Мелисса де ла Круз
Алекс & Элиза

Melissa de la Cruz

ALEX AND ELIZA: A LOVE STORY

Copyright © 2017 by Melissa de la Cruz

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

© И. Меньшакова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Посвящается Мэтти, которая так хотела узнать о них больше…

Любимый Вами, я буду счастлив всегда, смогу с достоинством и твердостью встретить любой удар судьбы.

Тем не менее я не могу не умолять Вас обдумать прежде все недостатки нашего союза и оценить, не обманывая себя, надолго ли вы сможете сохранять нежные чувства ко мне и быть счастливой, без привычного для вас изысканного окружения. Если судьба будет к нам благосклонна, то готовность к невзгодам не станет помехой благоденствию, но, если она отвернет от нас свой лик, мы будем готовы принять ее немилость без недовольства и разочарования. Ваше будущее положение в руках слепого жребия; со мной Вы можете как достичь высот, так и вести скромную, простую жизнь, причем второе более вероятно.

Внимательно загляните в свое сердце.

Письмо Александра Гамильтона к Элизабет Скайлер, август 1780 года.

Пролог

Особняк на холме

Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Словно греческий храм, выстроенный в наши дни, особняк семьи Скайлер расположился на вершине пологого холма в пригороде Олбани.

Построенное не более десятка лет назад, великолепное поместье под названием «Угодья», тем не менее, уже считалось одним из лучших владений столицы штата Нью-Йорк, в немалой степени благодаря изысканности внутренней отделки и меблировки. Но главным украшением особняка, безусловно, являлась композиция «Руины Рима», написанная в технике гризайль[1] на настенных обоях в бальном зале второго этажа, привезенных Филиппом Скайлером из его годичного турне по Европе в 1762 году.

На местное общество, определенно, производили впечатление и размеры поместья, и его элегантность, но более всего поражало выдающееся происхождение его хозяев, генерала и госпожи Скайлер. Филипп был потомком союза семей Скайлеров и ван Кортландов, входивших в число старейших и знатнейших семейств Нью-Йорка, а его жена, Кэтрин, была из ван Ренсселеров, самой влиятельной семьи в северной части штата, чьи корни уходили прямиком к первым голландцам, высадившимся на этом берегу в начале XVII века. Ренсселервик, как звалось их поместье, занимал более полумиллиона акров – необъятные владения, соперничать с которыми могло бы разве что имение семьи Ливингстон, владеющей, по насмешливому утверждению Кэтрин, «нижней частью» штата. Будучи замужней дамой, Кэтрин не имела прав на имущество семьи ван Ренсселер (как, впрочем, и на имущество мужа), но ходили слухи, что именно ее весьма значительное приданое позволило оплатить постройку особняка в Олбани и к тому же сельского поместья Скайлеров под Саратогой.

На пороге своего сорок четвертого дня рождения генерал Филипп Скайлер оставался весьма привлекательным мужчиной, высоким и подтянутым, с военной выправкой и шапкой густых волос, которые он, как и Джордж Вашингтон, слегка подвивал и припудривал, редко снисходя до элегантного (но вызывающего нестерпимый зуд) парика. В качестве командующего Континентальной армией Вашингтона Скайлер провел блестящую кампанию против британских войск в Квебеке в 1775 году, но вынужден был уйти в отставку в июне того же года после сдачи форта Тикондерога, находившегося под его началом. Для Филиппа это поражение стало трагедией вдвойне. Британцы не только заняли форт, они еще и захватили ранее упомянутое поместье под Саратогой. Пусть и не столь великолепное, как особняк в Олбани, второе владение Скайлеров было все же достаточно роскошным для того, чтобы стать личной резиденцией Джона Бергойна, командующего британскими войсками. Но последней каплей стало то, что после взятия Саратоги Континентальной армией в октябре раздосадованный Бергойн, отступая, сжег и дом, и поля вокруг. Генерал Скайлер потратил почти все приданое жены на то, чтобы выстроить дом и засеять поля, которые должны были обеспечивать значительную часть дохода. И их утрата нанесла серьезный удар по благосостоянию семьи, бросив зловещую тень на ее будущее.

Не то чтобы это бросалось в глаза стороннему наблюдателю… Непривычный к безделью, генерал Скайлер последние четыре месяца провел, слоняясь по «Угодьям», пытаясь разбить новые клумбы в четко спланированном английском парке, систематизируя урожай садов с присущей военным дотошностью, руководя сооружением газебо[2], домиков для гостей и коттеджей для слуг – в общем, путаясь под ногами в равной степени и у членов семьи, и у работников. Сделав широкий жест, говорящий о рыцарстве, – а также об одолевающей его скуке, – Скайлер предложил разместить в «Угодьях» пленного Джона Бергойна до его отправки на родину. Таким образом, прежний соперник Скайлера и его окружение, около двадцати крепких парней, «захватили» особняк в Олбани на целый месяц, и пусть жечь его, уезжая, не стали, но вот проесть солидную брешь в запасах принявшей их семьи смогли.

Кэтрин Скайлер, будучи на год моложе мужа, в юности считалась весьма привлекательной, но тринадцать беременностей за двадцать лет не могли не оставить следа на ее прежде осиной талии. Практичная, волевая и сильная духом, эта женщина похоронила шестерых детей, в том числе и тройняшек, не доживших даже до первого причастия. И если беременности лишили ее фигуры, похороны детей стерли с ее лица улыбку, и вид того, как муж растрачивает семейные средства, вряд ли мог поспособствовать ее возвращению.

Любовь госпожи Скайлер к тем семерым отпрыскам, что остались в живых, была заметна в заботе, которой она их окружила, начиная от самолично отобранных кормилиц и нянек, растивших детей, заканчивая наставниками, приглашенными, чтобы дать им образование, и поварами, нанятыми, чтобы обеспечить им здоровое питание. И как-то незаметно в обыденном круговороте рождений и смертей, деклараций и прокламаций, военных действий и времен года три девочки Скайлеров достигли брачного возраста.

Анжелика, старшая, была острой на язык, озорной брюнеткой, с блестящими глазами и губами, вечно изогнутыми в лукавой усмешке. Пегги, младшая, выросла нежной красавицей, с талией такой тонкой, что корсет ей не требовался, с алебастровой кожей и копной сияющих темных волос, слишком роскошной, чтобы прятать ее под пудрой или париком (что бы там в своем Версале ни носила Мария-Антуанетта).

Элиза, средняя дочь, обладала и остроумием Анжелики, и красотой Пегги. К тому же она отличалась разумностью и любовью к книгам, и, к вящему ужасу госпожи Скайлер, идеи революции и отмены рабства привлекали ее намного больше, чем мечты выйти замуж за какого-нибудь состоятельного полковника.

Мать представления не имела, что будет с ней делать.

Три дочери, каждая – бриллиант в своем роде (хоть Элизе и нужен был сильный духом мужчина, чтобы заставить засиять все грани ее души.) При обычных обстоятельствах выдать их замуж было бы вопросом дипломатических договоренностей с первыми семьями штата Нью-Йорк, стремящимися объединить кровь и капиталы, подобно европейской аристократии. Но достойных семей в штате насчитывалось немного, а слухи разносились слишком быстро. Вопрос оставался в том, как скоро все узнают, сколько Скайлеры потеряли под Саратогой, ведь тогда девочки станут второсортным товаром на брачном рынке. Необходимо было – и для их собственного будущего, и для будущего семьи, – чтобы они все вышли замуж удачно.

И, что намного важнее, необходимо было сделать это быстро.

Итак, госпожа Скайлер решила прибегнуть к стратегии, отлично послужившей ее матери в свое время.

Она устроила бал.

1. Средняя дочь

Особняк Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Особняк на холме сиял тысячей огней. Каждое из двадцати окон, украшавших фасад здания, обращенный к реке, освещалось дюжинами свечей и ламп. Легкие тени скользили по шторам, словно копируя предпраздничную суету, в которую погрузился дом: слуги деловито переставляли мебель, чтобы освободить место для танцев, и накрывали столы легкими закусками и сладостями. В бальном зале второго этажа нанятые музыканты настраивали инструменты, вслушиваясь в малейшую фальшь. Наверху в личных покоях хозяева поместья стояли перед зеркалами, добавляя последние штрихи к своим бальным нарядам. На женщин уже надели фижмы и кринолины, а камзолы мужчин украсили кружевными манжетами и жабо.

По крайней мере, Элиза надеялась, что это были именно приготовления. Мать немилосердно отчитала бы их с сестрами, если бы они явились после прибытия гостей.

– Кто-нибудь уже приехал? – спросила она, шумно дыша под тяжестью своего груза. У каждой из сестер в руках были отрезы голубой шерсти и белого хлопка, пожертвованные состоятельными жительницами Олбани, чтобы сшить мундиры солдатам Континентальной армии.

– Вряд ли, – ответила, отдуваясь, Пегги, младшая. – Мы вышли от ван Бруков лишь в начале пятого, так что пяти быть еще не может. Мама приглашала гостей на пять.

– А мы-то знаем, что ни одна из дам Олбани не захочет прибыть на бал первой, – умудренно заметила Анжелика.

Элиза в сомнении прикусила губу.

– Пусть так, но войти нам лучше через черный ход. Если повезет, мама не заметит нашего возвращения.

Она почти ощущала на себе тяжесть строгого взгляда матери, пока они с сестрами, волоча четыре дюжины отрезов ткани, преодолевали все шестьдесят семь ступеней каменной лестницы, ведущей от подножья холма. На вершине же троица обошла особняк с южной стороны и двинулась через один из крытых портиков, соединявших главное здание с правым и левым крылом. Крыло с южной стороны занимал военный штаб их отца, и Элиза с удивлением отметила, что он освещен не менее ярко, чем главный дом. Мама пришла бы в ярость, если бы узнала о том, что папа работает прямо перед балом.

– Родители этим утром не ссорились? – уточнила она у сестер. – Даже думать не хочется, что папа может пропустить бал из-за каких-нибудь разногласий.

– Надеюсь, нет, иначе нас ждет унылый вечер. То, что мама считает пристойной музыкой, пристойнее всего звучало бы на панихидах. Есть в ней нечто похоронное, – заявила Анжелика, недовольно фыркнув.

– Дот ничего не говорила? – спросила Элиза у Пегги, которая была на короткой ноге с горничной их матери.

Кому-то могло показаться странным, что прислуга, вероятно, знала больше девушек об отношениях между их родителями. Но Скайлеры, как и требовало того положение в обществе, были семьей строгих правил, к тому же довольно занятой, и, хотя в доме было семеро детей, для них абсолютно нормальным считалось встречаться друг с другом лишь за ужином. Слуги, напротив, все время что-то обсуждали, горничные, лакеи и работники с полей постоянно сообщали друг другу новости из жизни поместья. Потому-то Дот и была более осведомлена о нынешнем положении дел в семейных отношениях хозяев поместья. А крепкий и по-своему нежный брак Скайлеров требовал недюжинных дипломатических ухищрений, вполне сравнимых с теми, что посол Франклин прямо сейчас использовал при дворе Людовика Шестнадцатого, чтобы привлечь французов на свою сторону в борьбе с Англией.

Пегги нахмурилась.

– Дот и впрямь упоминала, что Роджер – камердинер их отца – говорил, будто генерал ждет бала с не меньшим нетерпением, чем госпожа.

– Но мама наверняка серьезно рассердится на него за то, что он скрылся в штабе, а не помогает ей с приготовлениями, – сказала Анжелика.

– Чепуха, – заявила Элиза, – мама, скорее всего, счастлива, что он не путается под ногами.

Пегги добавила, судорожно пытаясь выглянуть из-за кучи ткани в руках:

– Во всяком случае, Роджер сказал, что папа ждал приезда адъютанта генерала Вашингтона.

– Что?! – хором воскликнули старшие сестры.

Элиза остановилась так внезапно, что Анжелика врезалась в нее.

– Папа возвращается на службу?

С тех самых пор, как его отправили в отставку после потери форта Тикондерога, генерал Скайлер писал бесчисленные обращения с просьбами доверить ему еще одну кампанию. Вся семья ощущала на себе его расстройство, и, видит Бог, им пришлось бы очень кстати генеральское жалование, но даже Элиза со всем своим патриотизмом была счастлива, что отец больше не участвует в сражениях.

– Дот сказала, что Роджер об этом не говорил, – ответила Пегги, подразумевая, что Роджер не знал сам – камердинер господина Скайлера был неудержимым сплетником, чего сам генерал почему-то не замечал, а вся остальная семья терпела, дабы иметь доступ к свежим новостям. – Но, правда, он упомянул…

Пегги многозначительно замолчала. На лице ее заиграла легкая улыбка.

– Да? – поторопила ее Элиза. По лицу сестры она догадалась, что та готовится преподнести им порцию свежайших слухов.

– Рассказывай!

– Адъютант, едущий на бал, – это полковник Гамильтон, – пискнула Пегги.

Анжелика подняла бровь, а Элиза попыталась скрыть предательский румянец. Как и всякая барышня из любой достойной американской семьи, Элиза слышала рассказы о самом молодом и самом доверенном адъютанте генерала Вашингтона – полковнике Александре Гамильтоне, который, если верить слухам, был невероятно хорош собой и отчаянно смел. Полковника Гамильтона призвали в американскую армию еще подростком, всего через пару лет после того, как он вернулся в Северную Америку из богатой сахаром Вест-Индии. Одни говорили, что он сын шотландского лорда и мог бы претендовать на титул баронета и солидное состояние, если бы выбрал сторону лоялистов, другие утверждали, что на самом деле он – бастард, незаконнорожденный ребенок попавшего в немилость сына одного из британских аристократов (ведь их там немало!), без имени и без гроша.

Тем не менее достоверно известно было лишь то, что полковник Александр Гамильтон, двадцати одного года от роду, был необычайно умен и зарекомендовал себя как блестящий эссеист, еще когда учился в Королевском колледже Нью-Йорка. Также было известно, что у него определенная репутация в отношениях с дамами. Давняя подруга Элизы, Китти Ливингстон, несколько раз встречавшая полковника на светских раутах, писала Элизе о нем после каждой такой встречи. Ей приходилось быть довольно осторожной в этих письмах (Сюзанна Ливингстон, мать Китти, любила посплетничать не меньше Кэтрин Скайлер), но все равно было понятно, что она с этим молодым офицером отчаянно флиртует. Элизу забавляли письма Китти и весьма интересовал молодой человек, заставивший говорить о себе все американское общество.

Элиза бросила взгляд на окна отцовского штаба в надежде хоть мельком увидеть знаменитого молодого полковника, но не смогла различить ни одной фигуры в комнате, лишь смутные, колеблющиеся тени.

– Возможно, Черч представит нас. Уверена, они знакомы, – заявила Анжелика, имея в виду одного из своих поклонников, состоятельного мужчину, который практически не скрывал своего желания предложить ей руку и сердце. Старшая из сестер Скайлер была близка к тому, чтобы ответить согласием, ведь Джон Баркер Черч стремительно сколачивал один из самых крупных в стране капиталов, размеры которого были сопоставимы с состоянием ее отца (в те времена, когда британцы еще не спалили огромную его часть под Саратогой), а то и превосходили их. Но Анжелике слишком нравилось быть королевой балов, чтобы отказаться от этого так быстро.

