Деб Калетти
Отдаю свое сердце миру

Посвящается Джону, Сэму и Нику.

Мое сердце принадлежит вам.

В сумеречном небе над головой не было ни облака. Но где-то далеко, с юга, буря медленно двигалась в их сторону…

Альфред Лансинг, «Лидерство во льдах. Антарктическая одиссея Шеклтона»

Deb Caletti

A HEART IN A BODY IN THE WORLD

Published by arrangement with Simon Pulse, an imprint of Simon & Schuster Children’s Publishing Division и литературного агентства Andrew Nurnberg

All rights reserved. No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Publisher.

Text copyright © 2018 by Deb Caletti

© И. Литвинова, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

1

Аннабель Аньелли пытается прийти в себя. Она шокирована тем, что произошло только что возле придорожной закусочной «Дикс». Она в ступоре. И вдруг – бывает же такое – истерзанная душа словно срывается с цепи. Аннабель сжимает белый бумажный пакет со злосчастным оранжевым логотипом Dick’s. Бургер еще теплый. Кола плещется, поднимая бурю в стакане, пока Аннабель силится прогнать мрачные видения недавнего прошлого. Просыпавшиеся на дно пакета ломтики жареной картошки шуршат, как маракасы.

Конечно, она слышала эту поговорку: «Путь в тысячу миль начинается с одного шага». Сразу вспоминается плакат в кабинете тренера Квана: на фоне заката – силуэт девушки, бегущей вверх по крутой горной тропе; облака расступаются, и божественные лучи раскрашивают пурпуром величественные горы. На том плакате нет ни паники, ни брошенных салфеток, ни растрепанных волос. Ничего похожего.

Куда она бежит? Если бы знать…

Почему она бежит? Трудно сказать. Иногда происходит срыв. Сорваться легко, когда ты уже сломлена худшим из того, что может с тобой случиться. Когда подавлена чувством вины и напугана. Ты просто срываешься. Как будто сжатая внутри пружина только и ждет подходящего момента, чтобы выстрелить.

И вот теперь, на парковке у «Дикс», Аннабель Аньелли больше не пытается совладать с собой. Она проиграла. Вчистую. Она бросает машину и бежит трусцой по тротуару в довольно бодром темпе. Тренер Кван мог бы гордиться. Ее прошибает пот, мысли прыгают кувырком, и она выглядит немного дерганой для отличницы по жизни. Быть доброй и милой, держать все под контролем – это большая, очень большая работа, в последнее время слишком обременительная для нее.

Становится только хуже. Что и говорить, такое часто бывает: спираль неудач закручивается все туже. Аннабель бежит довольно долго, уже начинает темнеть. Тьма сгущается – в прямом смысле, а не только в ее жизни. Опускается ночь. Тяжелые облака заволакивают небо, угрожая обрушиться ливнем. Все против нее: ночь, дождь, усталость.

Она преодолевает полпути вдоль Бродвея – загруженной автомагистрали Сиэтла. Потом сворачивает на Черри-стрит и вскоре оказывается на тропе, огибающей озеро Вашингтон. На дворе март, и это означает, что солнце садится около пяти или половины шестого вечера. Она понятия не имеет, который час. Прохожие в капюшонах, сутулясь от холода, выгуливают собак. Мелких и крупных псин дергают за поводки: слишком большая роскошь – обнюхивать территорию, когда небо так черно. Велосипедисты – один, два или двадцать – проносятся мимо, спеша домой с работы. Колеса шуршат по асфальту. Рюкзаки болтаются за плечами. Узкие блестящие велосипедные штаны отбрасывают метеоритные полосы люминесцентного желтого цвета. Зажигаются уличные фонари.

Она бежит дальше. Накрапывает дождик, но это пустяки. Пакет с бургером исчез (в мусорном баке, надеется она, хотя не может сказать наверняка), но у Аннабель в руке стакан с колой, и сумочка успокаивающе бьется о бедро. В закусочную «Дикс» ее занесло после тусовки с Заком Оу и Оливией, поэтому на ней джинсы и свитер, и сейчас ей очень, очень жарко. Ее куртка в машине; спортивный костюм для бега и кроссовки – дома. Но все это не имеет значения.

Позади район Лэски и парк Сьюард, и жутковато оставаться наедине с озером цвета индиго и вечнозелеными деревьями-великанами, грозно размахивающими ветками. Страх – вот что гонит ее вперед. Впрочем, бежит она не только от страха, внушаемого парком Сьюард и происшествием у закусочной, но и от постоянного ощущения тревоги, собственной беспомощности и осознания того, что ее судьба в чужих руках.

Вообще-то не следовало бы устраивать пробежки в этой части города. По ночам здесь небезопасно. Грабят. Убивают. Но, странное дело, ей как будто море по колено. Все нипочем. «Попробуй, достань меня, – храбрится она. – Думаешь, я боюсь?»

И тут ей в голову приходит другая мысль: «Так бы бежать и бежать куда глаза глядят».

Вот как рождаются большие идеи: что-то вспыхивает в мозгу, когда происходит короткое замыкание. И всякие куда, почему и не знаю сплетаются в мельчайший клубок клеток, различимый только под микроскопом.

Большие идеи могут привести к великим делам. Большие идеи могут привести к катастрофе. Клетки начинают делиться.

В кармане жужжит телефон. Она уже давно должна быть дома. Родные беспокоятся. Она отмахивается от этой мысли, но чувство вины пополам с ответственностью сталкиваются с болью в икрах и пальцах ног. Так уж устроена Аннабель Аньелли: она считает, что всем должна. Это заставляет крутиться шестеренки тревоги. Наконец она останавливается, задыхаясь от усталости.

Слева от нее простирается парк. Она с рождения живет в Сиэтле, но никогда не бывала здесь. «МЕМОРИАЛЬНЫЙ ПЛЯЖНЫЙ ПАРК ДЖИН КУЛОН» – читает она табличку. ГОРОД РЕНТОН. Она отхлебывает колу, комкает стакан. Хруст картона успокаивает. Она ходит по кругу, восстанавливая дыхание, потому что знает, как отреагируют мышцы, если этого не сделать. В груди жжет.

«Помоги мне, Кэт, – мысленно молит Аннабель. – Что мне делать?»

«Не сдавайся», – отвечает Кэт.

Видите? Кэт – ее лучшая подруга, поэтому она понимает. Кэт знает Аннабель лучше, чем кто-либо – ну, может быть, не считая той, кто сходит с ума в эту самую минуту и названивает по телефону. Аннабель тянется к жужжащей трубке.

– Мам, я в порядке, – говорит она.

– О боже, Аннабель. Господи Иисусе, где тебя черти носят? – Именно так: боже, Иисусе и черти запросто уживаются в одной фразе – но в этом вся Джина Аньелли. Для нее католическая вера – не только религия, но еще и суеверия, защита, традиции. Она редко ходит на мессу, но у нее на кухне над дверью висит обязательное распятие, в ящике комода хранятся четки и перетянутая резинкой стопка похоронных карточек-извещений о смерти родственников. Аннабель с трудом верится, что среди людей еще есть католики. Но католическая церковь существует вот уже тысячи лет и будет существовать еще столько же, несмотря на критику в прессе и слухи о скором исчезновении, как это случилось с Hostess Twinkies[1].

Неужели Аннабель еще может верить во что-то? Было бы неплохо иметь веру, но, похоже, она ушла навсегда.

– Я в парке Джин Кулон. В Рентоне!

– Что? Почему? С кем ты там? Ты что, выпиваешь?

Ха. Если бы.

– Нет, я не пью! Я бегаю.

– Ты бегаешь там? Что значит: бегаешь? А где машина? Боже правый, ты хоть знаешь, как я волнуюсь? Да я чуть не умерла от волнения.

Волнуется! Мама всегда волнуется! Она волновалась еще до прошлого года, еще до того, как появилась причина для волнений. Беспокойство – еще один способ, которым Джина пытается всех уберечь. Оно сродни молитве. Вот что происходит, когда твоя мама охвачена беспокойством: ты сама невольно впадаешь в панику. Тревога становится фоном твоей жизни, как навязчивая мелодия из гастронома. Ты просчитываешь каждый шаг, просыпаешься среди ночи с учащенным сердцебиением. Ты притворяешься храброй и делаешь все, чтобы доказать, что ты не такая трусиха, как она. Постоянное беспокойство (о том, где ты находишься, с кем дружишь, обо всем и вся, но только не о том, о чем нужно беспокоиться) передается и тебе. Ты в опасности. Мир полон угроз и предательства. У тебя нет ни единого шанса выжить.

Как будто беспокойство что-то гарантирует.

Как можно чувствовать себя в безопасности? Сложный вопрос. И вполне уместный, потому что Аннабель сложно устроена. Под маской симпатичного и хрупкого создания скрывается душа, полная отчаяния и убитая горем.

– Со мной все в порядке, мам.

Конечно, это не так. Она определенно не в порядке.

– Малкольм пытался отследить тебя по Интернету, не знаю уж, как! А я собиралась позвонить деду и отправить его на поиски. Можешь себе представить, в каком я была состоянии. Аннабель, ты не смеешь вот так просто исчезать чуть ли не на целый день.

Малкольм – младший брат Аннабель. Технологический гений, тринадцатилетний Макгайвер[2]. Задрот, зануда, маленький друг. Эд Аньелли – дедушка. Прозвище – Capitano[3]. Бывший владелец и босс компании по упаковке замороженной рыбы, после выхода на пенсию он стал шкипером собственного корабля-автофургона, на котором разъезжает по стране. Ныне дед живет в соседнем доме. Еще есть собака Бит неизвестной породы. Небольшой пес коричнево-рыжего окраса. Сверхшустрый похититель нижнего белья. Карл Уолтер – временный бойфренд мамы – менеджер отдела в компании AT&T[4]. Ярый фанат футбольной команды «Сиэтл Сихокс». До сих пор уверен, что печенье Pop-Tarts и фруктовый напиток Hi-C – достойный выбор в питании. И, наконец, Энтони. Отец Аннабель и Малкольма. В прошлом – лучший спортсмен школы и сбежавший родитель, ныне отец Антоний, священник церкви Святой Терезы близ Бостона. Также известный как Этот Негодяй Отец Антоний – так называет его Джина с тех пор, как он ушел из дома шесть лет назад, заявив, что с него хватит. Аннабель тоже прекратила с ним общение. Вот такая она, la famiglia. Семья.

– Аннабель, Аннабель! Ты куда пропала?

– Я здесь.

– Почему ты затихла? Ты заставляешь меня нервничать.

Матери могут свести с ума, но матери знают своих детей.

Либо сейчас, либо никогда.

– Я не собираюсь домой.

– Что значит: ты не собираешься домой? Разумеется, ты идешь домой. У меня в руках ключи от машины. Малкольм! – кричит она. – Найди по GPS парк Джин Колон!

– Не Колон. Кулон. Cu. – Поднимается волна истерики. Она готова лопнуть от смеха. Cu – аббревиатура culo, что на итальянском сленге означает задницу. – Но тебе не нужно приезжать. У меня в кошельке сто двадцать баксов, подаренных на день рождения. Я видела тут неподалеку гостиницу «Бест Вестерн».

– Мы будем через полчаса, если я не заплутаю.

– Я не собираюсь возвращаться домой. Серьезно.

– Аннабель, прекрати сейчас же. Я серьезно. И серьезнее, чем ты думаешь! Что произошло у Зака Оу? Что-то ведь произошло. – Джина почти скороговоркой произносит имя Зака Оу. Получается Закоу. Звучит как название интернет-магазина обуви для сумасшедших.

– У Зака ничего не случилось.

– Это как-то связано с «Подземельями и драконами»?[5]

– Мама, нет…

Как это объяснить? Даже самой себе?

В голове прокручиваются недавние события: вот она уходит от Зака. В прекрасном настроении. На душе легко – во всяком случае, гораздо легче, чем на протяжении всех последних месяцев. Они даже повеселились. По дороге домой она замечает заснеженный хребет Каскадных гор[6] вдали. Зрелище настолько прекрасно, что ее переполняет чувство благодарности к природе-матушке. В машине играет iPod. Звучит старая песня, которую она скачала у матери, – британский альтернативный рок времен накладных плеч и длинных волос, вечный источник положительной энергетики. «Я живой! Такой живой!»[7]

Ее передергивает от этих слов, но она старается не обращать внимания. Впереди, у обочины, медленно вращается вывеска закусочной «Дикс». Восхитительный запах бургеров на гриле проникает в салон через решетку радиатора. Повинуясь внезапной прихоти, она тормозит у закусочной. Ее вдруг одолевает голод. Такой животный голод, что даже бодрит.

Она делает заказ и расплачивается, вставляя купюры в кассовое окошко автомата. Нажимая рычажок, достает соломинку для напитка и хватает стопку салфеток. Потом забирает пакет с едой, стакан с колой и поворачивается, чтобы уйти.

За ней в очереди стоят два молодых парня. Один из них, в армейской куртке, явно нетрезв. Пошатывается, опираясь на своего друга.

– Эй, красавица, – заплетающимся языком произносит он, обращаясь к Аннабель. – Поди-ка сюда.

Он приближается. Тянется к ее руке. Она чувствует, как его пальцы впиваются в кожу сквозь рукав.

– Чед, идем, старик, – говорит другой парень.

– Она красотка. Я хочу красотку.

– Чед, отвали.

Аннабель выдергивает руку и пытается пройти, но ее не пропускают. От бодрящего настроя – я такой живой – не остается и следа. Словно парализованная, она стоит столбом, сжимая в руках пакет, чувствуя себя маленькой и беспомощной. Приятель увлекает пьяного Чеда в другую очередь.

– Еще немного – и я бы вмешался, – доносится у нее из-за спины мужской голос. Мужчина худой как макаронина, в коротком шерстяном пальто с толстым шарфом на шее. У него добрые глаза. Аннабель готова его расцеловать. И не только, если честно. Ей плевать, даже если он курит марихуану или целыми днями бренчит на гитаре в подвале дома своей матери. Сейчас ее ничто не волнует, кроме предложения о помощи.

Все вместе: грубая хватка, ощущение собственной уязвимости, острое желание поцеловать спасителя – обрушивается на нее лавиной. Несправедливость происходящего грохочет, крушит и грозит похоронить ее заживо. Аннабель нужно быть сильной, способной постоять за себя, но она понятия не имеет, как этого добиться. Противно думать о том, что какой-то парень может ее спасти, потому что она знает, что так не бывает. Она больше не хочет когда-либо испытывать страх, парализующий волю. Она видит себя воительницей, готовой дать отпор любому, кто посмеет ее тронуть. Она хочет быть женщиной из тех, кто всем своим видом говорит: «Руки прочь» и «Со мной шутки плохи», кто может пошутить о силе своей вагины и припугнуть шпану отрезанием членов. Поговорить жестко. Как положено смелым и взрослым. Типа: «Отвали, пока цел».

Ей хотя бы просто верить в то, что она может вести такие разговоры, но даже это не получается. И не только из-за того, что случилось девять месяцев назад. Против реальности не попрешь. Реальность не изменить словами. Аннабель – молодая женщина. Ростом метр шестьдесят. Весит она пятьдесят килограммов. История – ее собственная и всего мира, в которой собран опыт многих лет и даже вчерашнего дня, – лишний раз подтверждает уязвимость женского пола. Ее безопасность как женщины, благополучие и свет, который она несет миру, зачастую все так же попираются. Это совершенно очевидно.

К тому же она красива, и это то, что люди видят в первую очередь, а иногда единственное, что они видят. Красота – одновременно и сила, и слабость, но чаще всего слабость, по крайней мере, до сей поры. И хотя никто к ней не прикасался (речь не об этом, но для многих женщин это больной вопрос), после прошлогодних событий она кое-что понимает, несмотря на то, что предпочла бы обойтись без таких уроков. Она понимает, что, когда дело доходит до драки, в прямом или переносном смысле, надо полагаться на сознательность и доброту других. А это, как ей слишком хорошо известно, самое ненадежное, на что можно положиться. Порой это как тонкая ниточка. Тончайшая, почти невидимая.

Она чувствует хрупкость этой нити, когда пьяный парень хватает ее за плечо, и понимает, что ей некуда идти и ничего нельзя сделать, если он решит причинить ей боль. Она не сможет одолеть его. Все, что у нее есть, – это ее голос, но даже от него пользы не больше, чем от крика во время урагана.

Она снова мысленно возвращается в тот кошмар, и счастливый день меркнет, бодрящая музыка исчезает, как и здоровое чувство голода. Остается лишь потребность выкарабкаться из-под завалов лавины и убраться куда подальше. Так она оказывается здесь, в парке Джин Кулон в Рентоне. Под круговерть мыслей ноги сами несли ее вперед, и вот теперь она стоит на парковке, пытаясь объяснить матери свое внезапное решение.

