Клэр Элиза Бартлетт
Мы правим ночью

Посвящается моей бабушке Лорен Боулинг, служившей в ВВС США и никогда не позволявшей мужчинам, доминирующим в патриархальном обществе, – да и никому другому – диктовать, как ей жить.

Claire Eliza Bartlett

WE RULE THE NIGHT

Тext сopyright © 2019 by Claire Eliza Bartlett

Cover art copyright © 2019 by Billelis. Cover design by Karina Granda

Cover copyright © 2019 by Hachette Book Group, Inc.

© В.М. Липка, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

1
Ночь нам не помеха

Ревна даже не понимала, что их ждет война. Пока не остановился завод.

Не обращая внимания на шторм, надвигавшийся с запада, она, как хорошая гражданка, сидела у ленты конвейера. Ее до краев переполняла организованная промышленная какофония. Мимо проплывали сверкающие фрагменты боевых жуков – подергиваясь, дрожа от страха, демонстрируя едва заметные признаки магии. Когда лента сбавила обороты, над общим гулом раздался голос контролера: «Девочки!»

Шипение, грохот и стук смолкли. Пальцы Ревны застыли в промасленных костях ноги, которая корчилась и вздрагивала, словно капризничала. Сердце у нее в груди бешено заколотилось, но она постаралась успокоить живой металл, чтобы ему не передалась охватившая ее тревога. За три года ее работы на заводе машины еще ни разу не останавливались.

Ревна оттолкнула кресло на колесиках от рабочего места и двинулась на нем вперед, ориентируясь на голос контролера. Машины, только что безостановочно выплевывавшие ноги, панцири и антенны, теперь застыли и высились вокруг, словно деревья. Она обогнула гигантский штамповочный пресс и увидела миссис Родойю, которая стояла в дверях своего кабинета, сложив на животе руки. Остальные работницы тоже подтягивались, бросая конвейеры и клепальные машины и ныряя под кранами, чтобы добраться до места сбора. Когда они все собрались перед штамповочным прессом, хватаясь друг за друга скользкими пальцами, миссис Родойя глубоко вздохнула и сказала:

– Собирайте вещи. Мы эвакуируемся.

«О господи», – машинально подумала Ревна, хотя добропорядочным девушкам Союза не полагалось думать о боге. Для эвакуации у них могла быть одна-единственная причина – Эльда. Перед ее мысленным взором предстали полчища мужчин в серо-голубых мундирах, марширующих в дыму, несущих суровые милости завоевателей. Но в Таммин эльды входить не станут – они сотрут его с лица земли с помощью Драконов из огня и стали.

Когда они являлись, их целью всегда становились заводы.

Миссис Родойя велела всем вернуться на рабочие места и взять с собой комплекты жизнеобеспечения для экстренных случаев, одобренные Военным министерством. Ревна взяла свой, пристегнула ремнем к спинке кресла и покатила к заводским воротам. Она вполне могла ходить сама, однако ее способность день ото дня стоять на протезах вызывала у миссис Родойи сомнения, а добропорядочной девушке Союза полагалось прислушиваться к мнению контролера.

Работницы выстроились парами у двери, каждая сжимала в одной руке комплект жизнеобеспечения, в другой – ладонь партнерши. Ревна подъехала к концу колонны. Ей некого было взять за руку и не от кого услышать, что все будет хорошо. Она направлялась не в убежище для добропорядочных граждан, Защитников Союза, а в альтернативное – для второсортных и неработающих. Там у нее будет возможность забраться в сырой подвал и поиграть с младшей сестренкой Лайфой, стараясь не замечать беспокойства в каждой черточке маминого лица.

До слуха Ревны донесся негромкий гул, будто на нее летела туча взбесившихся комаров. Узорный воздушный флот Эльды. У нее екнуло сердце. Убежище для граждан первой категории располагалось в пяти минутах ходьбы, однако ей, чтобы добраться до своего, требовалось десять, а мама работала еще дальше. Больше всего Ревне хотелось, чтобы рука, сжимающая ее ладонь, была маминой.

Хотя мама придет к ней в убежище, напомнила она себе. Там они будут вместе и наверняка в большей безопасности, чем на улице с эльдами и их аэропланами.

