Игорь Савельев
Как тебе такое, Iron Mask?

© Савельев И.В., 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Твой отец и убил.

Алекс ответил Тео смехом и кинул подушкой (от своей кровати – к его).

Каждое утро они зачем-то раздвигали кровати. В принципе, можно и не париться: если кто зайдет, то кому какое дело? Администрация кампуса? Ха-ха. Поначалу Алекса еще волновало – не волновало даже, так, забавляло, – что думают соседи, когда слышат, как каждый вечер и каждое утро в один и тот же час по щербатой плитке нудно едет кровать. Кажется, внизу жили девчонки. Но Тео ответил, что ему нужно личное пространство и что вы, русские, вечно трясетесь на тему «что подумают другие». А Алекс – под настроение – еще сгустил краски, переводя «чувство локтя» не как common touch, а как пугающее feeling of elbow, и у Тео родилось за минуту десять непристойных вариантов в развитие этого…

– Русские цари всегда приглашали к себе сыновей, чтобы убить.

Сейчас Тео валялся на «личном пространстве» и мрачно шутил, уставившись в потолок. Он был здоровый, как горный хребет, не умещался на кровати и съезжал ногами в пол. А мелкая кучерявая растительность на ногах, мощных бедрах – как лес.

Становой хребет. Опорный край державы.

– Дай-ка угадаю. Тебе понравилась картина про Ивана Грозного.

– Петр Великий тоже так сделал.

– Нет, он вроде не убивал… Ха, и такая картина тоже есть! Что-то про допрос царевича. Ты что, облазил в инете всю Третьяковку?..

Тео принялся артикулировать Tretyakoffka с разной степенью устрашения, иногда демонически хохоча, а Алекс продолжил складывать вещи. Точнее, раскладывать. Прежде чем собрать рюкзак, ему обязательно надо было педантично разложить все по кровати: каждую мелочь, каждый клубок носков, чтобы окинуть взглядом и только потом утрамбовывать. Тео шутил, что Алекс – псих и таким образом успокаивает себя. Возможно. Но сейчас было из-за чего беспокоиться.

– А Екатерина Великая?

Еще эта болтовня нелепая.

– Что – Екатерина Великая?

– Трахалась с конем твоя Екатерина Великая!

– Я знаю, – миролюбиво согласился Алекс.

Даже Тео вон нервничает – хотя казалось бы!.. Тео никогда не нервничал и не устраивал проводы, на какой бы срок Алекс ни уезжал. Тео обычно исчезал, появлялся, ржал, стучал хреном по лбу и уходил курить непонятно что со своими латиносами. Поэтому Алекс, собравшись, покидал комнату в одиночестве. Теперь же – ни на шаг не отходит. Валяется на кровати. Бубнит про царей. Жуть.

– Екатерина хотела убить своего сына, чтобы он не стал императором, но не успела, потому что у нее начался инсульт. Она долго умирала на полу, а все переступали через нее, и всем было наплевать.

– Екатерина была, эм-м, крупной женщиной. Ты представляешь, как через нее перешагивать?..

– Все искали завещание. Говорили, что она завещала корону не сыну, которого не любила, а внуку, которого любила. Он потом все равно стал царем. Николай.

– Потрясающе.

– Потом его убили Советы.

– В конце ты немного обосрался, honey, но все равно это было прекрасно.

– Эй, это мои слова. Не юзай мои слова.

– Для чилийца у тебя слишком большие познания в русской истории.

– Ты же знаешь, что я агент КГБ, приставленный к тебе.

Тео скептически наблюдал, как Алекс делает все по инструкции – буквально как в видео про упаковку рюкзака: наушники отсюда, пауэрбанк сюда, – затем достал откуда-то из-под кровати вейп, поджал ноги по-турецки и закурил.

– Ты сбрендил? – возмутился Алекс.

Белый дым был таким густым, что казалось, его видно через окно прямо из корпуса администрации.

– Вали на улицу, а.

– Не хочу упустить ни минуты прощания с тобой.

– Хорош глумиться, и без тебя страшно.

– Если страшно, то оставайся.

Алекс выразительно посмотрел на Тео, но ничего не ответил. Вернее, не ответил по существу. А про курение в кампусах у него получалось еще занудней, чем у декана Макдауна.

– …А не то что? Нас вышибут из колледжа? Серьезно? Тебя-то? Ха-ха.

Тео всегда знал, как сделать Алексу «приятно».

Хотя когда-то сам переживал из-за этой сплетни больше всех, возможно потому, что она обрела силу печатного слова. Может, у чилийцев к этому какое-то особо болезненное отношение – Алекс не знал; ему было по барабану. Вернее, как: ему были одинаково неприятны разговоры о «могуществе русских денег» – что в форме сплетен за спиной, что в форме того единственного «печатного слова», которое тут позволили себе. Год или полтора назад. Их команда выиграла в регате. Не то чтобы это было серьезно. Каналы, плутавшие по старому Кембриджу (иногда прямо под домами – под застекленными галереями, отсыревающими башнями), были больше аттракционом для туристов. Как и босые мальчики и девочки якобы в форме – но никто уж сто лет тут такого не носит, – лихо управляющие лодками с помощью шестов.

Победа оказалась спорной, и в газете Тринити-колледжа – в стане проигравших – сделали грязный намек. В нем фигурировала даже «лживая сочинская Олимпиада», хотя обиженные авторы вряд ли подозревали, как близко пролетел их снаряд. Alex Nikolaev был для них сыном абстрактного oligarch’а и в меру безликим воплощением того, что «русские всё купили». Это было неприятно, но не более того. Тео, которого, кажется, пробрало, что брошена тень на команду, ходил и зудел: «Подай на них в суд!» Он не понимал, why not, и вообще ничего не понимал, двухметровый дурень. (Ну вот и всё. Алекс улыбнулся, подошел и обнял его.)

Объект выехал в Хитроу

Суд. Просто смешно. Алекс не хотел, чтобы над этим судом на следующий день ржал весь Кембридж, а послезавтра в газетах, и уже не студенческих, раскопали и рассказали бы, чей он сын.

– Ну вот и всё. Я поехал.

У Тео невозможно жесткая щетина; sweet, конечно, но это что-то нечеловеческое. Когда они только начали встречаться, Алекс все время ходил с красной мордой, как Ded Moroz. То есть у него все лицо оказывалось выскоблено подбородком Тео, не подбородком, непонятно чем, потому что вроде лицами-то они не терлись. Декан Макдаун даже отпускал шуточки про русский алкоголизм. Но потом поплатился за свою неполиткорректность: нет, «русские деньги» тут ни при чем, просто еще более раскованные шутки с кенийской студенткой чуть не сломали декану карьеру. Так что Алекс перетерпел и победил – как делал в жизни не раз.

На вокзале он всегда вспоминал, как приехал в Кембридж впервые – тогда еще на экскурсию; ему казалось, что все будет в точности как в «Гарри Поттере» с платформой 9¾, тем более что и… В общем, неважно; когда они (не с отцом, конечно: отец не рискнул приехать инкогнито) вышагнули из кингс-кросского экспресса, Алекс был почти оскорблен. Он ожидал увидеть маленькую английскую станцию со средневековым особнячком и круглыми часами, а увидел какое-то сталинское monstrosity и толпы людей. Ладно.

Зря он, например, рассказал Тео, кто его отец. И тем более пересказал историю с мужиком из Сколково. Но Алексу тогда казалось, что это дико смешно. А Тео показалось диким (без «смешно»). Тео разве что не крутил пальцем у виска, и примерно с тех пор он реально думает, что царевичам головы рубают прямо в Кремле.

Была какая-то рутинная пресс-конференция в Москве. Сразу несколько друзей прислали Алексу ссылки и даже указали, с какой минуты смотреть и смеяться. Иностранный журналист неожиданно для всех спросил: «Господин вице-премьер, а правда ли, что бизнесмен Максим Николаев – это ваш сын?..»

Алекс даже не знал, кто такой Максим Николаев. Погуглил. Оказалось, версия, озвученная иностранцем, популярна на всяких «компроматах» и прочих сливных ресурсах. Речь шла о каком-то strange man из Сколково. Или не из самого Сколково, а из каких-то присосавшихся фондов; ну, неважно. У парня оказались правильная фамилия (впрочем, нередкая) и правильное отчество (нередкое тоже), и этого уже хватило, чтобы молва записала его в сыновья к вице-премьеру. Ну а что? Не может же такой талантливый парень – тридцати еще нет, а Сколково уже в кармане – быть ничьим?..

Странно, что западных журналистов заинтересовала такая «камерная» тема. С другой стороны, российские бы никогда и не спросили: они как в рот воды набрали – и вообще, и тогда, – а из президиума зашикали, что вопрос не по теме и пресс-конференция – про показатели «Газпрома», и…

Но Михаил Андреевич Николаев вдруг ответил.

Алекс ожидал от отца ответа «нет», или отповеди про частную жизнь семьи не для камер – в стиле раннего [Mr. P.]а, или какой-нибудь скабрезной шутки в духе [Mr. P.]а позднего: его соратники удивительно быстро перенимали этот толстоватый юмор. Но вместо этого отец прочитал пространную речь на пять минут, из которой решительно ничего нельзя было понять (назавтра она разошлась на мемчики, но слабенько: все-таки не та фигура). Иногда из бессмыслицы-отглаголицы выныривало, как обломок доски после крушения корабля, «кто не слеп, тот видит» или даже стихотворная строчка. По крайней мере Алекс потом нагуглил, что это из стихов:

Сын за отца не отвечает –
Закон, что также означает:
Отец за сына – головой.

Даже газпромовские кабанчики в президиуме смотрели с недоумением, впрочем, прекраснодушным; как только поток бреда кончился, они вернулись к «Северному потоку – 2».

Интернет взревел: что это было? Друзья-приятели, кто посмелее, с тем же вопросом стучались Алексу в «Телеграм», некоторые даже заподозрили, что неизвестный Николаев из Сколково – его нагулянный отцом непонятно где и с кем сводный брат. Ведь отец и не опроверг.

Трезвее всех была версия русской службы ВВС. Некий политолог без лишних разглагольствований написал: все знают, что сын Николаева учится в Штатах. (Это, конечно, дико смешно, когда ВВС, головной офис которой – в полусотне миль от койки Алекса, промахивается на целый океан.) Все знают, что сын такого-то учится в Гарварде, дочь такого-то вышла замуж за голландского архитектора, а семья такого-то свалила в полном составе… Дети руководства России строят свое будущее вне России. И всеобщее знание об этом – проблема режима. Согласно социологическому опросу… blah blah blah. Короче, это кремлевские политтехнологи наверняка посоветовали отцу не опровергать выгодный слух, а напустить туману. (И он преуспел, конечно.) Люди, мол, скажут: вот, может, и наворовали, может, сын и не по заслугам получил эти сколковские фонды, но он хотя бы в России и как бы даже в российскую науку вкладывает…

Алекс истерично ржал после сколковской речи отца два дня и собирал мемы и демотиваторы, отправляя немногим московским друзьям. Алекс думал, что и Тео будет так же смешно. В попытках перевести непереводимое – все эти пространные экскурсы в никуда. Уж с его-то английским, и то пришлось писать себе нечто вроде опорного конспекта с широкими культурологическими выносами в тех местах, которые Алекс вообще понял. И – он не ожидал, что Тео будет потрясен.

Коллизию – с «хотя бы в России» – пришлось разжевывать так долго, что весь юмор ситуации был потерян на полпути. Тео не улыбнулся ни разу. Казалось, он был просто в ужасе.

– Они что, не знают, как тебя зовут и как ты выглядишь?

– Кто «они»?

– Ну, телевидение. Журналисты. Русские.

– Конечно нет! Я же не кинозвезда.

Алекс пытался расшифровать что-то дальше, например, что такое «сын за отца не отвечает» и откуда все это. Надо сказать, его даже впечатлило:

Вас не смутить в любой анкете
Зловещей некогда графой:
Кем был до вас еще на свете
Отец ваш, мертвый иль живой.

Но Тео ничего уже не воспринимал. Тео назидательно и даже как будто брезгливо разъяснял Алексу, что такое «публичная политика», рассказывал, как двоечнику, про семейные фотографии политиков в газете и зажигательные речи жен на партийных митингах как про обязательную часть западной…

– Западной! – скептически хмыкнул Алекс. – Можно подумать, у вас в Чили западная политическая культура.

– Да.

– Со всеми вашими Пиночетами и Корваланами?

– Ну ты вспомнил! Это было очень давно. Сейчас…

– Ой, всё.

