я написала одну пьесу и стихотворение и в четверг на литературном кружке их прочитала. Кроме меня пьесы еще написали Никита и Розанов, который только перед этим записался в литературный кружок. Пьесы мы наши прочитали, но ни к какому решению не пришли. Пьеса Розанова была написана в юмористическом духе, а когда Розанов начал читать, то мы покатились со смеху, так как он начал так быстро читать, что мы не могли разобрать ни одного слова. Кроме пьесы у него были еще стихи или, скорее, басни. Все у него было написано остроумно, и мне очень понравилось.

С этого дня я стала внимательно присматриваться к Розанову, и чем больше я следила за ним, тем больше он мне нравился. Я заметила, что он почти ни с кем из мальчиков не разговаривает и они тоже не особенно к нему пристают. Со своим соседом Томбергом он, кажется, в ссоре. А с тех пор, как Люба жаловалась на него в учком, он стал очень тихим. До этого он был очень веселым и баловным мальчишкой, и не проходило ни одного урока, чтобы не смеялись от его остроумных шуток и чтобы учителя не делали ему по несколько замечаний. Но после объяснения с Любой перед общим собранием он резко изменился, даже как-то осунулся и побледнел, а от его веселости не осталось и следа.

Спустя день или два после четверга, как мы читали свои произведения, Полина Андреевна дала мне учить доклад к празднику 8 Марта. Вначале я не брала, но потом согласилась взять, хотя еще ни разу не читала докладов. В следующий четверг читали свою пьесу С. Казакова и Н. Савинова. Пьеса эта всем понравилась, и мы решили ее поставить. Главными действующими лицами в этой пьесе мы выбрали Розанова и Сиротину. В этой пьесе должен был участвовать весь наш кружок, и каждый раз после уроков мы устраивали репетиции. Розанов и здесь нас очень смешил своими шутками. Помню, однажды мы остались после уроков для репетиции и нам пришлось ждать целый час, так как в седьмой группе было шесть уроков. Сидели мы в большом зале, Зеря Хасьянова играла на рояле, а мы слушали и пели. Розанов и Осипов, который тоже участвовал в пьесе, также были с нами. Мы попросили Зерю играть цыганские песни, а Люба Герман стала танцевать цыганский танец, при этом она ужасно трясла плечами и… так что мальчишкам стало совестно, и они постарались отвернуться. Но Люба, казалось, не замечала этого или, вернее, не хотела замечать и продолжала танцевать. Затем стали танцевать и все девочки, кто что умел. Да, совсем забыла; еще в самом начале, когда мы только пришли в зал, я и Фарида Ишмемятова шли по залу под руку и совершенно не заметили Розанова, который подошел сбоку к Фариде и взял ее под руку. Фарида думала, что это кто-нибудь из девочек, и не обратила внимания и шага два прошла с Розановым, прежде чем заметила, с кем шла. Мы все очень смеялись над этой выходкой Розанова.

1927

26 января, среда

В воскресенье, 23 января, мне исполнилось 16 лет. Вчера я была именинница, и, на мое счастье, вчерашний день у нас в школе не занимались, так как была какая-то конференция учителей Сокольнического района. Вчера я все утро играла в шашки, а после обеда ходила к Мосторгу, чтобы купить себе байки на блузку, но байки не купила и вдобавок еще потеряла одну перчатку, вследствие чего я сразу стала не в духе. Вернувшись домой, я не успела еще ничего сделать, как пришла Нюра Т. и предложила мне идти с ней в магазин за одной книгой, и я пошла, так как мне нечего было делать. Вернувшись домой, я наскоро попила чаю и пошла на каток. На катке были Юля Кашенцева, Розин и еще другие мальчики и девочки из нашей школы. Мне было очень неудобно, что я не умею кататься, и поэтому вначале я долго сидела на скамье. Но потом, на мое счастье, пришла Фарида, и все время мы катались с ней вместе. Так как погода была теплая, то на катке было очень много народа. Было очень весело, и домой я вернулась в двенадцатом часу. На каток я ходила с Валей. Сегодня я ходила в школу. В пятницу 21-го и в понедельник 24 января в школе я не была, потому что была больна мама, и, кроме того, она была в больнице, а мне пришлось делать ее дела. В понедельник она пришла из больницы, и мне вполне можно было идти в школу, но мне не хотелось, и я не пошла. Сегодня утром я старательно читала географию, думая, что меня спросят, но у нас сегодня даже географии не было. Физкультурой мы занимались вместе с мальчиками, причем танцевали какие-то танцы. Раньше я ходила в школу с охотой, мне было там весело, но теперь мне даже не хочется идти в школу. Особенно сегодня мне было скучно, и хотелось скорей домой. Сейчас я выучила по-немецки четыре строчки стихотворения. Нужно повторить математику, так как завтра письменная работа по алгебре, но что-то не хочется. Буду играть с Валей с шашки.

27 января, четверг

Встала сегодня я, как всегда, около десяти часов и, напившись чаю, стала делать уроки. В школе у нас сегодня была письменная работа по алгебре. В.В. дал нам только одну задачу, в которой нужно было решить два примера. Я совсем забыла, как производится сложение корней, и с этим сложением мучилась целый урок. Девочки также это забыли, и мы сидели, не зная, что делать. Но наконец мы что-то сделали, но задачу до конца решить все-таки не успели. После этих уроков у нас был урок немецкого языка, и немец спрашивал нас стихотворение, заданное на дом (не весь стих, а только четыре строчки). После того как он нас спросил, мы заполняли анонимные анкеты о том, что мы делаем в течение дня. После уроков был шахматно-шашечный кружок, на который я осталась. Вначале было собрание, которое продолжалось не больше трех минут, затем ребята стали играть в шашки и шахматы. Я и Зина А. смотрели, как Демидов и Томберг играли в шахматы. Я смотрела, ничего не понимая, так как не знаю этой игры. Домой я пришла в девятом часу и, попив чаю, стала читать «Войну и мир», которую никак не могу прочитать.