– Аннабель! – чуть ли не кричит Джина. – Хватит молчать! Говори, в чем дело.

– Я не вернусь домой. Я собираюсь бежать и бежать вперед. Пока не доберусь до Вашингтона, округ Колумбия. – Конечно, это попахивает безумием, утопией и обреченностью, даже будь она двукратной победительницей марафона. Затея глупая, драматичная и наивная. И еще идеалистическая. Разумеется, у нее нет ни малейшего представления о здешних реалиях. Нет никакого плана. Никакой команды. Не говоря уже о физической подготовке. Ее ждет полное фиаско. Но сейчас она чувствует лишь то, насколько лично ей это необходимо. Жизненно необходимо.

Да, в этом вся Аннабель Аньелли.

– Это ПТСР[8], Аннабель, – взывает к ее разуму мать. – Помнишь, что говорила доктор Манн? Про гипервозбуждение, безрассудство? Тебя опять мучают флешбэки? Ты плохо спишь, я знаю. Поговори со мной. Ничего подобного просто так не делают. Люди, которые собираются… они планируют, Аннабель. Месяцами. Надо ведь… ну, я не знаю! Столько всего предусмотреть! Нельзя же вот так, разом, сорваться с места. Я приеду за тобой. Не сходи с ума.

Не сходить с ума? Похоже, уже слишком поздно.

2

У синего кита самое большое сердце – весом более 450 килограммов, размером со среднюю молочную корову.

Сердце землеройки может поместиться на ногте большого пальца человека.

У мимариды, осы-крошки, самое маленькое сердце, длиной всего 0,2 миллиметра. Его можно увидеть только под микроскопом.

У собаки самое большое сердце по отношению к телу.

Человеческое сердце по размеру такое же, как две руки, сжатые вместе. Представьте себе, что ваши ладони соединены или ваша рука лежит в чьей-то руке. Ведь для того и предназначены и руки, и сердца: чтобы поддерживать друг друга. Но очень трудно помнить об этом, когда сердце разбито вдребезги.

После слов «разбито вдребезги» Аннабель убирает ручку в кармашек маленького блокнота. На самом деле в этом нет никакой необходимости, потому что ручка умещается между обложкой и первой страницей. Аннабель повсюду таскает с собой этот блокнот, лучший среди блокнотов, хотя не знает, что в нем записывать. И вот наконец-то ручка скользит по девственно чистой странице, оставляя на ней чернильные росчерки.

Коротая время в ожидании в отеле «Бест Вестерн», она уже не знает, чем заняться. В блокноте Moleskine сделаны первые записи, обшарены коричневый комод из ламината и выдвижные ящики прикроватных тумбочек. Она пролистала стопку журналов с рекламой местных ресторанов. Сорвала санитарную бумажную ленту с сиденья унитаза. Развернула маленькое туалетное мыло и воспользовалась салфеткой, чтобы умыться. Она осмотрела ванную в поисках чего-нибудь отвратительного. Повалялась на одной кровати, потом на другой, проверяя, откуда лучше смотреть телевизор.

Она сидит на вращающемся стуле за столом у окна и смотрит на дождь, который теперь хлещет так, будто Бог не на шутку разгневан. Что ж, Ему есть на что злиться, если Он действительно существует. Она надеется, что Он там, на небесах, но, честно говоря, в это верится с трудом. Во всяком случае, у нее серьезные сомнения на этот счет.

Дождь струится по стеклу, как слезы ручьями по лицу. Звучит не очень-то поэтично: скорее всего, в ней говорят голод и усталость. Хотя, возможно, ей попросту изменяет здравый смысл. Она снова прислушивается к себе. Нет. Желание сделать то, что она решила сделать, никуда не делось. Пусть все кажется шатким, но ее воля сильна. Она слышит ровный и уверенный стук сердца, пока смотрит в окно, ожидая увидеть знакомые фары маминой «хонды цивик», сворачивающей на парковку «Бест Вестерн».

Джина, похоже, заблудилась и наверняка костерит GPS почем зря, так что Малкольму приходится затыкать уши. Джина относится к навигатору как к неумелому водителю. Она кроет его последними словами и истошно вопит, в то время как автоматический женский голос продолжает вещать, проявляя положенное роботу бесконечное терпение. Со стороны это выглядит как надругательство. Недавно Малкольм решил, что Джина должна платить по двадцать пять центов каждый раз, когда сквернословит. У него на кухонном столе стоит банка, куда он складывает эти деньги. Там уже, наверное, баксов шестьдесят.

Ожидание мучительно, потому что пустоту безделья тотчас заполняют мысли «о чем, ты сама знаешь» и «сама знаешь, о ком». Она не станет называть его по имени. У него не должно быть имени. Для нее он просто Хищник. Она называет его так, потому что это сущая правда: он самый злостный вор. Это прозвище как нельзя лучше передает коварное изящество Хищника, и к тому же оно короче, чем Гребаный Ублюдок, как называет его Джина. Проблема в том – ладно, проблем на самом деле много, но одна стоит особняком, – что он не просто воплощенное зло, самое мерзкое и злобное чудовище, но и человек, который дышал, разговаривал и обедал с ней, вел записи и даже держал ее за руку. Это заставляет ее содрогнуться, но от такой правды тоже не скроешься. Бывает, что правда не вызывает ничего, кроме ненависти. Так и хочется, чтобы ее не существовало. Ты хотела бы уничтожить ее своей ненавистью, но это невозможно. Единственное, что тебе остается, – тихо ненавидеть, хотя это такая малость.

Вот если бы еще стереть некоторые воспоминания, но и это не получается. Ты пытаешься. А они опять всплывают. Вторгаются раз за разом, как это делал Малкольм, когда она с особым усердием готовилась к экзамену, уединившись в своей комнате. Братец надоедал ей из вредности, просто чтобы позлить, а ей хотелось его убить. То же и с воспоминаниями.

Это происходит и сейчас. Она включает телевизор, чтобы отвлечься. На экране кулинарное шоу. Женщина готовит соус бешамель для лазаньи, но не так, как это делает дедушка. Если бы он это увидел, у него нашлось бы немало отборных словечек для дамочки из телевизора. Кастрюли, дозировки и пронзительный женский голос не очень-то утешают. Хищник стоит перед глазами таким, каким она увидела его в первый раз. На нем клетчатая рубашка и джинсы. Он скидывает с плеч рюкзак.

Она с ним незнакома. Он новенький. У нее один-единственный факультатив, который она посещает в течение всего учебного года, потому что трудяга. Она не знает, что захочет изучать потом, но это что-то, связанное с наукой. Она любит науку, всякую: биологию и физиологию, планету Земля и Вселенную, живые существа, от микроорганизмов до человека. Ее восхищают магический дизайн этого мира, непостижимая архитектура космоса, вплоть до замысловатого шедевра в виде глазного яблока. Наука – там, где можно открыть факты, объясняющие тайны. Она обожает и тайны, но еще больше любит их разгадывать. Для нее объяснения не разрушают тайны, а, наоборот, лишь усиливают их притягательность.

Что-то связанное с наукой означает углубленную программу по всем предметам, плюс школьный оркестр (виолончель), кросс-кантри (конечно), друзья (она популярна), чтение книг просто для удовольствия (их слишком много, чтобы перечислять). А еще работа в пекарне Essential Baking Company, волонтерские часы в доме престарелых «Саннисайд Элдеркеар». Видите? Она одинаково внимательна ко всем, и к старикам – тоже. Эти милые старушки со слезящимися глазами и пергаментной кожей. Капризные старички со свисающими, как у бассет-хаунда, ушами, в подтяжках. Они любят ее. Говорят, что она милая. Да, она такая.

Была. Словно чудовище, она уничтожает людей. Она больше не чувствует себя милой. Она еще не знает, трагедия это или счастье. Или и то и другое. Ее наивной доброты больше нет – какая потеря. Эта доброта умиляет, как нарциссы, капли росы, пятна от травы на коленках джинсов, но ей до смерти надоело быть милой. К тому же наивная доброта сродни тому, чтобы стоять на оживленной автостраде и любоваться красивым закатом.

Факультатив, который она посещает, называется «Искусство микс медиа»[9]. Как тут не вспомнить древнейшую и наискучнейшую игру «Что если?». Отсюда все и тянется. А если бы она выбрала драматургию? Или дизайн видеоигр? Или если бы в классе «микс медиа» не нашлось бы свободных мест? Почему ей нужно быть такой неврастеничкой и перфекционисткой, чтобы оказаться на сайте в ту самую минуту, когда открылась регистрация для учеников с фамилиями от A до В? Зайди она часом позже – и этот класс был бы уже заполнен. Миссис Дьябло – любимая всеми учительница.

В класс заходит Хищник. Лохматый и высокий. Высокий настолько, что все взгляды тотчас прикованы к нему. К тому же всех распирает любопытство, потому что большинство из них учатся вместе еще со средней школы Экштейна[10]. Скидывая рюкзак, новенький садится впереди Аннабель. Но прежде застенчиво улыбается ей. Он садится впереди нее, но прежде застенчиво улыбается ей. Он садится впереди нее, но прежде застенчиво улыбается ей. И так миллион раз.

«Прекрати!»

Такой технике научила ее доктор Манн. Надо произнести это вслух, что она и делает.

– Прекрати.

Ее голос еле слышен в гостиничном номере. Толпа зрителей кулинарного шоу аплодирует. В этой чужой комнате, где витает запах коммивояжеров, аплодисменты звучат как поощрение, хотя это всего лишь похвала лазанье, только что вытащенной из духовки.

Она втайне радуется, когда приезжает Джина и барабанит в дверь.

– Аннабель! Открывай. Это я.

Замок на двери старомодный, с цепочкой, которую надо сдвинуть в сторону. Ковыряясь с цепочкой, она чувствует себя героиней детективного триллера. Отчасти так и есть. Джина врывается в комнату. На ее растрепанных черных волосах с проседью у корней поблескивают капли дождя. Джина в спортивных штанах и зеленом свитере, которому миллион лет. Она бросает свою сумочку на ближайшую кровать. Содержимое вываливается наружу: ключи, тушь Maybelline, тампон.

– Слава богу, с тобой все в порядке, – говорит она.

Малкольм заходит следом за ней. Он смотрит на Аннабель и закатывает глаза. Должно быть, для него это та еще поездка. Время позднее. Малкольм в полосатой пижаме и выходных ботинках. Аннабель живо представляет себе картину сборов в дорогу: скорей, скорей, скорей, в спешке хватают первое, что попадается под руку. Малкольм садится на край кровати и расшнуровывает ботинки. Прислонясь спиной к изголовью, он вздыхает. В черных носках, полосатой пижаме и без привычных очков он похож на усталого бизнесмена, которому надоели менеджеры по работе с клиентами в регионе трех штатов.

– Бери свои вещи, – командует Джина. – Мне просто жаль, что ты спустила деньги на этот номер. – Сказано так, будто гостиничный номер слишком жалок для нее, но это неправда. На самом деле он довольно симпатичный. Есть Wi-Fi и кофеварка. Бесплатный завтрак с шести до десяти утра в ресторане внизу.

– Я никуда не поеду.

– Аннабель.

– Я же сказала.

– Что за шутки?! Ты хоть знаешь, о чем говоришь? Представляешь, как далеко отсюда округ Колумбия?

– Две тысячи семьсот девятнадцать миль пешком[11], – уточняет Малкольм с кровати. Он щелкает пультом от телевизора, переключаясь с кулинарного шоу на сериал Nova[12], любимый ими обоими. Nova объясняет, как работает невозможное. У Nova на все есть ответы. На экране спутник вращается на околоземной орбите.

– Мой телефон вот-вот сдохнет, – говорит Аннабель. – Ты привезла мои вещи?

– Конечно, нет. Если думаешь, что я позволю тебе это, ты явно не в своем уме. Помимо практической стороны дела, помимо того, что это в принципе… э-э-э… невозможно, через два с половиной месяца ты оканчиваешь школу. Через пять дней у тебя день рождения. Я готовлю грандиозный сюрприз с боулингом и пик…

– Вот именно.

– Что ты хочешь этим сказать?

Она не хотела действовать жестко, но ее вынуждают к этому.

– Через пять дней мне исполнится восемнадцать. Больше никаких разрешений. Я официально стану взрослой.

Джина шумно выдыхает, как грузовой поезд, несущийся через туннель. Ее лицо краснеет на глазах. Она вскидывает руки, вышагивая по комнате, к ванной и обратно.

Малкольм обувается. Завязывает тонкие, как у взрослых, шнурки на ботинках. Он ненавидит конфликты. Она удивляется тому, что ботинки ему впору. Он надевал их всего пару раз, насколько она помнит. На свадьбу Патрика О’Брайена с Энджи Морелли, давней подругой матери. Энджи помогла Джине получить работу помощника юриста в адвокатской конторе О’Брайена и Беллоу. А еще Малкольм носил эти ботинки…

«Прекрати!»

– Прошу прощения, – бормочет Малкольм.

– А ты куда собрался? – недоумевает Джина.

– Я кое-что забыл в машине.

– На улице тьма кромешная. Уже полдвенадцатого! Не забывай, что мы в Рентоне.

У него в руке ключи от машины Джины. Аннабель однажды разрешила ему сесть за руль и покататься на пустой стоянке у школы. Она надеется, что он не попытается тоже сбежать.

– Я мигом. Можешь наблюдать за мной из окна, – говорит он Джине.

– Будь осторожен, – предупреждает мать.

Впрочем, Джина даже не подходит к окну. У нее есть проблемы поважнее, чем присматривать за Малкольмом. Они остаются один на один: Аннабель и ее мама.

– Знаю, ты не в состоянии меня понять… – делает робкую попытку Аннабель.

– Дело не в том, что я не понимаю. Конечно, я все понимаю. Просто… мы ничего об этом не знаем! Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? Там горы. Грузовики. Бесконечные мили дорог! Дождь, а скоро и летняя жара. Ты что, собираешься спать на обочине? О боже. Мне даже думать об этом страшно. Ты, молодая женщина, – одна? Это невозможно! И потом, ты физически не готова к такой дистанции! Это что же, полумарафон каждый божий день? Ты хоть представляешь, что будет с твоим телом? А если бежать медленнее, ну, тебе нельзя так долго отсутствовать, если ты вдруг забыла.

– Как будто я могу забыть! Парень из Орегона только что проделал это за четыре месяца. Нам тренер Кван рассказывал. Мы следили за его блогом. Я знаю об этом больше, чем ты думаешь. И я готова. Вполне готова. После настоящих марафонов половинки уже не в счет! – Это ложь. Полумарафоны даются нелегко. Но ведь даются! – Я пробегаю здесь по одиннадцать миль и чувствую себя прекрасно. Я все рассчитала. Если я немного поднажму, то смогу преодолевать по шестнадцать миль в день…

– А что с деньгами? Как насчет выпускных экзаменов? А Сет Греггори? Ты не можешь вот так просто взять и сорваться с места. Двадцать второе сентября, Аннабель.

– Знаю. Думаешь, мне неизвестно? Эта дата выжжена у меня в мозгу.

– Бегство! Симптом ПТСР! Это всего лишь мгновенная паника, как говорила доктор…

– У меня более чем достаточно зачетных единиц, чтобы уже сейчас окончить школу. И денег тоже хватает.

– Но это деньги на колледж!

– Откуда нам знать, воспользуюсь я ими или нет? Кстати, доктор Манн говорит, что я слишком строга к себе. Может быть, я…

– Это ли не строгость к себе? Ты просто меняешь шило на мыло. Из огня да в полымя. В самое пекло!

Возможно, она в чем-то права.

– И что ты надеешься получить от этого, а? Что будет, когда ты туда доберешься? Просто постучишься в дверь к какому-нибудь сенатору?

– Я пока не думала об этом. – Аннабель видит перед собой доктора Манн в ее кабинете, на фоне картины с красно-желтым горным пейзажем. У доктора Манн коротко подстриженные, мягкие каштановые волосы, спокойный голос и терпеливый взгляд умных глаз, которые щурятся, когда она смеется. Она носит завязанные петлей шарфы, а в ее кабинете пахнет ванилью. Рядом с диваном, на котором сидит Аннабель, коробка салфеток и маленький будильник, но доктор Манн не шелохнется в своем кресле, как будто у нее в запасе целая вечность. Она слушает. И говорит: «Тебе необязательно иметь все ответы сразу. Ты можешь постепенно получать информацию. И понимать все больше с каждым днем».

Джина подходит к окну и выглядывает на улицу, складывая руки на груди.