– Будет забавно познакомиться с Гамильтоном, – продолжила старшая сестра. – В кои-то веки добавит вечеринке живости.

Элиза пожала плечами, удерживая на лице маску безразличия, но ее сестры хорошо знали, что прячется под ней.

– Может быть, надень ты сегодня что-нибудь более модное, тебе удалось бы привлечь его внимание, – сказала Пегги с хитринкой.

– И зачем мне это нужно? – возразила Элиза.

– Как любит говорить мама, на мед пчелы летят охотнее, чем на уксус, – отметила Пегги, напомнив о постоянных намеках матери на необходимость выбора подходящей партии – и как можно скорее.

– Да ладно, Пег, – отмахнулась Элиза, закатив глаза. – У меня нет никакого особого интереса к полковнику Гамильтону, просто банальное любопытство.

– Как скажешь, – согласилась Пегги, совсем не убежденная этими возражениями.

Ей не удастся скрыть свои чувства от сестер, поняла Элиза. Они знали ее слишком хорошо.

– Пег права, сегодня ты могла бы и постараться, – проворчала Анжелика. – Большинство девушек были бы счастливы иметь такую же фигуру. Так что тебе, по крайней мере, следует ее время от времени демонстрировать.

– Может, и так, – не стала спорить Элиза. – Но зачем стараться, если никто не посмотрит на меня, пока вы двое в зале?

Вопрос был задан искренне, без малейшего намека на ревность. Элиза гордилась сестрами-красавицами, а вот сама предпочитала прятаться в их тени.

– Ох, Элиза, отсутствие тщеславия – это, конечно, добродетель, но когда-нибудь ты должна будешь позволить нам помочь тебе засиять, – заметила Анжелика.

В отличие от этого спевшегося дуэта, Элизу не особо привлекала новая мода на утягивание талий, кринолины, напудренные декольте и высокие парики. Лишь месяц назад, отметив свое девятнадцатилетие, она начала носить простые платья насыщенного розового (который, кстати, изумительно подчеркивал ее цвет лица) или светло-голубого цвета (придававшего ее темным глазам еще большую яркость), с квадратным вырезом, скромно отделанным кружевом, чья прозрачность не столько скрывала интригующую ложбинку, сколько привлекала более пристальное внимание. Ее каштановые локоны, темнее, чем у Анжелики, но светлее, чем у Пегги, никогда не были украшены ничем сложнее чепчика, а обычно и вовсе заплетались в две косы и закреплялись кольцами, однако подчеркивая нежный овал лица и делая ее еще милее. Все это говорило о том, что, хоть Элиза и казалась, по выражению собственной матери, «излишне рассудительной», мнение молодых людей о ее внешности было для нее небезразлично.

Элиза проворчала:

– Я хочу, чтобы человеку понравилась я сама, а не мой гардероб.

– Красивая одежда – как яркие лепестки у цветка. Они указывают пчеле, куда садиться. А вот после этого пчела интересуется тем, что внутри, – заявила Пегги, снова цитируя мать.

Элиза закатила глаза.

– Я это слышала. В любом случае вам двоим пора в дом, готовиться, время уже позднее. Я схожу к ван Брукам за остатками тканей.

– Возвращайся поскорей, – велела Анжелика. – Времени у тебя немного, гости вот-вот начнут съезжаться – оглянуться не успеешь.

Уже сбегая с холма, Элиза крикнула в ответ:

– Хорошо!

2. Смотр войск

Комната Элизы и коридор в особняке Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Элиза вернулась почти час спустя. Она пристроила последний рулон ткани в штабель у стены и прокралась в дом, оставшись незамеченной никем, кроме помощника садовника, граблями разравнивающего гравий на дорожках, и работницы, идущей из кухни в северном крыле с подносом, полным закусок. По лестнице туда-сюда сновали с полдюжины слуг, но ей удалось не попасться на глаза ни членам семьи, ни, того хуже, гостям.

Крадучись, она миновала холл, и тут из детской выглянул светловолосый мальчик.

– Ты опаздываешь.

– Мама знает? – спросила Элиза у брата.

Джон Брэдстрит Скайлер, двенадцати лет, мрачно кивнул. Было решено, что будущий наследник слишком юн для балов. Обиженный на то, что его вместо взрослых развлечений отправили к малышам в детскую, он не скрывал недовольства беспечностью Элизы.

Филипп Иеремия, девяти лет, потеснил брата в проеме двери и потянул Элизу за юбки, приглашая поиграть. Четырехлетняя Ренсселер, ликуя, протянула к ней липкие от меда ручонки. Малютка Корнелия гулила на руках у няни, желая присоединиться к веселью.

Элиза рассмеялась, взяла младшую сестру на руки и расцеловала в обе щеки.

– У меня все платье теперь будет липким из-за вас, – сказала она детям, которые кружили вокруг нее. – Ну хорошо, быстро пробежимся по комнате один разочек. Поймайте меня, если сможете!

В детской она была любимой гостьей, поскольку единственная из старших сестер не чуралась повозиться с младшими на ковре или сыграть в догонялки. И теперь она, к радости ребят, разочек оббежала с ними вокруг камина в детской, прежде чем кинуться наверх и нырнуть в свою комнату, единственную в доме, где все еще не горел свет. Но и здесь Дот уже зажигала свечи в канделябрах на стенах и письменном столе.

Элиза рухнула прямо в середину кровати, не задев ни одного из столбиков балдахина.

– Я справилась!

– Мисс Элиза, постыдились бы, – пожурила ее Дот.

Крепко сбитая женщина среднего возраста, Дот когда-то была кормилицей сестер, и многие годы близости к подопечным позволяли горничной держать себя с ними достаточно – можно даже сказать, излишне – вольно.

– Ваши сестры уже готовы, а вы выглядите так, словно весь день носились по полям. – Она распахнула гардероб и зарылась в ворох висящей внутри одежды. – У нас мало времени!

И только тогда Элиза заметила стоящий в углу комнаты манекен, облаченный в бальное платье. У нее перехватило дыхание. Платье – глубокого винного цвета с нежно-зелеными нижними юбками из парчи – было безусловно роскошным. Однако сейчас его широкие юбки нелепо обвисли без поддержки кринолина, который Дот, как раз закончившая поиски в гардеробе, держала в руках.

Элиза изо всех сил пыталась разобраться в хитросплетении обручей и лент кринолина, напоминающего, скорее, конскую сбрую, нежели деталь дамского наряда.

– Но я же говорила маме, что не хочу вычурное платье, – простонала она. – Нам, в тылу, не следует наряжаться как павлины, когда солдаты, сражающиеся за нашу свободу, одеты в лохмотья.

Дот пожала плечами.

– Но платье-то уже здесь. И вы не просили вашу мать шить его. – Женщина тут же сдавленно хихикнула. – К тому же вряд ли наши мальчики надели бы такое в бой.

Элиза нахмурилась, не желая признавать поражение.

– Это неправильно. Целый год я убеждала всех дам Олбани тратить меньше на свои наряды, чтобы собрать денег на нужды армии. И если сегодня надену-таки дорогое платье, они признают меня лицемеркой.

– А если вы его не наденете, – вставила Дот, – мать вас живьем съест. – Тут она схватила свободный конец ленты, стягивающей лиф платья Элизы, и резко дернула.

Девушка скользнула с кровати, подальше от горничной.

– И этот оттенок намного, намного ярче, чем допустимо при моем цвете лица. Я буду похожа на перезревший персик.

– Немного пудры – и готово, – практично заметила Дот, снова взявшись за ленты лифа.

Элизу уже трясло от злости.

– Мама – такой манипулятор! Она же знает, что это противоречит всем моим принципам! И ей не следовало тратить столько денег на платье, когда финансы семьи находятся в столь плачевном состоянии.

Дот спрятала улыбку, которую Элиза и так вряд ли бы заметила, поскольку не сводила глаз с платья.

– Не надевайте его ради матери. Наденьте ради полковника Гамильтона, – поддразнила горничная.

Дот, похоже, слишком много времени потратила на болтовню с Пегги.

Элиза с трудом подавила желание огрызнуться. Ей не было никакого дела до того, что подумает о ней этот прославленный военный, как, впрочем, и любой другой мужчина. Она отдавала предпочтение удобству, а не показной роскоши.

– Но, мисс Элиза… – взмолилась Дот. – Ваша мать…

– Хорошо, хорошо! Я надену его, – сказала девушка так обреченно, словно соглашалась провести день с тетушкой Ренсселер, старой девой, столь набожной, что всем другим занятиям предпочитала многочасовые чтения Библии вслух, и столь глухой, что ее племянницы срывали голоса во время этих бесконечных чтений. Дело в том, что Элиза прекрасно знала – не надень она это платье, гнев миссис Скайлер падет на Дот.

– Полагаю, нам лучше взяться за дело. На то, чтобы надеть его, уйдет не меньше часа…

Но тут за дверью, прервав ее, раздались два громких властных хлопка.

– Девочки, время проверки! Первые гости могут приехать с минуты на минуту!

Миссис Скайлер, возможно, и была лишь женой генерала, но иногда Элизе казалось, что мать сама скорее походит на прусского офицера, ведущего учения.

И тут девушка с радостью поняла, что теперь ей уже не хватит времени на то, чтобы надеть роскошное платье.

– Скорее, помоги мне привести себя в порядок, – велела она Дот.

Пока Элиза поправляла волосы и разглаживала платье, Дот успела слегка припудрить ей лицо и нанести немного краски на губы. Горничная с тоской оглянулась на прекрасный новый наряд.

Анжелика и Пегги уже стояли в холле, и Элиза скользнула за их спины, надеясь остаться незамеченной. Анжелика блистала в платье цвета янтаря, густо расшитом пурпурными ирисами с зелеными листьями. Благодаря широкому кринолину ее фигура напоминала песочные часы, что особенно подчеркивал жесткий корсет, утягивающий ее и без того тонкую талию и приподнимающий грудь в декольте. Все открытые участки кожи, то есть шея, лицо и лоб, были густо напудрены и светились чистой молочной белизной, на фоне которой выделялись лишь розовые губки и блестящие глаза. Напудренный парик в стиле мадам де Помпадур добавлял ей почти фут роста и был сильно завит, но несколько локонов кокетливо спускались на обнаженные плечи.

Миссис Скайлер в наряде темно-фиолетового, почти черного, цвета оглядела старшую дочь с ног до головы и коротко кивнула.

– Безупречно.

Затем взмахом руки велела Анжелике отступить, а Пегги – выйти вперед. Платье цвета морской волны изумительно подчеркивало цвет ее глаз. Наряд украшали бутоны из аметистов, меж которых вились плети виноградной лозы, вышитые тончайшей золотой нитью. Кринолин у нее был меньше, чем у старшей сестры, что, впрочем, лишь подчеркивало природные достоинства ее фигуры, стройной и гибкой, словно ствол молодой ивы.

Хоть кожа Пегги была не столь густо припудрена, но декольте казалось не менее заметным, чем у Анжелики. Как обычно, она предпочла не прятать волосы под париком. Локоны, достигавшие талии, сегодня были убраны в замысловатую прическу, высотой не уступающую парику сестры. Элиза даже представить не могла, как Пегги и Дот удалось соорудить такую выдающуюся конструкцию за столь короткое время, но судя по легкому запаху сала, долетавшему до нее, смальца, потраченного на прическу, хватило бы на то, чтобы нажарить бекона на завтрак для всей семьи.

Миссис Скайлер, поджав губы, ухватила двумя пальцами рукав платья младшей дочери.

– Похоже, мне незнаком этот цветок, Маргарита.

Пегги робко улыбнулась.

– Он зовется лотос, мэм. Предположительно, родом из Китая.

Миссис Скайлер с минуту молчала. Затем последовал короткий кивок, что для этой скупой на эмоции женщины было равносильно крепким объятиям.

– Безукоризненно, – сказала она. И тут же вздохнула: – Элизабет. Выйди вперед, пожалуйста.

Элиза, в свою очередь, с трудом удержалась от вздоха. Ей следовало бы знать, что легко она не отделается.

Анжелика и Пегги разошлись, как театральный занавес, и Элиза шагнула вперед. На ней было платье, в котором она ходила весь день, насыщенно-лилового цвета, с легкими складками на юбке, но без всяких обручей и кринолинов, лишь слегка присборенное, чтобы виднелись более темные нижние юбки. Спереди лиф украшали фиолетовые кружева, практически скрывшие декольте, да и то, что они не прятали, почти полностью прикрыла изысканная кружевная шаль, сплетенная самой Элизой.

Миссис Скайлер ничуть не изменилась в лице, но, щупая рукав платья Элизы, как до того Пегги, сильно ущипнула дочь. Той с трудом удалось не поморщиться.

– Это… хлопок? – ужаснулась миссис Скайлер.

Элиза с гордостью кивнула.

– Выращенный и сотканный в Америке, в провинции Джорджия. – И тут же покачала головой. – Я хотела сказать, в штате Джорджия.

Миссис Скайлер отвернулась от средней дочери еще до того, как та закончила, и ее темные глаза нашли Дот, стоявшую у стены за спиной хозяйки.

– Мне казалось, я выбрала бордовое платье для мисс Элизы.

– Дот не виновата, мама, – вмешалась Элиза. – Просто бордовый не подходит к моему оттенку кожи, слишком темный.

Миссис Скайлер по-прежнему не отводила взгляда от Дот.

– Если бы девочка проводила меньше времени на солнце, как я и велела, – заявила она, обращаясь не к дочери, а к ее горничной, – то не было бы таких проблем. У нее веснушки, как у селянки, какому джентльмену это понравится? Немного пудры, чтобы осветлить кожу, и платье будет смотреться по-королевски.

– Да, мэм, – согласилась Дот.

– Мама, – снова начала Элиза, – я считаю, что истинные патриотки должны во всем быть примером. Как можем мы носить экстравагантные наряды и лакомиться изысканными блюдами и десертами, когда многие наши солдаты замерзают в лохмотьях и перебиваются с хлеба на воду!

Миссис Скайлер не сразу нашлась с ответом. Но затем сказала:

– В любой момент в доме появятся больше сотни гостей со всей провинции, среди которых не меньше дюжины – достойные холостяки. Твои сестры прекрасно подготовились ко встрече с ними, но ты, увы, судя по всему, решительно настроена отпугнуть их, скрыв все те достоинства, которыми так щедро одарил тебя наш Господь. Будь этот мир чуть лучше, тебе бы удалось привлечь мужа своим умом, но в этом мире мы, женщины, должны умело разыгрывать те карты, что нам сдали. Ты наденешь бордовое платье, приобретенное мной для тебя – за весьма значительную сумму, между прочим, – и парик, напудришься и спустишься к гостям с улыбкой на лице, будь эта улыбка фальшивой или искренней. И на все это у тебя есть час.