7 апреля, четверг

Уж сколько раз принималась я писать дневник, но все бросала. Запишу день-два, а потом брошу. Иногда бывает некогда, а иногда просто не хочется. Но теперь я уж твердо решила записывать в дневник каждый день, и, может быть, мне это удастся. Желание мое записывать в дневник пришло оттого, что сегодня Федор Алексеевич читал нам книгу под заглавием: «Дневник Кости Рябцева». Мне этот дневник очень понравился, и вот я подумала, что недурно было бы и мне вести такой же дневник. Читать эту книгу Федор Алексеевич начал нам случайно на первом уроке обществоведения, сначала из середины, а затем сначала.

Нам эта книга до того понравилась, что мы попросили Ф.А. почитать нам после уроков, на что он согласился. Сегодня меня вызвали по алгебре. Ответила. Вызывал немец, и тоже ответила, хотя совсем не готовила урока. Только с глаголами да с временами дело плохо, ничего не знаю. Сегодня у меня событие. Меня выбрали председателем кооператива. Признаю, что предстоящая работа и ответственность за кооператив немного страшат меня, и я даже пробовала отказаться, но это ни к чему не привело. Меня оставили председателем кооператива. Любу Г. выбрали председателем ревизионной комиссии, а Нюру Т. – секретарем. Секретарь правления – Котова. Завтра мне нужно будет идти в школу к половине первого и идти с Н.Н. в магазин, где закупались товары, и просить снижения цен. После пяти уроков мы сидели еще час с лишним и слушали, как читал Ф.А. Затем пошли домой. Я и Н.Т. пошли к Бохвалову, чтобы сказать ему о том, что он завтра должен прийти в школу вместе со мной к половине первого, чтобы идти со мной и Н.Н. в магазин. Его дома не было, но передали все его сестре.

Сегодня мне купили полотняное платье, все промереженное. Платье розового цвета, на подоле, рукавах и вокруг выемки – большие прошивы. Оно мне не очень нравится.

Вчера я ходила в Театр Революции. Ходило нас несколько школьников и один преподаватель. Нас было пятнадцать человек, четыре девочки, в том числе и я, а остальные мальчики. Смотрели «Конец Криворыльска». Было очень весело, и картина всем понравилась. Кроме того, мне это доставило большое удовольствие, потому что я за всю зиму была, кажется, второй раз в театре. В театр мы пошли вчера прямо из школы, так как начало там в 8 часов. Несмотря на то что у нас было только четыре урока, мы все равно пробыли там пять, потому что целый час танцевали, и до того дотанцевались, что с нас пот в три ручья катил. Чтоб ему лопнуть, этому Сергею Сергеевичу, что заставил нас танцевать по упаду! А впрочем… ничего! Весело было, хохотали над ребятами, что они не умеют танцевать, да так, вообще, весело было. Из театра я пришла во втором часу. Парадное было закрыто, но у меня был ключ, и я, никого не тревожа, вошла в дом и, поужинав, легла спать.

Завтра, вероятно, поздно приду из школы, так как предполагается приемка товара и ревизия, и это, вероятно, задержит нас часов до одиннадцати.

9 апреля, суббота

Только что прочитали «Дневник Кости Рябцева», который Ф.А. читал нам в школе. Эта книга произвела на меня громадное впечатление. В ней описаны все факты школьной жизни, все первые юношеские переживания, таящие в себе задаток будущего. Весь этот рассказ ярко обрисовывает школьную жизнь во время переустройства школы на новый лад, очень подходящий к новому советскому строю. Нельзя не сказать, что в этой книге много таких вопросов, как половой вопрос, и когда Ф.А. читает нам эти места, то многие ребята и девчата хихикают.

Вчера я пришла из школы в одиннадцатом часу. Эта работа по кооперативу потребует, вероятно, много времени. Вчера утром я ходила с Бахваловым и одной учительницей в «Международную книгу», чтобы узнать там, на каких условиях можно там получать товар.

У нас проверяли зрение. У меня достаточное, у некоторых очень плохое, как, например, у Соколовой В.

Было у нас два урока физики, причем первый урок Л.Д. спрашивал о пройденном. Я очень боялась, что меня спросят, так как совсем ничего не готовила, потому что не было времени. К следующему уроку надо обязательно все выучить. Антонина Ивановна отдала нам работы по биологии. У меня удовлетворительно.

При приемке товара у нас произошло много путаницы. Перепутали тетради, пришлось считать снова. А все потому, что ребята много бузили. Бахвалов, вместо того чтобы считать с нами товар, ушел играть в баскетбол. Вообще, Бахвалов довольно дельный парень, и мне он нравится.

Сейчас мне надо учить немецкий да алгебру немного повторить, а то, пожалуй, засыплюсь, как было уже не раз.