– Что это вообще даст? А? Ну в самом деле. Скажем, ты заходишь в кабинет сенатора или выступаешь перед политиками в гигантском зале. Разве это что-то изменит? – Когда Джина поворачивается, ее глаза полны слез.

Черт побери. Черт, черт! Аннабель снова вынуждена думать о том, как все это отразилось на ее матери. Джина постарела за последний год. Она выглядит усталой. Свитер болтается на ней, потому что она похудела.

– Это хоть что-то. И лучше, чем ничего, – говорит Аннабель или пытается сказать надтреснутым и дрожащим голосом.

Джина качает головой:

– О, моя милая.

– Мама, – умоляет Аннабель.

Возвращается Малкольм. У него в руках набитый рюкзак, который он ставит на кровать и расстегивает. Внутри два комплекта ее самых легких нейлоновых костюмов для бега, гидратор Camel[13], ручная бутылка с водой и тонкая куртка от дождя. Нижнее белье. Носки. Небольшая аптечка. Зарядное устройство для телефона. Зубная паста, зубная щетка. Футболка с Бэтменом до колен, в которой она спит. Пакет на молнии с толстой пачкой денег и кредитной картой. Он оформил эту карту, чтобы делать накопления, как рекомендовал журнал Money[14]. Аннабель подарила ему подписку на этот журнал, которую он включил в свой список рождественских подарков в прошлом году.

– Держи, – говорит он, протягивая ей коричневый бумажный пакет. В нем два сэндвича с арахисовым маслом и желе, плотно упакованные в целлофановую пленку, яблоко, ломтики сыра, немного печенья и почти полная бутылка спортивного напитка Gatorade. – Ты, должно быть, проголодалась.

Аннабель не может говорить. Горло сжимается. Она вот-вот заплачет.

– И еще. – Малкольм вручает ей несколько скрепленных листков бумаги. – Маршрут. Гугл-карты. По ссылкам, которыми пользовался Джейсон Делл из Орегона. Я взял это из твоей папки по кросс-кантри.

– Ох, балда, – с придыханием произносит Аннабель. Это выражение любви. Универсальное прозвище для брата, оно выкрикивается при вспышках ярости и нашептывается в приступах нежности.

– Нет, – восклицает Джина. – Нет, нет, нет, нет!

– Постой. Вот еще. – Малкольм снова лезет в рюкзак и выставляет ее новую пару кроссовок поверх прочего скарба.

Аннабель с трудом выдавливает из себя:

– Спасибо.

– Мы будем понимать все больше с каждым днем. – Аннабель помнит несколько семейных сеансов с доктором Манн. Малкольм сидел тихо, ковыряя ногти, но, оказывается, внимательно слушал.

Джина бросается в слезы. Громкий плач разносится по комнате. Малкольм театральным жестом зажимает уши ладонями. Аннабель следует его примеру.

– Черт побери, вы, двое! Перестаньте надо мной смеяться.

– Перестаньте надо мной смеяться, – передразнивает Джину Малкольм.

– Мы останемся здесь, с тобой, Аннабель, пока не разберемся в твоих чувствах. Мы никуда не уйдем, – говорит Джина, шумно сморкаясь в бумажную салфетку, взятую в ванной.

– Мама, нет, – возражает Малкольм. – Мне пора спать. У меня завтра контрольная по математике. – И добавляет, обращаясь к Аннабель: – Отдай мне все, что тебе не нужно. А завтра беги к красному кругу, обозначенному на карте, там и встретимся. – Из утомленного бизнесмена он на глазах превращается в оперативника ЦРУ.

– Хорошо, дружище, – говорит Аннабель. – Спасибо.

Джина запихивает обратно в свою сумочку разбросанные мелочи.

– Ненавижу, когда вы в сговоре. Ненавижу это. Помните: все это только на сегодняшний вечер.

Малкольм и Аннабель встречаются взглядами и ведут немой диалог. В это мгновение между ними все решено, клятва принесена. Что ж, клятвы частенько даются в сердцах.

Аннабель стоит у окна и наблюдает за светящимися дугами фар, пока ее мама и брат выезжают с парковки отеля «Бест Вестерн». Одна в гостиничном номере, она взволнована куда меньше, чем могла себе представить. Ее тревога – тихий гул, а не рев хэви-метал, как можно было ожидать, учитывая ее нынешний план и неясное будущее. Она сидит на краю кровати, жует сэндвичи и смотрит сериал Nova. Планеты кружатся, звезды взрываются.

Так все и начинается.

3

Под большими алюминиевыми куполами-крышками – щедрое изобилие. Пушистые горы омлета, цепочки лоснящихся от жира сосисок, феерический бекон. Аннабель заворачивает в салфетки несколько бубликов и кексов и прячет их в рюкзак. Она научилась этому трюку у дедушки Эда, который заставлял ее уносить лишние рогалики в сумочке, когда они бывали в ресторане. Нарезанные фрукты выложены в виде радуги. Дольки апельсина тоже отправляются в рюкзак. Вместе с маленькими коробками хлопьев и баночками мюсли.

Гастрономическое раздолье вдохновляет, как и заряженный телефон и розово-желтый утренний свет. «Меня ждет прекрасный день», – думает она. Вот уже почти год Аннабель не посещали подобные мысли. Она понимает, что таких дней, окрашенных розово-желтым светом утра и вселяющих надежду, было немало, но все они прошли мимо нее. Она презирала те дни, считая их лживыми. А теперь даже парковка, номерные знаки автомобилей и стрип-моллы вдалеке обнадеживающе подмигивают ей. Она чувствует, как что-то приоткрывается в душе. Она впускает в себя лучик света. Сюжет напоминает религиозную открытку, но ее это не волнует.

Аннабель потягивается. Ноги вверх, ноги в стороны. Наклоны вниз, до самых пальцев ног. Все не так уж плохо. Она не такая развалина, как ей казалось после вчерашней пробежки. На самом деле она на подъеме. Как будто уже оставила что-то позади. Не все, конечно, ей ли не знать. Но то, чего никогда не случится, пока она жива. Просто кое-что. Крошечный осколок, который стал достаточно большим событием, учитывая ее обстоятельства.

Она жадно глотает мартовский туман. Воздух восхитительно влажен. Аннабель замечает стрелки луковичных цветов, выглядывающие из-под земли. Рентонская белка взбегает по решетке ворот бассейна, закрытого в межсезонье. Весна, обновление, жизнь! Конечно, эта эйфория отчасти вызвана радостью поглощения бекона за завтраком (не следовало так увлекаться соленым), но прежде всего она происходит от дороги, что лежит впереди. Дорога впереди. Не в этом ли магия? Не в том ли, что она впервые не станет оглядываться назад?

Она все еще стоит во дворе отеля «Бест Вестерн», где легко быть оптимисткой.

Но этот миг пройдет, и она перестанет быть такой оптимисткой. Очень, очень надолго.

* * *

Шлепанье подошв по асфальту знакомо до боли. Даже в те времена, когда Этот Негодяй Отец Антоний еще жил с ними, маленькая Аннабель наматывала круги на заднем дворе их дома, а он следил за ней с секундомером, который носил в спортивной сумке. В начальной школе она бегала на переменках, упиваясь скоростью, быстротой своих ног, ощущением летящего следом за ней хвостика волос. Позже, в средней школе, после того как отец ушел от них, а ее имя Аннабель Аньелли-Манутто сократилось до Аннабель Аньелли, появилось много всего, от чего пришлось убегать. Проблемы с деньгами; приступы у Малкольма, когда он мочился в постель; визиты отца, который приезжал за ними, но снова уезжал после ссоры с Джиной. Отец проводил с ними все меньше и меньше времени, и это задевало, но в то же время приносило облегчение.

Тогда-то Аннабель и начала считать: плитки на потолке, квадраты на тротуарах, согласные в словах. Ступеньки лестницы. Шаги. Она перешла от скорости к расстояниям. В средней школе она узнала, что бег на длинные дистанции, до полного изнеможения, следование ритму шагов помогают снять беспокойство. Это сродни тому, как катать плачущего ребенка в машине.

В то время кросс на три мили считался важным спортивным событием. И до сих пор таковым остается. В старшей школе она выиграла соревнование. Но после завершения сезона кросс-кантри в начале ноября продолжала бегать до конца года, просто для себя. Чтобы оставаться в форме, наслаждаться связанной с наукой красотой окружающего мира и чтобы достойно принять вызов, брошенный дистанцией. Полумарафоны. Два марафона, прежде чем ее жизнь пошла прахом. И через несколько недель, когда ей наконец удалось заставить себя подняться с кровати, первым делом она надела кроссовки. Вышла на улицу и побежала. Она бежала, пока не выбилась из сил. Она бежала достаточно быстро, чтобы всплывающие в памяти события сливались в неясное пятно.

Когда она справилась с этим, обнаружилось еще одно любопытное наблюдение. От бега на длинные дистанции в теле разливается боль. Она проделывала это неделю за неделей вплоть до сегодняшнего дня. Причиняла себе боль. Наказание. Попахивает легким сумасшествием, но так надо. Никуда не денешься. Ей хотелось бы более жестокого наказания, хотя оно и без того уже слишком тяжелое, а усилиями Сета Греггори станет еще хуже. Вместе с наказанием она исполняет свое самое большое желание: сбежать.

И вот теперь, в первый день своего долгого путешествия, она снова бежит вдоль бульвара Озера Вашингтон, но на этот раз с восточной стороны. Озеро тронуто розовым светом утра, и она видит далеко впереди автостраду, где уже выстраиваются очереди из машин. Занятия в школе начинаются через час. Ее место за партами будет пустовать. Все будут удивляться, волноваться, испытывать неловкость. Да она все равно не должна быть в школе. Для нее остается загадкой, почему ей позволили вернуться. Каждый день она лишь создает всем неудобства. На нее смотрят так, будто у нее на груди закреплена бомба.

К востоку от озера, прямо за холмами, поросшими вечнозелеными деревьями, – конечная точка ее сегодняшнего маршрута: Престон, штат Вашингтон. Дорога впереди отмечена ориентирами в духе «Вперед на Запад!»: тропа угольных копий, тропа очага Буллитт[15], тропа Рейнира[16]. Честно говоря, мрачноватые места, даже зловещие, как дремучие леса в детских сказках. Страх ползет по спине.

«Ты не дашь слабину, – говорит она себе. – Не будешь думать о Сете Греггори и будущем, воображать тюрьмы и наручники. – Установки складываются в список заповедей. – Ты не будешь высчитывать остаток пути, пугаться, не позволишь Хищнику завладеть каждым мгновением тишины в твоей голове. Это не он, в той машине. И не ты выпрыгиваешь…»

«Прекрати!»

Рядом с ней возникает внушительное здание. «БИБЛЕЙСКАЯ ЦЕРКОВЬ РЕНТОНА, – гласит вывеска. – ПАРКОВКА ТОЛЬКО ДЛЯ МАШИН СЛУЖИТЕЛЕЙ ЦЕРКВИ! НАРУШИТЕЛИ БУДУТ КРЕЩЕНЫ!» Нужно быть предельно внимательной. Перед ней встает проблема номер один: навигация. Конечно, не хочется расходовать заряд батареи телефона, но ей не обойтись без подсказок GPS. Придется подружиться с этой женщиной-роботом. Она почти готова извиниться перед невидимкой за все оскорбления, что та выслушала от ее матери. Это одно из слабых мест Аннабель: она всегда чувствует себя виноватой и ответственной за чужие поступки.

– Давай начнем сначала, ты и я, – говорит Аннабель. – Моя мама – не самый терпеливый человек на свете, так что прошу прощения за нее. Она ужасно с тобой обращалась. Я постараюсь относиться к тебе с уважением.

– Через полмили поверните направо, на Десятую улицу, – инструктирует GPS.

– Я даже не знаю, кто ты, а ведь ты будешь сопровождать меня в самом дальнем в моей жизни путешествии.

Женщина в GPS молчит. Для начала ей нужно имя. По пути на Десятую улицу Аннабель мысленно перебирает возможные варианты. Оливка. Миссис Кэш. Эй Джей. Большая Роза.

– Лоретта, – восклицает она.

– Поверните направо, на Десятую улицу.

– Значит, Лоретта.

* * *

Где-то сразу после бесконечного хайвея 900, после короткого привала и перекуса рогаликом с водой Аннабель ступает на тропу угольных копий, которая тянется параллельно железной дороге, прежде чем делает петлю и ныряет в темный лес, заросший папоротником. Она пересекает шаткий деревянный мост, скользкий ото мха, так что приходится смотреть под ноги.

Пока она бежит по прохладным мрачным лесам, до нее постепенно доходит, насколько она одинока. Возникает ощущение опасности, как будто деревья вот-вот раскроют свои корявые пасти и потянутся к ней скрюченными ветвями-руками. У нее мурашки по коже. Этот страх сродни тому, что испытывает женщина, когда оказывается одна в подземном паркинге или на пустынной улице, – ежедневный страх, к которому так привыкают, что уже и забывают, насколько коварна эта привычка. На влажной тропе то и дело попадаются грязные лужи. Грязь чавкает под ногами, забрызгивает брюки. И вот наконец просвет. Она на склоне, где проходит дорога Маунтинсайд-драйв. Внезапно она с ужасом осознает проблему номер два.

Холмы.

Не просто холмы, а серьезные уклоны. И не то чтобы она незнакома с холмами. Конечно, она бегала по возвышенностям! Но эти с виду безобидные холмы расположены в предгорье, и это означает, что, преодолев их, она доберется до настоящих горных перевалов. Поднимаясь вверх, она замедляет шаг и наклоняется вперед, совсем как мистер Джанкарло из дома престарелых «Саннисайд», когда бредет в столовую. Все болит: грудь, ноги, живот. Наверное, так же больно и мистеру Джанкарло, хотя он никогда не жалуется. От мистера Джанкарло можно услышать только одно: «Уберите эту женщину из моей комнаты». Какую женщину? Нет там никакой женщины. Мистера Джанкарло тоже преследуют призраки.

Аннабель еле волочит ноги. Она не может идти быстрее, иначе просто свалится. Она в отличной форме, натренирована для таких марафонов, даже если не осознает этого, но шестнадцать миль в день могут погубить ее, если она не сбавит темп. Ее подруги дома уже на пятом уроке. Похоже, путешествие затягивается и займет гораздо больше времени, чем она предполагала, и это, вероятно, будет проблемой номер три. Сет Греггори не станет ждать.

Ее телефон жужжит и жужжит. Вау! Только посмотрите, как она популярна теперь, когда ее там нет и им не нужно встречаться с ней лицом к лицу и изображать нелепое участие и сожаление. Конечно, не исключено, что названивает Джина, проверяя ее каждые две секунды. Она не может остановиться, чтобы посмотреть. Это ее первый день, и если она остановится, чтобы заглянуть в телефон, то может просто остановиться. Точка.

Она слышит гул шоссе I-90, которое совсем рядом. На дороге встречаются слепые повороты, которые ее пугают. Остается надеяться, что ее не расплющит автомобилем, прежде чем она выберется за пределы родного штата. Черт, лихачей хватает. И это проблемы пять, шесть, семь, восемь!

Наконец она видит его – крошечный городок, если его вообще можно назвать городком. В нем всего одна улица с магазинами: True Value, Subway и Престонский шинный центр. Она была здесь однажды, на сборе участников кросса, но все вокруг выглядит незнакомым. Выходит, после такого марш-броска она оказалась всего-то в сорока пяти минутах езды от дома.

– Помоги мне, Лоретта.

– Через две мили поверните налево, на Олдер.

– Ты настоящий друг.

* * *

Следующий пункт назначения – мини-гостиница «Сикрет Гарден»[17] с ночлегом и завтраком, сорок два доллара за ночь. Она заказала номер в то утро и должна позвонить домой, как только туда доберется, чтобы они вместе могли решить, что делать дальше. В детстве Аннабель обожала «Таинственный сад»[18]. Она до сих пор помнит, как малиновка помогает Мэри Леннокс найти ключ от ворот. Ладно, допустим, ее ожидания оказались завышенными – в самом деле, что она хотела получить за сорок два бакса? – но в этом виновата Фрэнсис Ходжсон Бернетт. Прямо перед ней оседающий домик с потускневшей пряничной отделкой. Крыльцо нуждается в покраске. На полу миска с засохшим кошачьим кормом, полотна паутины по углам и жирный паук, который нисколько не боится выселения. На коврике у порога уцелевшие буквы приветствия: «…ЖАЛОВАТЬ». Но Аннабель слишком утомлена и перепачкана грязью, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Она звонит в дверь. Проходит сто лет, прежде чем старая хиппи с седыми волосами до пояса открывает дверь.

– Да?

– Я Аннабель Аньелли. Я звонила сегодня утром!