Алекс сердился. Ему надоело. Он пробовал повторять общие слова о праве взрослых детей на частную жизнь. Разумеется, он знал, что это тезис пропаганды, пластинка, заведенная еще с полумифических дочерей – чуть ли не двадцать лет назад, но это был тот редкий случай, когда он вполне разделял русский тассовский бубнеж. Why not. Алекса абсолютно устраивала анонимная жизнь простого английского студента, у которого никто не стоит над душой. Ни охрана. Ни посольство. Ни журналисты. Ни MI5 (а если и стоит, то никак себя не проявляет, вот и на том спасибо). Этому перцу чилийскому, конечно, не понять. Заладил про демократию, как попугай.

Впрочем, после этого Тео «заладил» о другом. Он несколько раз заводил разговор о том, что отец Алекса «отрекся от сына» (чем выдал все-таки некоторое знакомство с предметом – кто за кого отвечает, – потому что отца отринь и мать отринь). Алексу были неприятны эти якобы heart-to-heart[1] беседы. Раз или два Тео еще пошутил об этом – и Алекс максимально вежливо попросил его заткнуться.

Но за всеобщего отца
Мы оказались все в ответе,
И длится суд десятилетий,
И не видать еще конца.

– Это правда?

– Что?

У отца всегда блестяще получалось делать вид, что он не понимает, о чем речь. Странно, что это искусство, это богатство не удалось пустить в ход на той памятной пресс-конференции.

– Что ты «предал [Mr. P.]а».

– С чего ты это взял?

– Так пишут в Фейсбуке.

– Не надо верить Фейсбуку. Наоборот. Я ему помогаю. Он выйдет из этой ситуации обновленным.

– Мне вот интересно, а как ты решился? Вот вы с ним работаете вместе миллион лет, еще с питерской мэрии. Он всегда был твоим шефом. А уж последние двадцать лет… Я же помню, в каком тоне ты говорил о нем, вы с мамой говорили о нем, даже когда никто не слышал, даже когда я был маленький и вы думали, что я ничего не слышу…

– Я не понял.

– Я имею в виду, вот как это происходило – физически? Вот ты заходишь в его кабинет и говоришь: [Mr. P.], вы должны пройти со мной, это для вашего же блага, то есть ты впервые в жизни что-то такое ему говоришь вообще, приказываешь, и вот как? У тебя, не знаю, голос не дрогнул? Это очень страшно?..

– Я не понял.

Объект вылетел рейсом SU 2581

Можно уже ни о чем не думать, включить музыку или лекцию или даже закрыть глаза – кафельные переходы андеграунда, приземистые и сложно поворачивающие, походили на протоки какой-то, условно, печени и рано или поздно куда-нибудь да вынесли б, – но Алекс не мог отвлечься. Как ни пытался. Чемоданчики на стыках чик-чик. Видимо, многие ехали тоже в Хитроу.

Понятно: ему сразу все это не понравилось. Еще до всех этих туманных новостей из Москвы – не новостей: все процветало пока больше в формате твитов и полуфейков Фейсбука. Во вторник и того не было. Ему позвонили. То есть ему впервые позвонил некто.

Что бы ни происходило в их семье, да и в стране (но в стране никогда ничего не происходило), чего-чего, а такой привычки отец не имел. Перепоручать личные звонки референтам, адъютантам, помощникам, секретарям. Иногда он мог не звонить месяцами, это нормально – с учетом «теплоты» их отношений последних лет, – но такого, чтобы кто-то был уполномочен передать что-то от отца, не бывало. Могли быть технические детали – ну, там, на уровне «ваша встреча отменяется».

Нынешний разговор тоже поначалу маскировался под «технические детали» (и это Алексу тоже не понравилось). Бойкий парень, представившись новым помощником, выяснял, на какое время и какую дату «в пределах одного-двух дней» Алексу купить билет.

– Билет куда? – тупо переспрашивал Алекс.

У него было какое-то окно или куда-то он не пошел, сидел в цветочном садике. Туристы, атаковавшие старый Кембридж, почти не заглядывали в этот закуток, и можно было посидеть на травке, радуясь всеобщей буйной запущенности и тому, как что-то типа плюща, но с фиолетовыми цветами оплело древнюю стену.

– Билет в Москву. Вы предпочитаете «Аэрофлот» или British Airways?

– Но я никуда не лечу.

– Михаил Андреевич просит вас приехать.

– Когда?

– Сегодня. Ну, в смысле не приехать сегодня, конечно. Но лучше все же…

– Но он мне не звонил.

– Да. Он попросил позвонить меня.

Это какой-то развод, понял Алекс. Что-то происходит. Фиолетовые цветочки.

– Я сейчас перезвоню отцу.

– Попробуйте, но вы вряд ли дозвонитесь. Он на Совете безопасности и сам позвонит вам, как только сможет. Алексей Михайлович, сообщите, пожалуйста, дату и время. Ваши паспортные данные у меня есть.

– Damn[2].

Отец и правда не взял трубку, а больше всего напрягла Алекса атмосфера некой неопределенности вокруг обратного билета. На вопрос, надолго ли все это, референт не в силах был ответить, снова ссылаясь на Сочи и Совбез. Идея же билета в один конец Алексу очень не нравилась. Чисто символически. Понятно, что это не проблема, но… Он жестко заявил, что может прилететь лишь на два дня. Да и этого будет за глаза. Наверняка – новый отцовский bullshit. А значит, можно с чистой совестью вернуться в Лондон прямо на следующий день.

Времени жалко, вот что.

Как ни странно, едва Алекс подумал про bullshit, как сразу успокоился. Он почему-то понял: так все и будет. (И уже спокойно, равнодушно отправился пить кофе, едва переступил порог терминала. Таможня и формальности подождут. К отцу всегда хотелось опоздать.) Конечно. Застарелая обида на отца была лучшим лекарством от любых страхов и тревог – даже перед тем прыжком с парашютом, когда они с Тео ездили во французские Альпы и Алекс, стоя в брюхе самолета возле самой синей пустоты, вполне осознанно и расчетливо раскочегарил себя на то, чтобы рискнуть назло.

Даже тот случай, когда Алекс в семнадцать лет… Он пытался, но не смог, а охрана через камеры это просекла, хотя камер вроде не было, и все пошло по худшему варианту – с сеансами у суицидального психолога, психолога-суицидиста, или как это называется… На самом деле с многообразием этих обид Алекс давно научился жить и без всяких психологов. Он как бы поверх обид, трезво сознавал, что отец дал ему очень много – именно в последние годы. Он дал свободу. Как раз благодаря бредням про СПИД, педиков и прочему веселенькому контенту. Благодаря неприязни своей, может быть. Иначе бы не отпустил. Никто никого не отпустил. А Алекса – выпустили.

Алекс мог теперь жить частной жизнью обычного человека. Простой студент. Русский, английский – неважно. Безликое Nikolaev в значении «неважно», а не в значении «тот самый». Вот это был царский подарок. Иногда, особенно если они долго не общались, Алекс действительно бывал взросло благодарен, и какой-нибудь разовый бредовый разговор в Москве – ради этого – вполне можно перетерпеть. Отключившись, не слушать, с мудрой улыбкой, чуть сострадательной.

Да. Став взрослым, Алекс начал даже сочувствовать отцу. Его всесокрушающему ретроградству, его пещерным взглядам – непонятно вообще из какой эпохи. Странно, все-таки эти люди «создавали» самый европейский город России (Питер) в ее самую европейскую эпоху (начало девяностых). И остались такими дремучими… Неизвестно, есть ли в мире еще член правительства, отрицающий сенсорный экран. Например. То есть отцу покупали Blackberry какой-то тупиковой ветви эволюции для таких же, как он, с маленькой, но физически существующей клавиатурой – кнопками в нижней части смартфона. Даже так.

А может, джину?..

Выветрится до Москвы?..

А не пофиг?

– Тео, дорогой!

Тео позвонил в ту самую минуту, когда Алекс уже ступал на борт, вернее, в железную трубу.

– А я уже выпил! Бармен, мудак, налил мне бурбон, а я…

– В Москве танки, – оборвал его Тео.

– Что? – от неожиданности Алекс рассмеялся.

– Fuck, ты что, оглох! В Москве находятся танки!

– Они всегда там находятся, эй, алло, любитель русской истории.

– Ты думаешь, я шучу, что ли?! – закричал Тео. – Уебок, разворачивайся и гони домой, это реально может быть опасно!

Люди уже прошли, и женщина в китчевато-красной форме «Аэрофлота» делала ему приглашающие знаки, как dangerous, secret, ominous, using too much makeup[3] Родина.

– Ну и где ты это прочитал?.. Серьезно? Ты считаешь, что телеграм-канал – это надежный способ получения информации о мире? – Алекс хихикал еще, но, возможно, это было уже нервное. – Ну и что, что это канал BBC?..

Стюардесса стала настойчивей.

– Да погодите! – рявкнул ей Алекс на русском, а сам полез на BBC и вообще смотреть, что происходит. Но, как ни странно, сайты не грузились, он лишь потом понял, что айфон пытался подключиться к той сети, которая была десять минут назад в аэропортовском баре, и лучше бы совсем выключить Wi-Fi, но с развеселых пятидесяти граммов Алекс и до этого не допер, так что оставалось только броситься чуть ли не в объятия аэрофлотовской женщине – красной с золотыми завитушками (оказывается) – боже, воплощенная хохлома. Ибо хохлома теряла терпение. Так что Алекс решил: была не была. Он пробежал по трубе, хотел схватить The Sun или The Times из богатой раскладки возле борта, но даже этого не успел и, разгоряченный, рухнул в руки экипажу, и за ним немедленно задраили Великобританию.

Как на «Титанике».

А неплохо быть на «Титанике», когда ты знаешь, что случится и в какое время надо начать выбираться с третьей палубы на первую, и вообще все это становится похоже на щекочущий нервы квест.

Тем более он и так на первой. Это бизнес-класс.

Алекс осушил поднесенный другой хохломой бокал шампанского, прежде чем плюхнулся на свое кресло.

Сосед Алекса, человек с лицом польского фермера, поднял бокал – будто поприветствовал тостом, дальше Алекс рассмотрел пиджак от Dege & Skinner и понял, что лица обманчивы.

– Пожалуйста, пристегнитесь, – прощебетала хохлома № 3.

Jesus, даже пряжки ремней позолочены – какой же trash.

– Вы летите в Москву или транзитом? – спросил Алекс.

Его как-то не отпускало. Джентльмен благосклонно подтвердил, что да, в Москву.

– А вы?

Алекс горячо подтвердил.

– Вы что-нибудь слышали про танки?

Джентльмен скривился и щелкнул ногтем по газете, лежавшей у него на коленях:

– Вы об этом?

Самолет разбегался-разбегался-разбегался и…

– Почему вы так встревожены? – спросил джентльмен, протягивая Алексу The Times.

– Я немного боюсь летать, – соврал Алекс. – Немного нервничаю.

«Немного»? Да его колотило.

– А-а… Хотите виски?.. А то я подумал, это из-за того, что происходит в Москве. У вас бизнес с Россией?

– В общих чертах, – ответил Алекс.

Когда-то ему было приятно, что в нем не узнают русского, потом стало все равно. Он разглаживал газетную полосу, пытаясь не выдать своего смятения, потому что глаз выхватил вдруг из какой-то выноски – петитом – Nikolaev.

– Я бы вас обнадежил, что теперь самое время делать бизнес с Россией и перед вами, молодыми, открываются все пути, но увы. В России это происходит каждые двадцать лет и, кажется, ничего не значит, – заключил джентльмен, откинулся в кресле и раскрыл рот, как на приеме у дантиста.

Солнце осторожно поползло по газете. Алекс осторожно начал читать.

Какой он дурак, раньше не залез на сайт The Times, эта статья там наверняка с утра… Да никуда не залез. Меньше трахаться надо было, вот что.

Впрочем… Впрочем, впрочем. Из большой и нудной статьи не следовало ровным счетом ничего. Вернее, Алекс, выхватывая кусками, запутывался все больше. «Что означает переворот в Москве?» Какие гигантские буквы. Oh shit.

– …Не исключено, что это тот самый самолет, – брюзжал сосед.

Из «бизнеса с русскими» он сложносочиненно выводил все, что слышал про русских за двадцать лет: от недавнего Novichok до доисторического полония.

– Там были самолеты British Airways.

– Что?

– Следы полония нашли в самолетах British Airways, – повторил Алекс, не отрываясь от чтения.

Сосед замолчал, возможно, напуганный осведомленностью Алекса.

Много напыщенных претензий на аналитику, много туманных намеков, но никаких фактов. Ну да. Nikolaev якобы был в числе людей, которые вошли в какой-то чрезвычайный комитет и ездили в Сочи к [Mr. P.]у отлучать его от власти «в связи с разгулом коррупции». Последнее особенно смешно. Автор, написавший эту простыню, все кружил и кружил, все обсасывал и обсасывал единственный остроумный тезис, найденный в начале, – «Они захотели быть бóльшим [Mr. P.]м, чем сам [Mr. P.]».