18 апреля, понедельник

Ну и деньки! Минуты свободной нет. То рано в школу идти, то уроков много, прямо вздохнуть некогда. Хоть бы скорей каникулы, а то устала я до невозможности. Мало того что работы много последнее время и есть от чего устать, сидя каждый день до 1–2 часов ночи, у меня последнее время какое-то странное настроение, особенно после само- учета, который был у нас в пятницу, 15 апреля. После этого самоучета в нашем классе чувствуется какая-то напряженность, многие перессорились между собой, а уж что было на самоучете… Но об этом придется рассказать поподробнее. Дело было так: самоучет прошел у нас довольно спокойно и, может быть, так бы и кончился, если бы Герман М. не подняла вопрос об отношении Федора Алексеевича к некоторым ребятам. Дело в том, что, по нашему мнению (я потому говорю «по нашему», что сегодня все дело выяснилось), Ф.А. несколько грубо относится к некоторым ребятам, больше с них спрашивает и т. д., а к некоторым ребятам – очень хорошо, и при этом, когда об этом стали говорить на само- учете, Павлов сказал, что лучше всех Ф.А. относится к Герман Л. и Аникеевой. Последние, конечно, возмутились и стали опровергать это, говоря, что Ф.А. относится ко всем одинаково и что они совершенно не считают себя любимицами Ф.А. Тут произошла очень бурная сцена, причем весь класс, исключая двоих, стоял за то, что Ф.А. не ко всем одинаково относится, а Герман Л. и Аникеева говорили обратное. В результате этой бурной сцены класс принял резолюцию, в которой говорилось о неодинаковом отношении Ф.А. к ребятам, и эту резолюцию решено было вынести на школьный совет. Вследствие этого разлада у нас в классе у меня сильно пошатнулось мое хорошее мнение о Любе Герман. Да и вообще, у меня произошел какой-то разлад, у меня появляются какие-то желания, какая-то зависть к другим. Сегодня у меня особенно напряженное состояние, так как утром я много думала, а затем в школе мне было очень скучно, потому что Нюра Теплякова не пришла сегодня в школу. Но после последних уроков я окончательно потеряла спокойствие. Это были уроки обществоведения, которое преподает нам Ф.А. После того, что произошло у нас в пятницу, Люба все время идет против класса, и когда Ф.А. спросил нас, что мы про него говорили, то она с таким ехидством передала все ему, что весь класс возмутился против нее. Когда Ф.А. узнал о том, что некоторые ребята недовольны им и что весь класс идет против него, то он очень расстроился и сказал, что не думал, что его обращение показалось ребятам грубым, и сказал, что с этих пор он будет относиться к нам как преподаватель к ученикам, то есть будет только задавать нам уроки, спрашивать их, и больше ничего. И что теперь он не будет вести у нас кружка и различных бесед, так как видит, что это не привело ни к чему хорошему. Мы, конечно, очень огорчились, что у нас не будет кружка, и кроме того, у Ф.А. был такой жалкий и расстроенный вид, что нам стало его очень жалко, и мы понемногу уже стали раскаиваться в том, что пошли против него. В следующий раз он спрашивал у нас урок, но уже не по-прежнему. В нем чего-то не хватало, да и мы сами были какие-то неловкие, как будто совершившие что-то ужасное. И действительно, мы совершили ужасное. Подумав сейчас об этом как следует, я пришла к такому выводу, что мы ни за что обидели человека, который всю зиму учил нас, старался втолковать нам каждое слово, объяснить все, которому, может быть, доставляли удовольствие наши успехи. И чем же мы ему отплатили за все это? Ах, как жалко мне его и какое раскаяние грызет мне душу! Мне хочется, чтобы весь класс понял, что он сделал, и извинился бы перед Ф.А. Мне так его жалко, так жалко, что я готова прямо не знаю, что сделать. Я вспоминаю, как он рассказывал нам, беседовал с нами, и вспоминаю, как часто вместо того, чтобы слушать и вникать в смысл того, что он говорит, я лишь только любовалась им и слышала лишь звук его голоса, который был мне приятен. Я любила, когда он улыбался, шутил с нами, смеялся. А особенно я любила его улыбку, и несмотря на то, что некоторые девочки относились к нему недружелюбно, я в глубине души восхищалась им. А сегодня, когда я увидела его расстроенным, его пришибленность, я поняла, какую глубокую рану нанесли мы ему и как ему был дорог наш класс, дорого то доверие, которым он пользовался у нас. И после этого я еще больше полюбила его… Не знаю, что у нас выйдет из этой истории, но только некоторые ребята и девчата уже раскаялись и собираются просить извинения у Ф.А. и просить его о том, чтобы он снова стал вести у нас прежнюю работу. Мне кажется, что все происходящее у нас в настоящее время ужасно похоже на то, что описывалось в дневнике Рябцева, то есть тот же разлад между учениками и преподавателями. Ну, пока кончаю, а то уже надо ужинать и спать ложиться. Завтра не учимся, а идем на экскурсию по естествознанию с Антониной Ивановной. Завтра нужно еще кое-что написать, а сейчас уже поздно. Кончаю.

22 апреля, пятница

Наконец, кончили. Сегодня последний раз ходили в школу на торжественное заседание, посвященное дню рождения Ленина. Половина ребят, конечно, не пришла. Из девчат было только семь человек. Мне было скучно, потому что не было Нюры Тепляковой. Она еще вчера утром уехала домой. Распустили нас до третьего мая, а тридцатого апреля у нас будет вечер. Первого мая, как всегда, пойдем на демонстрацию. Дома – подготовка к празднику. С уборкой покончили, теперь только лишь нужно все купить, спечь куличи, и можно праздник встречать. К празднику к нам должен приехать дедушка из деревни. Ждали сегодня, но не приехал, вероятно, приедет завтра рано утром. Сегодняшний день прошел как-то незаметно. Утром была в школе, потом дома гладила, ходила в кооператив и купила себе гребенку за 58 коп. Потом ходила гулять с Нюрой, потом пила чай, ну и потом и потом… убиралась и еще что-то делала.

Сейчас уже вечер. Мама уехала к Нюше делать куличи, папа что-то там делает, Валька читает, а я пишу. Сегодня П.А. приходила в школу с Дезькой, так как с отъездом Нюры ей не с кем гулять, не П.А., а Дезьке. Дези – это собака, рыжая, охотничья. Как только она увидела меня, так стала на меня кидаться, потому что узнала меня. Так как П.А. собиралась домой, то я пошла с ней вместе, таща Дези. П.А. передала мне записку от Нюры, которую она забыла мне вчера передать. Кроме того, П.А. сообщила мне о том, что Дезька изгрызла и изорвала в клочья новую шляпу Нюры и ей пришлось купить новую. Об этом я также узнала из Нюриной записки. Я напишу здесь все содержание записки.

«Таня! Если будет время, напиши мне письмецо. Опиши, как провели последний день в школе и как ты проведешь время. Одним словом, все буду читать, лишь только бы написала.

Мой адрес: Почтовое отделение «Старая Рязань». Ряз. губ., село Кутуково, Анне Ивановне Тепляковой.

Нюра, 20/IV с/г».

Затем имелась еще вторая записка:

«Таня! Давал ли вам Ф.А. газеты за 30 апреля? Если давал, то попроси, пожалуйста, у него для меня и напиши, какие вопросы он задал. А то я приеду из деревни, и у меня не будет ни газеты, ни вопросов, а взять будет уже негде. Если все достанешь, то передай П.А.