– О! Я ожидала кого-то… – Не такого испачканного, пропотевшего, обреченного, изможденного, скрюченного? Не с глазами на мокром месте? Не того, кто уже похоронил себя? – Постарше. Кого-то постарше.

Судя по всему, хозяйка «Сикрет Гарден» не читает и не смотрит новости последние девять месяцев. Хотя в таком виде Аннабель Аньелли вполне может быть совершенно неузнаваема, даже для самой себя.

Проблемы девять, десять, одиннадцать! Какая же она глупая, если думала, что справится со всем этим, что на пути ее будут ждать только симпатичные мотели и дешевые мини-гостиницы. Почему ей и в голову не пришло, что впереди огромные территории, где нет ни одного мотеля?

Вот почему люди планируют путешествие месяцами. Мама права: нельзя просто взять и сорваться с места. Джейсона Делла сопровождала целая команда в автофургоне: координатор по логистике, водитель, и он имел архиважную эмоциональную поддержку. В его распоряжении были медикаменты, правильная одежда, оборудование, горячая еда, не говоря уже о запасах протеиновых коктейлей, протеиновых батончиков, воды и снеков, обеспечивающих гидратацию и тысячи калорий, необходимых организму во время марафона. В том фургоне он мог спать одиннадцать часов, положенных в сутки, где бы ни находился.

Становится совершенно ясно: это провальная миссия. Они с Лореттой не справятся своими силами.

4

В своей комнате в «Сикрет Гарден» Аннабель снимает заляпанные грязью носки. Еще проблемы: волдыри на пятках. Новые кроссовки – о чем она думала? Да не думала, вот и ответ. Водянистые мозоли аккурат на ахилловом сухожилии. Теперь, когда она видит их, они заявляют о себе жжением.

Кровать застелена покрывалом с цветочным рисунком, на стенах развешаны идиотские картины с зайками. В кресле-качалке сидит кукла, а плюшевый мишка подпирает кружевную подушку на кровати. В доме пахнет ароматическими смесями и моющим средством с примесью тушеной говядины. Аннабель слышит, как Ивонна, хозяйка гостиницы, гремит кастрюлями на кухне внизу. Кошка мяукает под дверью. Аннабель хочется прижать к груди кружевную подушку и зарыдать, но подушка выглядит слишком несвежей, чтобы к ней прикасаться.

Пропотевшая рубашка липнет к спине. Аннабель выходит в коридор, наспех принимает душ и переодевается в футболку с Бэтменом. Ивонна согласилась постирать ее одежду. Аннабель живо представляет себе, как вещи крутятся в барабане вместе с усыпанными кошачьей шерстью ночными сорочками Ивонны.

Аннабель должна позвонить домой. Она проверяет свой телефон. Как она и подозревала, большинство пропущенных звонков – от мамы. В школе, наверное, испытывают облегчение оттого, что ее больше нет. Джина, скорее всего, барабанит пальцами по столу и ждет звонка с извинениями. «Я здесь, – пишет Аннабель. – Позвоню, как только смогу».

Она хочет вернуться домой.

«Боже, о чем я только думала? – мысленно обращается она к Кэт. – Это было глупо! Я глупая, глупая, глупая. Мама может приехать и забрать меня, и все будет так, словно ничего этого не произошло».

«Не будем забывать про “Стеклянный зверинец”[19]», – отвечает Кэт.

«Стеклянный зверинец?»

«Пьеса, которую мы ставили в девятом классе, разве ты не помнишь?»

«Конечно, помню».

«Ты повела себя точно так же, когда получила главную роль. Принесла домой сценарий, где были выделены все твои строчки, а потом перепугалась до чертиков. Ну же, Белль-Попка[20]. Соберись!»

Как будто Кэт сидит рядом с ней. Они неразлучны с тех пор, как единственные две девочки из шестого класса боялись уроков гимнастики. Они знают друг о друге все, и это самое ценное, что есть между людьми. Кэт была рядом, когда несколько лет назад Аннабель отправляла большое письмо Этому Негодяю Отцу Антонию после того, как он шокировал их всех переездом в Бостон, где собирался стать священником; и только Кэт она смогла признаться в том, что произошло между ней и Уиллом на яхте его отца. Аннабель с пониманием относилась к матери Кэт, Пэтти, и ее пьянству и хранила тайну Кэт о татуировке в виде крошечной бабочки. Кэт могла угадать, когда от волнения Аннабель что-то подсчитывает в уме, а Аннабель могла сказать, когда Кэт чувствует себя одинокой даже в шумной компании. Они знали, какие книги каждая из них любит и ненавидит. Сзади они выглядели такими похожими: обе узкоплечие, с длинными темными волосами и одинаковым вкусом в одежде – но при этом оставались разными. Кэт – более озорная и смелая, чем Аннабель, но и более циничная. Науки и математика давались Кэт труднее – она хотела стать писательницей. Ее бесили научно-популярные передачи; она кидалась подушками и пыталась перехватить пульт, но, если бы кто-то помешал ей дочитать книгу, ему бы не поздоровилось. Впрочем, различия не имеют большого значения, когда любишь человека.

Стук в дверь. Ивонна вручает Аннабель поднос с ужином: тушеной говядиной, зеленым салатом с оранжевым соусом, название которого Аннабель не может вспомнить, и сдобной гавайской булочкой вроде тех, что иногда подавали на ужин в доме Уилла.

– Вау, спасибо, – благодарит Аннабель.

– Ты просила что-то постирать.

Грязная одежда завернута в полотенце.

– Прошу прощения, все такое запачканное.

– Кажется, ты еще это хотела. – Ивонна протягивает Аннабель ножницы. Плотно сжатые губы Ивонны скрывают всякие эмоции, но слова сочатся подозрением: – Все в порядке?

По-видимому, она думает, что Аннабель нужны ножницы, чтобы перерезать себе запястья или еще для какого-то членовредительства, и ее можно понять. Аннабель видела свои глаза в зеркале ванной. В них застыло отчаяние затравленной жертвы.

– Все отлично! Спасибо! – Она добавляет несколько солнечных восклицаний.

Так весело она обычно щебетала, когда разговаривала с Терезой, своей начальницей в доме престарелых «Саннисайд». И с Клэр и Томасом, боссами и новыми владельцами пекарни, и со всеми школьными учителями, особенно с тренером Кваном. И с родителями Уилла. И с продавцами магазина Nordstrom. И с официантами. И с каждым взрослым, кто имел некоторое представление о том, что она за человек. Справедливости ради надо заметить, что иногда она говорила так же и с Уиллом. Бодрым и жизнерадостным голосом, даже если не чувствовала себя бодрой и жизнерадостной. Кто так говорил? Не она. Какая-то идеальная, выдуманная версия ее. От нее почему-то всегда ждут вежливости, а не честности.

* * *

Она ковыляет (и это плохо, очень плохо, пятки нестерпимо ноют) в ванную в конце коридора.

В последний раз оглядывает себя в зеркале, но не колеблется. Длинные каштановые волосы – с ними придется распрощаться. Ей давно следовало это сделать. Правда, это труднее, чем кажется, физически труднее, но, возможно, лишь потому, что волосы все еще влажные, а ножницы Ивонны тупые. Густые пряди падают в раковину. Она тянется к затылку. Если честно, ей наплевать, как это выглядит. Возможно, это спонтанное кромсание волос смахивает на клише кинодрамы, но ей все равно. Важно то, что копны больше нет.

В зеркале лишь ее некогда прекрасное лицо, теперь изможденное и несчастное. Волосы обрамляют его рваным шлемом, придавая ей сходство с поверженным воином. Выглядит она жутко. Наконец-то ее внешность соответствует внутреннему содержанию. Она выкидывает все, что может, в мусорную корзину. Ивонна придет в ужас. Еще подумает, что Аннабель скрывается от закона, что в некотором смысле правда.

Возвращаясь в комнату со зловещими картинами заек, Аннабель ощупывает неровные кончики волос. Медвежонок таращится на нее из кресла-качалки.

Что она здесь делает? Что она натворила?

Она чувствует себя потерянной.

Она такая потерянная.

И она очень, очень напугана.

Ее душат слезы. Она прячет лицо в ладонях, всхлипывает и старается не шуметь. Приглушенные рыдания еще горше, чем громкие, несдерживаемые. Она знает о рыданиях все; испытала на себе во всем их многообразии. Плач может быть тихой моросью или шквалистым ливнем.

Гудит ее телефон. Мама звонит, уверена Аннабель. Сейчас она скажет Джине, чтобы та приехала за ней. Извинится за свою глупую и безумную выходку. Джина будет здесь через час. Аннабель попросит ее привезти гамбургер Kid Valley с жареными луковыми кольцами. Оранжевый соус салата больше похож на кошачью блевотину.

Но это не Джина.

– Твой брат звонил мне раз пятнадцать, – говорит Зак Оу.

Аннабель сморкается в салфетку.

– Что за шум? Это самолет? Ты в аэропорту?

– Нет, я не в аэропорту! Я в странной гостинице из фильма ужасов, где живут говорящие куклы.

– Малкольм рассказал мне. Сорок два доллара за ночь? А чего ты ожидала?

– Забей на все, что говорит мой брат.

– В каком смысле «забей»?

– Просто забей, и все! Я облажалась. Это была глупость. Я не подумала. Просто был неудачный момент.

– Я не могу вот так просто забить! Я только что запустил GoFundMe[21]. Там уже восемьдесят шесть баксов. – Зака на днях приняли в Университет Вашингтона на полную стипендию для обучения финансовому инжинирингу. Он занимается паевыми фондами еще с шестого класса, и Малкольм почитает его как бога. – Оливия создает дизайн футболки с логотипом «Бег за правое дело». Подожди. Она что-то кричит мне. Что? – Аннабель слышит голос Оливии на заднем плане. – Она просит передать тебе, что мы раздаем футболки за пожертвования в пятьдесят долларов.

– Зак, у меня пятки в хлам. Мои ноги…

– То же самое у тебя было со «Стеклянным зверинцем».

Аннабель стонет. Зак работал звукорежиссером и осветителем на той постановке. С Заком они дружат с пятого класса, когда на пару мастерили марионеток Льюиса и Кларка[22]. Люди приходят и уходят из ее жизни, но Зак остается. Через что только они не прошли вместе: и кукол-марионеток; и ужасную пьесу в средней школе, когда играли говорящих бактерий; и тот жуткий семестр, когда пели в хоре; и тяжелые времена, когда его отец остался без работы; и развод ее родителей; и ее трагедию. С Оливией она подружилась в оркестре средней школы. Оливия была первой виолончелью, и Аннабель сидела позади нее, любуясь ее длинными волосами, блестящими, как зеркало. Они еще больше сдружились, когда Оливия и Зак стали парой. Аннабель чувствует, как ком подступает к горлу. Это люди, которые знают и любят ее, и они первыми приходят на выручку.

– Малкольм хочет создать сайт, но это займет несколько дней. У тебя уже есть семь фолловеров на странице «Бег за правое дело» в Facebook: двое чуваков из Пакистана в рубашках, расстегнутых до пупка, мы с Малкольмом и Оливией и еще пара учителей из Рузвельта.

– Боже мой, ребята!

– Это все Малкольм.

– Зачем ты его послушал?

– Он прав. И ты права. Тебе это нужно. Господи, это же лучше, чем… ты в последнее время. Не сдавайся, Аннабель. Есть причина… ну, ты понимаешь, бороться. Подожди. Оливия хочет с тобой поговорить.

– Аннабель! – Оливия из когорты сильных и деятельных и наверняка возглавит какую-нибудь крупную компанию после того, как получит степень МВА[23]. Она исполняет по памяти длинные музыкальные произведения, и у нее одно из тех простых лиц, которые неожиданно становятся красивыми; она очень одаренная и, в отличие от Аннабель, никогда не теряет свою машину на парковке. Впрочем, Аннабель видела подругу и с другой стороны. Скажем, когда ее отец проходил курс химиотерапии. И после той трагедии. И сейчас. Ее тонкий голос полон надежды: – Ты должна это сделать для себя. И, может, это неправильно – то, что я скажу, но мне нужно, чтобы ты это сделала, понимаешь?

Зак снова берет трубку.

– Слушай! GoFundMe только что поднялся до ста двадцати одного. Тренер Кван! Тридцать пять баксов!

Кто-то стучится в дверь. Вероятно, снова Ивонна, хочет забрать поднос с нетронутой едой. Или полиция Престона после звонка Ивонны в службу «911».

– Мне нужно идти.

– Мне – тоже. Малкольм на другой линии.

Когда Аннабель открывает дверь, она видит не Ивонну, не копов из Престона и даже не свою мать.

– Что это за дыра, черт возьми? Mi fa cagare![24] Такое и в кошмарном сне не приснится.

– Дедуля! Что ты здесь делаешь?

– Господи, а это что такое? Похоже, кота стошнило на салат. Собирай свои вещи.

– Ты хочешь отвезти меня домой? Я не уверена, что хочу вернуться. Скорее нет, чем да.

– Кто говорит о возвращении домой?

– Тогда куда мы направляемся?

– Куда мы направляемся? В округ Колумбия! Ты бежишь, я еду следом. У меня там, на улице, фургон. Я уже почти полгода не был в дороге и схожу с ума. Che cavolo![25] Поехали отсюда.

– Дедушка… – Аннабель едва может говорить.

– Не расслабляй меня своими соплями. Бери вещи. У меня в духовке баклажаны с пармезаном.

* * *

Ивонна, кажется, провожает их с облегчением. Она отдает Аннабель одежду, еще влажную. Фургон деда припаркован в конце улицы. Это большой, неповоротливый зверь с номерным знаком, на котором выбито «КАПИТАН ЭД», и выцветшим стикером «ДОМ СЕКВОЙИ» на бампере еще со времен поездки в национальный парк «Секвойя»[26]. Теперь мокрая одежда Аннабель развешана на спинках мягких скамеек. Ее носки болтаются на двери в ванную. Выглядит как надругательство над бельем.

«Прекрати!»

Дедушка Эд привез кое-что из ее вещей. Одежду. Ноутбук. Большой рюкзак, в котором много чего полезного и нужного: несколько пар ее любимых пижам, в том числе фланелевая, с обезьянками в космосе. О, и тампоны! Тут до нее и доходит.

– Это мама собирала. Как же она согласилась?

– Скажем так: мы поговорили по душам. – Дедушка открывает духовку, откуда вырываются восхитительные запахи. – Я обещал, что буду заботиться о тебе. Обещал, что ты будешь в безопасности. Она плакала. Я подкинул Карлу Уолтеру немного деньжат, чтобы он принес ей бокал хорошего вина и ужин.

– Не может быть, чтобы все получилось так просто.

– Она думает, что ты вернешься через пару дней. Что до меня, я думаю иначе.

Он ставит сковороду с баклажанами и пармезаном на маленький столик из ламината. Все выглядит потрясающе: хлеб из опары, сливочное масло, салат в миске Tupperware. Дед превзошел самого себя. Он поддевает лопаткой большой кусок запеканки и выкладывает на одноразовую тарелку.

– Ты ничего не сказал про мои волосы, – замечает Аннабель.

– Волосы, фокусы. Дай-ка мне свой стакан. – Он наливает ей немного красного вина. – Только маме не говори. – Дедушка Эд верит в целебную силу красного вина. Его отец и дед дожили до девяноста шести лет, потому что пили по бокалу вина в день, говорит он.

Ей бы не следовало пить вино. И не только потому, что она несовершеннолетняя. Вино обезвоживает организм.

– Это поможет тебе уснуть, – уверяет дедушка Эд.

Веский аргумент. Раньше она просто закрывала глаза и крепко спала ночь напролет, но все изменилось за последнее время.

Он поднимает свой стакан. Она следует его примеру.

– За…

Есть только одно, за что можно выпить. На все времена это останется единственным «за». Лицо Аннабель искажает гримаса. Она роняет голову на руки.

– Bella[27]. – Дедушка Эд кладет морщинистую руку ей на плечо. – Когда-то в Сан-Франциско? После того как Джино Мазерелли… – Он замолкает. Пробует еще раз: – После того как твоя бабушка Луна… – Он пытается изречь какую-то мудрость, но истинная мудрость заключается в понимании того, что иногда ее просто не существует.

Она украдкой поглядывает на него и, черт возьми, видит в его старческих глазах слезы. Он достает старомодный носовой платок и шумно сморкается. Они просто сидят молча друг напротив друга за столиком в автофургоне, который исколесил всю страну и видел лучшие дни. Если смотреть сверху, это светящаяся капсула из алюминия с двумя астронавтами внутри. Она хотела бы быть астронавтом. Чтобы унестись в темную и пугающую вселенную. Наверное, лучше парить в невесомости и опасной неизвестности, чем быть прикованной к земле, которая ее сломала.