Миссис Родойя открыла заводские ворота и сосчитала проходившие мимо пары, отмечая каждую кивком головы. Затем схватилась за деревянные ручки кресла Ревны и без лишних вопросов покатила его перед собой. В душе девушки аллергической реакцией клокотал гнев, смешиваясь с волнением, от чего она почувствовала тошноту. Она могла каждое утро отправляться на работу – если уж на то пошло, попросту ходить на работу. Ее ноги – протезы из живого металла – врачи тамминского завода называли чудом. Но миссис Родойе не было дела до того, что думала ее подопечная или доктора. «Ну же, поторапливайтесь. Скорость для нас важнее гордости, правда?» – говорила она вначале во время тренировочных рейдов. Кто-нибудь другой на месте Ревны заехал бы ей кулаком, но девушка не хотела потерять работу. Она давала им с мамой возможность откладывать немного денег и получать дополнительный паек для Лайфы.

– Я вас немного провожу, – сказала миссис Родойя. – Но только до развилки, потому что мне нужно позаботиться о других девочках. Дальше вы сами.

Эти слова она произносила во время каждой учебной тревоги, однако теперь ее голос, когда она созывала остальных, звучал резковато и чуть ли не срывался на визг.

– Быстрее, не мешкайте.

Работницы завода пошли вперед. Миссис Родойя с Ревной двинулись за ними, слегка накренившись в тот момент, когда заднее колесо кресла девушки налетело на камень на обочине дороги.

С заводских конвейеров форпоста Таммин сходили ноги, панцири, ружья, шлемы – все, в чем нуждалась набравшая обороты военная машина Союза. Все было в масле и грязи: кирпичные стены, окна и уличные фонари, которые никто больше не зажигал. Даже пропагандистские плакаты, и те покрывались слоем сажи через пару дней после того, как расклейщицы развешивали их на стенах завода. Мимо Ревны один за другим мелькали образы Груши, добропорядочной девушки Союза в патриотичной красной форме, уже забрызганной маслом и грязью. «НЕ БОЛТАЙ! СПЛЕТНИ МЕШАЮТ СОЗДАВАТЬ БОЕВЫЕ МАШИНЫ», – гласил один из плакатов, на котором она сердито прикладывала к губам палец. Следующий уверенно заявлял: «НОЧЬ РАБОТЕ НЕ ПОМЕХА». «УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА – ЗАЛОГ ХОРОШЕЙ ПОДГОТОВКИ», – сообщал третий.

Теперь это все казалось Ревне комичным. Она столько раз проходила путь к убежищу во время учений, что теперь могла бы добраться туда даже во сне. Однако в реальной жизни существовали неожиданности. В реальной жизни были Драконы.

Негасимые заводские огни вокруг них медленно потухли, и в сумерках безоблачное небо над головами показалось глубоким. На нем яблоком с фермерского сада висела луна – налившаяся, жирная, окруженная звездами. То тут, то там стремительно неслись паланкины, на передках которых с мрачным видом сидели офицеры. Ни армии, собиравшейся защищать Таммин, ни отряда боевых жуков, выстроившихся и готовых драться, не было и в помине. Жителям придется пережидать нападение в убежищах, надеясь, что, когда они оттуда выйдут, от города еще что-то останется.

Колонна девушек заволновалась – охватившая их тревога нарастала с каждой минутой.

– Спокойно, – сказала миссис Родойя.

Во время учебных тревог сохранять спокойствие казалось делом простым, но сейчас, когда от зданий отскакивало эхо гула воздушного флота, это было куда труднее. Ревна сжимала руки в кулаки до тех пор, пока они не перестали дрожать. «Не будь такой трусихой», – сказала она себе. Но она давно позабыла, что такое храбрость. Порой ей казалось, что вместе с ногами врачи заодно ампутировали ей и мужество.

Может, эльды полетят дальше, может, просто разведают обстановку или сбросят бомбы на другую цель? Ревна знала, насколько эгоистично надеяться, что кто-то другой умрет вместо тебя. Но она думала не только о себе. Каждая минута тишины давала маме возможность ближе подойти к убежищу.