– Надеюсь, это благотворно повлияет на бизнес, – заявил Алекс, возвращая газету. Он просто ухватился за тезис из разговора, ему почему-то казалось, что надо тянуть из старика какие-то подробности. Хотя с гораздо бóльшим успехом о происходящем в Москве можно было расспрашивать… ну хотя бы аэрофлотовский экипаж.

Хохлома принесла им по виски.

Алекс не очень хотел пить, но что еще делать.

– Каждый переворот обнуляет правила игры, – многозначительно заявлял Алекс.

Старик молчал.

– Мой бойфренд раньше жил в Чили, у них постоянно были какие-то перевороты, и ему кажется, что это помогло экономике.

Неизвестно, чем ответил бы на «бойфренда» отец – вероятно, микроинсультом; пожилой англичанин вряд ли был консервативен настолько, но Алекс внимательно следил – покоробит ли его это слово.

Их дернуло в подобии воздушной ямы.

– Как вы думаете? Он прав? Мой бойфренд? – напирал не очень уже трезвый Алекс.

– Я очень много об этом знаю.

– Да что вы.

– В 1998 году я входил в международную группу, которая доказывала вину Пиночета.

– Да что вы!!! – заорал Алекс так, что стюардессы выглянули из-за шторки. – Так вы следователь?!

– Не совсем, но близко, – бормотал смущенный старик, пытаясь отцепить пальцы Алекса с рукава Dege & Skinner.

– Я надеюсь, вы арестуете их всех? Вы летите в Москву, чтобы арестовать всех этих Николаевых?! – бесновался Алекс.

– Каких Николаевых?.. О чем вы?.. Прекратите, успокойтесь!

Остаток полета Алекс провел в апатии, которая всегда нападает после эйфорических доз алкоголя, и минералка с лимоном from Khokhloma не могла это исправить. Алекс засыпал, просыпался; иногда самолет сложносочиненно болтало.

Объект хочет остаться в нейтральной зоне

Все так рвались в Москву, а Алекс – нет. В длинных шереметьевских переходах он дал обогнать себя всему эконом-классу и встал в самый хвост очереди. Наблюдал за тем, как пограничная служба или менты в сторонке прессуют какого-то испуганного мужика, у которого что-то не так с визой (а тот ни бе ни ме по-русски), Алекс вяло подумал помочь, но нашелся кто-то другой. Он понял, что это может случиться здесь. Арест.

Несмотря на отупение и на то, что ему стало почти по барабану, зачем он в Москве (ребус, Matryoshka какая-то – Russian doll), он продолжал почти машинально просчитывать варианты. И сначала самым бредовым, а потом не самым, показалось, что это может быть операция спецслужб. Похищение спецслужбами (Тео, любитель конспирологических теорий, был бы в восторге). То есть отец вообще не в курсе происходящего и, увлеченный госпереворотом, не знает, что кто-то выманил его сына в Москву. Значит, арестуют, скорее всего, в аэропорту. Прямо на паспортном контроле. Алекс продвинулся к переднему краю, к самой черте, и смиренно ждал, когда красный крестик сменится на зеленую стрелку.

Между прочим, он ведь может не перешагивать. Развернуться прямо сейчас, остаться в транзитной зоне, пробить возвращение обратным рейсом, если нужно, заплатить за это… Его же силком не втащат за эту черту? Означающую государственную границу? В Шереметьево он не на территории РФ, даже будучи гражданином РФ? Это надо быстро загуглить; вспомнились истории про Сноудена, который якобы месяц провел в здешнем капсульном отеле, для такого не предназначенном. Английские журналисты специально командировались куда-нибудь со стыковкой в Москве, чтобы побродить по нейтральной зоне Шереметьево и чуть ли не простучать саркофаги… Или как уж он там выглядит, капсульный отель…

Зеленая стрелка.

А отец и не заметит. Даже если это действительно он поручал. В его круглосуточном сидении в Кремле, в Сочи, в бункере – где уж они там делают переворот? – в развороченном обыском Ново-Огареве, где бумаги клипово-печально, медленно валятся с потолка в стробоскопах, отцу явно не до того. Он в своем кофейном или коньячном бреду тотального государственного недосыпа и не вспомнит, что вызывал сына, и не заметит, что тот не прилетал, и…

Пограничник шлепнул штамп и протянул паспорт.

Алекс даже не стал вымучивать ответной вежливой улыбки.

Если уж арест в паспортной будке не состоялся, жизнь все ближе подводила Алекса к желанному варианту. Взлелеянному еще на взлете. Он приезжает в Барвиху. В отцовскую приемную – в Белый дом. В бункер. В Кремль. Куда угодно. Как это ни смешно, Алекс никогда не был в Кремле, если не считать концертного зала. Отец примет его минут на пятнадцать – с красными глазами, с взъерошенными волосами, такой Робеспьер, отвлеченный от рубания голов, – и они заключат пакт. Алекс тоже будет предельно трезв в решении проблемы. Отец начнет объяснять – почему никто не должен узнать об их родстве. Алекс будет кивать. Он все понимает. Они взрослые, деловые люди. Отец, вернее, больше не отец отпускает его. Это последняя встреча. И счастливый Алекс с дарованной волей вылетает к…

К нему наперерез бросился человек в сером пальто, как в плохих комедиях про шпионов.

И все-таки арест.

– Такси? Такси! Молодой человек, такси!

Shit.

Алекс смутно помнил семейную притчу, как его деда, приехавшего в Москву учиться и разве что не веревкой подпоясанного, так обобрали таксисты – в те времена чуть ли еще не извозчики. Впрочем, считать ли семейной притчей то, что Алекс вычитал вместе со всеми в интервью, пусть и в детстве?.. (А если не считать, то что тогда – свое?) Отец тогда очень хотел понравиться не то Москве (в которой питерская команда еще озиралась), не то «гражданскому обществу» (перед которым тоже пытались еще что-то изображать). Но, в общем, вся эта команда еще готова была вежливо отвечать на вопросы типа Who is [Mr. P.]? и имиджмейкеры расшибались в лепешку.

Однажды в те годы в их доме даже побывало телевидение. Хорошо бы, кстати, вспомнить или как-то узнать – дату, телекомпанию… Ведь хранятся же где-то архивы программ? Да. Это важно. Потому что их тогда снимали с мамой. Режиссер или журналист сажал его на диван и подбадривал: «Ну давай, обними маму». Почему Алекс и запомнил-то.

– Алексей Михайлович!

Так.

Алексей Михайлович уже успел пройти половину маршрута на аэроэкспресс и прокрутить в воображении половину «вольной жизни».

Обернулся: двое, в костюмах. Не слишком запыхались.

– А мы вас встречаем.

– А почему без таблички?

– Не надо таблички.

– Вы из ФСБ? – осведомился Алекс. Да какая разница, в конце концов.

– Мы из ФСО. Личная охрана Михаила Андреевича.

– Как вас стало много.

Тот, который постарше, протянул руку за вещами; Алекс не отдал вещи; они повернулись и пошли впереди него. Так. Если бы арестовали, шли бы сзади.

– Может, представитесь?

– Извините, Алексей Михайлович. Меня зовут Ринат. Это Юрий.

Остановились, чтобы пожать руки.

– Вы начальник охраны?

– Можно сказать и так. – Ринат достал телефон, большой, как лопата для снега. – Але, да, мы выходим из третьего выхода.

Если они сядут сзади по обе стороны, то это арест.

BMW подъехала задним ходом по полосе для автобусов. Машина, по крайней мере, реально правительственная – по номерам. Впрочем, для ФСБ не составило бы труда… Да они могли тащить его хоть с мешком на голове на глазах у всего Шереметьево. У Алекса в этом смысле не было иллюзий. Это вам не Европа.

Ринат сел вперед. Ладно хоть так.

Второй, Юрий, почему-то явно смущался и пристально смотрел в окно, хотя там не на что было смотреть (BMW расталкивала крякалкой скопление Яндекс. Такси на выезде). Может, им не положено ездить рядом с хозяевами?

Толчея такси, толчея в терминале. Как будто и не было никакой революции. А может, и правда не было.

Проехали шлагбаумы и наконец понеслись.

– Мы едем в Барвиху или в Москву?

– В Москву.

Тем лучше. «Не дома» больше настраивало на краткий деловой разговор.

Когда обгоняли автобус, в его блестящих бортах отпечатались вдруг фиолетовые отсветы. Бо-оже. Что бы ни происходило в жизни Алекса, его еще не возили с мигалкой (за исключением скорой, тогда).

Поискав кнопку, он опустил стекло – на такой скорости их всех чуть не снесло внутри нахрен, – поднял в ветер руку с телефоном и поснимал – кажется, поснимал – крышу.

– Алексей Михайлович, – укоризненно сказал Ринат.

То ли ветер, то ли протоколы безопасности.

Алекс поднял стекло и отправил видео Тео.

– А почему без сирены?

Ролику требовался достойный звук.

– Кстати, а где танки?

Ринат, кажется, усмехнулся, помолчал немного.

– Я не знаю, что вам там рассказали, но Москва живет совершенно нормальной жизнью. Да мы сейчас поедем через центр, сами увидите…

ALEX: я возглавил колонну танков

THEO: вау я трахаю лидера революции

ALEX: будешь так шутить отрублю голову холоп

THEO: что такое kholop?

ALEX: приеду расскажу

THEO: не сможешь рот будет занят

ALEX: отъебись маньяк

Взбудораженный шутливой перепалкой, или что это такое было, Алекс победно посмотрел на Юрия как на ближайшее физическое тело, просто перевел взгляд. Юрий отчего-то засмущался, стал нервничать и сильнее прежнего таращиться в окно, так, что Алекс даже подумал: вдруг он успел прочитать переписку на экране айфона. Хотя вряд ли. Да здесь вообще никто не знает английский.

Они бодро пролетели в Москву, когда и ойкнуть не успел, а ты уже в центре.

– Куда мы едем?

Танков, кстати, не было, да. Ничего подобного. Алекс особенно внимательно приглядывался, когда подъезжали к площадям. Иногда ему казалось, что слишком много народу и все как-то возбужденнее, чем раньше, но затем он видел, что народ просто ломится со всех сторон к метро.

– К Михаилу Андреевичу.

– Я понимаю, но мы проехали поворот на Белый дом.

– А мы едем к нему домой.

– Интересно… Интересно. Очень интересно. Но его дом в Барвихе.

– А это городская квартира.

Алекс подумал еще.

– Наша квартира была на Смоленской, и, насколько я помню, мы ее давно освободили. Очень давно.

– За это время многое изменилось, – оборвал его Ринат.

Объект доставлен на объект «Шипр»

Они подъехали к шлагбауму какого-то понтового жилого комплекса на Красной Пресне. Кажется, и комплекса-то раньше тут не было.

Алекс возвращался в «похищение спецслужб», только уже не так залихватски. Глупо. Если бы они задержали его сразу в аэропорту, он бы держался нагло и молодцом. Как-то больше был готов.

– И давно папа здесь живет?

Никто не счел нужным отвечать. Вернее, Ринат, буркнув что-то типа «сейчас», достал из бардачка планшетку и пошел к будке охраны.

Ой, нет. Он понял. Все оказалось еще хуже.

Алекс ждал, пристыженный, пришибленный.

Он просто не сразу сообразил. Все знают – у Михаила Андреевича Николаева новая семья. Новое жилье, стало быть. Все знают, а сын выставляет себя бедным родственником, которого даже не изволили посвятить.

Алекс на самом деле тоже знал. Новая жизнь отца открылась даже не благодаря английской прессе – обычно падкие на российскую правду, к такому событию, как свадьба третьего-пятого лица, западные «кремлеведы» отнеслись равнодушно, – а благодаря нашим. Причем – и вот уж Алекс удивился – началось, конечно, с оппозиционных сайтов, но тему вдруг деловито подхватили и государственные (ну ладно, ладно, просто лояльные) газеты. То есть вчера женитьба на балерине, гимнастке или кто она там была страшным секретом, а сегодня сервильнейшая «Комсомолка» невозмутимо ставит тайную вечерю на разворот: кто пел, кто что ел, кто в чем был. Какие-то и фотки – любительские, сделанные из-под полы! – и приглашенный эксперт по свадебным платьям рассказывает на колоночку, из какой коллекции это, в каком бутике куплено и за какие деньги. В мастерской бренда в Лондоне. Хм. Если она приезжала мерить платье, то чего ж не зашла? По-родственному!..

Все это грустно, вернее, смешно, и Алекс смеется со стороны, потому что на ком женится отец – это его частное дело. Гораздо более частное, чем вполне резонные, впрочем, отцовские же вопли: «Мне плевать, с кем ты трахаешься!» – на самом деле отец выразился покрепче – под сводами барвихинского дома много лет назад. Да. У каждого своя жизнь. За это и спасибо, папа.