Элиза почувствовала, как кровь приливает к щекам, и с сожалением подумала, что, нанеси она чуть больше пудры, гневный румянец был бы не столь заметен.

– Нью-Йорк больше не провинция, – возразила девушка. – Он является штатом с четвертого июля 1776 года.

Миссис Скайлер закусила губу. Прежде чем снова заговорить, ей пришлось сделать глубокий успокаивающий вдох.

– Молодые люди не любят скучные наряды, – отрезала она, – не говоря уже о девушках, которые знают явно больше, чем они сами.

Женщина снова повернулась к Дот.

– Ты оденешь мисс Элизу в выбранное мной платье и не выпустишь из комнаты до тех пор, пока ее кожа не станет белее снега.

– Нет, – заявила Элиза, – она этого не сделает.

– Извини?

– Я сказала, нет, мама. Я не надену это платье. Я совершенно прилично выгляжу и не имею ни желания, ни тем более времени, чтобы переодеваться. Если не ошибаюсь, первые гости уже прибывают.

Миссис Скайлер, казалось, сейчас взорвется от гнева, как забытый на плите чайник, но стук колес на подъездной аллее, похоже, заставил ее сдаться.

– Полагаю, в каждой семье есть паршивая овца, – холодно сказала она. – Вы двое, – продолжила, обращаясь к Анжелике и Пегги, – вниз, встречать гостей. Ваши улыбки должны сиять так ярко, чтобы никто не заметил в холле отстающих обоев. А что до тебя, Элизабет, постарайся быть как можно более незаметной. Возможно, мне удастся убедить гостей, что у меня всего две дочери.

Анжелика и Пегги сочувствующе улыбнулись Элизе, прежде чем двинуться вслед за матерью.

– Не понимаю я вас, мисс Элиза, – ворчала Дот, чуть туже затягивая бант на спине платья, чтобы подчеркнуть талию подопечной. – Вы же уже согласились надеть платье. Зачем было устраивать весь этот балаган? Только заставили миссис Скайлер злиться на вас.

– О, если не наряд, нашлось бы что-нибудь еще, – говорила Элиза, пока Дот разглаживала и одергивала ее платье. – Маме не нужна причина, чтобы отчитать меня.

Дот с этим не согласилась.

– Не знаю, почему она так беспокоится, – продолжила Элиза. – Вряд ли это самый важный бал года.

– Оно, конечно, так, но ведь Ренсселеры приедут, и Ливингстоны, и, конечно, тот самый знаменитый полковник Гамильтон. Брачный сезон открыт. Борзые спущены с поводков.

Элиза просияла.

– Тем лучше, ведь я вовсе не собираюсь становиться чьей-то добычей!

3. Посыльный

Неподалеку от особняка Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Все должно было случиться совсем не так. Этот момент должен был стать его триумфом. Лишь прослужив без малого год в качестве адъютанта генерала Вашингтона, он смог убедить главнокомандующего отправить его в Олбани для решения жизненно важных вопросов по военной части. Ему следовало вступить в переговоры с генералом Горацио Гейтсом, сменившим генерала Скайлера на посту командующего Северной армией, и добиться, чтобы он передал три своих батальона в распоряжение Континентальной армии, под непосредственное командование генерала Вашингтона. После успеха Квебекской кампании и возврата Саратоги военные действия на севере не отличались активностью, и войска нужны были южнее, для освобождения захваченного британцами Нью-Йорка и сдерживания натиска их войск, захвативших южные штаты и выжигавших бескрайние плантации табака и хлопка.

В общих чертах, все, что должен был сделать Алекс, – это доставить приказ главнокомандующего Американскими военными силами. Но Соединенные Штаты родились лишь два года назад и, как любой ребенок в столь юном возрасте, неохотно подчинялись правилам. Генерал Гейтс, как и генерал Скайлер, впрочем, как и каждый сановный патриот – будь то Джефферсон или Франклин, Адамс или Мэдисон, – понимал, что война – это полдела, вторая же половина – то, что последует дальше. Молодой стране понадобятся новые лидеры, и военные победы героического генерала упрочат его шансы получить высокий пост: возможно, даже стать президентом, если республика изберет этот путь.

Были и такие, кто утверждал, что штатам Америки нужно сменить Георга III на собственного монарха, а среди них находились те, что считали авторитарность Горацио Гейтса как нельзя лучше соответствующей королю. Таким образом, официальное обращение, с которым прибыл Алекс, было скорее не приказом, а просьбой, доставленной со всевозможным тактом и почтением, но крайне настоятельной. В случае успеха Алекса ждали поощрение и рост авторитета – а, возможно, и командование собственным полком, о чем он мечтал с самого начала войны, – но поражение обрекало на смерть бесчисленное количество патриотов. Его радовала возможность поставить высокомерного генерала Гейтса на место, да еще и таким образом, чтобы старик ничего не заподозрил.

Но прямо перед отъездом из Морристауна, Нью-Джерси, где находились зимние квартиры Континентальной армии, генерал Вашингтон вызвал его к себе и дал еще одно поручение. Континентальному конгрессу необходимо было обвинить кого-то в разгроме американских войск под Тикондерогой. Если бы в июле 1777 года форт не пал, Континентальная армия могла бы уже добраться до самого Квебека, а восточная часть Канады стала бы четырнадцатым штатом Америки. Но вместо этого войскам пришлось потратить целый год, чтобы вернуться на прежние позиции. И конгресс хотел обвинить в этом конкретного человека. А генерал Скайлер был командующим Северной армии, когда Тикондерога пала.

Вашингтон устало потер глаза.

– Похоже, отличный генерал пострадал из-за противоречивости собственных приказов.

Алекс возразил, что генерала Скайлера даже не было в Тикондероге, когда та пала. Он был далеко на севере, готовя вторжение в Квебек. А защитники форта столкнулись со значительно превосходящими силами противника и к тому же были застигнуты врасплох. В этом поражении не было ничего постыдного. Напротив, решимость, с которой они отражали атаки вражеских полчищ, заслуживала уважения.

– В самом деле, сэр, если позволите, – продолжил Алекс, – как бы это сказать… Наказывать генерала Скайлера за это поражение – все равно что наказывать мула за то, что он родился мулом, после того, как скрестили лошадь и осла: некоторые события неизбежны.

Подобное сравнение вызвало у генерала Вашингтона едва заметную, но столь необходимую сейчас улыбку.

– Если бы дело касалось исключительно военных действий, – сказал он, когда Алекс закончил, – я бы согласился с вами. Но, увы, здесь замешана еще и политика, а это дело мутное. Боюсь, генералу Скайлеру придется принести себя в жертву, если не ради армии, то ради своей страны.

Алекс отправился на север с тяжелым сердцем. Все то время, что он убеждал Гейтса подчиниться приказу главнокомандующего, перспектива неприятного разговора с генералом Скайлером омрачала его мысли. Он пока не встречал этого достойнейшего представителя нью-йоркской знати, но слышал много восторженных отзывов о его характере и семье – как о предках, отличавшихся безупречной родословной, так и о детях. Его дочери, судя по слухам, были одна красивее и умнее другой. И, возможно, одна из них могла бы проигнорировать отсутствие у Алекса достойной родословной и принести ему имя и связи, которых он был лишен от рождения по вине своего безответственного отца. Но теперь казалось сомнительным, если не сказать больше, что он сможет ухаживать за одной из дочерей человека, чью голову вот-вот подставит под топор.

«Есть и светлая сторона, –  твердил он себе. – Может быть, это все лишь очередной ураган…»

* * *

Ураган 1772 года не получил имени, но если бы до этого дошло, лучшим выбором стало бы имя одной из фурий, древнегреческих богинь мести, одержимых жаждой разрушения.

У Алекса тоже не было имени.

Он называл себя Гамильтоном, но с таким же успехом мог зваться Фоссетом, девичьей фамилией его матери, или Лавьеном, по фамилии ее первого мужа, потому что замужем за его отцом она никогда не была. Она не вышла за него, потому что уже была замужем за другим, от кого сбежала еще до рождения Алекса и о ком не желала говорить с сыном. Точно так же мать не желала рассказывать и об отце ребенка, после того как тот ушел из семьи, едва мальчишке исполнилось девять.

Этот человек, Джеймс Гамильтон, был четвертым сыном шотландского лэрда, который решил оставить семейные владения, имевшие звучное название (замок Керлоу), чтобы сделать состояние в Новом Свете. Никто не знал, правда ли это, но три богатейших карибских острова – Сент-Китс, Невис и Санта-Крус – то и дело обсуждали его очередную попытку разбогатеть и очередной разгромный провал. На самом деле, единственное, что Джеймс Гамильтон действительно умел, – это исчезать в неизвестном направлении. Так же, как оставил свою семью в Шотландии, он бросил жену и детей на Санта-Крус.

Алекс регулярно писал отцу, а иногда даже получал ответ, но больше никогда его не видел, и после смерти матери одиннадцатилетний мальчик понял, что он совершенно один в этом мире. У них со старшим братом не было родственников, способных взять на себя заботу о двух детях. Джеймса забрала на воспитание одна семья, а Алекс попал в другую. Его не усыновили – скорее, взяли в услужение. Мальчику приходилось отрабатывать свое содержание в семейной конторе в порту, но и это было еще не все. Когда приемная семья Алекса решила покинуть Санта-Крус, они бросили его, на тот момент едва вышедшего из детского возраста, выживать самостоятельно.

Но в маленьком островном сообществе он уже успел зарекомендовать себя весьма сообразительным парнем, поэтому ему удалось найти работу в одной из контор в доках. С одной стороны, та была унылой: считать грузы, следить за постоянно меняющимися ценами на ходовые товары и подсчитывать чистую прибыль и убытки. С другой, это было захватывающе: огромные деревянные корабли, каждый размером с хороший особняк, швартовались в гавани, и на берег сходили команды со всех уголков света. Западная Африка, Лиссабон, Канарские острова, Лондон, Нью-Йорк, Новый Орлеан, Саванна… Моряки рассказывали истории об огромном мире, которые заставили Алекса осознать, сколь замкнут и ограничен мирок Санта-Крус, а также разожгли желание узнать, что лежит за его пределами.

Истории моряков были потрясающими, а вот груз кораблей совсем не казался привлекательным, поскольку судна, швартующиеся у берегов Санта-Крус, в основном везли рабов.

По закону, фрахтовщики должны были «избавиться» от той части груза, что не пережила долгий путь через Атлантику, прежде чем кинуть якорь в порту. Проще говоря, команде нужно было выкидывать тела захваченных в рабство африканцев, умерших в оковах, в океан, до того как корабли прибудут в Санта-Крус. Но один-два мертвеца всегда были среди той мрачной толпы, что выгоняли, а зачастую и выносили из огромных, темных, дурно пахнущих трюмов. У тех, кто пережил мучительное трехмесячное плавание в оковах, на занозистых, кишащих вшами и крысами лежанках, мышцы так атрофировались, что они едва стояли, а кожа сплошь была усыпана язвами.

Но больше всего Алексу покоя не давали их глаза, поскольку, хоть он и не знал их языка, а они не знали его, во взглядах он легко читал понимание ждущей их жестокой, несправедливой судьбы. Каждая галочка, которую он ставил в списках «живого товара», наполняла его стыдом, ведь за ней скрывалась человеческая жизнь. Несколько сотен фунтов перейдут из рук в руки на невольничьем рынке, затем пара лет рабского труда на тростниковых полях – и жизнь покинет их истощенные, искалеченные тела.

Санта-Крус был частью невероятно богатых Антильских островов, чьи плантации непрерывно поставляли громадные количества сахара, чтобы удовлетворить сладкоежек Европы, и непрерывно поглощали внушительные партии рабов, чтобы выращивать и собирать сахарный тростник. Спрос на сахар был таков, что маленький архипелаг, общей площадью меньше штата Нью-Йорк, или Массачусетс, или Вирджиния, имел больший доход, чем все северные колонии вместе взятые. Но все это богатство добывалось ценой неисчислимых тысяч жизней, каждая из которых стоила не больше обычной черной галочки, не глядя поставленной рукой белого человека.

Поэтому пять лет назад, когда ураган надвигался из Атлантики огромной мрачной стеной, а перед ним, словно рябь от шлепка ладошкой по глади пруда, неслись гонимые чудовищным ветром волны высотой в двадцать, а то и в тридцать футов, какая-то часть Алекса надеялась, что шторм накроет весь остров и смоет прочь всю грязь и страдания. Здания рушились как карточные домики, столетние деревья взлетали в небо как семена одуванчика, а десятифутовые стебли тростника скрывались под толщей воды, хлынувшей на остров с яростью разгневанного льва. Когда утих ветер и схлынула вода, вокруг, насколько было видно глазу, царила чудовищная разруха.

Как истинное дитя Карибов, Алекс пережил не одну дюжину ураганов, но подобного этому ему встречать не доводилось. Пытаясь осознать масштабы разрушения, ничтожность человеческих желаний в сравнении с яростью стихии, он описал ярость урагана в очередном письме к отцу. Однако, прежде чем отправить, показал написанное Хью Ноксу, пастору, бывшему одновременно наставником Алекса в вопросах учебы с тех самых пор, как сбежал его отец и умерла мать. Алекс хотел, чтобы взрослый, ученый человек проверил правильность написания слов, но Нокс даже не думал критиковать письмо или исправлять ошибки. Он воспел хвалу слогу и стилю и даже попросил у Алекса разрешения опубликовать его в Королевской Датско-Американской газете, которая сообщала новости Карибов остальному миру. Алексу это польстило, и он согласился. Тогда он даже не подозревал, что это письмо может принести ему какую-нибудь выгоду. Поэтому, когда преподобный Нокс сообщил, что несколько состоятельных граждан провинции Нью-Йорк были так впечатлены его талантом, что выделили определенную сумму денег на его переезд на север и организацию дальнейшего обучения, Алекс решил, что пастор шутит над ним. Но предложение и, что более важно, стипендия вместе с билетом первого класса были абсолютно реальными. Менее чем через месяц после опустошившего Санта-Крус урагана Алекс покинул острова своего детства и отправился в холодные северные земли. В возрасте семнадцати лет он впервые в жизни увидел снег. Тот был белым как сахар и, по мнению Алекса, таким же сладким.

Последующие годы слились в один миг после того, как он погрузился в учебу в Королевском колледже, намереваясь сделать карьеру законника, а затем бросил колледж, чтобы вступить в ряды борцов за независимость. Все покровители, оплатившие его переезд, происходили из самых уважаемых семей северных колоний, но даже среди них выделялся Уильям Ливингстон, потомок знатного нью-йоркского клана, который взял Алекса под крыло и частенько приглашал в дом. Дочь Ливингстона, Китти, была красивой, полной жизни девушкой, знающей о своей красоте и богатстве и не стесняющейся выставлять их напоказ. Хотя речи об этом не заходило, Алекс понимал, что покровительство Ливингстона не означает принятие в семью в качестве зятя безродного карибского иммигранта. Так же, как Алекс, Ливингстон был потомком младшей ветви знатного рода, но, в отличие от отца Гамильтона, он добился высокого положения своей семьи и не намеревался теперь смешивать кровь с кем попало. Однако это был Новый Свет, где человек мог сам сделать себе имя. И Алекс должен был придать вес фамилии Гамильтон, а не жить в тени имени Ливингстона.