Когда они дошли до конца улицы, на окраине города раздался первый взрыв. Задрожала земля, их окатил громоподобный грохот. Две девушки закричали. В ушах Ревны застучала кровь, заглушая вой летательного аппарата. Баланс между порядком и паникой тут же нарушился, и те, кто шел впереди, прибавили шагу.

– Спокойно, девочки.

Неужели миссис Родойе обязательно надо это говорить?

– Налево, – скомандовала она; они повернули и влились в поток рабочих, хлынувший с заводов и, склонив головы, поспешно ринулись к предписанным убежищам. УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА, вероятно, и в самом деле ЗАЛОГ ХОРОШЕЙ ПОДГОТОВКИ. Несколько мужчин и женщин с ружьями в руках бросились вперед. Каждый Защитник Союза обязательно обучался обращению с этим оружием, некоторых из них назначили бойцами немедленного реагирования, и они должны были во время бомбардировок при первой же возможности вести ответный огонь. Раньше мама тоже прекрасно владела стрелковым оружием, но потом папу арестовали, и их семья утратила статус Защитников Союза. Теперь их ружья сжимали совсем другие руки.

Небо опять сотряс громкий треск, земля вновь содрогнулась. Эльды подошли ближе. Сумерки заволокло дымом, и Ревна услышала негромкое жужжание, будто где-то рядом летел пчелиный рой. Потом учуяла в воздухе резкий запах горящего металла и слегка наморщила нос. Открытый огонь в заводском городе всегда опасен.

Колонна остановилась. В передних рядах кто-то ахнул.

– Девочки… – произнесла миссис Родойя.

На дороге стоял человек – мужчина в серебристой шинели.

У Ревны вздрогнули протезы из живого металла. Благодаря шинели и голубой звезде, приколотой под ее воротником, его можно было узнать безошибочно. Он входил в подразделение «Скаров» – Особый контрразведывательный отряд военного времени. В последний раз Ревна видела представителя «Скарова» в тот день, когда увели отца. А потом много лет думала, что они придут и за ней. Контрразведывательный отряд то появлялся в Таммине, то исчезал, доставив письма и припасы. А время от времени он забирал людей.

Человек мазнул взглядом по их группе и рявкнул:

– Чего встали?! Шагайте дальше! Думаете, у вас вся ночь впереди?

Жужжание над головами стало громче.

По сравнению с офицером «Скарова» угроза со стороны Дракона была хоть и не столь непосредственной, зато более страшной в плане последствий. Девочки впереди рискнули обойти скаровца. А когда он ничего в ответ не предпринял и лишь закатил глаза, колонна двинулась быстрее. На этот раз Ревну ничуть не расстраивало то, что миссис Родойя толкала перед собой ее кресло.

На свете не нашлось бы даже двух людей, которые сошлись бы во мнении относительно возможностей членов «Скарова». Поскольку СПЛЕТНИ НЕ СПОСОБСТВУЮТ СОЗДАНИЮ БОЕВЫХ МАШИН, этот вопрос они с девочками обсуждали только когда рядом не было контролеров. И хотя оставшийся после ареста отца шрам на сердце все еще не зарубцевался, она не могла припомнить ни одного доказательства магии, которой якобы обладали его офицеры. Ревна слышала, что они могут читать мысли, принимать другой облик и узнать имя девушки, просто заглянув ей в глаза. Она во все это не верила. Однако когда скаровец на нее посмотрел, не смогла отвести взгляд. У него были карие глаза необычного оттенка, почти рыжие в гаснущем свете дня. В голове Ревны пронеслись тысячи страхов и признаний. Офицер «Скарова» опустил глаза на ее протезы, торчавшие из штанин рабочих брюк, и на мгновение спесивая надменность на его лице сменилась выражением более знакомым, но от того не менее противным – жалостью. Кресло проехало мимо него и покатило дальше.

Жужжание вокруг стало выше и настойчивее. Девочки в передних рядах побежали.

– Остановитесь… – закричала миссис Родойя.

Дракона Ревна не увидела, но услышала его глубокий, вонзающийся в душу крик. Потом у него в брюхе открылся люк и вниз посыпались бомбы. Звук напоминал брачный клич какого-то кичливого создания. Создания, принесшего с собой огонь и пыль. Улица рядом с ними полыхнула взрывами.