Получалось совсем глупо, что сначала свадьба была государственной тайной, потом история начала просачиваться, просачиваться, попала чуть ли уже не на Первый канал (газеты отчаянно намекали на присутствие президента, но таких фотографий, если они и были, дать не решились), и недомолвки-просто – от отца, от окружения отца – превратились в недомолвки-добродушные. По сути, власти подтвердили. Да, сочетались законным браком. Пресс-секретарь доволен, как слон. И как-то так само собой, рассеянно, получилось, что единственный, кому не соизволили что-либо сообщить, был сын жениха.

Может, не так уж и не прав Тео, который считает все это византийским пиздецом и офигевает именно от мелочей, про которые Алекс, привыкший к ним с детства, переспрашивает: ну да, ну а что такого?..

Ринат возвратился с документами.

Все это унизительно, а вопросы Алекса, от которых смущается даже охрана, глупы, потому что – да – это логично: молодоженам удобнее жить в городе. Чтобы балерина поспевала на репетиции и премьеры. В Большой.

Во дворе жилого комплекса стояли ярко-желтый «феррари» (балеринин?) и старинный фольксвагеновский басик, как в фильмах про хиппи.

Когда машина остановилась, Юрий сразу же выскочил, чтобы выхватить из багажника вещи. Алекса, конечно, прибешивало все это лакейство, ну да ладно. Его куда больше нервировали незнакомое место, обстановка неопределенности, то, что Ринат улыбнулся во весь рот явно вставными зубами – типа «добро пожаловать», – и в этом тоже чувствовался зловещий маскарад какой-то, потому что зубы будто были ему чуть велики.

– Я очень извиняюсь, Алексей Михайлович, но им понадобится отсканировать ваш паспорт. Это формальность. Режим, вы же понимаете.

В холле дежурят два молодца.

Лифт в изразцах, как камин. Come on!

Алекс начинал немного задыхаться – будто по мере того, как лифт взмывал вверх, развивалась горная болезнь. Путаются мысли, и холодеют ладони.

Может, и не странно, что поменялась охрана? Отца все время перебрасывали по руководящим постам. Кремль – правительство – госкорпорации. Кремль – правительство… Не уследишь. Алекс, правда, не замечал, чтобы при этом менялись бодигарды и машины, но да ведь он и не следил. Никто не следил. Все привыкли к бесконечной тасовке [Mr. P.]ской колоды. Уже порядком замасленной. И только постаревшие валеты верили, что они по-прежнему юно, крепко, спортивно спасают Россию.

Ринат два раза позвонил, потом открыл своим ключом.

– Привет!..

– Привет.

* * *

– Как твои дела?

– Спасибо. Хорошо.

– Ты неплохо выглядишь.

– Спасибо.

* * *

– Папа, а зачем я приехал?

– Я думал, чтобы увидеть меня.

– Да, но ты меня вызвал.

– Я никого не вызывал.

– Папа! Мы оба прекрасно знаем, как все на самом деле было. Не надо сейчас, ладно?..

– Я никого не вызывал.

* * *

– Хорошо. Я вижу, разговор у нас получается веселым. Тогда скажи, пожалуйста, что происходит?

– Сын приехал навестить отца.

– Нет, я про всю эту историю – баррикады, танки…

– А где ты видел танки? Нет никаких танков.

– Папа, не делай из меня идиота!!! Весь мир знает…

– Я не знаю. Возможно, ты стал жертвой пропаганды.

– Ага! Вашингтонский обком! Госдеп, fuck… Ты меня за этим дернул? Я ради всей этой фигни пять часов летел?!

– Успокойся.

– А где [Mr. P.]-то, где?

– Он в Сочи. Он работает.

– Да что ты говоришь?! А что ж все утверждают, что он отстранен от власти? Да чуть ли не ваш же Первый канал!..

– Я не знаю, о чем идет речь. У него были определенные проблемы со здоровьем. Это правда. Но сейчас он работоспособен. Он в Сочи. Он работает.

– А-а-а! Господи! Ну почему опять, а? Почему я все время как будто бьюсь башкой в закрытую дверь!..

Ринат отпер дверь своим ключом, широко распахнул:

– Прошу!

Яркий ковер прямо в прихожей, возможно, намекал, что тут принято разуваться. Как и рядок одинаковых черных мужских туфель, запаркованных, как BMW на Старой площади. Алекс не стал. Он опасливо ступил на толстый ворс – как в джунгли, озираясь, прислушиваясь: а что здесь ждет?..

– Михаила Андреевича еще нет, – подсказал Ринат.

Алекса начал поколачивать нервный смех. Все это какая-то шляпа.

– Он в Сочи на Совбезе, да?

– Почему в Сочи? Он в Москве… Просто заседания идут одно за другим.

– То есть что-то все-таки происходит, да?

Ринат выразительно сыграл бровями, но промолчал. Юрий красноречиво разулся, прежде чем пронести в комнаты вещи. Все о чем-то молчали.

Ой, нет. Он понял. Все оказалось еще хуже.

Это еще тупее и унизительнее, чем явиться в «семейное гнездышко» бедным родственником.

Это не дом его отца. Это вообще не дом. Может, интерьер прихожей подсказал. Само ее устройство. Безликий стандарт пятизвездочных люксов. Алекса вдруг дернуло, как током, когда он увидел тщательно выложенный по нижней полке богатого шкафа никем никогда не тронутый обувной набор. Губка. Маленькие тюбики с черным, коричневым, бесцветным кремами. Колодки для сушки.

Здесь никто не живет.

Где-то дальше должны лежать бесчисленные шампуни, лосьоны и гели; шапочки для душа; коробочка с расческой, коробочка с бритвой, швейный набор… В детстве Алекс любил забирать из отелей конверты и бумагу для писем – с золочеными гербами, с водяными знаками. Как в рассказах про Шерлока Холмса, где коронованные особы слали тому зашифрованные послания. Бессмысленная коллекция. Все это и кануло где-то там – в Барвихе, в прошлой жизни.

Алекс сомнамбулически толкнул дверь шкафа, и она поехала. Он знал, что внутри вспыхнет свет и будет стандартно висеть гладильная доска. Охранники наблюдали за его манипуляциями с любопытством.

Его просто не удостоили встречей с настоящей семьей, знакомством с настоящими близкими. (Если таковые у Робеспьера есть.) С Барвихой всё в порядке. Там все и живут. Балерина и маленький сын. Газеты писали, что ему, сводному брату Алекса, то ли год, то ли… И туда-то путь закрыт. Посторонние из рая изгнаны. Алекса не то брезгливо, не то опасливо принимают в каком-то карантинном изоляторе. И ладно, если это служебное жилье действительно имеет хоть какое-то отношение к отцу. Но оно выглядит как стерильный бокс, который для Алекса распечатали, но делают вид, что «Михаил Андреевич придет домой с минуты на минуту, а вот и его тапочки».

Вероятно, вид у Алекса был такой растерянный, что Юрий смутился и унес вещи в комнаты. Ринат, напротив, излучал насквозь фальшивый восторг и бодрость. Чуть ли не хватая Алекса за руку и с радостным «Пойдемте, я вам все покажу!» он протащил его по квартире, в которой можно было заблудиться и умереть – до такой степени странными и неожиданными были переходы между комнатами, коридорчики и т. д. – скорченный Версаль. И да, конечно, никаких следов живой жизни в этих аляповатых, слизанных из журналов интерьерах.

– Здесь вы можете сейчас принять душ…

– Да я уж разберусь когда, – огрызнулся Алекс, рассматривая санузел, в котором тоже слишком много было пространства: унитаз стоял отдельно от всего – Тео шутил бы про русский трон; ванна тоже была почти в центре, не примыкая к стенам, как в фильмах про европейские замки, где если кто принимает ванну посреди большой каменной комнаты, то невозможно отделаться от ощущения, что ему там холодно и его сейчас убьют.

– Если не возражаете, можете разместиться в этой комнате.

То есть сначала сюда внесли его вещи, а потом – «если не возражаете»; ок.

– Вы пока располагайтесь, Алексей Михайлович, а минут через сорок подвезут ужин.

– Что?

– Я говорю, ужин…

– Подвезут?

– Ну да. Что-то не так?

Всё не так. Разумеется, Алекс знал, о чем речь, и застал этот дикий формат, как говорили, еще сталинских времен, когда в семьи, слишком занятые партийным и государственным строительством, утром, днем и вечером приходили мужчина и женщина. Мужчина нес опечатанные судки из кремлевского комбината питания. Женщина надевала фартучек и чинно разливала чинной семье содержимое фарфоровой супницы… Гребаные биточки.

Только рюмки из графинчика перед обедом не хватало – для полноты совка; как и все персонажи [Mr. P.]ской колоды, отец считал себя молодым питерским атлетом, алкоголь не признавали все они и, кажется, гордились этим равнодушием к земному. Но когда тузы, короли и валеты обрюзгли, говорят, там многие стали попивать. Алекс замечал в теленовостях: набрякшие веки, ставшее землистым лицо.

«Сталинское кормление» в их семье продолжалось недолго. Когда была мама, такого треша и быть не могло, а потом в Барвихе появилась своя кухарка.

– Не стоит беспокоиться, вам подвезут.

– Ринат, вы что, меня не понимаете?

Они стояли в очередном загибе интерьеров и смотрели друг на друга. Дело было даже не в eating out[4].

– Мне запрещено выходить?

– Алексей Михайлович, разумеется, вам ничего не запрещено.

– Тогда я пошел?

– Нежелательно, чтобы вы выходили.

– Да что, fucking shit, здесь происходит?!

Краем глаза Алекс видел: в Москве смеркается.

– Лучше воздержаться от выхода в город сего-дня, – журчал Ринат, делая упор на «сегодня», и Алекс понял, что, если он сейчас попытается вырваться, этот человек с искусственными зубами, с искусственными глазами свернет ему шею. Как курице.

– Я не понял, это исходит от отца или исходит от вас?

– Считайте, что это общее мнение. Скажем так, это наша оценка окружающей обстановки.

– «Считайте»? – взорвался Алекс. – А где мой отец? Он точно просил меня приехать? Что с ним? Вы с ним разговаривали? Вы вообще имеете к нему какое-то отношение?

Он достал айфон, демонстративно набрал – «абонент временно недоступен».

– Ваш отец на Совбезе.

– А где [Mr. P.]?

– Я думаю, там же. – Ринат пожал плечами.

– Серьезно? Вы меня за идиота держите? Почему я должен вам доверять?

Ринат достал из кармана красную корочку. Damn. Это самое тупое, что может происходить.

– Я действительно майор Федеральной службы охраны, если вы об этом. Поверьте, в ближайший час…

– А где? Где написано, что вы шеф охраны Николаева? – почти кричал Алекс, выхватив зачем-то удостоверение (но даже не пытался читать); Ринат отточенно не реагировал на резкие движения и стоял монументом спецслужб.

– Это нигде не написано.

Алекс тяжело дышал. Так. Не допускать панической атаки.

– Алексей Михайлович, мы с вами взрослые люди…

– Fuck you! – Алекс швырнул корочку так, что она шлепнулась о стену, как лягушка, и хлопнул за собой дверью. Дверью «своей» комнаты. Они все-таки заставили его играть по их правилам.

ALEX: представляешь я даже не могу сходить в душ чтобы не потерять контроль за ситуацией

THEO: ах ты грязный мальчишка

ALEX: тео я серьезно тут происходит какая то хрень

В пустой, электрической, невообразимо какой квартире – где-то – пробило восемь. Часы с боем. Jesus.

THEO: +74959567200 телефон посольства uk в москве отдел для подданных uk

THEO: если ты не можешь звонить дай мне любой сигнал я позвоню им

THEO: также я могу позвонить в форин офис сообщить администрации колледжа и написать твит что ты подвергаешься опасности и тебя затащили в москву

ALEX: спасибо тео

ALEX: до этого вроде еще не дошло но я буду иметь в виду

THEO: алекс это может быть очень серьезно

ALEX: спасибо

ALEX: ты кстати помнишь что мы не подданные uk?

Объект находится в состоянии сильного алкогольного опьянения

Ринат стучал-стучал ладонью по двери как-то извинительно-плоско, будто боялся поднимать шум, хотя какие тут могут быть соседи; отошел; вернулся, отпер.

Алекс валялся на диване – ноги в кедах на подушке, демонстративно – и поболтал бутылкой с виски, из которой, впрочем, не было выпито и четверти.

– Тут отвратительный бар! Джина нет! Вообще-то я пью только джин.

– Доставили ужин.

– А ничего, что я пью? Папочка не рассердится?

Ринат промолчал.

Алекс проследовал за ним прямо с бутылкой, в коридоре примеряясь, как бы огреть седоватый, идеально остриженный затылок.

Накрывала скорбная девушка с явно «сделанным» лбом. Не советские фартучки, конечно, но все же белый верх – черный низ.

– А вы тоже балерина? Или кто там? Олимпийская чемпионка?