Таня! Сообщу тебе ужасную вещь! Вчера, придя из школы домой, я увидела ужасную вещь, и что же ты думаешь? Моя новая шляпка валяется на полу, вся изодранная на клочки. Проклятая Дезька изорвала ее за наше отсутствие. Ох и жалко же было мне свою шляпку. Да нечего делать. Придется завтра рано утром идти на рынок и купить новую. Вот ведь какая она у нас прохвост. Ну, пока до свидания. Целую, остаюсь твоя Нюра».

«В пятницу или в субботу приеду, буду стараться попасть на вечер. Тогда уж побузим там, ведь мы последний год, нужно как-нибудь отметить последние дни. Передай всем привет.

Нюра»

Не могу понять, когда она писала эту записку, утром или вечером? С одной стороны, она говорит «завтра», с другой – «вчера», очень непонятно. Приедет – обязательно спрошу. Письмо ей нужно будет написать. Напишу, пожалуй, завтра, а сейчас кончаю, устала. Завтра надо написать про Ф.А.

15 сентября, четверг

Как давно я не писала в дневник! Почти 5 месяцев. И чего не писала, сама не знаю. А сколько за это время дел переделалось, сколько перемен было, что и не расскажешь сразу. Но я не буду писать обо всем, это заняло бы очень много времени, а скажу лишь вкратце вот о чем: весной я преблагополучно кончила седьмую группу, то есть кончила курс наук, которые полагается знать после окончания семилетки, и, получив свидетельство об окончании, стала думать о продолжении образования, то есть о том, в какое учебное заведение поступить. Вначале я хотела поступить в техникум, но потом что-то раздумала, и так как Нюра Т., Фарида И. и Нюра С. решили поступать на химические спецкурсы, то я решила, что я ничего не прогадаю, если тоже пойду туда. Затем мы ездили в деревню, где я скучала и занималась, то есть готовилась к конкурсному экзамену на химические спецкурсы. В Москве я опять занималась, ездила два раза к Фариде в Черкизово и совсем не заметила, как подошло время сдавать экзамены на курсы. Вначале все шло благополучно, и я сдала все предметы, кроме математики. На последней я засыпалась, и пришлось мне брать свои документы и идти искать счастья в другом месте. Нюра Т. тоже провалилась на математике и, кроме того, на химии. Фарида провалилась на математике, физике и химии, а Аникеева и Савинова успели сдать только русский и математику, как их уже попросили удалиться с курсов. В общем, нам не повезло. Вначале мы хотели идти в 36-ю школу на электротехнические курсы, но потом раздумали, так как это очень далеко, и решили пойти на статистические курсы в 30-ю школу. Но Фарида все-таки пошла в 36-ю школу, так как ей все равно приходится ездить на трамвае, и, таким образом, мы разъединились, к великому нашему сожалению. Снова пришлось держать экзамен, снова пришлось пережить все муки и все ожидания и тревоги, которые сводятся лишь к одной страшной мысли: «а вдруг не сдам?» Но все обошлось, экзамен мы сдали, то есть Нюра Т. и я, а у Савиновой оказались проблемы в математике и в обществоведении. Меня и Нюру приняли, а Савинова считается кандидаткой, но это то же самое, что и действительная ученица, только с той разницей, что с кандидатов в течение первого месяца будут спрашивать те пробелы, которые у них оказались по тем или иным предметам.

Сегодня мы первый раз пошли на занятия. Вначале нас распределили по группам, а затем уже началось наше знакомство с преподавателями. Группа, в которую мы попали, называется 1-й курс «в», и в нашу группу попали одни только девочки, мальчиков только четыре, да и те никуда не годятся. Один как будто параличом разбит, хромает и имеет очень бледную физиономию, другой приехал недавно из Белоруссии, где он учился, и строит из себя какую-то петрушку, наружность его самая несимпатичная; третий – заика, и о нем не стоит говорить; четвертый тоже какого-то ненормального вида. В общем, из четырех мальчишек нет ни одного хорошего, одна шваль. Девочек много, но хорошие или плохие, не знаю, так как трудно определить характеры стольких девчонок, когда не знаешь, на ком остановиться. Есть, правда, девчонки, которые уже теперь мне не нравятся, и в будущем, вероятно, дружить я с ними не буду. Эти девчонки при входе преподавателя в класс встают, что очень и очень мне не нравится, так как это вставание, по-моему, есть пережиток старой школы, который нужно пережить. Вообще, мне наша группа не нравится, так как в ней почти одни девчонки, и, по-моему, у нас будет скучно. Вообще, я хотела бы, чтобы было много мальчишек, тогда было бы веселее. Из преподавателей у нас были сегодня обществовед, Иван Демьяныч, физик и статистик. Обществовед мне очень понравился, по-моему, он очень хороший человек и хороший преподаватель. Физика я возненавидела еще на экзамене, и теперь мое чувство еще больше усилилось по отношению к нему. Он очень плохо говорит, и из его слов я почти ничего не понимаю. Если он так же будет говорить на уроках, то я заранее знаю, что из его уроков я буду знать только половину. Статистик, кажется, ничего, и плохого я пока в нем ничего не нашла. В общем, мы пробыли в школе два часа, еще не успели перезнакомиться и отправились домой. Скверно то, что занятия наши начинаются в 5 часов дня, и поэтому пропадает весь вечер. Больше я ничего не могу написать и сейчас ложусь спать, а завтра, набравшись новых впечатлений в школе, напишу уже о ней подробнее.

25 декабря, воскресенье

Боже, какая скука! На каток не пошла. Была у М.Г., там тоже не веселее. Она и Фарида поехали на каток, Строительный, а я нет, потому что далеко, где-то на Разгуляе. Фарида что-то из себя воображает, смерила меня каким-то ненормальным взглядом, вероятно, осматривала меня, не стала ли я лучше. Маруська говорит, что в нее влюблен Шейнин Аркадий и называет ее «покорительницей сердец». Меня немного коробит от этих слов, так как, по-моему, Фарида совсем не представляет такого интереса. Меня просто досада какая-то берет, глядя на них обеих. И что они воображают? Обязательно надо будет показать им, что я стою не ниже их и что пусть они не задирают носы. Во вторник обещали зайти на каток. От М.Г. я узнала, что Демидов работает или учится на слесаря на каком-то заводе. Это известие привело меня опять к фантазии. Несмотря на то что я с самой весны не видела Демидова, я все еще влюблена в него. И теперь, когда я узнала, что он стал рабочим, у меня снова проснулись мысли о нем. Он, вероятно, стал еще сильнее и красивее. Ах, как бы я хотела его увидеть, поговорить с ним.