Когда их накрыла жаркая волна, Ревна вскинула руки. Миссис Родойя выпустила ручки ее кресла, и мир зашатался, словно пытаясь от них избавиться. На спецовку градом обрушилась галька, разрывая одежду в клочья, один камешек вгрызся в руку. Кто-то схватил Ревну за плечо, она открыла глаза. Над ней склонилась миссис Родойя, беззвучно шевеля ртом.

– Ревна, – прочла девушка по ее губам.

Из уст контролерши хлынул поток слов, теряясь в тумане и высоком вое, который стоял у Ревны в ушах. Потом контролерша повернулась, бросилась по дороге за остальными и исчезла в дыму.

В горле у девушки застрял ком из паники и пыли. Над дорогой угрожающе накренились дома. Украшенные пропагандистскими плакатами, плещущимися на ветру, они уже выглядели наполовину разрушенными. Девушка попыталась медленно и глубоко вдохнуть, но разве ей это под силу, когда со всех сторон угрожает разгромленный Таммин? Она закрыла рукой рот. Надо определить проблему, как не раз учил ее папа. Ясность мышления прокладывает путь к подлинному пониманию. Он любил говорить, что проблему нельзя решить, не зная, в чем она заключается.

Проблема заключалась в следующем: миссис Родойя убежала. Если Ревна хочет добраться до убежища, ей придется идти самой. Раньше, когда над головой было ясное небо, а Драконы представляли собой лишь умозрительную угрозу, одолеть этот путь ей было бы совсем не трудно. Она попыталась выехать на улицу, но колеса застряли на булыжной мостовой.

Эта проблема была не единственной: если она не попадет в убежище для второсортных граждан в ближайшее время, его закроют и она останется на улице.

На короткий миг город затих. Может, эльды со своим Драконом уже ушли? Может, всего лишь передали привет и двинулись дальше к настоящей цели? Но она могла просто не слышать, как они ныряют в туман, чтобы прийти за ней. В сером полумраке мира она никого не видела и не слышала. А это означало, что и ее тоже никто не увидит, если она использует Узор. Тот затаился шестым чувством в голове, где-то в районе затылка. Невидимые струны, пронзавшие мир и переплетавшиеся, словно нити, плотно прилегающие друг к другу на ткацком станке. В тех местах, где Узор разметали бомбы, эти нити висели лохмотьями, но уже тянулись друг к другу, пытаясь заделать дыру. Ревна не только чувствовала их, она даже могла их ухватить. Они трепетали от переполнявшей их магической энергии. Если она пустит в ход свои способности, то окажется рядом с мамой.

Но Узор, как проявление волшебства, был вне закона. Если магия искр несла в мир энергию, то использование Узора эту энергию искажало. В итоге Союз объявил его незаконным и аморальным. Но сегодня от него зависело, жить ей или умереть. И какая разница, повлияет Узор на полотно мира или нет, если тот и без того давно превратился в хаос?

Благонадежная дочь Союза, та хорошая девушка, что послушно внимала содержавшимся в пропагандистских плакатах призывам, даже думать об этом не стала бы. Свою жизнь она оценила бы ниже благосостояния родного края, и совсем не из-за страха перед Контрразведывательным отрядом или же длительным сроком заключения на острове-тюрьме. Она сделала бы это из любви к Союзу. Но вот Ревна Союз не любила. Он отнял у нее отца и заставлял работать маму по двенадцать часов в день. А ее саму поселил в грязном подвале для граждан второго сорта вместо прочного бетонного бункера, в котором обитали другие работницы завода. Для Союза она была бременем.

Ревна подняла себя с кресла и пошла по улице, обходя валявшиеся на дороге обломки и вытянув руки, чтобы в любой момент ухватиться за нить Узора, если споткнется.

За спиной прогрохотал взрыв, и сквозь вату в ушах она услышала пронзительный крик. Сердце гнало по венам не кровь, а жидкий ужас. Где-то там мама, возможно, пытается пробиться к убежищу по перекрытым дорогам через блокпосты бойцов «Скарова». Вскоре оно закроется. Но если она туда доберется, а мама нет…

Мир загудел. Дракон сделал еще один круг. На обращенное вверх лицо Ревны снегом посыпался пепел, к вспотевшему лбу прилипли маленькие снежинки.