И девушка, и Ринат у двери молчали. Жутковатая трапеза.

– А я думал, тут все – гимнастки какие-нибудь…

Она, вселенская скорбь, поставила ему правильный стакан под виски на салфетку, не салфетку – круглую бумажку в кружавчиках.

– А-а-а! – ржал Алекс. – Здесь правда все такое! Fuck! Стакан на подставочке!..

Его веселило все: посуда, жюльен с грибами, какой-то отварной, прости господи, картофель с руб-леной зеленью; все это был такой пиздец, как будто над миром, как ночь, расползается восемьдесят второй год.

Он ржал. Остальные молчали.

Он не стал есть. Ушел, но вернулся за бутылкой.

Его не удерживали.

Его оставили в покое на час или на два.

Почему так плохо грузятся сайты? Ну, что новенького? И кем теперь его отец? Новый «на-циональный лидер», или зам, или и. о.?.. Сыну «национального лидера» нельзя быть англичанином. Сыну «национального лидера» нельзя быть пидором. Так что, возможно, прямо сейчас в Кембридже заметают его следы и стирают всеобщую память. Это представлялось так, будто люди в костюмах химзащиты входят в дирекцию колледжа; вот они вламываются к ничего не подозревающему Тео, выволакивают его из постели; Тео пытается биться, как лев, но его опутывают шлангом, конец которого сейчас воткнут в глотку и пустят газ; кстати, Тео всегда спит без трусов; он представлялся каким-то Лаокооном, обвитым змеями; еще виски; пизде-е-ец.

Часы.

Электричество.

Плафоны здесь – уменьшенные копии плафонов со станций московского метро, только в метро в них воткнули энергосберегающие бандуры, несоразмерные, так что это похоже на порно с использованием внешних средств, а здесь никакого энергосбережения. Разумеется.

…Ринат заглянул снова – на сей раз без стука. С минуту он рассматривал это молча: Алекс сидел на ковре перед шкафом, и всюду валялись книги. Шлеп. Шлеп. Алекс брал из шкафа очередную, пролистывал, протряхивал, и она летела к остальным.

– Что вы делаете?

– А на что это похоже? На обыск? – заржал Алекс.

– Алексей Михайлович, я не могу давать вам советы, и это вообще как бы не мое дело, но скоро приедет Михаил Андреевич, и, может быть, вам стоит как-то привести себя в порядок?

– Вы, кстати, к обыску-то готовы? Морально… А то щас стук в дверь, и мало ли… Революция – она штука такая… Сегодня арестовываете вы, а завтра арестовывают вас…

– Вы уже весь день говорите о какой-то революции, но о какой? Вы в окно-то посмотрите, Алексей Михайлович.

Алекс будто того и ждал, хотя почему «будто»?

– В окно-о? Окно выходит во двор. Может, вы меня на улицу выпустите? Я посмотрю…

Ринат пожал плечами и отвернулся, собираясь выйти.

– А что же вы меня не остановите? – прокричал ему Алекс. – Вот я шарюсь в бумагах Михаила Андреевича Николаева. Видного государственного деятеля. Бывшего вице-премьера, а теперь – я уж даже не знаю, кто он тут у вас теперь… А может, я английский шпион? Может, меня завербовала MI8?

– Ми-8 – это вертолет, – брезгливо ответил Ринат. – Знаете что? Ложитесь-ка спать. Уже поздно, и мне правда неизвестно, когда он приедет.

За окном черно, из-за осеннего ветра с листьями кажется все время, что кто-то мечется под фонарем.

– А, ну то есть ок? Я могу и дальше рыться в его бумагах?

– Здесь нет его бумаг.

– Вот именно!!! – Алекс вскочил и чуть не уронил бутылку на ковер. – Здесь нет его бумаг. Ego Wall[5]. Здесь никаких личных вещей нет. Здесь ничего его нет, понимаете?

– Нет.

– Вот эта квартира, в которую вы меня затащили, не имеет к нему никакого, ни-ка-ко-го отношения!..

– Слушайте. Не хочу вам грубить. Но проспитесь, а?

– А книги?! – истерил Алекс. – Думаете, я что, не помню его книг? Вы знаете, он, конечно, старый мудак, но читал он много, раньше, по крайней мере, он все-таки филолог, и была куча книг, которые мы привезли еще из Питера, например, и… А это? Что это?!

Алекс начал бурно потрошить уже и верхние полки – они оказались заставлены тяжелыми однотипными томами; они уже не шлепались, а бахали, как…

– Что это за хрень?! «Великий князь – Восходящий узел орбиты»?! «Монголы – Наноматериалы»? Что, fuck? «Российская энциклопедия»? Кому вообще нужна бумажная энциклопедия, кто этим пользуется?! Словарь – чего? Кто это собирал? Дизайнер интерьеров? По цвету обложек?.. Что это за бред!!!

Ринат невозмутимо промолчал и сходил за кофе. Когда он вернулся, Алекс сидел в отупении среди энциклопедического разгрома. П – пертурбационная функция.

– Я волнуюсь за фотографии.

– Какие фотографии?

– Если это квартира моего отца, то я бы хотел найти наши семейные фотографии.

– Я не уверен, что они здесь.

– Я забыл, как вас зовут. Неважно. Я не знаю, что у вас тут обо мне говорят. Я ведь уехал учиться. Я ведь не покидал свою страну, как тут, наверное, думают… И я, естественно, не взял с собой никаких семейных фотографий. Это было бы просто странно. – Алекс нервно хмыкнул, отпил кофе и несильно облил им ковер, чудом не попав на себя. – Конечно, я мог их отснять, но… И вот теперь я беспокоюсь. Я, блядь, очень сильно беспокоюсь! Очень. Сильно. Беспокоюсь.

Ринат, кажется, начал терять терпение.

– Слушайте, Алексей…

– Я рано потерял мать! – Алекс оборвал его, поднял вверх указательный палец. Ему самому, вероятно, казалось, что он выглядит сейчас многозначительно и грозно. – У меня осталось очень мало ее фотографий… Очень. Мало. Фотографий. Вы понимаете?

– Я думаю, вы…

– Кстати!!! А где его рабочее место?

– Что?

– Ну стол? Стол-то у него тут есть, за которым он работает?.. Как этот… Сталин, fuck, на плакатах, где он, знаете, ночей не спит…

– Я вас очень прошу, давайте вы ляжете спать.

– У них всех на рабочих столах сейчас фоточки! – Алекс вытаращил глаза и схватил Рината за рукав. – Это типа модно, да?.. Ну, я уж не рассчитываю, что там фотка моя или мамы моей… Но уж ее-то фотография должна быть?

Алекс так выделил «ее» и так топорно изображал безумие, что Ринату, видимо, пришлось переспросить – безо всякого, впрочем, интереса:

– Кого «ее»?

– Ее! И сына! Или у них дочка? Писали же, что вроде сын?

– Алексей Михайлович…

– Да вы идиота-то не изображайте, хотя у вас хорошо получается, конечно… Ну? Ну Валерия Иглинская! Его новая жена! Даже у нас в газетах были фотки с их свадьбы… О! Сейчас я вам покажу!

Теперь Алекс уронил телефон. Не безумный принц, а позорище.

– Спокойной ночи, Алексей Михайлович.

– Стойте, стойте… стойте! А скажите, у них правда есть сын?

– Спокойной ночи!

– Ну скажите, скажите, мне правда это нужно знать! Я брат, я что, не имею права знать?..

Это было уже перебором даже для цирка.

Ринат вышел.

Алекс остался.

Help yourself.

– Ты не найдешь, чего ищешь.

– Fuck, что?!

– Выражаться будешь в другом месте.

– Ах, папочка, ах, прости, пожалуйста! Вырвалось!

– Перестань паясничать.

– Тогда ты, может, мне объяснишь то, что сейчас сказал?

– Ты не найдешь эти фотографии.

– Ты охренел? Между прочим, это очень важные для меня… Ты не имеешь никакого права…

– Ты ошибаешься.

– Я не ребенок!!! Когда ты поймешь, что люди рядом с тобой имеют право на свою жизнь?!

– У тебя есть своя жизнь.

– Ты реально думаешь, что просто послать меня на хрен, без фоток, без памяти – это прямо самый крутой подарок в мире, да?!

Но все законы погасила
Для самого благая ночь.
И не ответчик он за сына,
Ах, ни за сына, ни за дочь.

– …А вообще, конечно, да. Ты прав. Папа. Это очень крутой подарок. Потому что мама такого не получила. Она не смогла сбежать… И мне плевать, что там говорили врачи, но я знаю, что это из-за тебя!..

Там, у немой стены кремлевской,
По счастью, знать не знает он,
Какой лихой бедой отцовской
Покрыт его загробный сон.

– …И я не знаю, что потом эти гребаные психологи тебе наплели, что я этим манипулирую, что я этим чего-то добиваюсь… Господи, папа, как можно было им верить?! Как можно всерьез думать, что ребенок…

О, годы юности немилой,
Ее жестоких передряг.
То был отец, то вдруг он – враг.
А мать?
Но сказано: два мира,
И ничего о матерях.

– Короче. Мне надоела вся эта хрень, и я валю обратно в Лондон, как только ты отдашь мне эти фотки. Хотя бы одну. Нет, fuck, не прошу!!! Если ты не отдашь эти фотки, то я вскроюсь прямо здесь. И мне похеру, как ты будешь объяснять всему миру, что твой сын сдох, запертый в какой-то кагэбэшной квартире, прямо во время этого вашего…

– Я убрал эти снимки для твоего блага. Тебе нельзя их давать.

– Серьезно?! А что случится?

– Я понимаю, что ты не сам ищешь эти снимки, тебя попросили друзья, за которыми, возможно, стоит английская разведка или по крайней мере пресса, но это почти одно и то же.

– Ты параноик. Ты все такой же гребаный параноик!.. Кому, вот скажи, какой еще, на хрен, разведке могут быть интересны старые семейные фотки?!

– Они не семейные. Хотя это снято у нас дома.

– Что – это?

– То, как ты сидишь на коленях у [Mr. P.]а.

– Что?!

– Тебе было пять лет.

– Погоди. Я ничего не догоняю. Ты серьезно думаешь, что мы говорим об этом?! Во-первых, на черта… Я даже забыл, что такие фотки есть…

– Ты о них знал. И о них знают те, кто стоит за твоими английскими друзьями.

– То есть ты думаешь, что какие-то древние фотки, на которых [Mr. P.] сидит с каким-то чужим ребенком, это какая-то сенсация? И это кому-то нужно?

– Они готовы разыграть любую карту.

– Прости, но ты реально сошел с ума. Господи. Ты сумасшедший!

– Они могут выдать это в печати за фотографию [Mr. P.]а с дочерью, за что угодно.

– За что?! Ха. Ха-ха. И кто-то типа решит, что я – дочь [Mr. P.]а? Сменившая пол, что ли?

– Кстати, я не исключаю, что даже в это могут поверить. Особенно если всплывут некоторые факты твоей биографии.

– Так. Ладно. Я правда старался. Я правда не скажу никому, что ты сумасшедший. Я прошу только об одном. Мне нужны фото с мамой. С МАМОЙ, fuck, ты вообще слышишь меня?!

– …Могут иллюстрировать в британской печати и еще одну клевету на [Mr. P.]а, которая становится популярной в маргинальных кругах Запада.

– Люди, нам всем пизда. Сумасшедший захватил власть.

Объект просыпается ночью

Адски хотелось пить.

ALEX: я похоже вырубился

ALEX: ты спишь?

Спит, конечно. Даже в Лондоне уже ночь.

Комната отвратительная. Алекс рассматривал ее, лежа навзничь, как впервые: горел свет, обои отливали многообразным перламутром. Здесь – картина из жатой кожи, там – репродукция Бориса Вальехо.

ALEX: здесь такая обстановка как будто я в приемной нотариуса из зажопинска а не в правительственной резиденции

ALEX: ах да ты вряд ли поймешь что такое zazhopinsk

Страшно затекла нога. Возможно, еще и в этом дело. Алекс еле поднялся и поковылял туда, где, ему казалось, была кухня; теперь-то у него было полное ощущение, что он действует во сне.

ALEX: все таки спишь да сукин сын?

ALEX: может меня тут убили а ты спишь

Всюду горел свет. Алекс хотел было налить воды из чайника, но тот оказался горячим, и это первое, что насторожило; в холодильнике никаких бутылок с водой не нашлось, а в кухне – кулеров. При мойке был маленький кранчик, вероятно, фильтр, но Алекс не решился.

В туалете кто-то смыл воду, и Алекс дернулся.