Хочется уйти куда-нибудь далеко в душистый сад, напоенный запахом сирени и пышных роз, и чтобы там встретить «его» – доброго, хорошего, с голубыми глазами, с задорными завитками каштановых волос. Ах, мечты, мечты!.. И зачем это только мечты, а не действительность. И неужели эта любовь существует только в романах, а в действительности ее нет? По крайней мере, я этого не вижу. Сейчас, кажется, нет любви. Люди сходятся по расчету, поживут некоторое время и расходятся… Это семейная жизнь. О молодежи и говорить нечего. Гуляют, но любви нет. Мальчишки гоняются за смазливенькими девчонками, которые ходят в коротких юбках, шелковых чулках, носят фокстрот и размалеваны, как магазинные куклы. А девчонки рады каждому встречному, души эти люди не ищут, а только внешность.

Какая скука у нас в школе, особенно у нас в классе. Все девчонки думают лишь только об уроках, стараются. Как это противно! Вначале мне это нравилось. Нравилось, что нашлись такие трудолюбивые товарищи. Но потом это надоело, когда узнала, что они не способны ни на что, кроме уроков. Так и хочется чем-нибудь унизить их, возвыситься над ними и показать их ничтожество. Жалкие душонки! Они находятся на верху блаженства от своих хороших успехов. Странно, раньше я завидовала или, вернее, досадовала на тех, кто учился лучше меня, а теперь я смотрю на это совершенно равнодушно, и меня совершенно не трогает то, что у Битки- ной отметки лучше моих. Я уверена, что они достигают этого только благодаря своей старательности, без которой она не могла бы иметь таких хороших отметок, какие имеет сейчас. Меня охватывает какое-то равнодушное спокойствие, когда я вспоминаю об уроках. Что мне уроки, когда совсем другие мысли волнуют меня. Я хочу что-нибудь написать, но никак не могу выбрать тему. Сегодня я хочу одно написать, а завтра же передумаю. Вообще, я замечаю в себе полное отсутствие воли. Никогда не могу сразу решить, вечно колеблюсь и довольно бесцельно и совершенно зря провожу каникулы. Надо взять себя в руки, но как, не знаю. Хочется чего-нибудь нового, а кругом все старое, и, верно, так будет всегда.

1928

10 января, вторник

Который раз я принимаюсь писать дневник и всякий раз неудачно! Надоедает писать часто, а если не пишешь месяц, а потом сядешь писать, так и не знаешь, с чего начать, так много мыслей и приключений накопилось за это время. Так что в результате у меня получился месячник, если можно так выразиться, а не дневник. Но теперь с нового года я твердо решила завести настоящий дневник и писать в него по возможности чаще. Не знаю, удастся это мне или нет, но я буду стараться, так как дневник – хорошая штука. Ну, это, кажется, все, что хотела сказать в предисловии, а теперь приступаю к сути дела, то есть событиям сегодняшнего дня, представляющим, однако, мало интереса.

В школу мне идти, как всегда, сегодня не хотелось. Уроки я тоже, как всегда, не успела все сделать, так как ко мне приходила Маруся Герман, и мне волей-неволей пришлось проболтать с ней около часу. Когда я вспомнила, что еще не читала Тургенева и не повторяла статистику, то было уже 3 часа, и поэтому я не успела ничего сделать. В школе было не скучно и не весело, а так себе. На математике сидела тряслась, потому что не твердо знала последнее объяснение по алгебре и геометрии. Во время географии было очень весело, так как нечего было делать. Тереха (учитель географии) сообщил между прочим, что он собирается жениться, и кроме того, посоветовал девочкам, чтобы они выходили замуж не раньше, как найдут службу. По-моему, он рассуждает совершенно правильно. На статистике, конечно, шумели и старались вывести Глена из себя. Между прочим, когда мы шумим на уроке Глена и когда последний выбивается из сил, чтобы успокоить группу, то мне почему-то жалко становится его и мне кажется, что он на самом деле уж не так плох, как мы себе его представляем. Просто он еще не умеет преподавать, вот и все. И хотя я вместе со всеми проклинаю его, но плохого в нем ничего не нахожу. Хотя мы сегодня лишь второй день в школе после каникул, но кажется уже, что и каникул-то не было. Быстро как они прошли! Не успели как следует и нагуляться, как уже 9 января пришло. Особенно после Рождества, проведенного очень весело, в школу идти совсем не хотелось. Как вспомню, что Пасха-то еще в апреле месяце, так страшно становится, и теперь жду не дождусь, когда будет воскресенье. Сейчас бросаю писать, так как время первый час ночи, а мне еще нужно кое-что из уроков сделать, да и спать ложиться.