Именно от Китти Алекс впервые услышал имя Элизабет Скайлер. Дочери Ливингстонов и Скайлеров были знакомы (и даже находились в отдаленном родстве, как, впрочем, большинство знатных семей штата Нью-Йорк). Хотя Анжелика и Пегги больше походили на Китти характером, ей всегда была ближе Элиза – вероятнее всего, потому что в каждой девичьей компании есть место лишь для одной отчаянной кокетки, и среди своих подруг Китти с гордостью его занимала.

Китти знала, что брак с нищим Алексом Гамильтоном даже не обсуждается, но была более чем счастлива пококетничать с ним за столом или протанцевать кадриль до четырех часов утра. Но между танцами она, не переставая, возносила хвалу своей подруге из Олбани.

Направляясь со столь неприятной миссией в особняк Скайлеров, Алекс живо вспоминал, что тогда сказала Китти, хоть саму ее он уже почти забыл.

– Элиза – такой же книжный червь, как и вы. Она интересуется всеми этими новомодными идеями. Независимость, демократия, отмена рабства и тому подобное. Думаю, она даже замуж выйдет за человека без имени и состояния, лишь бы он разделял ее взгляды.

«Хм, –  подумал Алекс, – девушка из знатной семьи, которая могла бы стать женой человека без родословной…»

4. У маленьких кувшинов большие ушки[3]

Лестница для слуг в особняке Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Вслед за сестрами Элиза спустилась в бальный зал, где музыканты играли известный итальянский скрипичный концерт. В зале было больше слуг, чем гостей, а те, что уже приехали, интересовались скорее напитками и закусками, чем ее появлением. Поприветствовав нескольких знакомых, Элиза проскользнула по залу и направилась к лестнице в задней части дома. Поднявшись на средний пролет, она заметила, как мигнули лампы от случайного сквозняка, и ощутила холодок, скользнувший по лодыжкам: кто-то вошел через заднюю дверь.

Решив, что это слуга из кухонь, она замерла. Ей не хотелось появляться в сопровождении парящей горы репы или сочного жаркого. Но вместо слуг она разглядела внизу темные мундиры – военную форму – и различила приглушенные мужские голоса. Ее отец беседовал с солдатом.

– Генерал Скайлер, – нервно произнес незнакомый голос в тот момент, когда стройный, широкоплечий молодой человек вышел из тени. Он стоял спиной, поэтому Элиза не могла видеть лицо, но в его глубоком голосе звучало искреннее волнение.

– Я должен еще раз извиниться за то, что мне пришлось доставить вам столь скверные новости. Хочу, чтобы вы знали: генерал Вашингтон высоко ценит ваш талант полководца и питает огромное уважение к силе вашего характера. Но Его Превосходительству приходится теперь отвечать перед всеми тринадцатью штатами, и слишком многие требуют назначить козла отпущения за потерю Тикондероги.

Элиза слегка перегнулась через перила и увидела отца, стоящего рядом с молодым человеком. Пусть генерал Скайлер был кряжистей и ниже, чем его молодой собеседник, но плечи его не уступали тому в ширине.

– Вам нет необходимости продолжать объяснения, полковник Гамильтон, – сухо произнес отец.

Полковник Гамильтон! Сердце Элизы затрепетало в клетке корсета. Может ли такое быть? Она старалась хоть одним глазком взглянуть на собеседника отца, но не смогла рассмотреть ничего, кроме напудренной макушки его парика.

– Я не могу не отметить вашу храбрость, ведь вам хватило мужества сообщить мне о военном трибунале лично, вместо того чтобы прислать письмо. Тем не менее нахожу ваше решение прибыть к нам в ночь бала моей жены довольно предусмотрительным.

Военный трибунал. Эти слова взорвались в голове Элизы как пушечное ядро, врезавшееся в стену крепости. Ее отец? Этого не может быть!

– Сэр? – озадаченно переспросил полковник Гамильтон.

Генерал Скайлер ничего не объяснил, хотя Элиза догадалась, что он собирался обвинить молодого офицера в стремлении попасть на бал, куда его не приглашали.

Отец вздохнул.

– И все же вы гость и, как мне говорили, джентльмен. Если уж я смог уступить собственную спальню генералу Бергойну на целый месяц, то, определенно, смогу вытерпеть лакея Континентального конгресса один вечер. Тем не менее я бы не советовал вам слишком у нас задерживаться. После того как большинство наших мужчин отправились на войну, дороги по ночам стали небезопасны.

В голосе отца прозвучали обвинительные нотки, когда он произнес «большинство наших мужчин отправились на войну», но Элиза была слишком потрясена упоминанием военного трибунала, чтобы обратить на это внимание. Неужели ее прославленный, благородный, безупречно честный отец действительно предстанет перед военным судом? Это казалось невероятным.

Голова полковника Гамильтона склонилась в почтительном поклоне.

– Конечно, сэр, – сказал он извиняющимся тоном. – Но дело в том…

– Да, полковник?

Отец уже отвернулся от Гамильтона и теперь разглядывал гостей, собравшихся в огромном зале первого этажа. Определенно, ему уже не о чем было говорить с нежеланным гостем.

– Сэр, дело в том, что штаб не заказал мне гостиницу, а сам я совсем незнаком с Олбани. Я посмел надеяться, что смогу провести ночь…

– Здесь? – В голосе генерала Скайлера прозвучало насмешливое удивление. – Да, вот так ситуация, не правда ли? К сожалению, – на самом деле в его голосе вовсе не было сожаления, – мы уже спим по двое в комнате в связи с наплывом гостей и, определенно, не имеем возможности разместить вас в доме.

Алекс пожал плечами.

– Спрошу, не сможет ли Роджер найти вам местечко в амбаре.

С этими словами генерал Скайлер отвернулся и направился в сторону бального зала. Элиза быстро отступила назад, чтобы не быть замеченной, но зацепила вышитой туфлей нижний край перил и оторвала бусину, которая тут же поскакала по ступенькам вниз. Напудренная голова повернулась и поднялась. Худощавое, невероятно юное лицо теперь было обращено к ней. В его резких чертах читался хищный, острый ум. Длинный, прямой нос, яркие голубые глаза. Но самой выдающейся частью лица, тем не менее, были брови. По какой-то причине Элиза всегда думала, что Александр Гамильтон должен быть темноволосым, но оказалось, что он рыжий, а лицо его выражает лукавство, даже сейчас, после того как его буквально искупали в сарказме. Слухи не лгали: Александр Гамильтон был до неприличия хорош собой.

Будучи замеченной, она выпрямилась и спустилась по лестнице со всем возможным достоинством. По мере ее приближения скулы полковника Гамильтона все больше краснели, соревнуясь по цвету с бровями и выдавая, что он узнал в ней дочь генерала Скайлера и понял, что она подслушала их беседу.

– Полковник Гамильтон, – сказала она, даже не взглянув на гостя, и проплыла мимо него в зал.

5. Кот и канарейка

Бальный зал в особняке Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

После непростого разговора с генералом Скайлером у черного входа и незабываемого появления его дочери, гордо проплывшей мимо, Алексу пришлось несколько минут потоптаться в крошечной задней прихожей, чтобы не сложилось впечатление, что он преследует девушку. Он задумался, какую из сестер он видел, – может, Анжелику, которая, по словам Китти, была самой решительной? Или Пегги, самая красивая? А может, это та самая Элиза, о которой Китти говорила чаще всего? Кем бы она ни оказалась, взгляд, брошенный на него, ранил сильнее самых обидных слов генерала.

И это было не единственной его проблемой в данный момент. Обычно он не носил парик, но сегодня решил изменить своим привычкам. Не ради встречи с генералом Скайлером, а в надежде попасть на сегодняшний бал, о котором вот уже три дня, с самого его приезда, говорил весь Олбани. Он провозился с булавками минут десять, прежде чем оставить бесполезные попытки сделать все как полагается, а после целый день провел с отчетливым впечатлением, что волосы под париком сбились в колтун. К тому же от него ужасно чесалась голова. К сожалению, не было никакой возможности просунуть палец под парик, не сдвинув его набок окончательно. Но он чувствовал, что, если не удастся почесать голову, причем немедленно, просто сорвет с себя парик, а после еще и выдерет собственные волосы.

Он оглянулся в поисках зеркала, но ничего не нашел, поэтому вынужден был вглядеться в собственное отражение в створке задней двери. Ему удалось пробраться пальцами под парик, при этом не слишком его сдвинув, но как только он начал чесаться, дверь распахнулась, и там, где только что было его отражение, возникло невозмутимое лицо слуги. Алекс узнал в нем Роджера, камердинера хозяина дома, которого видел в рабочем кабинете генерала.

– О, кхм, прошу прощения, – смущенно произнес Алекс, отдергивая руки от головы и чувствуя, как парик окончательно сползает набок.

На вид Роджеру было около тридцати. Это был сухопарый, величественный мужчина, уверенный вид которого говорил о том, что он вполне понимает, насколько его хозяин зависит от него, и не стесняется этим знанием пользоваться. Он усмехнулся, может быть, при мысли о джентльмене, приносящем извинения слуге, а, может, и при виде беспорядка на голове Алекса.

– Позвольте, сэр.

Алекс собрался было отступить с пути Роджера, но тут камердинер протянул руки к парику полковника и, прежде чем молодой человек понял, в чем дело, ловко просунул пальцы под парик и начал чесать зудящую под ним кожу.

– О мой бог, – выдохнул Алекс, когда к нему вернулся дар речи. – Это так… чудесно!

– Мне случалось выполнять подобные поручения для генерала, – объяснил Роджер, в последний раз почесав голову Алекса, вытащил пальцы из-под парика, а затем быстро и сноровисто вернул его на место. – Ну вот, сэр. Теперь вы выглядите так, словно можете пленить кого угодно, будь то отряд британцев или, – он кивнул на двери за спиной Алекса, – бальный зал, полный прелестных дам.

Не говоря больше ни слова, он проскользнул мимо Гамильтона и исчез в глубине дома.

Взрыв смеха, раздавшийся из-за дверей за спиной, выдернул молодого человека из транса и напомнил: его ждет бал. Одернув мундир, он расправил плечи и решительным шагом двинулся в зал.

Как только Алекс вошел, его оглушил веселый гул голосов. В огромном зале находились не менее тридцати человек, и, судя по доносившимся голосам, еще столько же разбрелись по двум роскошным гостиным в обоих его концах. Около трети были мужчинами, и одну половину ее составляли убеленные сединами джентльмены, слишком старые, чтобы отправляться на войну, а другую – молодые люди вроде него самого, в элегантных синих мундирах, которые прибыли в отпуск или, возможно, были расквартированы в местном гарнизоне. Но большей частью гостями бала оказались женщины. Почтенные матроны устроились на стульях и оттоманках, расправив пышные юбки, волнами захлестнувшие все пространство вокруг, в связи с чем их собеседникам приходилось стоять в некотором отдалении. Глаза полудюжины дам элегантного возраста обшаривали зал в поисках подходящих партий для дочерей, напоминая коршунов в поисках добычи. И наконец, здесь были молодые леди – все, как одна, с узкими, затянутыми в корсеты талиями и волнующими декольте, – которые составляли добрую половину всех присутствующих. Искусно задрапированные юбки окружали каждую из них радужным веером, яркие платья оттеняли бледную, сильно напудренную кожу, а высокие парики подчеркивали изящество головок. И все же никакая пудра и парик не были способны скрыть отчаяние в их глазах. Теперь, когда столько местных молодых людей отправились на войну, этой стайке роскошно разодетых хищниц почти не на кого оказалось охотиться. Едва войдя в комнату, Алекс ощутил на себе не менее дюжины пристальных взглядов.

Он еще сильнее выпрямился, радуясь, что парик на голове сидит как надо. Возможно, этот вечер будет не так уж плох.

Полчаса спустя Алекс сидел в одной из гостиных, из панорамных окон которой открывался восхитительный вид на реку Гудзон и огни Олбани на другом ее берегу. Шесть барышень окружили его, расположившись веером и напоминая своими яркими нарядами и серебристыми париками осенние холмы, сплошь покрытые разноцветной листвой, с вершинами, припорошенными первым снегом. Если бы только их имена звучали столь же благозвучно, сколь изысканны были наряды и макияж! Увы, всем им, к огромному сожалению, достались странные датско-английские фамилии вроде ван дер Шнитцель или Тен Брейк (да, произносится как «брейк», и Алекс сам чуть не закричал «брейк», когда девица сжала его руку медвежьей хваткой), или Биверброк[4], которую ее владелице пришлось повторить трижды, прежде чем Алекс понял, что она его не разыгрывает.

– О, полковник Гамильтон, – вздохнула мисс Тамблинг-Гоггин – или, может быть, Тамблин-Гоггинг, он не был уверен. – Совершенно потрясающе, что вы служите с самим генералом Вашингтоном! Должно быть, это так волнительно.

Алекс пожал плечами.

– Я бы сказал, что это не столько волнительно, сколько… опасно, – заявил он, лукаво блеснув голубыми глазами. Ему были прекрасно известны правила этой игры.

У стайки девиц вырвался дружный вздох.

– Я вообразить не могу ничего более ужасного, чем поле битвы, – проворковала мисс ван Ливенворт, которую Алекс мысленно переименовал в Ливерврот. – Грохот пушек и запах пороха, крики людей в предсмертном исступлении! (К слову, Алекс не подразумевал ничего оскорбительного под прозвищем Ливерврот; ливерная колбаса, к примеру, была одним из его любимейших блюд, которое он не ел уже целую вечность.)

На самом деле, даже на поле боя Алекс зачастую оказывался в задних рядах. Хотя сам генерал не раз шел в атаку со своими солдатами, он частенько оставлял своего необстрелянного адъютанта в обозе, и тогда Алексу казалось, что он манкирует своими обязанностями. Но в этом не было его вины, а рассказ о том, как он ведет записи, пока солдаты, уворачиваясь от мушкетных пуль и пушечных ядер, рвутся на врага с обнаженными саблями, вряд ли заставит эти роскошные декольте взметнуться в волнении.

– О да, в предсмертном исступлении, – повторил молодой человек, обратив взгляд в пространство, словно перед глазами вставали неописуемые картины жесточайших баталий. – Такое, действительно, может потрясти до глубины души.

– Как и лезущий в нос, въедливый запах чернил с раздражающими нотками сургуча и почтовых марок!

Алекс поднял глаза, как только среди прежних вершин возник новый парик, словно айсберг, выплывший из тумана над морем. Он возвышался над вытянутым, скульптурно выточенным лицом, которое казалось бы излишне суровым, если бы не изогнувшая полные, густо накрашенные губы саркастическая усмешка.