5

Здоровое человеческое сердце бьется с частотой семьдесят ударов в минуту. Но в экстремальных обстоятельствах может разогнаться до двухсот двадцати ударов.

Сердце колибри бьется со скоростью тысяча двести шестьдесят ударов в минуту.

Сердце синего кита стучит со скоростью шесть ударов в минуту. У сурка в состоянии спячки – пять ударов в минуту. У лошади – тридцать восемь. У кролика – двести пять. У мыши – шестьсот семьдесят. Сердце канарейки бьется с частотой семнадцать ударов в секунду.

В ходе исследования («Физиологическая реакция на страх в чрезвычайных ситуациях») обнаружено, что сердце человека бьется в шесть раз быстрее, когда он напуган.

В реальной жизни физиологическая реакция на страх в чрезвычайных ситуациях проявляется как ощущение, будто ваше сердце остановилось.

Аннабель убирает блокнот под подушку. Ее спальное место – узкая ниша над передними сиденьями фургона. Если она вскакивает не задумываясь, то бьется головой о потолок. Так случилось дважды прошлой ночью, когда она забывала, где находится. Дедушка Эд ошибался насчет вина и сна – до самого утра она так и не сомкнула глаз. Возможно, тому поспособствовал и храп деда, спавшего внизу на кушетке. Час за часом раздавались эти жуткие звуки, как будто душили осла.

Когда Аннабель спускается со своей койки, дедушка Эд щурится от утреннего света. Он не привык вставать так рано. В подтверждение тому – поток ругательств и громкое отхаркивание. Он не слышит толком, что она говорит, потому что еще не надел слуховой аппарат. «Да, да, да», – отвечает он на все.

План таков: он встретит ее у тропы Железного коня в конце дня. Джина хочет, чтобы дедушка Эд следовал за Аннабель в фургоне, пока она бежит. Это не только надоедливо, но отчасти и невозможно, а иногда опасно, поскольку Лоретта прокладывает пешеходный маршрут по проселочным дорогам и вдоль небольших, узких шоссе. У Аннабель уйдет три дня на преодоление тропы Железного коня. Еще две недели понадобится на то, чтобы пересечь границу штата и оказаться в Айдахо. Когда Аннабель думает об этой границе, сразу вспоминает Кэт и то, как они шутили после прочтения романа «В дороге»[28]. Всякий раз, когда они садились в машину, даже если ехали за фруктовыми напитками в ближайший магазин 7-Eleven, первым делом проигрывали эту сценку.

– Нас ждут еще более дальние дороги, – басила Аннабель голосом Керуака.

– Не беда, – отвечала Кэт. – Дорога – это жизнь.

* * *

Новый день встречает Аннабель и Лоретту совсем другим пейзажем: голубым небом и хрустящим, свежим воздухом. Аннабель пытается сосредоточиться на этом, а не на боли, боли, боли в пятках. Они с Лореттой запланировали более короткий маршрут на сегодня, двенадцать миль. Ее телу нужна передышка. Конечная точка пути должна находиться ближе к еде и удобствам.

Маршрут пролегает по городской улице Норт-Бенд и проселочной дороге через широкие зеленые поля. Так она оказывается в пригородном районе с большими домами и гаражами на три машины. Повсюду идеально ухоженные лужайки, за исключением одного запущенного двора, который, вероятно, приводит соседей в бешенство. В остальных палисадниках – безупречные цветы и кустарники, на подъездных аллеях сияют припаркованные внедорожники, готовые отвезти детей на тренировку по футболу.

Что заставляет ее думать об Уилле. И следом – о Хищнике.

– Прекрати, – делает она робкую попытку, но сегодня воля слишком слаба. Иногда просто необходимо поддаться чувствам. Это как боль наказания, когда уступаешь настойчивому желанию. Когда смеешься, пока не заплачешь, или ешь, пока не заболит живот, или расчесываешь до крови зудящую кожу.

– Поверните налево, на Игл-Лейк-драйв, – подбадривает Лоретта. Но Аннабель не слышит. Она полностью погружена в воспоминания.

Хищник. Уилл.

* * *

Аннабель с Уиллом находятся в его большом загородном доме, в просторной и роскошно обставленной комнате отдыха, где Уилл и Стиви играли детьми, а теперь устраивают тусовки с друзьями. Уилл живет в Белвью, на восточном берегу озера Вашингтон, и учится в школе Белвью. Аннабель учится в школе Рузвельта и живет в Сиэтле. Истсайд кажется чужим. Так думает большинство сиэтлцев. Они высмеивают обитателей Истсайда как толстосумов, передвигающихся исключительно за рулем собственных авто. Комната отдыха практически больше, чем весь нижний этаж дома Аннабель. Уилл и Аннабель сидят на кожаном диване, на котором может уместиться человек восемь.

Аннабель и Уилл познакомились на футбольном матче между командами школ Белвью и Рузвельта, когда оба учились в десятом классе. Школа Белвью – для богатых детишек из богатого города, и ее ученики первые во всем, будь то футбольный матч, кросс или академическая стипендия. Их школьная парковка выглядит как роскошный автосалон, набитый «БМВ» с вкраплениями «порше» и «ягуаров». После матча Аннабель, Кэт и Зандер спустились на поле, как и Уилл. Аннабель была в пуховике и бейсболке, с косичками, и Уилл игриво дернул ее за косу, назвав Пеппи. Парень с такой внешностью, да еще знакомый с «Пеппи Длинныйчулок»… Это все решило.

Вот уже год они вместе, но ей по-прежнему все время хочется к нему прикасаться, и это желание взаимно. В его крепких объятиях так уютно. Его обтянутые джинсами ягодицы притягивают взгляд. Его грудь служит идеальной жесткой подушкой, на которую можно прилечь. У него карие глаза с поволокой, как у лесного оленя. Боже, Аннабель тянет к Уиллу, но не только физически. Они еще и приятели. Им никогда не бывает скучно. Они смешат друг друга. Ходят с компанией на пляж Шилсхоул, пьют пиво у костра, лакомятся буррито в парке Магнусон. Летом он иногда бегает с ней, когда она тренируется, готовясь к осеннему кроссу, а она ходит на его весенние матчи по лакроссу. Они плавают в озере Гринлейк и ходят друг к другу на ужин, дома у Уилла смотрят платные каналы, потому что у Джины их нет.

Уилл не обделен ничем. Он веселый и добрый парень; он популярен, он спортсмен, и он такой умный. Его любимый сэндвич – с арахисовым маслом и медом, он внимателен к своему младшему брату, но мама все еще стирает его белье, а сам он водит старый отцовский «мерседес». Он красавчик: с каштановыми кудрями, этими оленьими глазами и бесподобным телом – и порой бывает немного самоуверенным и эгоистичным, но Аннабель и все остальные прощают ему это. Она так вообще готова простить ему все, когда видит, как он пишет от руки, сосредоточенно морщит лоб, как ребенок, изо всех сил сжимает пальцами ручку, и ее это заводит. Она готова простить ему все, когда он заходит в дом и пахнет холодным зимним воздухом и когда он держит свои обещания. Он серьезно относится к обещаниям. Уилл собирается стать адвокатом, как Роберт и Трейси, его родители.

Сейчас, на этом диване, они целуются. У Аннабель горят щеки. Она предпочла бы оказаться с ним в каком-нибудь уединенном месте, а не в доме Уилла, где из кухни доносятся разговоры Роберта и Трейси за бокалом вина. Да, у него и родители идеальные. Любящие супруги. Исчезающий вид. Они совершают семейные поездки на Таити и Бали. Они – семья, которой можно позавидовать.

Аннабель потирает рукой выпуклость между его ног. Она любит и хочет его, но сейчас он выглядит немного отстраненным, как и вообще в последнее время. Она пытается пробиться сквозь эту стену отчуждения, сблизиться с ним. Да, конечно, она знает негласные правила. От нее требуется поддерживать в нем ощущение желанности. Но ей нравится тереться рукой о его джинсы. Она живет в бесконечном круговороте мыслей: какой ей надо стать и кто она на самом деле; чего от нее ожидают и чего хочет она сама. Но в таком вихре все становится размытым.

Уилл хватает ее за запястье.

– Аннабель.

– Что? Что-то не так?

– Я думаю, мы…

Конечно, можно обойтись и без слов. Она читает по его глазам и вдруг понимает, что не ошибалась в своих дурных предчувствиях.

– Я думаю, нам лучше…

– О боже.

– Я люблю тебя, Белль. Ты же знаешь. Но мои мама и папа считают, что мы слишком серьезно увлечены… ну, для нашего возраста. Они думают…

– Они думают?

– Ну, возможно, они и правы. Я хочу сказать… нам стоит приобрести другой опыт, с другими людьми. Ты же была только со мной и с Чейзом. А у меня были только ты, Сара и Кэтрин.

У Аннабель сжимается сердце. Слезы собираются в глазах, и одна скатывается по лицу и падает с кончика носа, как неудачливый альпинист с горы.

– Ты этого хочешь?

Он больше ничего не говорит, так что она знает ответ.

– Пеп, – произносит он. Это ее любовное прозвище. – Пожалуйста, не плачь. Черт.

– Я пойду.

– Не уходи пока. Не уходи вот так.

– Я не могу… Позвоню потом.

Она плохо переносит расставания. Особенно после ухода Этого Негодяя Отца Антония. В такие минуты кажется, будто тебя больше не хотят видеть, и сейчас она чувствует то же самое. Это ужасное ощущение: как будто душу спустили в канализацию. Вытащили пробку из сливного отверстия ванны, и грязная вода хлынула вниз. Трудно сказать, правда это или ложь, но она бежит вниз по лестнице и только потом понимает, что забыла наверху свою сумочку. Черт! Какая нелепость. Она бегом возвращается в комнату, хватает сумочку с дивана и проносится мимо Роберта и Трейси, этих предателей, что сидят на кухне.

Дорогу домой застилает пелена слез. Сердце сжато в плотный кулак. Жестокие слова: «Никто не хочет» и «Никогда не будет» стучат в висках.

Она вытирает глаза. Она не из тех, кто сходит с ума от предательства и ревности. Не будет никаких безумных звонков, мучительных писем и слежек. Нет, у Аннабель все под контролем. Она заранее готовится к экзаменам, ведет тренировочный журнал бега, а пузырьки с лаком для ногтей расставлены четкой радугой на полочке в ее ванной. Что сделано, то сделано! Пока она ведет машину, ее эффективные внутренние помощники приступают к работе. Возводят барьеры и ограждения, забивают гигантские ворота. Там, за ними, живет ее сердце. Оно под надежной охраной. Она чувствует, как невидимые стражи занимают свои позиции.

В тот вечер она игнорирует звонки Уилла. Не отвечает на его сообщения, даже слезные.

«Так тебе! Получай!»

Довольно корявый ответный удар – отвергнуть того, кто отверг тебя.

На следующее утро она страдает. Но выбирает самый милый наряд для школы. Это рубашка, которую они с мамой купили, когда занимались шопингом перед началом учебного года. Она еще ни разу не надевала обновку. С деньгами туго, поэтому она бережно относится к вещам. Но сейчас экстремальная ситуация, и в таких случаях приходится привлекать резервы. Она достает из шкафа и красивые лодочки, закалывает сзади длинные волосы. Все это делается не для того, чтобы найти замену Уиллу. Просто хочется снова чувствовать себя красивой и уверенной. Впрочем, с точки зрения власти над парнями, красота – как стекло, не так ли? Блестящее, но прозрачное и очень уязвимое. Осколок стекла может поранить до крови, но в то же время стекло можно легко разбить кулаком.

– Только посмотри на себя, Белль-Попка, – сказала Кэт в школе тем утром. – Ты выжила. Возродилась, как птица Феникс! – Накануне вечером они проболтали по телефону не один час. Джина отвлекала то домашними макаронами с сыром, то плошками с мороженым. Кэт выслушивала рыдавшую Аннабель и давала советы, как это делала Аннабель после разрыва Кэт с Ноем.

Вот где воспоминания действительно начинают причинять боль. Уилл, Кэт, отвергнутая Аннабель – каждая роковая история рвет душу. Сейчас, когда Аннабель бежит, от боли кричат пятки. Загородные дома проносятся мимо. С каждым шагом волдыри взрываются огнем, и она им не мешает, потому что перед глазами встает Он.

Вот он, Хищник, в классе «микс медиа». Все работают за длинным черным столом, сгорбившись над ушатами серой воды с целлюлозой. Они делают бумагу. Следующий шаг – окунуть проволочные каркасы в мерзкую жижу. Хищник стоит рядом с ней. Он такой высокий. Она ощущает его присутствие на каком-то энергетическом уровне.

– Ням-ням, пепельный суп из костей, – говорит он, погружая рамку в воду.

Не сказать, что это проливает свет на его личность. Он просто дурачится. И это действительно смешно, потому что именно так выглядит месиво.

– Деликатес, – усмехается Аннабель. – Высокая кухня.

– О, нет. Клевая была рубашка, – говорит он.

Она опускает взгляд. Он прав. На рубашке серое пятно. Но она слышит и комплимент. И выдавливает из себя гримасу.

– На ужин в таком виде не пойдешь.

– На заметку: Аннабель приглашать только в фастфуд «на ходу».

– Ха. – Она улыбается. Забавно. Если вспомнить, что до сих пор он ограничивался лишь застенчивыми улыбками, это даже смелость с его стороны. Кажется, он еще ни с кем так подолгу не разговаривал.

И после расставания с Уиллом такая вспышка интереса с оттенком флирта весьма кстати. Удивительно, как он смотрит на нее, замечает ее. Она пока не может сказать, странный он или милый.

За обедом она рассказывает об этом Кэт.

– Не могу понять, чудик он или красавчик.

– Если задаешь этот вопрос, значит, и ответ знаешь.

– Красавчик?

– Чудик.

– Мы не должны так говорить. Это гадко. Мы даже не знаем его. И, вообще, кто такой «чудик»? Только тот, кому уготовано великое будущее.

– Джорджи Закарро, – ухмыляется Кэт.

У Аннабель вырывается стон. В шестом классе она старалась быть любезной с Джорджи Закарро. А как иначе? Он весь год ее преследовал. Она боялась этого до смерти. Его боялась. Она рассказала мистеру Райли. Хотя решиться на такое было нелегко. Она сомневалась в том, что это проблема юридического характера, хотя проблема была. «Ты просто ему нравишься», – сказал мистер Райли. По-видимому, право Джорджи Закарро испытывать к ней чувства и вторгаться в ее личное пространство оказалось выше, чем ее право на то, чтобы его остановить, поэтому она прекратила все разговоры на эту тему. На душе и без того было противно оттого, что она подняла шум. Но страх и злость по-прежнему охватывали ее всякий раз, когда Джорджи Закарро маячил где-то поблизости.

– Иногда странности чуешь нутром. Дело не в том, чудик он или нет. Главное – что тебе неуютно в его присутствии, и ты пытаешься разубедить себя в этом, потому что думаешь, будто должна быть вежливой с ним, – говорит Кэт, разворачивая зерновой батончик. – В любом случае, если бы Уилл не облажался, ты никогда не задавалась бы такими вопросами. Не отчаивайся.

– Я и не отчаиваюсь! Я просто… возвращаю себе свое моджо![29] Как ты говорила вчера вечером.

– Моджо – это не только про парней.

– Моджо иногда и про парней.

– Уф! – сдается Кэт. – Слушай, я принесла тебе ту книгу Мэг Джиллиан. – Они переходят к более серьезным материям. – Ты в нее влюбишься, только не знаю, понравится ли тебе конец. Больше ничего не буду говорить, но книжка – отпад.

– Ой, а я все забываю вернуть тебе «Оленью лощину». Боже, жду не дождусь, когда выйдет фильм. Можем, как фанаты «Звездных войн», ночевать в спальных мешках, чтобы быть первыми в очереди.

– Даже если в этой очереди будем только мы две и еще человека четыре. Слушай, мы с Заком собираемся на твои соревнования сегодня.

– Правда? Вот здорово, ребята! Ты уверена? Это же будет в Западном Сиэтле. И дождь зарядил как назло. – К тому же соревнования по кросс-кантри – не самое увлекательное мероприятие. Приходится долго ждать, стоя на финишной прямой.

– К дождю нам не привыкать. У Зака есть большой зонт для гольфа, его мама купила в Costco. – Они обе прыскают со смеху, потому что знают, что в этом смешного – достаточно представить маму Зака с клюшкой для гольфа.