12 января, четверг

Сегодня в школе я узнала от Нюры Т. печальную-пре- печальную новость о том, что умер Демидов… Вначале я не поверила, думала, что Нюрка врет, как она это часто делает, но потом в силу доказательств пришлось поверить. Умер Демидов?! Товарищ по 53-й школе, с которым я училась целых три года, которого я знала за хорошего, веселого мальчика, превратившегося затем в красивого юношу с открытым честным лицом и застенчивыми манерами полугородского-полудеревенского парня. Когда я думаю об этом, то мне не верится, мне кажется, что это неправда, ошибка, что этого не может быть. Девчата говорили, что 29 декабря он был в школе на вечере. Как я жалею, как досадую на то, что я не пошла туда! Какая я была дура! Но… что прошло, того не вернешь. А все-таки досадую, что не была, там бы я его увидела, а то ведь я его давно не видела. О смерти Демидова Нюра узнала от П.А., а последняя узнала об этом в школе. Умер он от заражения крови, в больнице. Как все-таки это странно. Несколько дней тому назад был Демидов, был красавец Евгений, и теперь его нет… странно. Все-таки как несправедлива природа, отнимающая жизнь у таких прекрасных молодых юношей, как Демидов, и оставляющая в живых каких-нибудь уродов, негодяев, бродяг, которые мало того что живут без пользы, но еще вредят другим, отравляя жизнь честным людям. Для чего, например, живет эта старуха Банаева, пьяница и сплетница? Так лишь, свет коптит да людям вредит. Таких, каким был Демидов, мало, а между тем такие чаще всего умирают. Демидов умер?.. Да нет же, нет, это, вероятно, ошибка, это ложь. Как можно этому верить, как можно это принимать спокойно, когда помнишь, как сидела с ним в одном классе, разговаривала, играла, училась, слушала его рассказы про деревню… и вдруг умер, лежит в земле, его больше нет. Когда я думаю об этом, то мне становится так тоскливо, так горько на душе, что я готова плакать. А о чем, и сама не знаю. Ведь Демидов был мне не больше как школьный товарищ, а между тем мне его так жалко, что я и сказать не могу. Загадочна все-таки наша жизнь, не знаешь, где тебе будет конец и что с тобой будет после этого конца. Уснешь ли так, что ничего не будешь чувствовать, или, наоборот, будешь все чувствовать, но не в силах будешь что-нибудь сделать, сказать, что ты все слышишь и понимаешь. Когда я думаю, что это может быть так, то мне становится страшно, я боюсь смерти, боюсь неизвестности. А между тем как скоро может наступить смерть. Какой-нибудь несчастный случай, и готово, был человек, и не стало его. Разве Демидов, будучи 29 декабря на вечере, думал о том, что через пять дней он умрет? Ему это, вероятно, и в голову не приходило, да если бы у него и явилась такая мысль, то он, вероятно, рассмеялся бы только. И выходит, что нельзя полагаться на то, что завтра ты будешь жив. В этом несчастье человека, и несчастье большое. Жить и не знать, что с тобой будет тогда, когда наступит этот ужасный конец, эта развязка жизненной комедии, это ужасно.

30 января, понедельник

Сегодня я была, как всегда, в школе. Нового ничего не было, все старое. Петр Николаевич (учитель русского) читает «Свадьбу Фигаро». Как он хорошо читает, прямо так бы и слушали всегда, да кроме того, и пьеса эта очень интересная. Физик спрашивал, и благодаря этому одному нашему мальчишке, Ростиславику, пришлось влезть под парту, так как он не знает ничего по физике. И охота ему было сидеть под партой!

Мы сидели на новом месте. И не только мы, а и много других. Пересадка эта была устроена в целях улучшения дисциплины в группе. Пересаживали более болтливых учеников с задних парт на передние. На наше место посадили ребят, а нас, несмотря на то, что мы ведем себя очень тихо, посадили на предпоследнюю скамью. Мало того что нас еще рассадили, они разъединили нашу тройку, посадив меня с Савиновой и Олигер, а Нюру посадили к Бауман, на последнюю скамью. Это меня ужасно взорвало и привело меня в такое возмущение, что я больше всех кричала в группе. Меня, главное, возмущало то, что почти все оставались на своих местах и только мы, ребята да задняя парта должны были пересаживаться. Мне очень не хотелось с третьей парты идти на пятую, да еще в темный угол. Кроме того, мне ужасно досадно было на то, что Биткина остается на своем месте. Мне это казалось очень несправедливым. В классе я кричала и шумела, что эта пересадка нелепа и глупа и что в среду я обязательно буду говорить с Иван Демьянычем. Придя домой, я чуть не пустилась в рев, но сдержалась и только продолжала негодовать. Мне даже казалось уж, что незачем и в школу идти, что теперь мне будет там еще скучнее, чем прежде. Проснувшись на другой день утром и вспомнивши дело о пересадке, я была очень удивлена тем, что во мне совершенно не было негодования и досады на то, что я сижу на новом месте. Мне это было совершенно безразлично, и я решила, что совершенно безразлично, на каком месте ни сидеть. Почему во мне произошла такая перемена, я не знаю, но я была ей очень рада и совершенно спокойно пришла на свое место, новое, и больше уже не кричала в классе о том, что пересадка эта несправедлива, теперь мне даже стало нравиться на новом месте, и я думаю остаться на нем.

25 января я была именинница. Мне исполнилось 17 лет. Как много! Не увидишь, как и старость придет. 17 лет! Раньше я представляла себе, что семнадцати лет я буду уже вполне взрослой, но я осталась все такой же девчонкой, какой и была. Дня именин я ждала почему-то с нетерпением, но когда настал этот день, то я не ощутила никакой радости, а, наоборот, была очень раздражена и не в духе. Ходила в школу и провела этот день, как и все остальные дни.

Вчера была на катке. Были Маруся, Фарида и Савинова. Савинова кататься не умеет, и нам пришлось ее учить этому искусству. На катке мы катались недолго, так как Фарида спешила в кино, а мы тоже сочли благоразумным пойти домой. Как все-таки изменились девчата, Маруся и Фарида. Как много в них стало такого, что мне совершенно не нравится. Уж слишком много они думают о себе, о своих особах. А уж как они рассуждают о мальчишках! Этот хорошенький, тот симпатичный, тот урод, тот в меня влюблен, тот в тебя – только и вертится у них на языке. Обе пудрятся и не прочь, кажется, губы красить. Противно; такие девчонки, которым нет еще и по шестнадцати лет, а уж что о себе мнят, играют в любовь. И я знаю, что на меня они смотрят не как на старшую, а как на младшую подругу, которая еще не доросла до их понятий. Да, если меня сравнить с ними, то я гораздо моложе их по тому опыту, который имеют они в любовных делах. Хоть мне и 17 лет, но я до сих пор еще не имела с мальчишками других отношений, кроме товарищеских, и никогда ни с одним мальчишкой я не имела более или менее близких отношений. Если сказать об этом девчатам, то они просто будут смеяться надо мной, и поэтому, когда заходит на эту тему разговор, я только молчу, чем вызываю какое-то снисходительное отношение подруг. Но мне это совершенно все равно. Если бы только они знали, как я их презираю, как я втайне смеюсь и над кокетливой Марусей, и над самонадеянной Фаридой, и над Нюркой с пудреным носом – я смеюсь над ними, но от этого смеха мне бывает только горько, так как я убеждаюсь, что почти все таковы и не сыщешь такого человека, который был бы тебе по душе. А как бы я хотела найти такого человека, с которым можно было бы делиться мыслями, которому можно было бы поверять свои маленькие тайны. У меня никогда не было задушевных подруг и друзей, а почему, не знаю. Или я сама слишком недоверчива и холодна, или же никто не находит во мне ничего интересного. Как бы то ни было, но друзей у меня нет. И я не могу себе представить, как это можно иметь такую подругу или такого товарища, которых можно было бы любить и которым можно было бы доверяться.