Соседний старый дом, наполовину сложенный из бревен, как-то осел, будто те сотни лет, что он стоял, в одночасье взяли реванш. За его окнами полыхнуло пламя. С кровли вниз полетела дранка. Ревна застыла как вкопанная.

Рядом мелькнуло размытое серебристое пятно, офицер «Скарова» схватил ее за руку и потащил за собой. Его пальцы впились в плечо так глубоко, что наверняка оставят синяк.

– Идем! – заорал он.

Его голос показался девушке бесконечно далеким. Ревна поплелась за ним, спотыкаясь и задыхаясь от набившегося в рот пепла, горячего и горького.

Она не понимала, как лучше поступить: держаться к нему ближе или же оттолкнуть. Ее руки вцепились в шинель офицера. Она попыталась произнести «моя мама», но когда открыла рот, не смогла выдавить ни звука. Уши без остатка заполнились биением ее сердца.

Мир стал темнеть. Огромная тень рассеяла пепел и пыль – смерть, потянувшаяся за последним поцелуем. Ревну, будто тисками, охватила уверенность. Уверенность, что она сейчас умрет. Вероятно, это был ее удел – вполне возможно, что именно этого от нее и ждал Союз. Только вот сама она ничего такого совсем не хотела.

Облако развалилось на части. Небо рухнуло вниз.

Она не думала ни об изяществе, ни об искусности. Не думала, расстреляют ее потом или нет. Ей хотелось жить.

Ревна потянулась к тому самому чувству, которое таилось в районе затылка. Схватила две нити и обхватила скаровца за пояс. Затем что было сил дернула.

Они стрелой ринулись вперед. Ревна сжимала ладони в кулаки до тех пор, пока ногти не впились в кожу. Нити в пальцах скользили, пытаясь вырваться и соединиться обратно с Узором. Девушка не смела их выпустить. Теперь она парила в собственной разреженной вселенной из пыли, дыма и хаоса и не знала, жива она еще или уже мертва.

Скаровец завопил и вонзил ей в руку пальцы. Жива. Она явно была жива. Нити Узора выскользнули из руки, и мир рванулся вверх им навстречу.

Первой упала Ревна, тяжело ударившись о кучу битого камня и перевернувшись на спину. Рядом повалился офицер «Скарова», подняв облако пыли. В спину девушки впились обломки кирпича и давно засохшие куски строительного раствора. Икры и культи прострелила боль. Грудная клетка агонизировала. Фантомные ступни горели. Она несколько раз моргнула сквозь застилавшие взор слезы. Боль – это хорошо; боль означала, что она не сломала спину при падении. Ревна попыталась сползти с кучи битого камня, но лишь впустую царапнула руками по гравию и кирпичной пыли.

Протезы. Неужели они сломались? Она нащупала ремешки. Окружавший ее дым потревожила какая-то тень. Скаровец поднялся на ноги и стал отряхивать шинель, не сводя с нее взгляда своих странных глаз.

Надо было понять, что прятаться без конца не получится. Все, кто владел магией Узора, считались злом. Как ей в голову могла прийти мысль, что она особенная? Какое она имела право разрушать мир?

«Его разрушили и без того», – подумала Ревна. Потом вдогонку пронеслась еще одна мысль: «Я никогда не хотела заходить так далеко. Не хочу умирать. О господи, я не хочу умирать». Но бога нет, и молиться некому. Так говорят законы Союза.

Скаровец шагнул вперед, наклонился и схватил девушку за протезы. Когда они выгнулись и ободрали ей кожу на культях, она застонала. Он же их сломает!

– Прекратите, – взмолилась она, кашляя и сплевывая пепел.

Его руки скользнули вверх и схватили ее за талию под самой грудной клеткой. Она больше не переживала из-за протезов: как бы он не сломал ее саму.

«Я же тебя спасла, – пыталась она ему сказать, – прошу тебя». Но не могла вымолвить ни слова. Он рывком поставил ее на ноги и приказал:

– Шагай!