ALEX: fuck похоже отец здесь похоже что он в сортире неловко как то вышло да

Алекс метнулся к кофемашине, принялся копошиться, сначала вставив капсулу не так, а потом так. Он неожиданно нервничал. Ну да, все когда-нибудь заканчивается. Даже Совбез. Что сказать отцу? Почему-то Алекс, полностью готовый и почти что отрепетировавший все варианты еще в Кембридже, сейчас проснулся беззащитным, будто без кожи. Она вся ушла на зажопинские картины. Перелеты, переходы; стрессы, сны. Он паниковал. Почему эта встреча случится именно сейчас, когда он совсем не в форме? Может, еще не поздно вернуться в комнату и прикинуться спящим, потушить свет? Это был бы отличный вариант, но, дебил, зачем ты шумел кофемашиной?.. В туалете обстоятельно мыли руки. Да, отец.

Да и потом, утром ведь опять улетит – в Сочи, не в Сочи; в Питер, в Нюрнберг. Надо быть мужиком и закончить все сейчас. Брать быка за рога, жестко, без церемоний; начинать сразу с… Нет, «что происходит» даже не надо, это не его, Алекса, дело – и всё: на свободу с чистой совестью. Мысли уехали уже далеко: на какой лондонский рейс он успеет, если через полчаса оформит на сайте билет.

Из туалета вышел парень-охранник, как там его, да господи; Алекс еще и стоял чуть ли не вплотную к двери, и это уже не выглядело так, будто они здесь случайно столкнулись. В ночи. Юрий даже не вздрогнул. Выучка ФСО. Да, его зовут вроде Юрий.

От растерянности Алекс протянул ему руку.

Epic fail.

– Доброе утро, Алексей Михайлович! – чуть ли не крикнул Юрий.

– До утра еще, кажется, далеко. – Алекс кисло улыбнулся.

– Вы в туалет хотите? Так возле вашей комнаты есть еще один.

– Я хочу кофе. – Алекс вернулся к кофемашине, взял кружку и стал смотреть на улицу. Удивительное дело. Одно окно в этой квартире все-таки выходило на улицу, неоживленную, тем более ночью; по ней медленно-нудно ехала какая-то подметалка, побивая окрестности отсветами желтых мигалок.

Алекс ждал, что охранник уйдет, но видел в отражении в окне, что тот и не собирается.

– Разрешите, я тоже сделаю кофе?

– А чего вы меня спрашиваете? Это ваша квартира.

Жужжание кофемашины, шорох-круговерть коммунальной сеялки-веялки под окнами – все это создавало какую-то хорошую паузу, и уместно было уже уйти, даже не начиная разговор. Но Алекс все-таки дождался, когда это закончится. Он хотел спросить про питьевую воду.

– Мой отец не приехал?

– Боюсь, что нет.

Какой смысл был спрашивать.

– У вас есть с ним какая-нибудь связь?

Юрий подумал и сказал:

– Боюсь, что нет.

Ну что же, по крайней мере честно.

Алекс сухо кивнул и проследовал в свою комнату, хотя считать эту комнату «своей» – уже какой-то bad taste[6].

Как ни странно, Юрий явился за ним следом – через минуту.

– Что-нибудь еще?

Они стояли друг перед другом с большими керамическими кружками, как в полицейском детективе – старом, еще до эпохи Starbucks’a.

– Я могу попробовать связаться с ребятами, которые сейчас непосредственно при нем.

– Вот это было бы здорово! – ответил Алекс, впервые – искренне. Ну надо же. Первый раз за эти сутки кто-то действительно готов что-то для него сделать.

Юрий ушел.

ALEX: тут секьюрити кажется стажер

ALEX: они все время боятся что я сбегу

ALEX: бедный он даже ночью в доме ходит в пиджаке как же их всех тут затренировали

ALEX: ему по моему самому как то не по себе что надо от меня не отходить

Юрий вернулся и не успел еще и рта раскрыть, как Алекс спросил:

– Юра, а почему вы не снимете пиджак?

Будто сбитый с заготовленных слов или мыслей, парень вдруг растерялся:

– Я на задании.

– Сегодня я – ваше задание, – сказал Алекс с таким значением, что получилось, как в плохом порнофильме, и в этом жанре и продолжил: – Снимите пиджак.

Юрий помедлил, затем скинул пиджак: белая рубашка вся оказалась в каких-то сбруях.

– Ого. Это для пистолета?

– Это чтобы спина не уставала.

– А жаль. – Алекс саркастически рассмеялся, и на этом его шутка кончилась.

– Я позвонил ребятам…

– И?

– Никто из них не доступен.

– Это нормально?

Юрий помедлил.

– В принципе да, – неуверенно начал он. – Такое бывает. Они могут быть в воздухе. Тогда мы не можем делать частные звонки, а надо официально звонить на борт… Вы же понимаете, Михаил Андреевич достаточно мобилен… Он может, например, вылететь – ну в тот же Бочаров Ручей или, там, в Хакасию, с первым лицом они достаточно часто…

– Ладно, хватит, а то мне вас жалко, – прервал его Алекс.

Он собирался сказать что-нибудь в духе «хватит выкручиваться», но это было бы жестко. Зачем обижать человека, который очевидно тебе сочувствует… И потом, все они здесь в одной лодке. Как ни странно.

ALEX: я читал что большинство самоубийств происходит именно в это время перед утром

ALEX: это самое тоскливое время

Алекс впервые всерьез – подумал? почувствовал? – что отца нет в живых. Сколько суток происходит все это? – почти не слышимое на поверхности, как глубинные-глубинные толчки. Когда об этом начали писать The Times, The Sun?.. Сколько дней нужно, чтобы русский путч, по обыкновению, пожрал сам себя?.. Бессмысленный – и… бессмысленный.

Умом-то Алекс понимал, что этот парень мог соврать что угодно, и неизвестно еще, какие у него инструкции, и никому он наверняка не звонил, но не мог отделаться от этой картинки из чего-то хрестоматийного, кажется, «Лангольеров»: летит себе самолет куда-нибудь в Хакасию и на борту его все мертвы. Штурвал – крк, крк – поворачивается сам собой.

– Алексей Михайлович.

Или не сам собой.

Юрий стоял на пороге комнаты, уже опять в пиджаке.

– Я предлагаю вам проехать со мной.

Ого.

– Это что, типа «караул устал»? – нервно пошутил Алекс, хотя такие шутки прокатывали только с помешанными на истории задротами вроде Тео.

ALEX: погоди ка тут вечер перестает быть томным

– Я предлагаю вам просто проехаться и развеяться.

При этом Юрий сделал неопределенный жест, обращенный вместе со взглядом к потолку. Алекс понял, что комната прослушивается, а то и просматривается. А значит, все его пьяные вопли над энциклопедией и даже, стыдно сказать, последующее…

– Я переоденусь, выйдите пока, – скомандовал Алекс, хотя, если на него все время смотрят, какое это имеет значение? Но на самом деле он быстро разыскал паспорт и пауэрбанк. Все важное надо иметь при себе: неизвестно, где ты окажешься – в камере или в Шереметьево.

Ночь над миром.

Наблюдение за а/м BMW E46 г/н А330УЕ 150 RUS

Ему еще нужна была минутка, чтобы понять, что делать. Ехать, не ехать?.. Можно просто отказаться, что, впрочем, не значит, что ему, если захотят, не вышибут мозги прямо в этой комнате. Наоборот, Юрий похож на человека, который хочет вывести его из игры. Может, с риском для собственной карьеры и даже жизни… Не то чтобы на Алекса нахлынул этот детский романтизм, скорее, так он просто подбадривал и даже развлекал себя.

Ну а что?..

И – главное – поставить метку в геолокации! Алекс отчего-то не сомневался, что эта «конспиративная квартира» может растаять к утру как дым. Тоже, как в каком-то попсовом кино.

Юрий явно нервничал. Возможно, он знал, что сюда кто-нибудь сейчас приедет и они не успеют.

Ладно. Shit happens.

Надо доверять своему спасителю.

THEO: fuck вот ты написал тут целую войну и мир пока я дрочил в душе шутка lol

Алекс выскочил на лестничную клетку, не попадая рукой в рукав куртки; Юрий опередил его и мигом сориентировался: лифт едет. Кто-то сюда едет. Куда еще.

– Идемте пешком, – скомандовал Юрий.

Они быстро спускались по лестницам, у Алекса стучало в ушах, оттого что все это оказывается правдой. Неизвестно, что именно.

– Ваше величество, пойдемте в подвал фотографироваться? – пробовал похохмить он.

– Что?

ALEX: omg да тут не с кем пошутить на тему русских царей

THEO: что за хрень у тебя там опять происходит?

На нулевом этаже Юрий попросил Алекса задержаться, потом вернулся и махнул рукой. На посту охраны сидел человек, но почему-то и бровью не повел. Видимо, в операцию по спасению Алекса было вовлечено много людей, и это все больше походило на какой-то план. Заговор спецслужб. Прогрессивной части спецслужб.

Увидев, к чему катится и что консервативного [Mr. P.]а сменяет еще более консервативный «коллективный [Mr. P.]» (vive la Times!), они приводят к власти молодого, европейски образованного принца.

Что-то подобное было с Александром I, когда убили его отца, и овдовевшая императрица, заговариваясь над трупом, вспомнила, что коронована тоже, и собралась было принимать власть, но кто-то на нее рявкнул: «Россия устала от старой немки, России нужен молодой русский царь!»

Домашняя заготовочка для Тео.

И кто ж тогда, получается, старая немка?..

– А куда мы идем?

И – черт. В куртке было холодновато. Outfit так себе, на голову падал не совсем снег и не совсем дождь – рассмотреть можно было только под фонарем, но слишком задирать голову Алекс боялся, потому что не хватало еще влезть в лужу и промочить единственную обувь.

Сейчас. Утром-то купит. Если отпустят.

– К моей машине.

Если все это действительно заговор, то вполне логично, что машину Юрий запарковал далеко за пределами двора: она стояла на обочине – какой-то побитый жизнью BMW-купе, выбор стритрейсера или сутенера. Алекс жадно вдыхал воздух воли, озираясь на мокрой оранжевой улице, на которой теперь даже подметалок не было.

Тронулись наконец – да неужели?

Сзади подъехало Яндекс. Такси и заблокировало «бэху». Так. Началось. Алекс напрягся. Или сразу кончилось. Может, как раз и не стоило пристегиваться. Такси мигнуло фарами. Юрий вопросительно смотрел в зеркало, потом матюгнулся одними губами, как-то выкрутился, вырулил, и они поехали.

Алекс смотрел в зеркало. Такси, кажется, тронулось за ними, а может, и нет.

– Поднажмем?

– А ты хочешь? – усмехнулся Юрий, и Алекса вжало в сиденье, прежде чем он разложил для себя по полочкам это новое «ты».

Гнали они недолго и буквально через пять минут забились в какой-то переулок, и Юрий пригибался, чтобы разглядеть медленно ползущие в свете фар знаки платной парковки.

– Уже приехали? – не понял Алекс.

– Да. Идите за мной, – ответил Юрий, вернувшись и к «вы», и к командному тону, без которого немыслим заговор.

И они пошли – мимо расслабленной компании, мимо контейнера для строительных отходов, – фасад был затянут сеткой и закрыт лесами, пришлось пригибаться, куда-то постоянно протискиваться. Алекс ожидал чего-то большего. Гонки по ночным проспектам, 200 km/h in the Wrong Lane[7]. И вот этот дисциплинированный приезд в центр же, тон Юрия – разочаровал, что ли?.. Алекс понял, почувствовал, что это не импровизация, и не безумие, и не революция, а вот какая-то почти бюрократическая упертость в инструкции.

Он понял, что его ведут на встречу с отцом, и сразу стало скучно.

В подворотнях кто-то ссал, кто-то то ли пил, то ли целовался, то ли всё сразу – даже удивительно: жилье за многие миллионы, самая мякотка, русский модерн – и ни лампочки во дворах, открытость полнейшему маргинальному разгулу.

Они вышли к какому-то бару, не бару, вывеска скромно светилась, но ничего не сообщала; у входа курили несколько человек, а сразу за дверью лестница круто спускалась, подсвеченная понизу, как на корабле.

– Что это? Штаб восстания? – саркастически осведомился Алекс.

Охранник спускался первым, что могло значить, что это не ловушка хотя бы.

Да он уж понял, что не ловушка (почти уже «увы»), просто отец не рискует светиться на служебных квартирах, под камерами, под жучками, в мире, где все друг друга слушают – как в National Geographic все друг друга жрут.

Однако же место выбрано экзотическое. Снаружи притон, но внутри даже почти прилично – по виду нескольких респектабельных господ, попавшихся навстречу. Внизу ждал и вполне нормальный гардероб, и Алекс чувствовал себя глупо, перекладывая паспорт из куртки в задний карман джинсов.

Они прошли зону возле бара, порядком подзабитую. Столики, невнятная толкотня у темного аппендикса подвала, кажется, туалетов; помещение то и дело сворачивало, уровни то и дело прыгали – ступенька вниз, ступенька вверх.