Вследствие этого у меня сейчас большое желание кого-нибудь полюбить и чтобы меня кто-нибудь полюбил. Желание вполне естественное и, казалось бы, не трудное, но между тем это не всем возможно… Ну, однако я пустилась в философию, это нужно уже предоставить Чижевскому, а мне ложиться спать, а то уж гудки где-то начали гудеть, да и трамваи скоро перестанут ходить. Ужасно не люблю, когда гудят гудки. Они зарождают во мне какие-то страшные мысли, какую-то тоску, и мне в это время вспоминаются какие-то, иногда невидимые, темные городские трущобы, грязные и гадкие, где гибнут человеческие души… Опять философия. Иван Демьяныч сказал нам сегодня на уроке, что теперь философов нет, что теперь нет такого человека, который мог бы охватить все науки, мог бы свободно делать суждения по всем наукам. Иван Демьяныч говорит, что быть философом теперь невозможно. А почему? Разве нельзя изучить все науки, существующие теперь? По-моему, можно. В моей горячей голове уже созревает фантазия о том, как я буду единым в мире философом. Но гудки, гудки, они меня раздражают, лучше я лягу спать и пожелаю себе спокойной ночи!

1 февраля, среда

Наступил уже февраль. Как быстро прошел январь! Скоро уж и весна! Быстро летит время, так быстро, что не заметишь, как и состаришься. Старость… страшное слово. Я бы не хотела быть старой, а хотела бы умереть еще до нее. Не люблю думать о далеком будущем, а тем более про старость.

Сегодня я ходила заниматься с отстающими учениками из I ступени. Занималась я с мальчиком и девочкой. Хорошего, конечно, ничего не вышло. Я прямо-таки не знала, что делать с ними. Читают они плохо, а как их выучить хорошо читать – не знаю. Заставляла их читать и составлять план. План они составлять тоже не умеют, но объяснить им это я не успела, потому что начались наши занятия. Плохо то, что заниматься приходится только каких-нибудь 40 минут, и конечно, за это время такая неопытная преподавательница, как я, ничего не может успеть сделать. Но я думаю, что привыкну. Следующее занятие в пятницу, и нужно к нему подготовиться, чтобы знать, что делать с учениками. В общем, мне это нравится, и тем более времени это занимает не много. Только вот каковы будут результаты этих занятий, вероятно, самые плохие.

Вчера у меня ужасно болело горло, и я уж думала, что совсем заболею. Но ничего, сегодня, кажется, совсем проходит. Завтра, по случаю какой-то учительской конференции, мы не учимся, и поэтому завтра я собираюсь на каток. Кроме того, завтра надо будет поработать по V теме по географии. Мне хочется написать эту тему очень хорошо, хотя я заранее знаю, что буду писать в последний вечер, и как напишу, неизвестно, но во всяком случае не на очень хорошо. Почему это всегда хочется получать самые хорошие отметки? Вот как, например, за сочинение по русскому я получила самую лучшую отметку в классе (и поэтому читала свое сочинение классу) и была очень довольна ею, и хотелось бы получать по каждому предмету такие отметки. А ведь, в сущности, эти громкие отметки радуют только их получающего, класс к ним равнодушен, или, вернее, класс нисколько не радуется за хорошего ученика. Об этом я сужу по себе. Когда кто-нибудь из девчат получает какую-нибудь отличную громкую отметку, то я совершенно не обращаю на это внимания, мне это безразлично. Все это я веду к тому, чтобы сказать, что мало получить хорошую отметку от преподавателя, нужно еще получить должную оценку со стороны товарищей и их уважение за хорошую работу. Но у нас этого нет, так как каждый считает, что он может сделать тоже не хуже, да только он не желает. Но, несмотря на это, приятно получать громкие отметки, хотя бы для собственного удовлетворения.

В настоящее время я читаю Тургенева, роман «Новь». Читаю я этот роман второй раз, но не без интереса. В романе этом мне попалось одно место, где Паклин говорит Нежданову про Соломина следующие слова: «Как это он славно улыбается! – Я заметил, так улыбаются только такие люди, которые выше других – а сами этого не знают».

Когда я прочитала это место, то мне вспомнился Демидов. Он тоже улыбался такой улыбкой, которая никогда не могла никого оскорбить и делала его еще более прекрасным. Как бесцельно я провожу время, как много часов я провожу за глупым чтением романов и не делаю ничего хорошего. Ведь это ужасно. Я ничего не умею делать, а между тем ведь придется когда-нибудь жить самостоятельно, и что я тогда буду делать, на что я способна? И сама не знаю и ничего не предпринимаю. Глупо… Внизу играют на пианино. Какая-то грустная захватывающая мелодия, воспоминание о прошлом, тоска… Как жалко, что у меня нет пианино и я не умею играть. Если бы я играла, то я всю бы тоску, всю горечь души, все мрачные мысли, накопившиеся в моем рано состарившемся уме, передавала музыкой. Все то, что нельзя передать словами, передала бы я звуками, заставила бы рыдать всех тех, кто слушал бы меня. Хотела бы я также обладать хорошим голосом, так как и в песне можно передать если и не все, то многое. Если бы я могла петь, то своим пением я заставила бы слушателей холодеть, нервно напрягаться, рыдать, испытывать все те страдания, о которых говорилось бы в песне. О смешном я петь бы не хотела, потому что рассмешить человека легко и смех только производит на человека хорошее действие. Гораздо лучше, если человек перенесет нервное потрясение, тогда скорее поймет то, что нужно понять, в песне, чем так.