В его голосе звенела сталь. Он схватил ее за плечи и подтолкнул в нужном направлении. Ей оставалось только подчиниться.

2
Я с радостью отдаю сына

Линне стояла по стойке «смирно» у двери кабинета полковника и осыпала себя проклятиями. Сквозь тонкие стены доносился голос Кослена, который яростно распекал несчастного лейтенанта Таннова, и она могла уловить отдельные слова: честь, позор, идиотизм. Ох уж эта чертова кровь, которая текла в жилах Линне. Стоило ей расслабиться, как ее охватывал страх. Но секрет ее пребывания в армии в том и заключался, чтобы никогда не терять бдительности.

Так было раньше. А потом она сглупила, позабыв об осторожности, и теперь стояла здесь. Несколько человек, проходя мимо, окинули ее любопытными взглядами. Она проигнорировала их, как игнорировала освистывание тех, кто полагал, что в факте унизительного раскрытия ее биологического пола есть что-то смешное. Осознав, что игра окончена, она залезла под кровать Таннова и тайком хлебнула бренди, надеясь, что это немного ее ободрит. И хотя она хлебнула только раз, самое большее два, мысли у нее в голове перемешались, и она не понимала, от алкоголя или от страха. К вечеру серое небо сменилось кровавым закатом, с наступлением сумерек резко похолодало. Как всегда ранней осенью, на горизонте громоздились облака, нависая холодной темной тенью до тех пор, пока из них с воем не вырывались на волю первые бури. Крики прекратились. Линне пожалела, что у нее не было времени выкурить расидиновую сигарету. Эх, и почему она не прикончила бутылку Таннова?

Скрипнула дверь. Из-за плеча донесся голос лейтенанта:

– Рядовой, вас желает видеть полковник… – сказал он и осекся. – Э-э-э… мисс.

Мисс. Он произнес это слово с таким видом, будто совсем ее не знал. Они служили вместе три года. Таннов орал на нее, ругался, сыпал в ее адрес угрозами и наказывал. Вечером накануне его повышения по службе она застукала его под мухой. А потом застрелила эльда, положив ружье для устойчивости ему на плечо. Когда же она с ревом ринулась на бросившегося в атаку врага, он прозвал ее «львеночком», после чего эту кличку подхватил весь полк. Как-то раз они поклялись друг другу вместе получить медали Героев Союза. Однако теперь он отвел взгляд и благоразумно отступил в сторону, оставив перед ней открытую дверь.

«Вперед, солдат», – приказала она ногам. Это, по крайней мере, она могла сделать, хотя внутри у нее бурлил коктейль из ярости, тревоги и бренди. В кабинете полковника Кослена стоял запах пота, земли и масла. На столе валялись в беспорядке бумаги, последствия бюрократической войны. Когда Линне вошла, он стоял, сжимая и разжимая кулаки, похожие на два окорока. Полковник был мужчиной внушительного вида – высокий, широкоплечий, с бицепсами размером с голову Линне. Говорили, что до войны Кослен был пастухом: Таннов и его дружок Досторов шутили, что запах коз он любил куда больше, чем запах женщин. Линне же посмеивалась над его знаменитыми усами – вощеными и завитыми кверху. Они у него подергивались каждый раз, когда он говорил, вздыхал, терял самообладание или же когда сквозь заполнивший его разум мусор пробивалась какая-то особенно трудная мысль. Возвращаясь в казарму после очередного дисциплинарного взыскания, Линне прикладывала над верхней губой палец и двигала им вверх-вниз, описывая настроение Кослена.

Теперь над этой шуткой никто не стал бы смеяться, теперь смеются над ней самой. Кослен изучал ее круглое лицо, темные волосы, хрупкое тело, выискивая незначительные мазки, выдававшие в ней существо женского пола. Линне расправила плечи, не осмеливаясь заговорить.

Так они стояли несколько долгих мгновений. Затем он вздохнул, жестом показав на свое удобное кресло.

– Садитесь, пожалуйста. Чаю хотите?

В ладонях Линне полыхнул жар. Три года он обращался с ней, как с солдатом. И вдруг она превратилась в девушку. В мисс. Ей стоило большого труда сохранить бесстрастное лицо. Если она согласится, ее низведут до статуса обычной женщины, аутсайдера, негодного для военной службы. Но если откажется, он может обвинить ее в том, что она не выполняет приказы.