Все прояснилось, когда Алекс увидел в конце пути сине-подсвеченных, как в аквариуме, актрис травести. Двухметровый красавец с внешностью манекена, испорченной макияжем и париком, ужасным голосом выводил: «Хочешь сладких апельсинов?»

Алекса пробило на ха-ха.

– Это что, гей-клуб?

«Хочешь, я убью соседей, что мешают спа-ать!»

ALEX: да ты не поверишь где я вдруг оказался

ALEX: ты просто упадешь

Сама мысль, что видный государственный деятель Николаев, обезумев от конспирации, мог назначить сыну встречу в гей-клубе, казалась гомерически смешной.

Звезда травести подвывала и немного гримасничала, потому что в песне Земфиры настал особо драматический момент – про «отдам все песни»; Алекс хохотал в голос, и на него, кажется, косились; Юрий, возможно, растерялся, но нюансы уже не разглядеть.

Объект занимался пропагандой, записи переданы для правовой оценки

– Это что? Какая-то провокация? – весело спрашивал Алекс, напирая на Юрия, потому что иначе тут ничего не услышишь и не донесешь.

Юрий мотал головой.

Звезда травести принимала цветы и раздавала поклоны, степенно и как-то даже монументально, как Зыкина (а может, просто боялась уронить парик или, там, поролоновые вставки). Зазвучало что-то другое, и Алекс уже схватил Юрия за локоть и просто потащил обратно по коридорам – туда, где потише. У барной стойки слишком тесно сидели люди, и это не годилось для разговора. Они остановились в каком-то углу, подсвеченном торшером: здесь были пустые птичьи клетки.

Теперь напуганным казался Юрий.

– Мне реально плевать, что он об этом думает и что он этим хотел сказать! – вещал Алекс, распаляя себя все больше. – Зачем вообще весь этот цирк: притащить меня в Москву, затащить в гей-клуб… Это ведь его идея? Ну да, я гей, и что? Я не намерен это скрывать и не скрываю ни от друзей, ни от знакомых, и что? Мне нечего стыдиться. Я понимаю, что вам тут трудно это понять, принять, но вообще-то это нормально. И я не знаю, вот этот план меня сюда вытащить – это что? Попытка шантажа или что?

– Нет, нет. Конечно, нет. Алексей Михайлович, – повторял Юрий как заведенный, но сверх этого ничего внятно объяснить не мог. Кажется, его заклинило.

– Что «Алексей Михайлович»? У меня здесь все-таки какая-то встреча?

– Нет, нет…

– Что – «нет»?

ALEX: в правительственную охрану все таки должны брать более стрессоустойчивых а то детский сад какой то хоть жалобу его командованию пиши

ALEX: ты там что спишь что ли?

ALEX: прекрати все время спать когда я с тобой разговариваю

– Так, мне вся эта хрень надоела, я лично собираюсь чего-нибудь выпить, раз уж я вырвался из Мордора. Будешь джин?

– Я за рулем.

– Утю-тю, какие мы все серьезные. Эй!.. У вас есть Hendrick’s?.. Хотя бы Beefeater?.. Как вы тут живете-то все… А что есть?

Алекс в итоге сам пошел к бару выяснять, какой есть джин, но еще он хотел дать Юрию время как-то очухаться. У стойки пришлось ждать, пока обслужат парочку студентов – парня и девушку, – возбужденных самим фактом своего тут присутствия. Он в татуировках, восходящих на горло; она полуобрита, что-то распадается на голове сложной пальмой. Они счастливы. Всем здесь насрать на какую-то там революцию, понял Алекс вдруг. Или они об этом даже не знают.

К Юрию и клеткам Алекс возвращался задумчивый, да еще и с виски, потому что тем неизвестным науке маркам джина, которые могли ему предложить, он как-то не стал доверять.

– Я думал, вам это нужно.

– А?

– Извините, пожалуйста. Я думал, вы хотите развлечься…

Это была такая дичь, и Юрий был так жалок, что Алекс – после минутного ступора – начал хохотать.

– Ты сам-то тут бывал?

Юрий то ли смутился, то ли возмутился – да как вы могли подумать!.. – но Алекс уже просто не мог остановиться:

– Извини, видимо, меня отпускает… Не, я все понимаю. Учитывая, так сказать, специфику…

Юрий сделал попытку тоже посмеяться, поддержать, но у него это получилось просто страшно. Как у робота, который учится.

– Юра, давай ты просто выпьешь, не выноси мне и себе мозг, ок? Хоть ты. А обратно на такси поедем. Тут ехать-то… Так о чем я говорил?

– О специфике.

– О какой?! Ах да. Не помню, к чему это, ах да, помню. Ты геев-то никогда не видел.

– Видел.

– Где? В своей фээсбэшечке?.. Вот ты и думаешь, что это как папуасы… В смысле, большинство населения тоже так думает, а в первую очередь – твои дружки из казармы… Но разница, может быть, в том, что они это думают в контексте убить: папуасы, экзотика, не норма, уничтожить.

– Почему папуасы?

– …А вот другая часть этого общества, чуть меньшая, считает, что этих людей, таких, как я, не надо убивать. Не надо их сердца превращать в радиоактивный пепел, или что там у вас по Первому каналу хотели сделать… Ну и на том, как говорится, спасибо. Но для них – то есть для вас – это все равно какие-то другие существа, гуманоиды, я не знаю. Где-то в глубине души. А почему папуасы? Да потому что бусы. Господи, какая херь, даже вискарь – и тот какой-то паленый!.. Вот ты думаешь, что мы папуасы и кидаемся на яркие бусы, стекляшки или что там было. Ну, генетический код у нас такой, типа без бус не можем… Ты что, про туземцев не слыхал? Открытие Америки?

Юрий хлопал глазами.

– Или ладно, вот понятнее объясню, вот мусульмане. Вот они должны совершить хадж, обязательно, хотя бы раз в жизни.

Юрий рефлекторно огляделся, хотя парни за соседним столом – с черно-четко выточенной растительностью на лице – были уж скорее турками. Да и какие здесь кавказцы.

– Так вот, это я все к тому, что гей-клубы – это не хадж. Или, там, гей-парады. Все почему-то думают, что гея хлебом не корми, но дай пошагать в строю, если, например, он выехал в какую-то европейскую страну. В Берлин, там, или куда… А потом знакомые, которые натуралы, спрашивают: ну, вчера был гей-парад, даже по Первому показывали, ты же пошел?.. Как – не пошел?.. Вот у них реально ломаются мозги. Они не понимают, что на хрена мне сдался этот гей-парад?! И гей-клубы – это тоже не то чтобы бусы, при виде которых вот я, папуас, теряю волю. Ой, раз я гей, то, конечно, я сутки не могу прожить без гей-клуба, меня срочно надо сюда доставить…

Алекс распалялся, заказал еще, а Юрий только бормотал: «Извините, Алексей Михайлович».

– Понимаешь, у меня нормальная жизнь. У меня есть близкий человек, мы живем вместе. По выходным мы приезжаем в Лондон, где этих клубов – вагон и три тележки, притом не таких. О, ты бы знал, что там творится… Ну мы можем сходить, посмотреть какое-нибудь шоу такого типа, как вот здесь, но смысл? Мы предпочитаем ходить в галереи, в театры…

Очередная дива – слышно – тем временем завела что-то из Селин Дион.

– Вот тебе здесь нравится?

– Нет! – горячо заверил Юрий.

– А мне-то почему должно нравиться? Я такой же человек, как ты… Абсолютно… Нет, слушай, в Лондоне куда приличнее, хотя бы вокал…

Все дальнейшее было чистым актом садизма. Потому что дурацкий клуб наскучил очень быстро, и если бы Алекс был как мать Тереза и если б он – тем более – верил в искренность, наивность (и легкую недоразвитость) спутника, то следовало бы ехать быстро обратно в квартиру. Уже подступало утро, там явно намечалась пересменка, и надо было бы изобразить, что никто не покидал объект, чтобы папуаса Юрия не вышибли из ФСО. Вместо этого – зачем-то – на злом кураже (а так и бывает от плохого алкоголя) Алекс потащил его по местам боевой славы. Какой-то бар, не то что внешне понтовый, но там надо знать, по какой лестнице подняться, в какой звоночек позвонить и что сказать; какая-то непростая бургерная…

– Меня от них просто тошнит, – не унимался Алекс под новый набор шотов; он уже сам не понимал, где врет, где троллит, а где что. – Вот меня Тео спрашивает: а че ты не съездишь на каникулы к друзьям в Москву, а че ты не затусишь, не встретишься. – Алекс не считал нужным пояснять, who is Theo, потому что собеседник был для него вообще как мебель. – Ну, во-первых, я не такой, как они. Не знаю, почему так. Ха, это не потому, что ты подумал, потому что среди них пидоров, знаешь, тоже вагон и три тележки… Нам повторить? Да, нам повторить, спасибо.

THEO: эй что у тебя происходит ты в порядке?

THEO: я правда спал да с тобой тут заснешь как же

THEO: эй хорош молчать а то я подумаю что уже пора звонить в посольство

– Ты видишь? Вот, например, я. Очень непафосно одет. Вот смотри. Эти часы. Это просто Apple Watch. Весь мир – smart и функционален, и только наши русские мудаки обвешались ролексами в двадцать лет, как я не знаю что… Я не пафосный, я не гоняю на «порше», я не занимаюсь яхтингом, я вообще всегда был для них фриком в этом смысле… Но зато сейчас я на своем месте. А вот что с ними со всеми будет, когда тут у вас все это гребаное чучхе накроется, а у них такой garbage[8] в голове, вот уж я не знаю… Так уже никто в мире не живет, понимаешь?! Я знаю молодых ребят, миллионеров, которые self made men, – Алекс таращил глаза, делал какие-то жесты и задевал рюмки.

Юрий таскался за ним, как манекен. Как нанятый. Все время молчал. Может, и правда не было ничего, кроме должностной инструкции физически охранять это физическое тело, поэтому он и реагировал «никак» на фонтан историй о том, как Алекса только после школы оставили в покое в плане охраны, и год в МГИМО стал опытом совершенно новой жизни; иногда казалось, что чему-то Юрий все же удивлялся. Например, самой идее есть бургер не в полиэтиленовых, а в каких-то серьезных, нитяных, кажется, перчатках.

Рассветало, что, возможно, означало конец карьеры Юрия, и сейчас он начнет превращаться в пепел, как вампир. Но Юрий оставался невозмутим. Они наконец сели в такси, пьяного Алекса (перелеты, перепады, часовые пояса) было не заткнуть, и он прямо при водителе толкал нарочито громкую речь о том, что «вот ты думаешь, что нас прессуют и так далее, мы вынуждены скрываться и так далее, а это полная хрень, сказки для бедных, наоборот, для всех этих, о которых я говорил, это чуть ли не главная норма, и вообще-то это никакое не меньшинство, а как бы наоборот, они всё решают, и, если бы я туда влился, у меня бы тоже там все было в шоколаде, но я просто не хочу иметь с ними ничего общего, ха, это вот тоже такой мой протест, получается, хотя папаня-то мой знатный гомофоб, то есть как бы смешно, что я их ставлю на одну доску». Вряд ли Юрий что-то мог понять. Он сидел впереди с совершенно непроницаемым видом. Таксист – тот да, иногда кидал слегка недоуменные взгляды в зеркало; сзади творился какой-то распад речи и, может, даже личности.

Карета превращалась в тыкву.

Уже во дворе, когда прошли пешочком шлагбаум и будку охраны, Алекс побил себя по щекам и громко сожалел, что еще не зима. Как хорошо было бы растереть лицо русским снегом. Здесь собаки не ссут, потому что – кажется – нет ни собак, ни людей.

На ваш исх. № 497 сообщаем, что член правительства не приезжал на «Шипр»

Свежевыбритый Ринат был уже на посту: он пил кофе, листая ленту какой-то соцсети, – вот уж неведомо, где зависают люди этой профессии. Алексу лишь лучезарно улыбнулся. Да все было согласовано. Скорее всего.

– Доброе утро.

И прослушано. И прочитано.

– Составлю вам компанию? – Алекс рывком развернул стул спинкой вперед, сел, но чуть не упал (тоже вперед).

Он все еще надеялся, что всеми своими рывками как-то деморализует противника. Как делает насекомое.

Продемонстрирует, что он не испуган.

– Я думал, вы уже попили кофе, Алексей Михайлович.

– Знаете, вот как раз до кофе у нас как-то и не дошло.

Алекс отчаянно ерничал, даже и не зная, на что намекнуть – на все напролом; мрачный Юрий пошел делать ему кофе. Алекс зря наивно высматривал, какой взгляд кинет взбешенный шеф охраны на своего подчиненного или что ему выскажет.

– Ну как? Ну как вы? – начал Алекс глумливо-светский разговор.

– Да вроде ничего, спасибо, Алексей Михайлович.