– Въедливый запах… Что? – удивился он.

– О, и трудно представить себе ужасную боль в руке, затекшей после бесчисленных часов сжимания изогнутого ятаганом писчего пера!

Алекс повернулся и увидел новое лицо, которое украшали невероятные изумрудные глаза, подчеркнутые платьем цвета морской волны. Эта красавица не надела парик, но ее темные локоны были убраны в высокую и замысловатую прическу, которая ничуть не уступала помпадурам других дам. Черты ее лица были мягче, чем у той, что выдала шутку о чернилах, но фамильное сходство, определенно, присутствовало. Где-то внутри у него родилось нехорошее предчувствие, и на лбу, прямо под надоедливым париком, проступила испарина.

Алекс едва выдавил слабый смешок.

– Леди, вы меня раскусили. Я и правда бóльшую часть времени провожу рядом с генералом Вашингтоном в качестве референта, помогая ему вести переписку с…

– Референта? – оборвал его голос третьей девушки. Он повернулся и увидел…

Незнакомку с лестницы, одетую в простое платье без кринолина. Пока его взгляд метался между тремя девицами, он понял, что окружен не кем иным, как прекрасными и остроумными сестрами Скайлер.

Образ форта Тикондерога, осажденного со всех сторон, встал перед его глазами.

Леди, до этого момента окружавшие его восхищенным вниманием, раздраженно переглянулись, но затем неохотно освободили место для трех новоприбывших. И дело было не в том, что они хозяйки бала, понял Алекс. Эти трое привыкли быть в центре внимания в любой гостиной, в которой появлялись.

– Референт – как впечатляюще звучит, – продолжила та, с которой он столкнулся на лестнице. Сияя юностью, она стояла между сестрами, одна из которых была чуть выше, вторая – ниже. Однако ни одна, ни вторая не могли затмить ее живости и естественной красоты, которую не скрывал даже скромный наряд. – Должно быть, речь идет о какой-нибудь невероятно важной должности, такой как бомбардир, или аврига[5].

Румянец пятнами выступил на щеках Алекса.

– В Континентальной армии нет такой должности, как аврига, мисс… э… Скайлер, я полагаю?

– Он прав, Элиза, его должность вовсе не так почетна, как можно предположить по ее названию, – заявила первая сестра с точеными чертами лица. – Это, конечно, за рамками кругозора таких провинциальных клуш, как мы, но, по моему скромному мнению, слово референт обозначает должность, более всего похожую на… писаря?

– Что ты сказала, Анжи? – переспросила другая сестра. – Писака?

– Писака – неплохое слово, Пег, – вставила вторая сестра, Элиза. – Но так чаще называют плохих романистов, которые все-таки сами придумывают то, чем марают бумагу. В то время как референт обычно записывает чужие слова, правда, Анжелика?

– Именно так, – согласилась самая высокая из сестер. – Эта должность больше похожа на работу марионетки, которая просто повторяет слова хозяина.

– Есть же какое-то другое название для марионетки, не так ли? – задумалась Пегги. – Болтун, или балда, или…

– Болванчик, – вставила Элиза, глядя прямо на Алекса. – Я думаю, ты ищешь именно это слово.

Атака закончилась его полным разгромом и явно выглядела как месть за то, что средняя сестра услышала на лестнице. Девушек разозлили нападки на их отца, они по-своему пытались защитить его от угрозы военного трибунала, поэтому, видимо, решили «уничтожить» гонца, принесшего дурную весть.

Алекс посмотрел на них, решительно окруживших его: изысканная Анжелика слева, прелестная Пегги справа, а в центре – самая чарующая из трех, которая, казалось, взяла все самое лучшее от обеих сестер и все же не стала копией ни одной. Анжелика и Пегги не обделила природа, но их красота казалась лишь внешней. Элиза, безусловно, тоже была красавицей, но от сестер ее отличало то, что источником ее привлекательности служил скорее внутренний мир, нежели внешность.

Гамильтон смотрел лишь на Элизу, доставая из кармана мундира белый платок и размахивая им.

– Я сдаюсь, – сказал он слабым голосом. – Поступайте со мной как знаете.

Элиза пристально посмотрела на него, и ее губы изогнула едва заметная улыбка, полная триумфа. Затем протянула руку и, словно срывая цветок, выдернула платок из руки Алекса. Оглядев его – так, словно никогда прежде не видела мужских платков с кружевной отделкой, – она убрала импровизированный белый флаг в свой корсаж.

– Он весь ваш, леди, – заявила Элиза девицам Тен Брейк, ван дер Шнитцель, Биверброк, Тамблин-Гоггин и ван Ливенворт. Затем повернулась к нему спиной и презрительно добавила: – Поступайте с ним как знаете.

6. Танец влюбленных

Бальный зал в особняке Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Наконец закуски были съедены, бокалы в очередной раз наполнены виски и сидром и выпиты, а светская болтовня закончена. Небольшая армия лакеев и прислужников внезапно появилась из двери под лестницей и за считаные минуты убрала из бального зала всю мебель. Когда унесли последний стол с закусками, свое место заняли музыканты, до этого тихо наигрывающие что-то в Красной гостиной – трио, состоящее из скрипки, альта и виолончели. Пока они рассаживались, гости встали в два ряда по обе стороны длинной галереи, а затем миссис Скайлер вышла из толпы и проследовала в центр зала.

– Дамы и господа, – произнесла она голосом прирожденного церемониймейстера, – время танцев.

Последовал взрыв аплодисментов. Миссис Скайлер подождала, пока он стихнет.

– В это нелегкое время войны, – продолжила она, – особенно важно, чтобы мы не забывали о тех традициях, которые связывают нас, делают одной нацией, и о тех радостях, за которые мы боремся, будучи обычными людьми. Этот скромный вечер мы с моим мужем устраиваем в честь множества храбрых мужчин, сражающихся за нашу страну, и сильных женщин, помогающих им в тылу.

Пока миссис Скайлер говорила, Элиза пыталась забрать свою танцевальную карточку с комода в юго-западной гостиной. Обычно юные леди носили карточки с собой, но в этот раз ее мать решила возродить старую традицию собирать карточки у всех дам и оставлять на специальном столике, чтобы любой джентльмен мог вписать туда свое имя, не опасаясь отказа. Элиза знала, что мать так решила не из любви к традициям, а для того, чтобы ее упрямые дочери не смогли отвергнуть тех поклонников, которых она считала неплохим уловом.

– Как мать, – продолжила миссис Скайлер, – я испытываю неподдельное облегчение, зная, что мои сыновья Джон и Филипп слишком молоды, чтобы сражаться, но в то же время горжусь тем, какой заметный вклад в дело помощи армии внесли три мои старшие дочери.

– Правильно! Правильно!

Одобрительный гул голосов прервал ее речь. Но ненадолго.

– Анжелика, Элиза, Пегги, не могли бы вы присоединиться ко мне?

В тот момент, когда миссис Скайлер произнесла ее имя, Элиза заметила свою карточку и схватила ее, не успев даже прочитать записанные туда имена. Она поспешила в бальный зал, где гости уже послушно аплодировали знаменитым дочерям Скайлер, и скользнула между сестрами, чтобы вместе с ними подойти к матери. Как только она заняла свое место между Анжеликой, блистательной в янтарном наряде, и Пегги, ослепительной в платье цвета морской волны, на миг ощутила укол сожаления, что не согласилась надеть наряд, приготовленный матерью. Между этими двумя великолепными красавицами она почувствовала себя горничной, и лишь сестры, взявшие ее за руки, помешали ей скрыться в тени.

Когда аплодисменты стихли, девушки вернулись в ряды гостей.

– Пегги, – окликнула миссис Скайлер, – подожди секунду.

Пегги притворно выдохнула, изображая удивление, но, очевидно, она знала о происходящем заранее.

– У Анжелики и Элизы уже был дебют, – обратилась миссис Скайлер к гостям, – но, поскольку это первый бал Пегги в качестве молодой леди, я уступаю ей свое право открыть его первым танцем. Нельзя назвать этот вечер ее дебютом, поскольку проводить такие праздники во время войны было бы неподобающе. Тем не менее мы можем позволить ей сиять сегодня. Пегги, будь добра, скажи нам имя того джентльмена, которому будет оказана честь вести тебя в первом танце.

Пегги с готовностью достала свою карточку из ридикюля, сияя ослепительной улыбкой. Ее улыбка поблекла, когда она увидела имя вверху страницы.

– Сти… Стивен – запнулась она, – Стивен ван Ренсселер.

Под оглушительный рев аплодисментов Элиза, Анжелика и Пегги обменялись потрясенными взглядами. Стивен ван Ренсселер Третий был старшим сыном Стивена Второго. Ван Ренсселеры были отдаленными родственниками со стороны матери и к тому же богатейшей семьей на севере штата Нью-Йорк. Во всех смыслах Стивен Третий был самым завидным холостяком к северу от Олбани – во всех смыслах, кроме одного.

Высокий, стройный парень в отлично сшитом сюртуке цвета полуночи и бриджах цвета голубиного пера вышел из толпы гостей. Тем не менее, несмотря на рост и цвет костюма, Стивен не был солдатом по одной простой причине: он едва достиг подросткового возраста.

Восьмому хозяину громаднейшего во всем штате поместья не так давно исполнилось четырнадцать лет.

Элиза почувствовала прикосновение чьей-то руки и, обернувшись, увидела Анжелику.

– Здесь чувствуется мамина работа, – заметила старшая сестра, как только прозвучали первые ноты и Пегги со Стивеном заняли свои места в конце зала.

Стивен был довольно симпатичным и сулил однажды превратиться в привлекательного мужчину, но сейчас он выглядел как марионетка в костюме. К тому же он всегда был тихим и не отличался бойкостью языка. Забавный парень, увлекающийся птицами, в свои четырнадцать он уже заработал репутацию затворника.

– Стивен по меньшей мере на четыре года младше Пегги! – возмущенно воскликнула Элиза. Их семьи сидели на соседних скамьях в Датской реформистской церкви многие годы, пока подрастали дети.

– Четыре? Думаю, скорее пять. Разве он не на год старше нашего Джонни? – фыркнула Анжелика.

Элиза кивнула, думая о том, что довольно странно видеть робкого паренька, танцующего с первой красавицей бала, перед радостно – или, может, насмешливо – галдящей толпой.

– Но это же не имеет значения, не так ли? Он – богатейший холостяк в нашем кругу, а мы – трое вошедших в брачный возраст дочерей семьи, переживающей трудные времена, – сказала Анжелика. – О боже, – выдохнула она, когда Пегги и Стивен прошли мимо них в танце, девушка – с вымученно-радостным выражением лица, парень – с неприкрыто-испуганным. – Она ведет его. Она. Сейчас. Ведет. Его, – прошипела старшая сестра.

– Будем надеяться, что помолвка будет долгой, – заметила Элиза с грустным смешком. Она вытащила собственную карточку, чтобы посмотреть, с кем, по воле матери, она будет танцевать свой первый танец, и была потрясена не меньше младшей сестры. Едва заметный вздох сорвался с ее губ.

– Не может быть!

– Что? – спросила Анжелика.

– Кто там?

– Майор Андре!

– Джон Андре? Это безумие, даже по маминым меркам!

Майор Джон Андре был верноподданным Британской короны, рожденным в Лондоне, в семье богатых французских гугенотов, чьи предки, как и многие другие американцы, бежали от религиозных гонений во Франции. До начала революции они вместе с генералом Скайлером служили в британской армии, и Андре был любимчиком их отца. Более того, говорили, что он может очаровать любого своим блестящим знанием английского и французского, способностью делать удивительно похожие на оригинал наброски карандашом и чернилами, а также, что важнее всего, бесхитростным взглядом карих глаз и открытым, честным выражением круглого, симпатичного лица.

Но когда колонии объявили о своей независимости, он решил сражаться за ту страну, что укрыла его семью после побега из Франции. У генерала Скайлера остались настолько теплые и приятные воспоминания о службе с Андре, что он заявил о нежелании винить майора за его решение и даже признался, что будет «очень огорчен», если обстоятельства вынудят его стрелять в отважного молодого офицера. Но все это не объясняло, как его имя оказалось в карточке Элизы.

– Как он вообще оказался здесь? Почему папа его не арестует? Или… или не застрелит? – спросила Элиза.

– Очевидно, майор Андре был отправлен к генералу Гейтсу с дипломатической миссией, ради которой ему разрешили свободно передвигаться вверх и вниз по реке, – предположила Анжелика. – Должно быть, речь шла об обмене генерала Бергойна на военнопленных и его отправке в Нью-Йорк, откуда врага смогли бы доставить в Англию. Когда папа узнал, что майор в Олбани, он пригласил его на ужин.

– Я ответственно заявляю, что папино рыцарство однажды может навлечь на нас беду. Но вряд ли оно стало причиной тому, что мама позволила вписать это имя в мою карточку. Она наказывает меня.

– За платье, без сомнения. А кто в твоем списке следующий?

Элиза заглянула в карточку и побледнела.

– Полковник Гамильтон!

На этот раз Анжелика вскрикнула довольно громко, и люди вокруг стали оглядываться на них.

Понизив голос, она добавила:

– Как мама могла такое допустить, особенно после его встречи с папой?

Элиза пожала плечами. Она слишком хорошо знала, каково это – испытывать на себе гнев матери.

– А как у тебя обстоят дела? – спросила она сестру.

Та с улыбкой протянула ей карточку. В ней было лишь одно имя восемь раз подряд, напротив каждого танца этого бала: мистер Джон Баркер Черч.

– Что? – воскликнула Элиза. – Как тебе это удалось?

– Просто, – ответила Анжелика. – Я была не настолько глупа, чтобы предоставить свою карточку в распоряжение матери. Не на первом балу, – добавила она лукаво, подарив легкую улыбку тому самому мистеру Черчу, стоявшему в дальнем конце зала и терпеливо ожидавшему своего танца.

Джон Черч был почти на десять лет старше Анжелики. Как и майор Андре, он родился в Британии и приехал в Америку лишь несколько лет назад. Тем не менее, в отличие от майора Андре, он поддержал идеи революции. Но в то же время отказался отречься от своего британского гражданства, и этот факт, вкупе с тем, что, только приехав в Америку, он вел дела под псевдонимом «Джон Картер», у многих вызывал подозрения в его адрес. Генерал Скайлер прямо заявил, что считает Черча плутом и шпионом и чует какой-то подвох в его деловых методах. Тем не менее миссис Скайлер, зная о том, что ее старшая дочь увлечена Черчем, а также слыша истории о его стремительно растущем состоянии, настояла на его приглашении на бал.

– Пока нет доказательств его виновности, правила приличия диктуют нам быть на его стороне, – дипломатично заметила она, и поскольку генерал Скайлер ценил правила приличия превыше прочих добродетелей цивилизованного общества, он нехотя согласился.