Кослен подошел к серебристому самовару, втиснутому на боковом столике рядом с огроменным полковым радио. В последние два года, когда руководители Союза осознали, какими бедствиями грозит обернуться война, нерациональное использование бесценного металла стало серьезным правонарушением. Но офицерам всегда удавалось припрятать какую-нибудь милую безделушку.

Линне скользнула на жесткий стул, предназначенный для подчиненных полковника, положила запястья на стол и застыла.

– Благодарю вас, сэр.

Кослен хотел было подойти к ней, но передумал, повернулся и направился к своему креслу с таким видом, будто собирался сделать это с самого начала. Затем поставил перед ней чашку бледно-золотистого чая и сделал глоток из своей.

– Мисс, вы устроили в нашем полку самый настоящий бардак.

В его тоне чувствовалась преувеличенная вежливость. Джентльмену не полагается орать на леди.

– В самом деле, сэр?

Кослен нахмурился. Он втянул ноздрями воздух, и у него дернулись усы – медленно и словно задумчиво. Кослен мог унюхать, что от нее пахнет бренди. Не надо было ей прикладываться к бутылке.

Он на мгновение умолк, и по его глазам Линне поняла, что он колеблется. Наконец Кослен, по-видимому, принял решение.

– Я не собираюсь терять с вами время зря. Если вам не стыдно за свои поступки, подумайте хотя бы о той опасности, которой вы подвергли членов вашего отряда.

Линне плотно сжала губы. Если солдат смел пререкаться, его посылали драить сортир, хоронить убитых или стоять на часах самой глухой ночью.

Кослен, вероятно, принял ее молчание за раскаяние.

– Война, мисс, – не женское дело, – сказал он.

«Ну да, воюют обычно козопасы», – подумала Линне.

Пытаясь с собой совладать, она представила, как слова, которые она собирается произнести, катятся по железной балке, прочной и устойчивой. Если у нее дрогнет голос, Кослен решит, что она вот-вот расплачется, а не едва сдерживает гнев.

– Я служила честно. Сохраняя верность Союзу и полку.

– Вы отвлекли людей, – ответил Кослен, – они не могут тратить время в бою на то, чтобы заботиться о вашей безопасности. Неужели вы не понимаете? Явившись сюда, вы подвергли угрозе не только их жизнь, но и их разум, их способность к мышлению.

Трусы. Хотя Кослен отказывался признавать этот обман, она его видела. Мужчины опасались, что она больше не сможет делать свою работу. Боялись, что теперь ей никогда больше это не удастся. И все ошибки она допускала именно как женщина, а не как человек.

– Я восхищаюсь вашей отвагой. Вашим мужеством. К тому же Союз высоко ценит… тот энтузиазм, с которым вы продвигались по службе.

– Тогда почему бы вам меня не оставить?! – взорвалась она.

Вот черт, не надо было терять самообладание. Нельзя допустить, чтобы Кослен запомнил ее истеричкой, напоследок подтвердившей все его подозрения.

– Совсем недавно мы снизили призывной возраст. В который раз. А я могу воевать получше новобранцев.

Кослен стиснул зубы.

– На этой войне, мисс, у каждого свое место. И я уверен, что вам мы тоже подыщем какую-нибудь должность. Должность, которая подойдет вам, поможет бойцам сосредоточить усилия на выполнении задач, обеспечит вооруженным силам стабильность и мощь. Разве для Союза это будет не лучший вариант?

Должность. Он нес сущий бред, желая убедить ее занять какой-нибудь административный пост в городе, пока ее друзья отправляются на фронт. Медаль Героя Союза еще никто не получал, сидя за столом. У нее в глазах защипало, и впервые за все время Линне испугалась, что расплачется прямо перед полковником.

Пока ее судьба не решена окончательно, надо что-то сказать. Но что именно, она не знала.

Кослен вытащил папку с ее делом. Внимательно всмотрелся в фотографию и поднял на девушку глаза. Потом опять поглядел на снимок.