Ну, в общем, все это ерунда, я пускаюсь в философию. Кстати, о философии. Вчера я увидела у Чижевского (нашего философа) книгу «История философии». Я этой книгой заинтересовалась и попросила ее у Чижевского, но он мне не дал (чего я, признаюсь, не ожидала). Мне это было досадно и втайне неудобно перед Чижевским. Сижу я сейчас и думаю: о чем писать? Совершенно не о чем, кроме как развозить то же самое, что и прежде. А это очень скучно, и поэтому будет гораздо лучше, если я сейчас лягу спать и буду видеть во сне всех, кого пожелаю. А завтра два тома Ленина и каток. Только бы горло прошло, а то мама не пустит. А сейчас спать, спать и спать и не думать о завтрашнем дне, ведь завтра – не учиться и не готовить уроков!

3 февраля, пятница

Сегодня в школе у нас было только четыре урока, и поэтому у меня был свободный вечер. Думала поделать к завтрашнему уроки, но ничего не сделала. Все отложила до завтра, так как уроков не очень много.

Удивительно, как быстро прошла эта неделя! Давно ли было воскресенье, в которое я ходила на каток, и уже завтра суббота, а там опять воскресенье и опять каток. Вчера я, несмотря на то, что не ходила в школу, ничего не успела, так как утро все читала и вечером ходила на каток. На каток ходили Нюра Т., Нюра С. и Маруся Герман. Нюра Т. пошла на каток в первый раз. Коньки я ей одолжила Валины, ботинки у ней были, а пластинки к ботинкам врезал наш грек, чистильщик сапог. Как он долго их ввертывал! Да еще вошел в какую-то контору, потому что на улице было холодно, и нам тоже с Нюрой пришлось туда идти и ждать. Я вообще очень не люблю чего-нибудь ждать, да тем более в незнакомом месте, а тут, как нарочно, и контора-то какая-то темная, неуютная, с запыленными стеклами и столами, и публика в конторе такая, которая наводит на меня тоску. Я с нетерпением смотрела, как грек, уткнувшись длинным носом в воротник одежды, медленно ковыряет каблук ботинка, и тоскливые мысли приходили мне в голову. Я думала о том, что никогда не смогу работать в канцелярии и не по мне эта однообразная жизнь со счетами и бумагами с пером в руке, которое, увы, может выводить не то, что захочется, а то, что нужно. Мне кажется, что если бы меня посадили работать в канцелярию, то я убежала бы, я не смогла бы работать, меня давила бы эта жизнь, эта сухая канцелярщина. Мне гораздо больше приходится по душе кабинет со шкафами книг, где можно провести время если и не совсем весело, то, по крайней мере, приятно. Я лучше бы согласилась быть учительницей, чем конторщицей. Если бы я имела какое-нибудь право, то я велела бы поставить в каждой конторе по роялю и к нему хор певчих или хоть одного, кто играл бы на рояле, и заставила бы, чтобы этот рояль все время играл в конторе, чтобы служащим было весело. Да еще запретила бы ходить конторщикам накрашенными, так как это делает их похожими на куклы; что только еще больше подчеркивает мертвую жизнь контор.

На катке вчера было очень весело. Была Женя Графова, и вследствие этого я осталась кататься до конца. Нюра Т., как я и ожидала, сразу поехала, несмотря на то, что на катке была в первый раз. Но это случилось потому, что она каталась раньше, хотя и на валенках и по снегу. Пришла с катка до того усталой, что не могла даже себе постель постелить. Шутка ли с 6 часов и до 11-ти. С открытия и до закрытия!.. Сегодня все кашляю, вчера, наверное, простудилась. Очень не хочется идти завтра в школу. Статистик будет спрашивать, и я ужасно боюсь. Впору хоть не идти завтра. Ужасно, какая у меня лень. Делать ничего не хочется, уроки надоели, знай лишь сижу да читаю. Полезное занятие, а все-таки нужно немного поменьше читать, а то я прямо книги так и глотаю. О чем писать, чего писать, ну, право, я не знаю, а потому и посему писать сейчас бросаю. Спокойной ночи, Татьяна Ивановна! Желаю вам приятного сна и такого же пробуждения! Ах, как я люблю спать! Ужасно!

4 февраля, суббота

Особенного со мной сегодня ничего не было. День был теплый, как и все, скучный и серый. Утром и днем готовила уроки или, вернее, собиралась готовить, так как почти все время читала Тургенева и за утро успела начать и кончить роман «Рудин». Не сказать, чтобы этот роман мне очень понравился, так себе. Единственно, что мне понравилось, это конец. Мне очень жалко Рудина, и мне почему-то кажется, что я кончу так же, как и он, не успевши устроить свою жизнь и проживши весь век бездомным бродягой. Я тоже, наверно, всю свою жизнь буду лишь только собираться и никогда не соберусь. Несмотря на то что мне 17 лет, я еще не знаю, чего мне, собственно, нужно, что я жду, к чему стремлюсь. Я этого не знаю. Иногда мне кажется, что меня удовлетворила бы тихая семейная жизнь, но такие мысли приходят мне редко. Чаще всего мне грезится будущность с громкой славой писательницы или кого-нибудь еще. Но главное, мне хочется прожить жизнь так, чтобы перед смертью не сожалеть о прожитой жизни, а иметь сознание того, что успела что-то сделать в свою жизнь, принести какую-то пользу. Но сделать это нелегко, и тем более мне, которая в 17 лет не знает цели своей жизни. Действительно, я не знаю цели своей жизни, я не представляю себе своего будущего. Или я еще очень молода и, несмотря на свое развитие, еще по-детски смотрю на жизнь, или же, что гораздо хуже, у меня так и не будет цели жизни, я вся разбросаюсь в стороны, не имея сил взять себя в руки. И если это так, то я непременно погибну от сознания собственного бессилия, от сознания того, что вот я, обладающая некоторыми способностями, и вдруг гибну только оттого, что не имею цели жизни! Однако я уж слишком увлеклась своим собственным будущим. Сейчас оно неинтересно, и говорить о нем не стоит. Все эти мысли пришли мне в голову после того, как я прочитала «Рудин».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.