Элиза оглянулась на возлюбленного сестры. Он не выглядел уродливым, с ее точки зрения, но и красавцем его тоже было сложно назвать. Во-первых, невысокий, ниже Анжелики, во-вторых, весьма упитанный, к тому же на его лице частенько блуждала глуповатая улыбка, особенно когда он смотрел на старшую сестру Элизы, а делал он это целый вечер.

– Скажи мне, Анжи, что ты в нем нашла? Я имею в виду, помимо его состояния? – спросила она сестру.

– Я не желаю быть украшением в позолоченной клетке, – заявила Анжелика, выпятив подбородок. – И пусть симпатичное лицо приятнее видеть рядом по утрам, обожающее лицо намного полезнее. Черч говорит со мной как с равной и ценит мою привязанность. Я никогда не буду бояться, что он мне изменит. И да, состояние – одно из его важнейших достоинств.

– Однако папа никогда не допустит вашего брака, – предостерегла Элиза. – Ты же знаешь, как он относится к этому человеку.

– Посмотрим, – сказала Анжелика, и Элиза поняла, что сестра решительно настроена изменить мнение отца о неподходящем претенденте.

Она вздохнула, заметив, что первый танец подходит к концу. Иногда своим прагматизмом сестра слишком напоминала мать. Внешне Элиза старалась изобразить полное равнодушие к романтике, но в душе жаждала, чтобы однажды бурный, головокружительный роман случился и в ее жизни.

Она хотела было спросить Анжелику, не видит ли та майора Андре, когда почувствовала легкое прикосновение к плечу. Она обернулась и увидела приятного джентльмена, густые каштановые волосы которого были убраны назад с высокого лба, открывая глаза цвета шоколада, глядящие прямо на нее.

– Мисс Скайлер, – учтиво произнес голос с британским акцентом, – кажется, я имею честь танцевать этот танец с вами.

Сердце в груди Элизы совершило небольшой кульбит. Она слышала рассказы о привлекательности майора Андре, но не была готова увидеть ее. Он казался образцовым молодым человеком в своем смелом костюме, который, пусть и не был мундиром (красный мундир на этом балу мог бы стоить ему жизни!), имел глубокий винный оттенок, который подчеркивался блестящими золотыми пуговицами и кружевом на воротнике и манжетах. Элизе показалось, что перед ней портрет работы сэра Джошуа Рейнольдса.

Она присела в вежливом реверансе.

– Рада знакомству.

– Я рад в тысячу крат сильнее, – заявил майор Андре, выводя ее на позицию прямо за Анжеликой и Джоном Черчем. – Разрешите восхититься тем, как вы сегодня прекрасны. Вы – один из ярчайших цветов этого бала.

Элизе с трудом удалось подавить смешок.

– Не нужно лести, майор Андре. Я знаю, что простота моего платья слегка не соответствует этому вечеру.

Майор повернулся и взглянул прямо на нее.

– Ваше платье? – повторил он мягко. – Я его не заметил. – Его взгляд так и не отпустил ее. – Уверен, оно самое прелестное в зале.

Зазвучала музыка, спасая Элизу от необходимости отвечать. Следующие пятнадцать минут она шла в танце со своим партнером, чьи легкие прикосновения ненавязчиво поддерживали ее во всех поворотах, схождениях и поклонах, направляя, но не подавляя. Поскольку звучала кадриль, они то и дело расходились и сходились, то танцуя бок о бок, то поворачиваясь друг к другу лицом. Эту сложную последовательность фигур Элиза заучивала много часов подряд, и, даже танцуя с отменным изяществом, она всегда немного нервничала, что может нечаянно оступиться, повергнув целый зал слаженно двигающихся танцоров в хаос. Но каждый раз, когда девушку кололо беспокойство, она чувствовала руку Андре в своей или встречала его взгляд, и майор легко направлял ее.

И если бы по окончании танца он предложил ей сбежать с ним, она, скорее всего, воскликнула бы: «Да здравствует Король!» и не отставала от него ни на шаг до самого порта. Но прежде, чем девушка успела понять это, музыка затихла, и майор Андре поклонился ей, поблагодарив за танец.

– Танцевал словно с голубкой, – сказал он. – Мне казалось, что с вами я просто летаю по залу.

– О, майор Андре, – ответила Элиза, краснея, – вы слишком добры.

Реплика была не самой оригинальной, но это единственное, что пришло ей в голову, закружившуюся от его обаяния и шарма.

Элиза поймала взгляд Анжелики, наблюдающей за тем, как она раскланивается с симпатичным британцем, и сестра с улыбкой ей подмигнула. Затем Анжелика выпятила грудь, пытаясь неприкрыто намекнуть сестре на необходимость принять более соблазнительную позу. Элиза тут же воспользовалась советом, потому что старшие сестры знали немало полезного.

Затем британец ушел, а его место занял напудренный парик, венчающий пару удивленно приподнятых рыжих бровей над пронзительно-голубыми глазами. Александр Гамильтон, приглашая ее танцевать, казался не менее изумленным, чем она сама.

– Мисс Скайлер? Надеюсь, мое имя в вашей танцевальной карточке не слишком вас расстроило. Ваша мать пригрозила, что отправит меня спать в амбар, если я его не впишу.

Элиза не обращала на него внимания довольно долго для того, чтобы заставить нервничать, но затем все-таки приняла его руку и позволила отвести себя в начало зала.

– Ненавижу приносить плохие вести, – заявила она по пути, – но она отправит вас спать в амбар в любом случае.

– А… – голос Алекса заглушили первые такты рила. Почти неохотно он предложил ей руку, и Элиза вложила в нее свои затянутые в перчатки пальчики с таким видом, словно вынуждена была сунуть руку в кувшин со скисшим молоком в поисках оброненного колечка. И все же она не могла не заметить, насколько твердым и уверенным было прикосновение его руки: легкое, чуткое и, если на чистоту, ни капельки не отталкивающее.

Его уверенность вызывала у нее раздражение, поэтому Элизе нестерпимо хотелось поколебать ее.

– Полковник Гамильтон, если вы позволите, – сказала она, приспосабливаясь к его хватке. – Я не яблоко на ветке, чтобы проверять мою спелость. Не могли бы вы сжимать меня чуть менее крепко? Не каждый корсет так ограничивает свободу движений.

Глаза Алекса удивленно расширились, а пальцы, едва касающиеся ее плеча и талии, ослабли еще сильнее.

– Я приношу самые искренние извинения, – произнес он с таким сожалением, что она ощутила легкий укол вины.

Они начали двигаться под музыку. Шаги Алекса были столь же уверенны, как и у майора Андре, но Элиза намеренно замедляла шаг, вынуждая его поторапливать ее, чтобы избежать столкновения с другими парами в зале. Он по-прежнему улыбался, но теперь улыбка казалась слегка натянутой.

Они пронеслись мимо майора Андре, ведущего в танце Генриетту Биверброк. Элиза пыталась встретиться с ним взглядом, но музыка призывала кружиться, и их отнесло в разные стороны. И снова Элиза оказалась лицом к лицу с симпатичным, но все более напряженным полковником. На висках под париком у него даже проступил пот.

– Я удивлен, что родители позволили вам танцевать с британским офицером, – сказал он, кивнув в сторону майора.

Элиза нахмурилась и промолчала.

– Мисс Скайлер, я вас чем-то обидел? – внезапно спросил Алекс. Танец ненадолго разлучил их, но, когда они снова сошлись, он продолжил: – Если это так, я от души прошу прощения. Могу заверить вас, что мое сегодняшнее поручение для меня столь же неприятно, как и для генерала Скайлера, к которому я питаю самое искреннее уважение.

– Тогда вы выбрали странный способ, чтобы это продемонстрировать, – отрезала Элиза, при этом снова ощутив укол вины.

В его голосе слышалось неподдельное сожаление, к тому же ее собственный отец всегда говорил, что война заставляет людей совершать такие поступки, которые в мирное время они бы признали недопустимыми. Но ей не было до этого дела. Гамильтон задел честь отца, и для нее не имело значения, что он самый красивый военный на балу (намного красивее даже майора-британца, вынуждена была она признать); чтобы заслужить ее расположение, следовало сделать намного больше, нежели просто принести положенные извинения.

Казалось, полковник хотел добавить что-то еще, но тут пришло время череды особо сложных поворотов, поклонов и переходов, и им обоим пришлось сосредоточиться, чтобы пройти ее благополучно. Когда же сложные фигуры танца остались позади, они снова оказались рядом с майором Андре и его партнершей. Элиза встретилась взглядом с отважным британцем, пославшим ей сияющую улыбку, и оступилась посреди фигуры. Проскальзывая под рукой Алекса, она наступила каблуком на ступню партнера. Молодой человек судорожно вздохнул, но сумел удержаться от вопля. Когда они снова сошлись в танце, она взглянула на него одновременно с раскаянием и ликованием.

– Обычно, когда нога джентльмена оказывается между полом и ногой его партнерши, джентльмен приносит извинения за свою неуклюжесть, – заявила она столь высокомерно, что позавидовала бы даже Анжелика.

– Так вы наступили острым деревянным каблуком мне на ногу, чуть не сломав ступню? – спросил он самым легкомысленным тоном. – Я и не заметил.

Элиза не смогла удержаться. На ее лице непроизвольно расцвела улыбка. И когда он сделал неожиданный подскок вместо ожидаемого шага, она тихонько охнула и непременно упала бы, если бы его сильная рука не придержала ее за талию.

– Прошу прощения, – заявил он, когда девушка снова выпрямилась. – Я не хотел, чтобы вы упали.

Ей пришлось это признать. Он был хорош, этот Александр Гамильтон. При других обстоятельствах он мог бы ей даже понравиться. Но прямо сейчас в ее распоряжении было еще около семи минут его времени, и она была решительно настроена сделать их настолько трудными, насколько сможет.

7. Перчатка (или платок) брошена

Бальный зал в особняке Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

На изломе ночи танцам в бальном зале словно добавили живости. Мундиры офицеров блестели медалями и золотым шнуром. Пары кружились все быстрее, пышные юбки девушек приоткрывали немного больше, чем нужно, а руки мужчин не без умысла смещались с положенного места на талии дам, чтобы подержаться за что-то поинтереснее. В бальном зале стало жарко, несмотря на легкий ноябрьский морозец снаружи.

Закончив танец и поблагодарив Элизу Скайлер, Алекс вернулся к подогретому сидру, сдобренному яблочным бренди из садов «Угодий», а затем добавил, возможно, не совсем разумно, французского вина с корицей и гвоздикой. Между танцами с лучшими девушками Олбани он продолжил потчевать разодетых и надушенных красавиц, слетающихся к нему, словно стайка ярких бабочек, рассказами о чести, подвигах и ужасах на поле битвы.

Воспользовавшись щедростью гостеприимного генерала, в курительной комнате он насладился отменными сигарами из Виргинии и виски с границ Кентукки, а затем опрометчиво принял приглашение пропустить по глотку домашней настойки, похожей по вкусу на змеиный яд. Наконец он снова вернулся в бальный зал, где в очередной раз был осажден толпой девиц.

Вообще-то, двумя девицами.

Из тех восьми, что вертелись около него в начале вечера, мисс ван дер Шнитцель, Тен Брейк и Биверброк теперь стояли у стены, ожидая своего шанса потанцевать с британским офицером, каким-то майором Андре, которому, похоже, удалось завоевать почти все женские сердца на этом балу.

Но преданные мисс Тамблинг-Гоггинг и ван Ливерврот кокетливо поглядывали на Алекса поверх вееров. Обе, определенно, были хорошенькими куколками, такими, с которыми он охотно провел бы время раньше, в Морристауне, и все же его глаза скользили мимо них, то и дело возвращаясь к танцующим.

Ведь среди них были сестры Скайлер, неоспоримые королевы бала: Анжелика, царственная и высокомерная, даже несмотря на то что ее спутником был низковатый и полноватый джентльмен с лукавым взглядом заметно старше нее; Пегги, заразительно смеющаяся и радостная, словно в спутники ей достался французский граф, а не юный наследник ван Ренсселеров. Но прежде всего там была Элиза, одетая в платье, больше подходящее для учебы, чем для танцев, посмеявшаяся над его именем и должностью да к тому же оттоптавшая ногу – и заставившая мечтать хотя бы о том, чтобы она оттоптала еще и вторую.

Так почему же он не мог отвести глаз от девушки, которая ни капли не впечатлилась его выдающимися талантами? Что же было такого в острой на язычок красотке в простом и скромном хлопковом платье, которое тронуло его сердце не меньше, чем решительное выражение поддержки делу патриотов?

И почему, во имя всего святого, она уже в третий раз танцует с проклятым британцем, майором Андре?

– Я говорю, полковник Гамильтон, что, если бы вы решили вернуться к танцам, я бы с удовольствием составила вам компанию, – сказала мисс Тамблинг-Гоггин без капли удовольствия в голосе. В конце концов, ни одной девушке не нравится, когда предмет ее флирта то и дело смотрит по сторонам.

– Я приношу свои глубочайшие извинения, но меня полностью устраивает нынешнее положение. Пожалуйста, не расценивайте мою усталость как недостаток интереса к вашим выдающимся достоинствам, – заявил он, ослепив собеседницу победной улыбкой с ноткой скуки.

– Раз уж полковник не изъявил желания, – раздался мужской голос, – возможно, вы позволите мне повести вас в танце.

Говорящим оказался незнакомый Алексу мужчина, который, несмотря на то что на вид ему было чуть больше двадцати, не носил мундир. Это был высокий человек крепкого телосложения, но с дряблой шеей и выступающим животиком, которые явно указывали на его любовь ко вкусной еде и алкоголю, определенно, сказывающуюся на нем не лучшим образом, судя по нетвердой походке. На самом деле, Алексу стало интересно, не был ли мужчина пьян, собираясь на бал, поскольку под дорогие бархатные бриджи он надел один белый и один коричневый чулок.

– Так что скажете, Летиция? – пробубнил он.

Мисс Тамблинг-Гоггин повернулась к новому собеседнику.

– Увы, но, как и полковника, меня полностью устраивает мое нынешнее положение.

– Не будьте такой, идите сюда, – заявил грубиян.

– Леди обозначила свои предпочтения, – заметил Алекс мягко.

– И все же я рискну сделать выбор за нее, мистер…

Алекс протянул руку, надеясь сгладить внезапно возникшее напряжение.

– На самом деле полковник Гамильтон. Не думаю, что имел честь быть вам представленным…

Мужчина посмотрел на протянутую ему руку, но жать ее не стал. И лишь теперь Алекс заметил, что он тяжело опирается на трость, – а опустив взгляд, понял, что коричневый чулок вовсе не являлся чулком. Это была деревянная нога.

– Я бы пожал вашу руку, полковник, но, как вы можете видеть, моя правая рука занята, – сказал мужчина, притворно вздохнув.

– Прошу меня простить, сэр, – начал Алекс, как только музыка смолкла; он заметил, что Элиза, Анжелика и Пегги вместе со спутниками направляются к ним. С полдюжины глаз уставились на него, и он почувствовал себя последним невеждой.

– Боевое ранение?