– Клиент ваш так и не обнаружился?

– О ком вы? О своем отце? Почему. Он здесь.

– Да что вы, – откликнулся Алекс, продолжая издеваться.

Кофе он отпил уже без улыбки.

Как это ни смешно, такого Алекс совсем не ожидал. Формально пребывая здесь лишь ради краткой аудиенции, в какой-то момент он поверил, что сюр так и кончится сюром. Отец не появится. Понятно, что безболезненный отъезд обратно в Шереметьево – без обещанной встречи, с ветерком, с мигалкой – был совсем уж оптимистичным вариантом, но так далеко Алекс старался не загадывать: там как пойдет.

В итоге к разговору, на который он настраивался все это время и, может, полжизни, именно сейчас он был и не готов.

– И где он меня ожидает? В бильярдной? В гостиной? В кальянной?

– Вас? Нигде. – Ринат наконец нашел возможность подколоть и насладился паузой сполна. – Михаил Андреевич приехал в семь тридцать, узнал, что вас нет, и пошел отдыхать.

– Вообще-то вы могли и позвонить.

– А смысл? В девять тридцать, по его просьбе, я его разбужу. Тогда вы и переговорите.

– То есть вы предлагаете мне прождать полтора часа? Как посетителю в приемной?

«Полтора часа» было с потолка. Алекс не только не понимал, сколько здесь времени, но и ленился смотреть.

– Алексей Михайлович, вы прождали порядка восемнадцати часов. Неужели не потерпите еще полтора?

Алекса пробило на ха-ха.

– Это, знаете, была такая история… Наверняка, впрочем, не знаете, но, может, что-то слышали… Как Коперник, перед тем как его сожгли на костре, сказал: «Я подожду еще сто лет, если сам Господь ждал зрителя пять тысяч лет…»

– Это был Кеплер, – ответил охранник с милейшей улыбкой. – И кстати, его не сожгли.

У Алекса испортилось настроение.

– А я хочу поговорить с ним сейчас.

Шутки кончились.

Потому что полтора часа сейчас – это было бы самое оно. Алекс принял бы душ. Почистил зубы. Стоило собрать те свои вещи, которые он успел уже раскидать, потому что краткий деловой разговор, и Алекс – он предчувствовал такой счастливый исход, – отлученный от церкви, отрекшийся от престола, выходит к машине, не задерживаясь более нигде. Михаил Андреевич очень занят. «Михаил Андреевич очень занят». Как всегда.

Кстати, еще одно, что было теперь железно: всегда, когда Алекс находится в этой квартире, надо заряжать айфон, и в принципе держать на ста процентах все девайсы и пауэрбанк. И все – в зоне видимости.

Так что, прежде чем устроить бунт, Алекс пошел и воткнул айфон.

Потому что просто сидеть на попе эти полтора часа означало принять их гребаные правила игры.

Алекс пошел, пошел, дернул пару дверей, нашел запертую, на которую он, впрочем, и думал с самого начала; подсмотрел в щелочку, стал бить ладонью и неестественно, как в сериале, выкрикивать:

– Отец!.. Папа!.. Это я! Открой!

На лице Рината, который пришел на крики, не было ни паники, ни озабоченности.

– Алексей Михайлович.

– А я не с вами разговариваю!

– Мы можем попробовать как-то без этого обойтись?

– Может быть, вы не будете так сильно рисковать своей работой?

– Я понимаю, что вы устали, перенервничали… Немножко выпили…

– Come on, dude! Ты не слишком много на себя берешь?

– Перестаньте ломиться в дверь.

– Ой, как страшно, – дурачился Алекс, но долбиться, впрочем, почему-то перестал.

– Я требую, чтобы здесь вы подчинялись приказам начальника охраны.

– А кто главнее – сын или начальник охраны?

– В этой ситуации – начальник охраны.

– В этой ситуации? Значит, все-таки революция? – глумился Алекс, но победой это все равно не выглядело. Ринат просто развернулся и пошел.

– Мы так никогда и не встретимся! Меня так и не допустят к тебе! О-о! – возопил Алекс, скребясь и оседая по двери. Как ни странно, это получалось у него гораздо естественнее, чем «отец» и «папа» накануне. Проба на роль обезумевшего принца – это было хорошо, но бессмысленно (Ринат посмотрел и пошел дальше).

– Я буду стримить! – крикнул еще Алекс, но вряд ли Ринат это понял.

Сначала он действительно пытался заснять что-то через скважину (сбегав за айфоном).

ALEX: ты видишь ты видишь это он лежит там на диване в спортивном костюме

ALEX: вон там в углу рукав видно и ногу

ALEX: его наверняка возят мертвого чтобы сбить меня с толку

ALEX: был такой анекдот он сам любил его рассказывать

ALEX: иностранный журналист спрашивает брежнева правда ли что по москве вместо вас возят чучело?

ALEX: брежнев отвечает это наглая ложь вместо чучела возят меня

Тео превращался в адресата шизофрении и потому молчал.

В Лондоне нет еще даже семи.

Алекса тряхануло, потом еще.

Предположительно, 5 %-ный раствор тетрабората натрия содержался в компоте

Тряхануло раз, потом еще.

Они с польским фермером – английским аристократом – разом посмотрели вверх, как на Бога, но «ремни» не зажглись. На панели горела одинокая сигарета. Алекс знал, что официальная реакция всегда запаздывает за самолетной реальностью: болтанка успевает благополучно завершиться, прежде чем командир экипажа включит сигнал «пристегните ремни», а стюардессы начнут отбирать еду.

Шуршат, громыхают неудобные, страшные «простыни» – английские газеты были консервативнее российских и все еще любили неудобный гигантский формат. Простыни громыхали страшными словами и возвещали то ли смерть, то ли арест [Mr. P.]а. (Все было так консервативно, что Алекс, почти носитель языка, долго не мог взять в толк, при чем тут интерн. Какой еще bloody интерн?.. Косвенно, по грамматике, понимая, что тут что-то не так, он, тайно и стыдясь, чтобы не дай бог сосед-аристократ не распознал в нем засланного врага, слазил в приложение. Он даже не помнил, когда пользовался им в последний раз. Intern – интернировать. Ок. Алекс просто не знал этого слова.)

…Как они задолбали, fuck. Алекс измучился, вертя газету так и так, потому что очередная колонка с толкованием того, что в Москве, ползла, как змея, через весь колоссальный лист, и это было невозможно читать.

Чтобы разгрузить глаза и мозги, он вернул весь этот громыхающий ком соседу, взял аэрофлотовский журнал – тот, что потоньше – SkyShop? – дешевские шмотки, ну ладно, – и начал перелистывать с красивеньких часов на бессмысленные браслеты из вулканического камня. Он через полжурнала сообразил, что здесь только на русском – фермер может что-то заподозрить, – не ожидал от «Аэрофлота» такой Podstava и Kolkhoz! – но может же юный английский dandy просто рассеянно таращиться на гламур и красоту.

Подошла хохломская стюардесса:

– Желаете что-нибудь заказать в нашем магазине на борту?

Не та, что была на самом деле. А такая. Высокая, стройная; короче, никакая, как манекен; ее ярко накрашенные губы и подведенные глаза к тому же нехорошо напоминали что-то неживое.

– Нет, спасибо, – с иронией отозвался Алекс. – Хотя нет, минуточку!

Он показывал на страничку с косметикой, страничку, в которую и фотохудожники, и дизайнеры вложили все свое чувство прекрасного.

Он часто видел это, когда летал. (Летал «Аэрофлотом» Алекс редко, но и ассортимент его скайшопа не обновлялся, кажется, никогда, и дело все равно кончалось тем, что Алекс скучающе перебирал эти странные, странные товары, хотя однажды чуть было не купил Тео что-то типа зажима для купюр. Но кто в наше время носит кэш?)

Красота – и, очевидно, бессмысленность этой неведомой хрени, цветовая гамма и вот это все – завораживала.

Рекламировались два вида непонятно чего: это «что-то» помещалось во флаконах толстого стекла, принадлежало к двум разным маркам, но, видимо, к одному виду косметики, хотя и внешне различалось довольно сильно. В одном случае флакон был заполнен мелкими шариками. Розово-перламутровые, они действительно походили на жемчужины, как (красивенько) и назывались в аннотации. В другой банке лежали шарики побольше и не совсем идеальной формы. Как, может, камушки с моря. И не скучно-розовые. Их цвета озадачивали: белый, серо-жемчужный, сиреневый, розовый, желтый, какой-то мятно-голубой; мягкие, пастельные оттенки; господи, на что это похоже; каждый полет Алекс заходился от какого-то рудиментарного детского восторга и не мог вспомнить, на что это похоже: на конфеты, что ли, какие?..

– На что это похоже?

Стюардесса склонилась к Алексу все с тем же манекенным равнодушием, но первое, что удивило Алекса, – аромат чистого тела вместо парфюма – это было так же странно, как уловить вдруг запах сырой воды.

– Это – дуэт пудр. – Она показала на камушки-конфеты, и на ее ногте Алекс увидел вдруг щербинку не щербинку, а будто бы песчинка попала под шеллак, и это было второе, что его стало странно беспокоить. – Благодаря тонкой, почти прозрачной текстуре сочетание пудр легким жестом кисточки придаст лицу естественную яркость и свежесть. А вот это – базовая пудра с эффектом коррекции и выравнивания тона. Освежающая гелевая текстура при нанесении превращается в праймер с матирующим эффектом. Но я не уверена, что она есть на нашем рейсе.

– А как вот – они же разноцветные, как они придадут лицу естественный цвет? – приставал Алекс, с которым творилось странное: он не хотел отпускать стюардессу от себя. – Оно что, будет синим, если я синим шариком помажу? Или желтым?

– Не могу вам сказать.

– Почему это? Я считал, в бизнес-классе с бо́льшим вниманием относятся к запросам клиентов!..

– Я думаю… Вы позволите? Я думаю, это как с фресками Судного дня в Солсберийском соборе, – вдруг вклинился фермер. – Знаете, там десятиметровые, наверное, фигуры Адама и Евы, и кажется, что это идеальный телесный цвет. А подойдешь, начнешь смотреть, там тяп-ляп как будто наляпано какими-то грязными цветами: там и зеленый… Мне почему-то запомнился зеленый.

– Все идеальное телесное состоит из грязи.

Алекс не понимал, что с ним происходит. Во-первых, у него стоял.

Он заставил разыскать и принести обе пудры. Его впервые и странно будоражила власть.

– Мой вопрос в чем? – доставал он несчастную стюардессу. – Мне интересно, какая у них консистенция. Вот эти шарики – это как? Если они скатаны, то, получается, это жирное что-то, плотное, типа глины? Но «пудра» же значит сухая? Иначе это какой-то тональный крем!

С отсутствующим лицом страдалицы стюардесса распечатывала флаконы.

Безвольна и бесправна.

Пассажирам бизнес-класса здесь позволено все.

Алексу казалось, сейчас от натяжения лопнет ткань его джинсов. Все кончится как-то не так, что он кончит, потому что в этом как раз было бы какое-то поражение – а ему сносил башню незнакомый коктейль, – несокрушимость и власть.

Он зачем-то нюхал содержимое баночки с одноцветными комочками, пахло как вся косметика, ничего особенного, ему почему-то больше нравился, например, примитивно-приятный, даже приторный запах кондиционера для белья; достал горошину, или как там, «жемчужину», растер между пальцами.

Вот не поймешь. Не глина. Не совсем. Как будто и порошок на тканевой основе внутри.

– Разрешите? Проверю – мажется?

Он провел указательным пальцем по красной форменной юбке, истошно-красной сейчас, оставляя густой мазок – как там? – телесного?..

Восторг странный, нелепый – даже сердце зашлось – от вседозволенности, что ли, – и даже; это уж тем более неожиданно.

– Разрешите? Разрешите? – повторял он, якобы учтиво, на самом деле никакого разрешения не спрашивая.

Он глумился над формой, как будто вершил акт актуального искусства (создавал свои фрески); он особенно долго, тщательно, садистски-сильно растирал голубую горошину по тому месту, где, по его расчетам, должен быть сосок, все пытаясь нащупать и сдавить этот сосок – другую горошину; голубое, не дополненное другими оттенками и не создавая, значит, телесного, жалко-бледно мазалось по красному, и казалось, что сосок Алекс все-таки нащупал, и как раз на нем оставляется сейчас этот невнятный синяк.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Задушевные (англ.).

Вернуться

2

Черт (англ.).

Вернуться

3

Опасная, загадочная, зловещая, использующая слишком много грима (англ.).

Вернуться

4

Обед вне дома (англ.).

Вернуться

5

Доска почета (англ.).

Вернуться

6

Дурной вкус (англ.).

Вернуться

7

200 км/ч по встречной (англ.).

Вернуться

8

Мусор (англ.).

Вернуться