Она вдыхает все эти запахи: апельсиновых ноток лосьона Кэт, шоколадных кусочков зернового батончика, пиццы из кафетерия. Она отчетливо видит и красную царапину на внутренней стороне запястья Кэт, когда та передает ей книгу Мэг Джиллиан, и коричневую с синим, блестящую обложку. Все кажется таким живым и осязаемым: легкий аромат травки, исходящий от Хищника, месиво из мокрых газет, оранжевая строчка на джинсовой куртке Хищника, проблеск алого маникюра миссис Дьябло, когда она хлопает в ладоши. «Десять минут! Закругляемся, ребята!»

Она видит себя, улыбающуюся в ответ. Очень похоже на флирт.

Ее валит с ног. Буквально. Большой палец цепляется за край тротуара, и она летит вниз. Нахлынувшие воспоминания расслабляют, нарушают координацию. В мозгу короткое замыкание, и вот она уже на четвереньках, ладони саднит, колени горят. Те внутренние помощники, которые раньше охраняли ее, давно ушли. Уволены, изгнаны. Кому охота выполнять неблагодарную, непосильную работу? Фабрика теперь напоминает город-призрак с заброшенными цехами и табличками «АРЕНДА». Пейзаж ее души уныл и мрачен. Сухой ветер носится по пустоши.

Она улыбнулась в ответ. Она флиртовала.

Аннабель стоит на коленях. Со стороны лужайки к ней бежит женщина.

– Ты в порядке? Будь неладен этот тротуар! Я три раза звонила городским службам.

Женщина напоминает ей Трейси. Похожая прическа с такими же светлыми бликами, но взгляд теплее. Стрижка дорогая, не то что у Джины. Джина ходит в дешевую парикмахерскую и закрашивает седину над кухонной раковиной, надевая целлофановые перчатки, что идут в комплекте с краской. Потом неделями черные брызги обнаруживаются в самых неожиданных местах.

– О боже! Милая моя. – Нотки сострадания в женском голосе сменяются тревогой, когда она оглядывает упавшую девушку с искромсанными волосами. – Боже, твои лодыжки…

Аннабель опускает взгляд. Пятна крови растекаются вокруг горящих ахилловых сухожилий. Волдыри, на которые она старалась не обращать внимания, все-таки лопнули. Они все терлись и терлись о кроссовки и наконец не выдержали. Это плохо.

– Тебе нужно кому-нибудь позвонить? С тобой все в порядке? Тебе и ходить-то не следовало бы, не говоря уже о том, чтобы бегать.

Аннабель не в силах поднять взгляд на женщину. Невыносимо смотреть на лицо, которое напоминает о Трейси и обо всех остальных, кто ее ненавидит. Она не заслуживает сострадания этой женщины.

Аннабель поднимается на ноги. Стряхивает с ладоней кусочки гравия.

– Все в порядке.

– Дорогая! По тебе этого не скажешь.

– Это… такое состояние. У меня есть лекарство.

Чудовищная ложь. Женщина с сомнением смотрит на нее.

– Тебя подвезти? Мне только через полчаса ехать за сыном в школу.

– Спасибо вам. Не беспокойтесь! Я живу за углом.

– Как скажешь. – Женщина испытывает заметное облегчение. И потихоньку пятится назад. Аннабель может только представить себе, что видит эта женщина. Истекающую кровью девушку с затравленным взглядом и диким шухером на голове. Есть отчего испугаться.

– Увидимся. Еще раз спасибо! – говорит Аннабель.

Она хромает, и, о боже, жгучая боль расползается вверх по ногам. Содранные ладони ноют.

От идеи продолжать бег попахивает безумием. Мягко говоря. Конечно, она это знает. И не нужна доктор Манн, чтобы сказать ей об этом.

Даже Аннабель трудно это понять. Но она чувствует это сердцем и душой, это отдается в каждом обжигающем болью шаге: преступление должно иметь наказание, и это ее крест.

6

– Ничего себе! – качает головой дедушка Эд. – Ты похожа на Винни Луккезе после того, как Джино натравил на него собаку. Мы едем к врачу.

– Еды. Воды. – Аннабель падает на мягкую скамейку. От усталости кружится голова.

– Да, сейчас, и это тоже. – Он протягивает ей полную бутылку. – Но нам все равно нужно найти медпункт. Господи, да ты вся в крови. Я принесу полотенце.

Полотенце из поездки дедушки Эда на Ниагару – с выбитым изображением водопада, предназначенное для декоративного оформления кухни. Она прикладывает влажную ткань к лодыжкам, пока дедушка Эд садится за руль и выжимает педаль газа. Ну, выжимает педаль газа – это громко сказано. На самом деле фургон рывком трогается с места и медленно набирает скорость до тридцати пяти миль в час. Все дребезжит и трясется: кастрюли, сковородки, глазные яблоки Аннабель. Что-то катится и громыхает в печке.

– Ах ты! Broccolo![30] Забыл выключить пасту. Можешь дотянуться до печки со своего места?

– Ой, ой, ой. – После полумарафона при мысли о еде ее тошнит. Через несколько часов она зверски проголодается, но сейчас даже запах пищи вызывает рвотный рефлекс.

– Со своего места! Разве я просил тебя двигаться? Я сказал: не двигайся! Тебе повезло, что я не повез тебя в больницу и не оставил там.

Они въезжают в Эджвик, маленький городок лесозаготовителей. Люди живут обычной жизнью. Аннабель возвращается в реальность. Пока она тонула в воспоминаниях, затерянная во вселенной боли, мир казался чем-то далеким. Но, смотри-ка: дела идут, мир не стоит на месте.

Медпункт находится возле заправки и продуктового магазина. Доктор Охари промывает ей раны, и это адски больно. По-другому не скажешь.

– Если вдруг загноится или поднимется температура, сразу приезжайте. Нет нужды говорить, что вам следует приостановить путешествие, пока все не заживет. Наносите мазь с антибиотиком и слегка перебинтовывайте. Меняйте повязку, как только намокнет или загрязнится.

– Гной или температура, – повторяет дедушка Эд. Аннабель зажмуривается от боли. Она концентрируется на своей ненависти к слову «гной».

– Вам понятны долгосрочные проблемы от такого марафона? Повреждения мышц, окислительный стресс, увеличение сердца, повреждение колена, смещение костей бедер и таза. Мне продолжать?

– Это вы ей говорите, потому что мы чертовски…

– Не знаю, кто у вас главный, но… – Доктор косится на ее волосы. – Эмоциональное благополучие критически важно для физического здоровья.

– Еще бы. – Дедушка Эд выпячивает грудь.

– Вы должны помнить, что сердце – тоже мышца и так же, как и другие мышцы, подвержено стрессу.

– Как будто я не знаю, – говорит дедушка Эд.

– Спасибо, доктор. – Аннабель поднимается с кушетки. – Я получила рекомендации от своих врачей дома. – Ложь льется сплошным потоком.

– Она получила рекомендации от своих врачей дома, – вторит ей дедушка Эд. Он выглядит так, будто собирается навалять доктору Охари.

– Что ж, тогда отнесите это в регистратуру. – Доктор Охари вручает им квитанцию и брошюру «Инструкции по уходу за ранами». – Удачи вам. – Напутствие звучит как мрачный прогноз.

– Fa Nabla! – восклицает дедушка Эд, как только они выходят на улицу. Он с отвращением прижимает руку к груди. Да это удар ниже пояса: езжай в Неаполь, ты меня бесишь.

Аннабель виснет у него на руке, ковыляя обратно к фургону.

– Ты такой обманщик.

– Что? Я? Кто бы говорил! «Мои врачи дома». Белла, Белла, тебе досталось проклятие Аньелли.

– Проклятие Аньелли?

– Все сладкоречивые лжецы. Это затягивает нас в мир неприятностей, но и помогает оттуда выбраться.

– Я думала, ты порвешь этого доктора Охари на куски.

– Еще чего. Плевать я на него хотел.

Но Аннабель видит, что дед и тут привирает. И дело не в том, что доктор Охари задел врожденную гордость дедушки Эда. Доктор Кван – вот, кто беспокоит деда. Вся эта история. Хищник и Сет Греггори. Аннабель может прочесть это по его лицу. Но дедушка Эд – не просто беспокойный опекун сумасшедшей девчонки. Он все просчитывает, и Аннабель это знает. Он выбирает то, что, по его мнению, даст ей лучший шанс на выживание. Это непростая задача, когда в обеих ее руках по гранате.

– Сейчас я могу съесть твою пасту прямо из кастрюли.

– Умница.

Дедушка Эд возвращается на то место, откуда они уехали. Она, может, и сладкоречивая лгунья, но ее не обманешь. Они паркуются возле автострады. Ночью, когда мимо проносятся грузовики с включенными фарами, фургон дрожит под натиском их мощи. Они как кометы и метеоры, огненным вихрем летящие мимо ее маленькой капсулы; они обжигают кожу, когда она пытается заснуть. Выжигают образы на сетчатке: яростные крики, горестные вопли, медленный и скорбный кортеж машин. Поникшие плечи Роберта и Трейси. Сокрушительное чувство вины. Несправедливость самого ее существования.

Ее сердце все еще качает кровь. Оно тужится, выталкивает и гоняет туда-сюда бесконечные галлоны[31] жизненной субстанции. И так изо дня в день. Она – преступница. На двери ванной сушатся ее постиранные носки, все еще в розовых разводах. Она видит их – два неподвижных белых призрака, зависающих под потолком.

7

Хотя сердце весит меньше, чем консервная банка супа, здоровое сердце перекачивает две тысячи галлонов крови каждый день.

Кухонный кран должен быть открыт до отказа в течение сорока пяти лет, чтобы слить объем воды, равный количеству крови, прокачанной сердцем за всю жизнь.

Если смотреть по-другому: в течение среднестатистической жизни сердце прокачивает около полутора миллиона баррелей[32] крови. Этого достаточно, чтобы наполнить двести железнодорожных цистерн.

Несмотря на всю эту силу и мощь, в теле единовременно находится только полтора галлона крови. Достаточно потерять всего два литра крови – одну бутылку диетической колы – и можно попрощаться с жизнью.

Аннабель обещала и матери, и дедушке Эду, что отдохнет несколько дней, дождется, пока заживут волдыри, и только после этого продолжит марафон.

Но на ней лежит проклятие Аньелли. Она – сладкоречивая лгунья.

Ее толкает вперед некая сила, не подчиняющаяся здравому смыслу. Сила, которую ничем не обосновать. Называйте это чувством вины, стыдом, жаждой искупления. Называйте это страхом или храбростью. Называйте это человеческим духом, который пытается взлететь.

Называйте это глупостью, учитывая состояние ее ног. И не забудьте назвать это глубочайшим желанием противостоять безнадежности.

Очень, очень трудно незаметно выскользнуть из фургона, когда на скамейке внизу спит дедушка. Это требует заблаговременного планирования. Сет Греггори назвал бы это умыслом. В данном случае планирование включает в себя записку, которую она написала дедушке Эду накануне вечером. Кроме того, она спит в одежде. Рюкзак она упаковала, пока дедушка Эд чистил зубы и полоскал рот «листерином» перед сном. Она запаслась энергетическими батончиками, фруктами и булочкой с ломтиками сыра, так что сможет и позавтракать, и пообедать.

Помимо плана требуется и немного удачи, но ей везет: на столе она замечает стакан со следами бургундского. Второй стакан вина, выпитый дедушкой Эдом перед сном. Видите? Все-таки он за нее переживает. Тем не менее он громко храпит. Открытый рот зияет как пещера.

Сбегая тайком, надо быть готовой и к другим отвратительным неудобствам: терпеть нечищеные зубы, справлять нужду на улице. И, хуже того, самой менять повязку, бросая старую на ступеньке у двери фургона. «Прости меня», – заранее говорит она. Это уже настолько заезженная фраза, что ее следует нанести татуировкой на запястье, а может, и на сердце. Она наматывает столько бинтов, что кажется, будто на ногах снегоступы. Она будет ковылять всю дорогу, как мистер Джанкарло.

В ближайших три дня Аннабель предстоит близко познакомиться с тропой Железного коня. Она преодолеет сорок две из почти трехсот миль тропы. Если дедушка Эд не отречется от внучки после ее побега, они встретятся в национальном парке на реке Сноквалми в конце первого дня, у излучины реки Якима на второй день и на съезде с шоссе Кэбин-Крик-роуд за городком Истон на третий день. День, когда ей исполнится восемнадцать.

В своей прежней жизни эта тропа была действующей железной дорогой. Теперь она собирает вокруг себя самые заброшенные земли штата. Вряд ли Аннабель встретит здесь много людей, только койотов и сосновых змей[33], а то и кого пострашнее.

Этим утром, минуя железнодорожную станцию «Кедровый водопад», Аннабель бежит по приветливой тропинке из щебня, окаймленной деревьями в яркой зелени и желтизне распускающихся листьев. Мазь с антибиотиком, которой смазаны ступни, обладает хорошим болеутоляющим эффектом, так что о позавчерашнем пожаре в ногах напоминает лишь легкий зуд. Впрочем, обилие бинтов затрудняет бег. Она ослабила шнурки и растянула старые кроссовки, но все равно чувствует себя как зомби на троечку. Ее беспокоит новая боль в бедре. Она надеется, что это не начало синдрома мертвых ягодиц – тендинит[34] в заднице, – о чем предупреждал тренер Кван. Ей нужно обязательно включить в тренировки подъемы туловища и ног, чтобы укрепить брюшной пресс и ягодичные мышцы.

Ноги зомби, мертвая задница, загнанная душа – она разваливается по частям. И это только третий день ее марафона. Четвертый, если считать часы после побега из закусочной «Дикс». Сейчас он кажется таким далеким прошлым.

С трудом продвигаясь вперед, она постукивает подушечками больших пальцев по остальным пальцам рук. Она знает, какие еще боли и напасти, все потенциально катастрофические, терзают ее тело. Тревога заполняет грудь, как вода – тонущий корабль: врываясь в отсеки и медленно поднимаясь все выше. В то утро она читала описание маршрута и помнит, что ее ждет: черный как смоль железнодорожный туннель. Две с половиной мили кромешной темноты. После этого двенадцать миль, все в гору. Достаточное наказание? Никак нет. Даже с натяжкой.

«Не верь всему, что лезет тебе в голову», – учит Кэт. Или, может, так говорит доктор Манн, встречаясь с ней взглядом и улыбаясь, прежде чем надеть очки и назначить следующий сеанс.

Вот уж неподходящий момент для эсэмэски. Аннабель, даже не заглядывая в телефон, уверена, что это сообщение от негодующего дедушки Эда или от Джины, или даже от Малкольма с новостью о том, что GoFundMe поднялся со вчерашних 460 баксов. Но она здесь одна, если не считать Лоретты. Звуковой сигнал эсэмэски обнадеживает. Какая-никакая, а все-таки компания.

Это Джефф Грэм. Джефф – ее друг. Раньше они оба состояли в команде по кроссу. У него есть футболка с надписью «Как Джефф, но через “о”»[35], но с некоторых пор даже это уже не кажется смешным.

«Слышал о твоей затее. Это круто».

Как мило, а! Очень мило. Но текст эсэмэски – как удар под дых. Она чуть ли не сгибается пополам.

Аннабель останавливается. Кажется, впереди маячит высокая зияющая цементная арка туннеля. У нее с собой ни фонарика, ни налобного светильника. А время поджимает.

«Будь ты проклят, туннель. И ты, Джефф – как Джефф, но без “о”. Будь ты проклят, Хищник».

«Что есть, то есть», – подбадривает себя Аннабель.

Эта фраза обычно приносит ей утешение. Напоминает о том, что лучше принять правду, а не бороться с ней. Но сейчас эта присказка, скорее, выводит ее из себя. Иногда того, что есть, быть не должно. Категорически. Оно есть только в силу идиотских причин, восходящих к временам заблуждающихся поколений; протухших причин, которые никак не вяжутся с сегодняшним миром. Это есть случилось давным-давно, и его необходимо – немедленно, решительно, не теряя ни минуты – изменить.

Она не просто в бешенстве. Ее переполняет ярость при мысли о том, что можно протестовать, кричать и писать письма, но, несмотря ни на что, все остается как есть, и зло торжествует снова, снова и снова. Нет слов. Это немыслимо. Это карикатура. Это всеобщий позор.

Она стоит перед этим дурацким туннелем, и… вау… там темно.

– Я иду к тебе, туннель. Не ты приходишь за мной, – говорит она вслух. И подкрепляет угрозу самым грубым из всех жестов, которым научилась у дедушки Эда: агрессивно выставляя вперед указательные пальцы. Что в переводе означает: я надеру тебе задницу так, что ты долго не сможешь сидеть.

Она бежит. Ныряет в темноту. В туннеле высокий потолок и изогнутые стены, и он достаточно просторный, чтобы вместить товарняк, но пространство смыкается. Темно так, что не видно ни конца ни края. И холодно. Она дубеет под натиском сквозного ветра, разгуливающего по туннелю.