– Именно так. Некоторые из нас не просиживали штаны в штабе последние полтора года. Мы сражались. – Он фыркнул. – Довольно иронично, если вдуматься. Обычно именно знатные люди – речь обо мне, конечно, – добавил он с презрением, – так вот, обычно сыновья дворян стараются избежать участия в сражениях. Но на этот раз простой человек бежит от славы и подвигов, прикрываясь обязанностями писаря или другими, столь же нелепыми оправданиями, а знатный человек защищает честь своей страны. Но, к слову, это ведь и не ваша страна, да? Где вы там родились? На каком-то острове у черта на рогах? – усмехнулся мужчина, когда сестры Скайлер со спутниками окружили их небольшую группу.

Алекс почувствовал, как кровь прилила к щекам, и с трудом подавил желание швырнуть грубияну перчатку в лицо – или просто врезать кулаком. Не имело значения, насколько нужной была его работа в качестве адъютанта и посланца генерала Вашингтона, – то, что он всю войну выполнял обязанности, далекие от полей сражений, было для него постоянным источником стыда. Он хотел, не щадя жизни, служить своей стране, которая приняла его, пусть он и не был рожден здесь и прожил совсем немного лет, и вдохновила своими идеями, возможностями. И лишь тот факт, что оскорбивший его мужчина – ветеран, пострадавший в боях, остановил его руку.

– Я… приношу искренние извинения, – повторил Алекс, пропуская мимо ушей инсинуации о месте его рождения. – Ваша страна перед вами в неоплатном долгу.

– Еще бы. А вот с вами она вполне может расплатиться монетой.

– О, да заткнитесь же, Петерсон, – вмешался юношеский голос. Алекс обернулся и увидел, как Стивен ван Ренсселер закатывает глаза. – Всем известно, что вы получили «ранение», ткнув себя в лодыжку собственным штыком, когда заряжали ружье, а потом напились и упали в уборную, после чего рана воспалилась и ногу пришлось отнять. Даже мулы, таскающие пушки, лучше служат нашей стране, чем вы.

Петерсон выглядел заметно оскорбленным, но прежде, чем он заговорил, вмешался спутник Анжелики.

– К тому же, Петерсон, – сказал Джон Черч, – о вкладе полковника Гамильтона в дело нашей борьбы известно любому во всех тринадцати коло… тринадцати штатах, – исправился он, выдавив кривую усмешку. – Даже за морем, в Англии, Франции и Германии. Ни в коем случае не преумаляя храбрость отважных солдат под огнем, замечу, что умение заряжать и стрелять из ружья вовсе не редкое, в то время как умение вести беседу с генералами, послами – и даже королями – встречается весьма нечасто. Отсюда и нежелание генерала Вашингтона отправлять одного из самых ценных своих офицеров на поле боя.

– Благодарю вас, сударь, – сказал Алекс.

– Джон Черч. Рад с вами познакомиться, – представился Черч, купаясь в лучах нежного взгляда Анжелики.

Но именно это и стало последней каплей для Петерсона. Он качнулся, нетрезво глядя на оппонента.

– Ты, красноспинный![6] Ты смеешь оскорблять меня в моем собственном доме?

Элиза, которая хранила молчание на протяжении всей беседы, вдруг заговорила:

– На самом деле, мистер Петерсон, мистер Черч не военный, а, следовательно, не носит красный мундир, и осмелюсь вам напомнить, «Угодья» – дом моего отца.

Петерсон заметно смутился.

– Ну, тогда в моей собственной стране! Петерсоны – одни из самых уважаемых землевладельцев в долине Гудзон вот уже более века…

– К слову, Петерсон, – вмешался юный Ренсселер, поборов прежнюю застенчивость, – ваша земля принадлежит моему отцу, потому как вы просадили весь свой доход в игорных домах Нью-Йорка. У вас не больше земли, чем у полковника Гамильтона. Без обид, полковник.

– Никаких обид, – подтвердил Алекс, обрадованный поддержкой со стороны спутников Анжелики и Пегги.

Алекс боялся, как бы Петерсона не хватил удар, так яростно тот брызгал слюной.

– О, кому есть дело до того, что вы думаете, Ренсселер! Вы всего лишь датчанин. А моя семья – чистокровные британцы.

– Я думал, вы не любите британцев, – мягко заметил спутник Элизы, майор Андре. – Вы воюете с нами, в конце концов.

Петерсон опешил. Затем вскинул трость, словно собираясь стукнуть майора, но потерял равновесие, качнувшись на неустойчивом протезе, и Алексу пришлось поддержать его.

– Аккуратнее, Петерсон.

– Отпустите меня! Почему я должен терпеть подобные оскорбления от людей, которых едва ли можно считать респектабельными?

Отвратительная усмешка исказила его лицо при взгляде на Элизу.

– И вы, деточка… Если ваша мамаша считает, что вам удастся подцепить богатенького жениха, она глубоко ошибается. Никому не нужна ученая девица с собственным мнением и крошечным приданым. Потому-то вы сегодня и танцевали только с красноспинником и писарем!

Последовало потрясенное молчание, а затем Алекс процедил леденящим кровь тоном:

– Вы должны извиниться перед леди.

– Извиниться? За то, что сказал правду? – буркнул Петерсон. – С чего бы? Разве вы не ее ухажер? А, полковник Гамильтон, не отпирайтесь, все заметили ваш интерес к девице. Да вы с нее глаз не сводите!

Руки Алекса, все еще удерживающего мужчину, превратились в тиски, когда он увидел, как вспыхнула от гнева и смущения Элиза.

– Чепуха, меня интересует лишь возвращение одной вещи, которую эта прекрасная леди взялась сохранить для меня. Уверяю вас, мой интерес имеет чисто деловой характер, – процедил он сквозь зубы, немало покривив душой.

– Отличная история, – усмехнулся Петерсон, налившись апоплексическим румянцем и обильно потея.

– И при этом правдивая, – заметила Элиза, чьи щеки также окрасил румянец, но смущенный. – К сожалению, полковник, вынуждена просить у вас прощения за то, что при мне нет сейчас вашего платка.

– И все же, – заявил Алекс, повернувшись к Петерсону, – вам следует извиниться перед леди.

– Хорошо, хорошо! Мои извинения! Готово!

– О боже, мистер Петерсон, – вставил Джон Черч, – кажется, вы порядком утомились.

– Вот, – присоединилась Анжелика, – к слову о платках, думаю, мистеру Петерсону он не помешает. – И, вынув один из кармана своего платья, протянула его своему спутнику.

– Спасибо, моя дорогая, – поблагодарил Черч. А затем использовал его, чтобы промокнуть пот на лбу Петерсона, словно тот был маленьким ребенком.

Петерсон выхватил платок и махнул им на Черча, но, тут же уронив руку, сунул его в собственный карман. Публично униженный, мужчина стряхнул руку Алекса с плеча и в гневе кинулся прочь, стуча тростью об пол с такой силой, что заглушал музыку.

– О боже, мамины полы, определенно, серьезно пострадают, – посетовала Пегги.

Элиза повернулась к Алексу.

– Спасибо вам, – сказала она негромко.

– Для меня честь встать на вашу защиту, – заявил он с неподдельной искренностью, чувствуя, как колотится сердце под мундиром.

– И я должна похвалить вашу сдержанность. Безобразная ситуация могла бы превратиться в настоящий скандал, если бы не проявленный вами такт.

Алекс улыбнулся.

– Это были самые добрые слова из тех, что я услышал за весь вечер.

Казалось, Элиза готова была тут же взять их назад, но не отвернулась и выдержала его пристальный взгляд. Он ужасно хотел рассказать ей о своих истинных чувствах, однако понимал, что в данный момент это будет неуместно. Алекс с вежливым поклоном отступил, глядя вслед Элизе, уходящей под руку с британским майором.

Несколько часов спустя вечер наконец-то подошел к концу, и Алекс покинул бальный зал, тут же наткнувшись на Роджера, камердинера генерала Скайлера. Слуга предложил ему помочь разместиться на ночь.

– Следуйте за мной, сэр…

Роджер подошел к задней двери и покинул дом. Алекс сразу понял, что ему на самом деле придется провести сегодняшнюю ночь в амбаре.

Слуга вел его скользкими садовыми дорожками, освещая путь единственным мигающим фонарем, чей тусклый свет едва разгонял густой стелющийся туман с реки. Недостаток света заметно усложнял ходьбу по гравию, скользившему под подошвами, словно мраморные шарики.

В эту ноябрьскую ночь внутри огромного амбара, стоящего у подножия холма, было ничуть не теплее, чем снаружи, и к тому же остро пахло разным – лошадиным, коровьим, поросячьим, овечьим и куриным – навозом. Роджер проводил его до приставной лестницы посреди амбара, чьи верхние ступени терялись в темноте под крышей. Он указал вверх, сообщая, что постель Алекса находится где-то там.

– Дом полон гостей, поэтому миссис Скайлер не удалось найти ни одного лишнего одеяла, но здесь с избытком сена, – сказал Роджер без тени сарказма. Ничего, он видал и похуже. – Мальчишки придут доить коров на рассвете, приблизительно часа через три. Возможно, они угостят вас молоком перед обратной дорогой.

Алекс устало кивнул.

– О, и пока не забыл, меня попросили передать вам это. Роджер протянул ему записку, завернутую в кусок ткани. Не сказав больше ни слова, лакей отвернулся и пошел к выходу из амбара.

Тут Алекс заметил, что ткань – это его платок, тот самый, который он отдал Элизе Скайлер сегодня на балу, тот самый, который она хранила за корсажем. Он пах ее духами, и Алекс наслаждался этим сладким ароматом, поднеся платок к носу, когда из него выпал клочок бумаги.

В отблесках света от фонаря удаляющегося Роджера он разглядел несколько слов, написанных витиеватым женским почерком:

Ждите меня на сеновале. После бала.

Алекс впился взглядом в записку. Полуночная встреча? На сеновале? С Элизой Скайлер? Все ли он правильно прочел? Он окинул взглядом амбар, словно автор записки мог оказаться неподалеку, и в этот момент Роджер открыл дверь амбара и вышел. Затем дверь за ним захлопнулась, последние крохи света исчезли, и Алекс оказался в непроглядной темноте. Она сгустилась не только под крышей. Во всем амбаре было темно, как в чернильнице. К счастью, в поисках опоры он сразу положил руку на лестницу, иначе вряд ли нашел бы ее и пришлось бы спать рядом с тем животным, которое занимало ближайшее стойло.

Пару раз промахнувшись, полковник в итоге все же нащупал ногой нижнюю ступеньку и начал медленно карабкаться вверх, каким-то чудом удерживаясь от падения. Все это время сердце выскакивало из его груди при мысли о том, что эта потрясающая девушка собирается прийти к нему. Алекс не догадывался, что лестница кончается, пока не свалился в удивительно мягкую и высокую копну чего-то, в чем он опознал, – точнее, надеялся, что опознал, – сено.

Взволнованный возможностью увидеть Элизу снова и к тому же слишком уставший, молодой человек не слишком беспокоился о недопустимости размещения полковника и адъютанта генерала Вашингтона на ночлег в подобных условиях, а потому просто зарылся поглубже в сено и расслабился. Сладкий запах луга заполнил ноздри, а жар тела согрел его маленький кокон из соломы.

Она может прийти совсем скоро. Бал уже окончен. Что он скажет ей? Так она все-таки поддалась его очарованию! И тот странный, испепеляющий взгляд, которым она наградила его после инцидента с Петерсоном, был призван скрыть растущую симпатию! Она поняла его истинные чувства!

И теперь она идет сюда. Он ждал, борясь со сном.

И снова ждал.

Вскоре наступило утро. Проснувшись, Алекс обнаружил перед самым лицом самую яркую птицу из всех, что ему доводилось видеть. Это был петух со сверкающим синими, красными и золотыми перьями хвостом, и сейчас он наступал на чужака, хлопая крыльями и топорща гребень. Алексу едва удалось выбраться с сеновала, сохранив глаза в целости и сохранности.

Более двух лет спустя

8. Новая встреча

Пустынная проселочная дорога в Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Испещренная колдобинами дорога промерзла, и это усугубляло без того медленное движение экипажа с деревянными колесами, в котором ехала Элиза.

Каждый раз, когда кучер пытался объехать яму, карета подпрыгивала, а девушка ударялась головой о низкую крышу, при этом капор все сильнее и сильнее съезжал на бок. Она затянула ленты, наверное, в двадцатый раз. После шести часов подобных развлечений Элиза уже не трудилась прятать выбившиеся пряди волос.

Вместо этого она отдернула тяжелую занавеску на окне и посмотрела на покрытые снегом поля, сияющие в лучах неяркого солнца поздней осени. Ее сиденье располагалось против хода движения, поэтому девушка могла видеть лишь те места, что уже проехала, а не те, в которые направлялась. Тут и там попадались фермы, окруженные сарайчиками, но их было немного и располагались они далеко друг от друга.

Морристаун, штат Нью-Джерси, ее место назначения, был городом с несколькими тысячами жителей, но до сих пор им не встретилось никаких признаков приближения к нему.

– Мисс Скайлер, пожалуйста! – воскликнула ее компаньонка, миссис Янсен, нервная женщина, которая, похоже, всегда была чем-то недовольна. – Вы выпустите все тепло!

«Если бы мне это удалось», – подумала Элиза. В экипаже было жарко, как в натопленной печи. Но еще хуже жары был запах.

За спиной у миссис Янсен лежал груз лампового масла и гравированной китовой кости, подарок генералу Вашингтону от мужа компаньонки, который занимался сбытом товаров китобойного промысла. Заключительным штрихом этой коллекции была бутылочка с любимыми духами женщины на основе китового жира – с приторным ароматом, который она просто обожала. Она втирала их в кожу, как другие женщины – душистое мыло.

Элиза сделала глубокий вдох и опустила занавеску. Если не выбраться отсюда в скором времени, можно насквозь пропахнуть рыбьим жиром. И она со вздохом повернулась к своей компаньонке.

– Сколько еще до Морристауна?

Миссис Янсен закатила глаза и недовольно хмыкнула. Затем сунула руку под меховую полость, укрывавшую ее колени, и сделала вид, что вытаскивает воображаемую карту, а затем разворачивает ее с нарочитой внимательностью.

– Посмотрим, посмотрим. Да, мы вот здесь, – заявила она, ткнув пальцем в воздух. – Отсюда ровно семнадцать миль и три фута.

И с этими словами миссис Янсен поджала губы и убрала свою воображаемую карту. Элиза замолкла. В поездке на юг ее должна была сопровождать мать, но миссис Скайлер слегла с сильнейшим кашлем, путешествовать с которым было бы верхом неблагоразумия. Девушка хотела ехать одна, но мать и слышать не желала о том, что девица ее возраста может отправиться в путь без сопровождения.

– На дорогах полно солдат, которые слишком долго были лишены облагораживающего женского влияния, – заявила она, лежа в постели, со всех сторон окруженная подушками и укутанная в одеяла.

– Но, мама, – настаивала Элиза, – я могу сама о себе позаботиться.