Аннабель дрожит. В этой холодной, кромешной тьме она забывает о боли в ногах, ягодицах и даже – на какое-то мгновение – в сердце. Если она услышит или почувствует летучую мышь, у нее случится сердечный приступ. Что-то мокрое плюхается на плечо, а потом и на щеку. Капает сильнее. Она ускоряет бег.

Топот ее ног разносится эхом. Мурашки бегут по рукам. Поначалу ей кажется, будто она что-то слышит, но вот она уже уверена в этом, потому что на нее что-то надвигается. Это яркий свет, он все ближе, он разрастается. На мгновение она видит каменные стены, прежде чем ее ослепляет свет налобного фонаря. Это просто велосипедист. «О, привет», – радостно и несколько удивленно бросает он и исчезает. Снова непроглядная темень.

Две с половиной мили в полной темноте – долгий путь. Впрочем, она заходила гораздо дальше в местах куда более темных, чем этот туннель.

* * *

Джефф Грэм.

В тот вечер она звонит в дверь его дома. Он открывает. Ухмыляется.

– Ого, чипсы! Спасибо. – Он радостно хватает пакет. – Больше никто ничего не принес. Лузеры. – Слышна музыка…

Но нет, до этого.

Задолго до этого.

Джефф Грэм у своей машины на парковке у школы Рузвельта. С ним Тревор Джексон и Зандер Хан. Зандер по-приятельски толкает Джеффа, и Джефф отпихивает его в ответ. Они смеются. Громко разговаривают. Аннабель томится у старенькой «тойоты» Джины в ожидании Кэт. На прошлой неделе команда Рузвельта проиграла школе Баллард в окружном чемпионате, так что сезон по кросс-кантри закрыт. Аннабель возвращается к своему обычному графику работы и волонтерства и сейчас собирается подвезти Кэт до дома. Кэт всегда опаздывает, что бесит, и пока это самая большая проблема в жизни Аннабель. Кэт лучше поторопиться. Аннабель нужно успеть заехать домой и переодеться для работы.

На дворе поздняя осень. Деревья возле школы – еще совсем недавно с огненно-красными, оранжевыми и желтыми кронами – теряют последние листья. Несколько листиков медленно кружат, пока она ждет. В воздухе разливается дымный запах конца октября. Осень всегда пахнет костром.

Она не может не заметить его, когда он идет в ее сторону. Хищник. Просто он очень высокий. Аннабель чувствует, что смущается, но не знает, почему. После класса «микс медиа» он не разговаривал с ней два дня, а потом и вовсе отсутствовал на занятиях, и вот сейчас он здесь. Она задается вопросом, что происходит. Он усмехается, как будто что-то замышляет. Это заставляет ее нервничать. Но и вызывает любопытство.

– Привет, – выкрикивает он.

Джефф вскидывает голову. Она замечает это довольно отчетливо: как Джефф перестает шутить, смеяться и толкаться. Как он наблюдает за Хищником, когда тот попадается ему на глаза.

В руке у Хищника розовый конверт. Открытка. Для нее. Смущение нарастает.

Она чувствует… сама не знает, что. Легкий укол сожаления. Она затеяла какую-то игру, и теперь придется расхлебывать. «Ты можешь улыбнуться мальчишке, а он подумает, что ты в него влюблена», – предупреждала Джина еще в шестом классе, после инцидента с Джорджи Закарро. Это означало: твоя задача – держать ребят в узде. Первая мысль, которая приходит в голову при виде розового конверта: она злоупотребила своей кроткой девичьей властью. Безрассудно орудовала ею, обрушивала на беззащитных и уязвимых, не думая о последствиях. Обидно, что временами ей как раз не хватает этой власти, а когда не нужно – ее слишком много.

– Это тебе, – говорит Хищник. И то, что за этим следует, повергает ее в смятение. Она и без того сама не своя, но просто шалеет, когда он почтительно склоняет голову. Ни Джефф Грэм, ни Тревор Джексон, ни Зандер Хан никогда такого не сделали бы, потому что знают, насколько странно это выглядит. Нет нужды говорить, что Тревор и Зандер теперь тоже таращатся в ее сторону. Они хорошие ребята, так что в их поведении нет ничего угрожающего или издевательского, просто все это настолько необычно, что их распирает любопытство.

– Вау, – вырывается у нее. – Спасибо.

Она не знает, что делать, но он, кажется, ждет, поэтому она открывает конверт. На лицевой стороне открытки ваза с цветами, роняющими лепестки на столешницу и пол. На обороте витиеватая надпись: «Естественная небрежность красивее идеальной картинки».

Он ждет.

Она слегка ошеломлена, потому что он, кажется, разгадал что-то в ней, настоящей. Он видит не только притворщицу, которой она чаще всего себя ощущает, пытаясь быть такой безупречной, совершенной, неповторимой. По крайней мере, он замечает в ней что-то из ее истинной сущности, чего не дано даже Уиллу. Тем не менее многозначительное послание и открытка – это перебор. Особенно для школьной парковки с гудящими клаксонами, смехом и автобусами, ожидающими у обочины.

– На днях, твоя рубашка…

Она и забыла совсем. Теперь кое-что проясняется, и это дает ей возможность правильно среагировать. Какое облегчение. Она посмеивается.

– Вау, спасибо.

– Не за что.

На его лице вспыхивает бешеный румянец.

– Это очень мило, правда, – говорит она. Кэт лучше бы поторопиться.

– Ладно, мне нужно идти. Мой автобус.

– Еще раз спасибо, – говорит Аннабель. – Это действительно мило, – повторяет она.

– Увидимся.

– Увидимся.

Он бросается ко второму автобусу, одним прыжком преодолевая ступеньки. Автобусы отъезжают. Тревор садится в машину к Джеффу, и тот выруливает со стоянки. Зандер бежит в сторону своего дома. Аннабель прячет открытку в тетрадь.

Когда Кэт наконец появляется, Аннабель не рассказывает ей о том, что произошло. Однако в тот же вечер рыскает по Интернету в поисках информации о Хищнике. Что она ожидает найти? Без понятия. В соцсетях только фотографии Хищника и его друзей из прежней школы в Вермонте. На одной из них ребята в бейсболках, надетых козырьком назад, дурачатся, развалившись на партах; на другой – группа детей в треуголках а-ля «Американская революция» позирует на лужайке. Здесь же неловкое семейное фото, резвящаяся в снегу кошка, он и его отец в тире с ружьями наизготовку. Есть крупный план торжественного завтрака. Он и его мама, оба нарядные, стоят у дверей шикарного отеля. Она ему по плечо, но у нее такие же лохматые волосы.

Аннабель не должна судить, ничего о нем не зная. Так что же ей известно? Он стеснительный – немудрено, ведь он новенький в их школе. Он кажется милым. Единственная открытка, которую подарил ей Уилл, была на День святого Валентина. На ней бигль держал в зубах коробку конфет и признавался: «Ты мой любимый поставщик лакомств».

Наверное, надо отблагодарить Хищника за такую любезность. Хотя бы расспросить его о том, кто он и что. Она должна, по крайней мере, проявить дружелюбие.

Но это не мешает ей выбросить открытку в мусорную корзину у себя в комнате. И запихнуть поглубже. Так, чтобы с глаз долой. Открытка портит ей настроение. В конце концов она выносит мусорную корзину на помойку.

– Из кухни тоже захвати мусор, – кричит ей вслед Джина.

* * *

В темном туннеле Аннабель едва дышит. Помимо летучих мышей и капель воды ей мерещатся всякие твари под ногами, готовые запрыгнуть на щиколотки. Она воображает затаившегося у стены незнакомца, который схватит ее, когда она побежит мимо. Он там и вон там, и еще дальше – тянется к ней руками. Она шарахается в сторону. Прибавляет шагу, потому что спиной чувствует другого преследователя. Он где-то там, сзади, но приближается. Он набирает скорость. Ей надо поторопиться.

Опасности подстерегают повсюду: сверху, снизу, со всех сторон. Темнота шевелит своими мерзкими пальцами и пытается ее сцапать.

Когда впереди мелькает крошечный проблеск света – неужели? – она испытывает облегчение, но лишь отчасти. Она почти уверена, что слышит мужские шаги за спиной.

Круг света растет. Он сияет как новый день. После долгой пытки темнотой она ныряет в эти блаженные объятия, пробегает еще милю или около того, уносясь подальше от злосчастного туннеля, и, когда он скрывается из виду, замедляет шаг и останавливается.

Она упирается ладонями в колени. Тяжело дышит. Жадно глотает воду. Она хочет чувствовать себя победителем, как будто сразилась один на один с этим чертовым туннелем и одержала верх. В конце концов она на солнце, и мрачное подземелье позади. Но где-то там, в глубине души, кто-то или что-то продолжает ее преследовать. Совсем не обязательно, что это происходило в туннеле. Она не слышит чужих шагов, и никто не дышит ей в затылок, но она знает, что он все еще в засаде.

Это чувство не покидает ее – то разгораясь, то затухая. Она выжила в аду, а те, кому удается уцелеть в таких передрягах, хорошо знают, что в следующий раз чудесного спасения может и не случиться.

8

– Ну что мне с тобой делать, а? – В состоянии эмоционального волнения у дедушки Эда особенно ярко проявляется акцент. Он приехал в эту страну двенадцатилетним мальчишкой из города Галларате, что в провинции Варезе на севере Италии. Покровитель Галларате – святой Христофор. Он заботится о путешественниках, детях и холостяках, защищает от бурь, эпилепсии и зубной боли. Медальон с ликом святого Христофора вмонтирован в пластиковый солнцезащитный козырек дедушкиного фургона.

– Che palle! – Перевод: какого хрена!

– Я сожалею, – говорит Аннабель.

– Ни фига ты не сожалеешь, – рявкает он. – И не пытайся меня разжалобить.

– Ну, немножко сожалею.

На самом деле она не испытывает ничего, кроме облегчения. Она так обрадовалась, когда увидела фургон на условленном месте, у реки Якима. Она боялась, что дед разозлится настолько, что бросит ее ко всем чертям. Аннабель видела, как они цапаются с Джиной. Кто-то один всегда рубанет с плеча, и тут же поднимается ор, после чего другой хлопает дверью. Неделю они делают вид, будто не существуют друг для друга, даже если встречаются во дворе у почтовых ящиков. Но, может, с детьми и внуками все по-другому, потому что в ссорах с ней гнев дедушки Эда быстро улетучивается. Кажется, ей с ним крупно повезло.

– Как все прошло?

– Прекрасно. Все в порядке. – Она не добавит ему беспокойства своей правдой. – Задница болит.

– Да? Ты тоже сидишь у меня занозой в culo. Дай-ка осмотрю ноги.

Она уже разматывает бинты. Дедушка Эд морщится.

– Господи.

– Кажется, ты занимался разделкой рыбы. И всякого повидал.

– Я был бизнесменом. И имел дело с цифрами.

Верится с трудом, учитывая, что ей миллион раз приходится объяснять ему, что, если 2700 миль разделить на 16, получится пять месяцев в дороге, плюс-минус. На самом деле, хоть это и выглядит мерзко, боль уже вполне сносная.

– Заживает, Белла Луна. – Ей нравится, когда он ее так называет. Луна – ее второе имя. Имя ее бабушки. Аннабель никогда ее не видела: бабушка умерла, когда Джине было семнадцать. Но Аннабель слышала истории. Как бабушка познала любовь пятнадцати матерей. Как могла одним взглядом поставить дедушку Эда на место. Как умела снимать malocchio, сглаз, молитвой и погружением мизинца в миску с водой и несколькими каплями оливкового масла. Иногда Аннабель думает, что мама и дедушка ссорятся потому, что оба слишком любили одного и того же человека.

– Трудно поверить, что заживает, но, кажется, так оно и есть.

– Ладно, пристегивайся. Нам надо ехать. Тут вокруг национальный парк. Я уже смотался на разведку. Как тебе это нравится? Мимо проезжал коп и сказал, что мы не можем здесь заночевать! В чем проблема? Он думает, я украду что-нибудь?

– Бобра, – встревает она.

– Вот именно! Это все, что здесь можно украсть.

– Нет, я не то имею в виду. Смотри. Я вижу бобра.

Она показывает рукой. Бобер выкарабкивается из реки и исчезает в кустах, потом возвращается, но уже с большой веткой, которая выглядит великоватой для него.

– Тяжелый груз, – сочувствует Аннабель. Бобер тянет и тащит. Дело, которое он пытается провернуть, кажется невыполнимым. Честно говоря, зверек не отличается большим умом, раз выбрал что-то настолько неподъемное. – Почему он схватил именно эту ветку?

– Нам не понять, что он задумал, но сам он знает, что делает, – отвечает дедушка Эд.

* * *

Жаль, что им приходится переезжать. Река извилистая и живописная, как на картинке. Так и просится на страницу календаря. Снег тает, и белые глыбы разбиваются о крутые пороги. Весна окрашивает ранний вечер приятным желтым светом. Царство науки, красоты и природы, свободное от беспорядка человеческого мира. Это один из тех моментов, когда хочется все бросить и остаться здесь навсегда. В последнее время в жизни Аннабель много таких моментов. Конечно, все это фантазии из-за Сета Греггори.

Фургон, громыхая, уносится дальше. Место, отведенное для кемпинга, не так привлекательно, как река. Территория лесистая и затененная, и здесь все еще сохраняется зимняя сырость. Дедушка Эд заезжает на стоянку и паркует фургон.

– Смотри-ка! Мы здесь не одни. Надо же, март и такой холод, а туристам все нипочем. Глазам своим не верю.

Аннабель на мгновение забывает, с кем имеет дело. До того, как дед купил дом по соседству с ними во Фримонте, он годами колесил по стране и останавливался в таких местечках, как это. И сейчас он сияет и ликует, как призовой игровой автомат.

– Гуляем! – Он щелкает пальцами. – Да здравствует Лас-Вегас!

– Вау, как ты оживился. – Аннабель выглядывает в окно. – Все, что я вижу, – это задраенные палатки и кемпер[36] со стикером на бампере «Сохраним Портленд необычным»[37]. Скорее всего, это пожиратели гранолы, подавшиеся в бега и скрывающиеся от закона.

Он вскидывает брови.

– Забудь.

– Незнакомцы – это друзья, которых ты еще не встретил, – говорит дедушка Эд. Сейчас он больше похож на милую миссис Парсонс из «Саннисайд», а не на дедушку Эда с большим носом и зачесанными назад волосами, в спортивном костюме с эмблемой футбольного клуба «Сихокс». – Они пригласили меня на коктейль.

– Они? Кто это?

– Дама из домобиля. Я ее встретил, когда приезжал сюда на разведку сегодня днем.

– Вау. Вперед, порви их, тигр.

– Ужин в печке. Сама себя обслужишь. А я пойду переоденусь.

– Да уж, пожалуй. – На его толстовке красуется надпись «Собственность “Сиэтл Сихокс”», и выглядит она так, будто служит ему и рубашкой, и фартуком.

– Приводи себя в порядок – пойдешь со мной.

– Да я едва могу двигаться.

– Там есть ребенок твоего возраста. Внук. Из Портленда.

– Нет, дед.

– Да ладно…

– Прекрати. Никаких парней.

– Белла. Я что, сказал, что сегодня вечером ты выходишь замуж? Нет. Просто приди и поздоровайся, прояви дружелюбие. Будь хорошей соседкой.

– Никаких парней. Точка.

– Ты собираешься навсегда закрыть эту часть своей жизни? Да, Сестра Мэри?[38]

– Я больше не хочу говорить об этом.

– Поступай как знаешь.

Через полчаса он выходит из ванной. Что за черт! Дед в черных брюках и выходной рубашке, а благоухает так, будто его облили одеколоном. Волосы слегка взъерошены, чтобы скрыть слуховой аппарат.

Он щелкает пальцами, и маленькая дверь фургона захлопывается за ним.

* * *

У Аннабель ломит все тело. Она делает упражнения на растяжку, концентрируясь на ягодицах, чтобы унять боли в бедре. Потом достает из печки кастрюлю, поднимает фольгу и, стоя, уплетает жареного цыпленка и картофель с розмарином. Она так и не переоделась, но умирает от голода, поэтому плевать на грязную одежду. В последнее время она – как машина, потребляет и отдает энергию. Ей нравится ощущать себя машиной. Вот было бы здорово, если бы ее смастерили из металлических деталей, у которых нет никаких чувств, но есть единственная цель – работа.

Аннабель жует, одновременно проверяя голосовую почту и эсэмэски. Накопилось немало. Пришло даже несколько электронных писем. Вот что бывает, когда выпадаешь из жизни. После ужина она отвечает на звонки.