Миссис Скайлер непререкаемо махнула платком, положив конец дискуссии.

– Я не желаю, чтобы моя дочь стала первой особой женского пола, встреченной ими за бог знает сколько времени.

Элиза вовсе не была уверена, что присутствие миссис Янсен сможет защитить ее, но, если оно было необходимым условием путешествия, она решила, что сможет с ним смириться. Вероятно, мама думала, будто тошнотворный парфюм компаньонки послужит отличным оружием против назойливого внимания солдат.

Девушка с трудом подавила смешок, ограничившись лишь легкой улыбкой.

Пахучая миссис Янсен поплотнее закуталась в меховое одеяло.

– Прошу прощения, мисс Скайлер. Вы сейчас что-то сказали?

– Ох, ну да. Я просто хотела спросить, встречали ли вы мою тетю Гертруду? – Элиза прикрыла улыбку рукой. – Да, именно это.

– Ту, что замужем за доктором Кокраном, личным врачом генерала Вашингтона? Она – сестра вашего отца, не так ли? Не могу сказать, что имела удовольствие познакомиться с ней, но слышала лишь самые лестные отзывы о ее нраве.

Миссис Янсен, законченная сплетница, пробормотала себе под нос:

– Только вообразите, в какие тайны она посвящена… да еще вокруг все эти солдаты, и не только…

– Она выдающаяся женщина и пример для меня. Тетя Гертруда настояла, чтобы муж обучил ее сестринскому делу и она могла ему ассистировать, помогать выздоровлению наших храбрых защитников.

На сморщенном лице миссис Янсен появилось благочестивое выражение.

– Вот и я проводила целые дни у постелей больных солдат, утирая горячечную испарину с их лбов.

«Скорее, вызывая у бедных больных удушье своим отвратительным парфюмом», – подумала Элиза. А вслух сказала:

– Но тетушка Гертруда делает намного больше! Она промывает раны и накладывает швы на увечные конечности с той же легкостью, с какой штопает порванную рубашку. Мало того, ей случалось держать одну руку солдата, пока доктор Кокран отпиливал другую…

– Мисс Скайлер, позвольте! – Миссис Янсен протестующе выставила вперед затянутую в перчатку руку. – Я считаю, что эта тема не подходит для беседы двух леди!

Элиза изобразила извиняющуюся улыбку. Конечно, такие подробности звучали ужасно, но она полагала, что в этом есть нечто захватывающее. Довольно того, что женщинам запрещено было сражаться за свою свободу. Но запретить им знать о том, чем жертвуют защитники во имя этой свободы, было бы слишком несправедливо. Как можно помогать храбрейшим мужчинам страны, если об их нуждах ничего не известно?

Экипаж тряхнуло на очередной колдобине, и бутылочка с духами миссис Янсен покатилась по полу.

– И снова извиняюсь, леди, – проревел мистер Винсент с облучка. Кучер, из отставных солдат, служивших под началом генерала Скайлера, теперь стал доверенным человеком его семьи. – Дорога здесь не самая лучшая.

Элиза наклонилась и быстро подняла бутылек, испачкав руки его содержимым. Но к тому времени, как миссис Янсен удалось закрыть крышку и понадежнее спрятать бутылочку под сиденьем, свежая волна отвратительного запаха наполнила экипаж.

Изо всех сил желая оказаться наконец-то вне его стен, Элиза все же решила вспомнить о светлой стороне.

– Ну, по крайней мере, этой зимой, пока армия расквартирована в Морристауне, сражений не будет. Тетя Гертруда вместе с мужем будут прививать местное население от оспы. Я считаю, что это героический труд.

– Вариоляция![7] – насмешливо фыркнула миссис Янсен. – Объясните мне, почему это люди думают, что, если заразить человека оспой, может выйти что-то кроме эпидемии.

– Для прививки используется более слабая форма. – Элиза произносила слова медленно и внятно, словно говоря с ребенком. – Заражение через царапину намного безопаснее. Посмотрите, как много наших солдат остались здоровы.

Миссис Янсен в очередной раз хмыкнула.

– Если бы Господь хотел, чтобы его творения могли побороть оспу, он бы создал нас такими.

Элиза хотела было возразить, что, если бы Господь не хотел, дабы его творения придумывали что-то новое, возможно, он бы создал их менее изобретательными, но прикусила язычок. Это небольшое богохульство вполне могло отправить миссис Янсен в обморок, а мысль о том, что придется приводить ее в чувство, обмахивая веером – и поднимая в воздух все новые волны гадкого запаха, – была просто невыносима. Поэтому Элиза не стала продолжать беседу, решив вместо этого посмотреть наружу сквозь щелочку в плотных занавесках. Тетушка Гертруда написала семье два месяца назад, сообщив о планах доктора Кокрана продолжить прививать солдат, пока армия генерала Вашингтона зимует в Морристауне. Она называла это «делом первостепенной важности», поскольку военные госпитали были забиты под завязку и солдаты лежали в переполненных палатах, что создавало идеальную почву для распространения болезни. «Прививки, – писала она, преисполненная надежды, – могли бы спасти сотни – если не тысячи – жизней».

Элизе отчаянно хотелось стать частью этого великого дела.

Девушка тут же написала письмо тетушке, в котором просила разрешить помогать с прививками. Если уж ей нельзя сражаться, она, по крайней мере, могла бы приложить все усилия для того, чтобы те, кто участвует в боях, были обеспечены всем необходимым. Конечно, в районе Олбани квартировались намного меньше солдат, чем на юге штата, но их присутствие было необходимо для защиты города. Отчасти благодаря стараниям Элизы батальоны, находящиеся неподалеку, были одеты в удобную, новую форму, питались кашей с мясом и размещались в самых удобных особняках из тех, которые были отобраны у британских подданных. Похоже, прививки – это последнее из добрых дел, что были под силу Элизе.

Она умоляла мать позволить ей отправиться на юг. Само собой, в сопровождении верного Винсента. Миссис Скайлер сперва наотрез отказала, заявив, что это слишком опасно, но Элиза продолжала упрашивать. Она напомнила матери о том, что сам генерал Вашингтон, со всем своим штабом и многотысячной армией, проводит зиму в Морристауне. Вряд ли на всем материке можно было найти более безопасное место.

Упоминание о генерале Вашингтоне не помогло Элизе убедить мать. Суд над генералом Скайлером прошел совсем недавно, и, хотя его действия в битве при Тикондероге были признаны полностью оправданными, она считала, что трибунал вообще не должен был иметь место. И пусть генерал Вашингтон лично написал генералу Скайлеру письмо, поздравив с полной реабилитацией, это ничуть не смягчило миссис Скайлер. Она слыла уравновешенной женщиной, не склонной к вспышкам гнева, но уж если кому-то удавалось навлечь его на себя, прощение заслужить было не так-то просто.

И, припомнив кое-что, миссис Скайлер предостерегла Элизу:

– Полагаю, что этот гадкий полковник Гамильтон тоже будет там.

Полковник Гамильтон был в рядах обвинителей во время трибунала. Он учился на юриста, пока не началась война, и, хотя бросил учебу, чтобы служить делу революции, был достаточно компетентен и в вопросах закона, и в военных делах, чтобы осуществлять взаимодействие между судом и штабом генерала Вашингтона. Это была огромная честь для юноши, но выступать на стороне обвинения, вероятно, оказалось для него очень непросто, учитывая веру в невиновность генерала и отношение ко всей семье Скайлер. Он даже написал об этом отцу Элизы, но тот настоял на его присутствии. Если генерал Вашингтон сам не собирался присутствовать на этом фарсе, генерал Скайлер хотел, чтобы присутствовал кто-то из ближайшего окружения главнокомандующего, чтобы тот был полностью осведомлен о происходящем и еще более устыдился того, что поддался на политические провокации конгресса.

Сначала Элиза собиралась напомнить об этом матери, но потом решила промолчать. Ведь она совсем не вспоминала о присутствии полковника Гамильтона в Морристауне и не считала его человеком выдающегося ума. Вовсе нет. Кроме того, упоминание о прошлом лишь заставило бы миссис Скайлер найти новые аргументы против поездки.

Но, к удивлению дочери, та сдалась довольно быстро. Дело в том, что мать разглядела светлую сторону этой идеи.

– В Морристауне наверняка будет множество холостых офицеров. Возможно, ты встретишь подходящего молодого человека и забудешь того, который преданно за тобой ухаживал, но так ничего и не добился.

Мать имела в виду майора Джона Андре, британского офицера, который отчаянно пытался добиться ее руки. Какое-то время Элиза была слегка увлечена им, но в итоге отвергла ухаживания. Наверное, оттого, что была слишком большой патриоткой, в отличие от Анжелики, которая хранила верность мистеру Черчу даже несмотря на то, что он уехал из страны, так и не сделав ей предложения. Прошло почти три года с того самого бала, а миссис Скайлер с раздражением понимала, что три ее старшие дочери по-прежнему не замужем, и довольно часто сетовала на это печальное обстоятельство.

– О, мама! – с благодарностью воскликнула Элиза, кинувшись собирать вещи.

* * *

Девушка снова отдернула занавеску и выглянула наружу. Недовольный взгляд миссис Янсен она просто проигнорировала. Заснеженные поля и голые деревья ничем не отличались от тех, что они проезжали десять минут назад, и вскоре Элиза сама решила закрыть окно.

– Интересно, долго ли еще ехать, – не смогла удержаться она.

Миссис Янсен открыла было рот для резкой отповеди, но была прервана внезапным стуком, за которым последовал громкий треск.

– Тпру! – послышался голос кучера. – Стой, говорю!

Экипаж, покачнувшись, остановился, а затем медленно, со звуком, похожим на скрип расколотого дерева, его правый задний угол стал оседать, пока не замер, опустившись на три фута ниже левого. Элизе пришлось упереться в стенки экипажа, чтобы не свалиться на миссис Янсен, которая опрокинулась на спину, задрав вверх ноги, торчащие теперь из вороха нижних юбок и панталон.

– Что, во имя всего святого!.. – воскликнула миссис Янсен, отчаянно пытаясь занять подобающее положение, но преуспевая не больше черепахи, опрокинутой на спину.

Элиза никак не могла определиться, какая перспектива кажется ужаснее – упасть на миссис Янсен или погрузиться в этот жуткий запах, но выяснять это ей совсем не хотелось. Со всей возможной аккуратностью девушка ногой отодвинула юбки пожилой леди, выпрямила ноги и уперлась ими в противоположное сиденье.

– Кучер! – крикнула она. – Кучер, мы, похоже, немного… опрокинулись.

Дверь слева от нее распахнулась, и в проеме возникло бородатое лицо мистера Винсента.

– Прощения просим, дорогие леди, – ответил он в своей грубоватой манере. – Мы, похоже, колесо сломали. Позвольте-ка…

Он протянул мощную руку вглубь экипажа, ухватился за ладонь Элизы и вытащил ее из перекошенного экипажа безо всяких усилий, словно щенка. Левая сторона экипажа была футах в пяти[8] от земли, и освобожденной из его недр Элизе пришлось прыгать вниз.

Замерзшая дорога по твердости не уступала камню, и, приземлившись, девушка ощутила острую боль в ногах. Предположив, что дочь может встретить подходящего кандидата уже в пути, миссис Скайлер настояла, чтобы та надела модные расшитые туфельки из хлопка, едва ли способные защитить от зимних морозов. Каблук у туфелек был дюймовый. Тонкие подошвы спасовали перед холодом промерзшей дороги практически сразу.

Элиза трясла то одной, то второй ногой, пытаясь согреться, и наблюдала, как кучер наклоняется вглубь экипажа, чтобы помочь миссис Янсен. Как-то раз девушка наблюдала за дракой двух воробьев, влезших в тыкву, выскобленную под свечу перед Днем всех святых. Тыква подпрыгивала, как кипящий чайник, пока птицы кидались друг на друга в ее нутре, а затем верхушка овоща внезапно лопнула, выпуская одного из бойцов, удирающего прочь, оставив соперника наслаждаться сочными плодами победы. При попытках кучера вытащить миссис Янсен опрокинутый экипаж ходил ходуном не менее яростно, чем приснопамятная тыква.

Тишину до сих пор безмятежного полудня пронзали крики и визги попавшей в затруднительное положение леди, изредка прерываемые просьбами почти отчаявшегося кучера.

– Если б вы только держались, миледи… Извиняюсь, миледи, но если вы хотите выбраться на волю, вам придется позволить мне положить руку именно туда… Ну, простите, дорогуша, я-то думал, что это просто тряпки!

Наконец кипящая как чайник миссис Янсен была извлечена из экипажа и тут же скатилась по его стенке вниз. Элиза бросилась на помощь, но была сбита с ног ворохом юбок рухнувшей сверху матроны.

– Моя лодыжка! – вскрикнула от боли пожилая леди. – Она сломана!

В двери экипажа показался кучер, который, несмотря на мощное телосложение, легко спрыгнул на землю.

– И снова извиняюсь, миледи, – заявил он, бесцеремонно приподняв ее юбки и нащупав поврежденную лодыжку.

– Сэр, – возмутилась миссис Янсен – вынуждена напомнить, что я замужняя дама и леди!

Кучер не обратил на это внимания. Его проворные пальцы скользнули за шнуровку ботинка и слегка сжали лодыжку. Миссис Янсен взвизгнула и отшатнулась, но он удержал ее на месте.

– Она не сломана. Похоже, просто растяжение. Нужно потуже зашнуровать ботинок, чтобы не распухла. До Морристауна всего пять миль, но это усложняет дело.

– Усложняет дело?! Да я, вероятно, лишусь ноги!

Элиза не смогла удержаться.

– Мой дядя Джон – отличный врач. И я сочту за честь держать вашу руку, пока он ампутирует ногу.

– Ну-ну, леди, давайте не будем увлекаться, – перебил мистер Винсент, тайком от миссис Янсен подмигнув Элизе. Он осмотрел пострадавшее колесо, оказавшееся разбитым вдребезги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гризайль (фр. Grisaille от gris – серый) – вид живописи, выполняемой тоновыми градациями одного цвета, чаще всего сепии или серого, а также техника создания нарисованных барельефов и других архитектурных или скульптурных элементов. В гризайли учитывается только тон предмета, а цвет не имеет значения. – Здесь и далее прим. пер.

Вернуться

2

Gazebo (с англ.) – беседка.

Вернуться

3

В значении «Дети любят подслушивать то, что им не положено» (англ. пословица).

Вернуться

4

Существует известная фамилия Бивербрук, от местечка с названием «Бобровый ручей», а эта звучит как Биверброк, «разорившийся бобер».

Вернуться

5

Аврига (лат. auriga) – в античности возница колесниц, не сидевший кучером впереди, а стоявший позади господина, на нижнем приступке.

Вернуться

6

Уничижительное прозвище британских военных, данное им американцами за цвет мундиров.

Вернуться

7

Вариоляция – прививание от оспы материалом от больного человека.

Вернуться

8

Пять футов – около полутора метров.

Вернуться