– Карл Уолтер отвез меня в «Дикс», и мы забрали твою машину, – сообщает Джина. – Нам повезло, что ее не отогнали на штрафстоянку. Я позвонила менеджеру, и он сказал «нет проблем», но Карл Уолтер только сегодня вернулся из Бойсе. Я наконец-то связалась с миссис Гарви. Можно подумать, что она губернатор, а не директор Рузвельта – знала бы ты, сколько сообщений я оставила и сколько времени потратила на бестолковые беседы с секретаршами. Короче, они закроют глаза на твое отсутствие без уважительной причины. Не сердись, но я забыла позвонить на прошлой неделе, потому что, знаешь, у меня столько всего в голове, не упомнишь. Директриса надеется, что ты придешь на выпускной: мол, нежелательно пропускать торжественную церемонию, учитывая ситуацию, и я полностью с ней согласна, но какая стерва! Нежелательно. Она имела наглость сказать, что общественности необходимо…

Аннабель перестает слушать. При слове общественность она выпадает из контекста. Мама любит ее, и она любит маму – честно говоря, без мамы она бы со всем этим не справилась, – но иногда хочется, чтобы даже любимые люди оставили тебя в покое. Ненадолго, не навсегда, просто дали бы возможность побыть какое-то время в тишине. Аннабель выглядывает в окошко. Опускается ночь. Интересно, чем сейчас занят тот бобер? Темнота за окном пугает. Но она видит домобиль из Портленда, ярко освещенный, сияющий как луна.

– И бла-бла-бла, что-то еще, но он сказал, что ничего страшного, если ты вернешься к двадцать второму сентября…

– Что?

– Сет Греггори. Ты что, меня не слушаешь? Это важно.

– Большой грузовик проехал, я не расслышала.

– Он сказал, что ничего страшного, если ты покинешь пределы штата. Знаешь, я переживала из-за этого.

– Ладно.

– В общем, это хорошо.

– Ладно.

– Не огрызайся, Аннабель. Ничего, что я тут занимаюсь всей твоей жизнью? Посылка для тебя пришла от Amazon…

– О, да. Помнишь? Те акварельные ручки, которые были нужны мне для школы. Я верну тебе деньги. А еще лучше – дам тебе свой банковский пароль.

– В этом нет необходимости! После Айдахо ты уже будешь дома… через сколько… двенадцать дней?

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я вернусь из Айдахо через двенадцать дней?

– Что значит: я имею в виду? Твой дедушка сказал, что вы договорились пересечь границу с Айдахо, а потом он привезет тебя обратно.

– Проклятие Аньелли. Он солгал.

– Что значит: солгал? Он не мог солгать! – Джина переходит на визг. Аннабель вынуждена отнять трубку от уха. – Я согласилась на эту безумную авантюру только при одном условии: что ты вернешься меньше чем через две не…

В трубке что-то шуршит. Теперь голос матери звучит приглушенно, протестуя на расстоянии, только слов не разобрать.

– Не волнуйся, я с ней разберусь, – вступает в разговор Малкольм.

– Боже, Малк, ты что, сойдешься с ней в рукопашной?

– Шестьсот, – говорит он.

– Шестьсот чего?

– Шестьсот долларов! На GoFundMe.

– Ты шутишь. Это же целое состояние.

– Ну, двести перевели твои бывшие боссы из пекарни, Клэр и Томас. И ты случайно не работала с этим стариком, Джанкарло?

– Мистер Джанкарло. Из «Саннисайд».

– Должно быть, это его дочь. Дженни Джанкарло, 75 баксов. Шестисот тебе, вероятно, хватит только на полпути через Айдахо, если не считать того, что ты уже потратила, но мы ведь только начали кампанию.

– Малкольм, у меня есть деньги на колледж.

– Ты что, не догоняешь? Люди хотят помочь.

Ей невыносимо это слышать. Отзывчивость бывших боссов, дочери мистера Джанкарло, незнакомых людей поднимает волну стыда, которая грозит обрушиться на нее и утопить.

– Аннабель, ау!

– Я здесь.

– Не пугайся, но, когда доберешься до Венатчи через три дня, у тебя там будет интервью с Эшли Начес из местной школы. Я скину тебе номер ее телефона. Позвони ей за час, и она встретит тебя в школьной библиотеке.

– Что? Зачем?

– Это пиар-кампания от твоего пресс-агента.

– Моего пресс-агента?

– Оливии. Зак занимается финансовыми вопросами. Я отвечаю за логистику.

– Ребята, вам вовсе не нужно этого делать.

– Мы обсудили общую стратегию и составили план с миссис Ходжес. – Миссис Ходжес – преподаватель по бизнесу и консультант по программе DECA[39] в школе Рузвельта. – Она подчеркнула необходимость публичного освещения, и Оливия уже вовсю этим занимается. Эшли Начес из школы Венатчи – только первая, с кем связалась Оливия, и она загорелась идеей интервью с тобой.

Аннабель стонет.

– Малк! Что тут вообще можно сказать?

– Что можно сказать? Ты шутишь?

Аннабель чувствует, что ей уже нехорошо.

– Я не хочу заниматься самопиаром. Ты же знаешь, как я к этому отношусь. – На нее обрушивается лавина воспоминаний. Новости. Репортеры, пресса. Дни, когда она не могла выйти из дома, даже при желании. Дни, когда надрывался телефон, пока его не отключали.

Прекрати!

– Аннабель. Это «Горн Пурпурной Пантеры». Это не CNN[40].

– Малк, я не могу.

– Можешь. Придется. Все это слишком серьезно и касается не только тебя.

– Черт возьми! Ладно.

– Тебе придется зарегистрироваться на офи…

– Я же сказала: ладно! Что-нибудь придумаю.

Малкольм – не только гений; у него есть трудолюбие и адское терпение, как у черепахи, пересекающей пустыню. К тому же он ее друг.

– Мы с мамой собираемся тебя удивить завтра, в твой день рождения. Я знаю, как ты ненавидишь сюрпризы, так что хотя бы изобрази удивление.

Он любит ее. Зря она огрызнулась на него.

– Спасибо, придурок.

– А ты не будь идиоткой.

Аннабель вслушивается в его сосредоточенное дыхание на другом конце трубки.

– Я тоже тебя люблю, – говорит она.

* * *

Хотя почти весь день она провела в одиночестве, ей и сейчас хочется побыть одной. Она рада, что со звонками покончено. У нее даже нет желания заглянуть в социальные сети, посмотреть, чем заняты ее друзья. Мир в прошлом. По крайней мере, тот мир временно исчез, и она находится в другом мире – истинно настоящем, где все идет своим чередом, что бы ни происходило в шумной и бойкой современности. Там могут вершиться великие и мелочные дела, в то время как здесь бобры до сих пор таскают за собой палки. Здесь все устроено по разумному плану, неизменному на протяжении многих эр.

Она снимает с себя вонючую одежду, споласкивает ее и развешивает сушиться. Она заходит в душевую кабину. Ну, это что-то вроде душа… насадку надо держать над головой. Теплая вода стекает вниз.

И вдруг – о, черт, черт, черт! – теплая вода стекает вниз, все в порядке.

– Йо-о-о!

У нее вырывается дикий вопль, больше напоминающий визг кролика, попавшегося в лапы к орлу. Она отводит шланг в сторону, как будто из него хлещет кислота, чувствует сильное жжение в спине – на уровне, где застегивается бюстгальтер; на шее, где трется бирка; под грудями, по бокам, где проходят швы рубашки.

Днем она не замечала никаких следов. И сейчас оглядывает тело сверху вниз. Натертости на коже пока даже не видны, но они проступят завтра. О чем она думала, когда надевала просторную рубашку, тем более хлопковую? Теперь кожу саднит в тех местах, где о нее терлась и терлась ткань.

Она вытягивает голову как можно дальше вперед, чтобы вымыть обкорнанные волосы, но стоит только капле воды упасть на шею в том месте, где кожа соприкасалась с биркой, как занимается пожар.

– Ой-ой-ой!

Она осторожно выходит из кабинки. Легкими похлопывающими движениями промокает кожу полотенцем. Лодыжки тоже горят, но не так сильно, как накануне. Ее тело в огне. Она сама – сгусток ран: свежих, старых, на разных стадиях боли и заживления.

Интересно, сможет ли она когда-нибудь почувствовать себя исцеленной?

Наверное, таким вопросом хотя бы раз в жизни задается каждый человек.

Она забирается на свою койку. Осторожно – ой-ой-ой – накрывает себя простыней. Потом ставит будильник, но кладет телефон экраном вниз. Она не осмеливается смотреть на часы. Невыносимо видеть, как цифры бегут вперед: от пяти к шести, от шести к семи, от семи к восьми. Одиннадцать минут до полуночи.

Если она поднимет взгляд, то увидит, что время неумолимо приближает тот день, когда ей исполнится восемнадцать. Ужасный день, когда она станет еще на один год старше.

9

Символ сердца можно проследить до ледникового периода, когда кроманьонские охотники использовали его в пиктограммах на стенах пещер.

Впервые эта фигура была использована в качестве символа любви на картине, датируемой 1250 годом. На ней мужчина преклоняет колена и вручает свое сердце даме. Оно больше похоже на шишку, чем на сжатый кулак, каким мы представляем сердце сегодня.

В Средние века символ сердца использовали для изображения кувшинок, фиговых листьев и оружия, в частности стрел.

На родовом гербе итальянский кондотьер XV века Бартоломео Коллеони изобразил свои тестикулы в форме перевернутых сердец.

Форма сердца… символ любви, секса и насилия.

– Подъем, Белла Луна! – Дедушка Эд насвистывает мелодию песни «С днем рождения».

Она уже проснулась. Она давно не спит. Закрывая блокнот, она прячет голову под подушку. Она страшится этого дня, как и всех больших праздников: дней рождения, не только своего; Дня благодарения, Рождества и предстоящих событий, таких как юбилеи, выпускные вечера и вручение дипломов.

Хорошо бы зависнуть в безвременье. Но она не может избежать этого дня, своего восемнадцатилетия. Он принесет с собой всеобщее ликование и вымученные поздравления. Все будут стараться ради нее, и, значит, ей тоже придется стараться и подыгрывать, и это куда мучительнее, чем сегодняшняя пробежка.

Она берет себя в руки, стаскивает с головы подушку.

– Чую запах бекона, – говорит она. – Неужели я не ошибаюсь? – Это ее первый подарок в ответ на первый подарок от дедушки Эда. Она изображает приятное удивление.

– Моя Белла Луна любит бекон.

Звонит телефон. Мама, Малкольм и Карл Уолтер хором поют: «С днем рожденья тебя!». Второй подарок в ответ на их подарок – она добавляет в свой голос нотки восторга и благодарности.

Нажимая отбой, она видит сообщение и открывает присланную по электронной почте открытку от Этого Негодяя Отца Антония. Поющий бурундук держит желудь с зажженной свечой. «Скучаю по тебе. С любовью, папа». Оливия написала вчера поздно вечером: «Я знаю, это тяжелый день. Держись». Восемь уведомлений от тех, кто оставил пост на ее страничке в Facebook, хотя она больше и не заходит туда. Она мысленно подсчитывает: еще шестнадцать часов – и этот день можно будет назвать прожитым.

Она спускается по лесенке со своей койки, и дедушка Эд вручает ей большую булочку с корицей и горящей свечой.

– Вау! Откуда у нас это?

– Угощение по случаю от друга.

От друга? А ведь она не слышала, как дедушка Эд вернулся прошлым вечером. И понятия не имеет, в котором часу он явился из гостей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Легендарное бисквитное пирожное, придуманное и производимое пекарней Hostess с 1930 года. Причина прекращения производства – банкротство компании. Последняя партия Twinkie, состоявшая из 20 тыс. коробок, была раскуплена менее чем за день.

Вернуться

2

Ангус «Мак» Макгайвер – герой одноименного приключенческого сериала, сотрудник секретной правительственной организации США, в которой использует свои поразительные навыки решения проблем и обширные знания науки, чтобы спасать жизни.

Вернуться

3

Капитан (итал.).

Вернуться

4

Американский транснациональный телекоммуникационный конгломерат со штаб-квартирой в Далласе, штат Техас.

Вернуться

5

«Подземелья и драконы» – настольная ролевая игра в жанре фэнтези, разработанная Гэри Гайгэксом и Дэйвом Арнесоном.

Вернуться

6

Крупный горный хребет на западе Северной Америки, простирающийся от южной части канадской провинции Британская Колумбия через американские штаты Вашингтон и Орегон до Северной Калифорнии.

Вернуться

7

Песня британской группы Love and Rockets, представляющей альтернативный рок – жанр рок-музыки, сформировавшийся из музыкального андеграунда 1980-х и ставший популярным в 1990-е и 2000-е годы.

Вернуться

8

Посттравматическое стрессовое расстройство.

Вернуться

9

Mixed Media (англ.) – смешанная техника, в которой можно создавать арт-объекты и панно, используя самые разные материалы и приемы.

Вернуться

10

Государственная средняя школа в Сиэтле, названная в честь Натана Экштейна, американского бизнесмена немецкого происхождения, почетного гражданина города Сиэтла.

Вернуться

11

Что составляет 4375,8 км (1 миля = 1,609 км).

Вернуться

12

Американский научно-популярный документальный телесериал, рассказывающий о научных открытиях и исторических событиях.

Вернуться

13

Мягкий резервуар для воды, который носят в специальном рюкзаке за плечами. Трубка с соской на конце, отходящая от емкости, продевается в отверстие рюкзака и фиксируется на лямке.

Вернуться

14

«Деньги».

Вернуться

15

Дороти Буллитт (1892–1989) – пионер теле- и радиовещания, основательница крупнейшей радиовещательной компании Сиэтла. Пешеходная тропа пролегает через бывшее поместье Буллитт, от которого остались лишь развалины домашнего камина.

Вернуться

16

Рейнир – действующий вулкан в Каскадных горах США, высота 4392 м.

Вернуться

17

Secret Garden (англ.) – «Таинственный сад».

Вернуться

18

Классический роман о воспитании англо-американской писательницы Фрэнсис Элизы Ходжсон Бернетт, опубликованный более ста лет назад, с традиционной героиней-сиротой и жестокими поворотами в ее судьбе.

Вернуться

19

Пьеса Теннесси Уильямса, впервые поставленная в Чикаго в 1944 году и принесшая ему первый громкий успех.

Вернуться

20

Прозвище Belle Bottom (комический персонаж, пародия на Белль из сказки «Красавица и Чудовище»).

Вернуться

21

Краудфандинговая платформа для сбора денег онлайн.

Вернуться

22

Мериуэзер Льюис и Вильям Кларк, командиры первой сухопутной экспедиции (1804–1806) через территорию США из Сент-Луиса к тихоокеанскому побережью и обратно.

Вернуться

23

Мaster of Вusiness Аdministration (англ.), «эм-би-эй» – магистр бизнес-администрирования (МБА), квалификационная степень магистра в менеджменте (управлении).

Вернуться

24

Я в ужасе! (итал., груб.).

Вернуться

25

Какого черта! (итал.).

Вернуться

26

Национальный парк в США, расположенный в южной части Сьерры-Невады, к востоку от города Висейлия в Калифорнии, основан в 1890 году.

Вернуться

27

Красавица (итал.).

Вернуться

28

Роман американского писателя Джека Керуака (1922–1969), написанный в 1951 году.

Вернуться

29

Форма магического влияния, которая увеличивает харизму человека. В общем плане означает положительный настрой и особое расположение духа.

Вернуться

30

Простофиля, дурак (итал.).

Вернуться

31

Галлон – мера объема в английской системе мер, равная примерно 4,55 литра.

Вернуться

32

Баррель – мера объема, равная бочке, примерно 158,99 литра.

Вернуться

33

Сосновые или гоферовые змеи – род змей из семейства ужеобразных, обитающих в Северной Америке.

Вернуться

34

Воспаление и дистрофия ткани сухожилия.

Вернуться

35

Созвучные английские имена Jeff и Geoff. Джефф Грэм – Geoff Graham.

Вернуться

36

Кемпер – дом на колесах, туристский жилой автомобиль-фургон.

Вернуться

37

Keep Portland Weird (англ.) – неофициальный девиз города Портленда.

Вернуться

38

Героиня одноименного мюзикла (2011).

Вернуться

39

DECA – некоммерческая студенческая организация в США, разрабатывающая образовательные программы подготовки бизнес-лидеров в маркетинге, финансах, менеджменте и др.

Вернуться

40

Телеканал, созданный Тедом Тернером 1 июня 1980 года. Компания CNN первой в мире предложила концепцию 24-часового вещания новостей.

Вернуться