От волнения ее бронзовая кожа побледнела, и веснушки на носу проступили еще явственнее. На фото она выглядела вызывающе. Будто говоря каждому, кто на него смотрел: «Только попробуй меня недооценить».

– Это действительно я.

– Что вы, простите, сказали?

– Фотография. Я ее не подделывала, ничего такого.

– Понятное дело. Но мне кажется, что на самом деле вас зовут не Алексей Набиев.

Кослен взял гладкое перо со стеклянным наконечником, окунул его в чернильницу и перечеркнул вторую личность Линне. Стер из прошлого три года ее жизни, три года преданности и веры.

– С кем имею честь?

– Линне Алексеевна Золонов, – ответила она, намеренно опустив в конце фамилии а, свидетельствующее о принадлежности к женскому полу.

Перо в его руке прыгнуло и прочертило на странице жирную черную линию. Кослен выругался и поставил кляксу. Линне фыркнула, но тут же сделала вид, что закашлялась, – когда она увидела, что в чистом, не заляпанном чернилами углу страницы он нацарапал ее настоящее имя, ей стало не до смеха. Он снова внимательно посмотрел на снимок, на этот раз явно пытаясь увидеть кого-то другого. В линиях ее лица, в очертаниях фигуры Кослен старался разглядеть высокого, бледного отца Линне. Но он не найдет сходства. Она пошла в мать.

– Как зовут вашего отца?

– Алексей Ильич Золонов, – подтвердила она его догадку.

Генерал. Герой Союза. Заместитель командующего сухопутными войсками вооруженных сил страны. Его считали четвертым по степени могущества лицом в государстве. А дома он как-то раз пошутил, что хоть он и четвертый, зато может оказывать сильное влияние на первых троих.

Голос Кослена сорвался.

– А он… Отец знает, что вы здесь?

Линне немного помедлила с ответом, чтобы насладиться выражением откровенной паники на его лице.

– Разумеется, нет.

Отец обладал огромной властью, но даже ему приходилось подчиняться определенным правилам.

Кослен не отрывал глаз от своих каракулей. Она видела в них яростную борьбу – а может, что важнее, не в глазах, а в усах.

– Мисс, вы не могли бы подождать пару минут на улице?

– Могла бы, сэр, – ответила она.

Кослен этот ее укол проигнорировал. Направляясь к двери, она услышала потрескивание включаемого радио.

После душной атмосферы кабинета воздух снаружи казался чистым и бодрящим. Линне сделала глубокий вдох. Найди она достаточно убедительный аргумент, Кослен, возможно, передумал бы. Она могла бы назвать официально засвидетельствованное число поверженных ею врагов, сослаться на свой талант снайпера и рассказать, сколько набрала баллов на последнем экзамене для радистов. Потом напомнила бы, как когда-то спасла ему самому жизнь, проломив челюсть солдату Эльды. Хотя вспоминать об этом она не любила.

Ее мысли вмиг улетучились: Таннов по-прежнему болтался недалеко от входа. На его лице застыло терпеливое выражение солдата, которого в любой момент могут позвать назад, чтобы устроить очередную словесную порку. Рядом с ним стоял Досторов. Его стоический вид портила зажатая в зубах, докуренная до самого фильтра сигарета. Однажды он сказал, что пошел в армию только затем, чтобы сэкономить на расидине, и Линне не была уверена в том, что это шутка. Голову Досторова окутывало привычное облако едкого дыма. Кричащие краски заката за их спинами приобрели более глубокие тона. Парни наверняка могли бы сейчас найти для себя местечко и получше. Что они вообще здесь делают? Не теряй бдительность.

– Ну и?.. – произнес, наконец, Таннов.

– Ну и что? – хотела спросить его она.

Но это наверняка привело бы к неизбежному «стало быть, ты девушка», а начинать этот разговор после того как он, однажды вломившись к ней, застал ее без рубашки, было бы глупо. Кослен и без того изрыгнул на нее из своей пасти столько бюрократической дряни, что она теперь несколько месяцев не сможет успокоиться.

Досторов сплюнул окурок в грязь. В окрестных казармах было тихо – народ отправился ужинать в противоположный конец базы. Мимо прошли несколько конструкций из живого металла, выполнявших мелкие поручения, и, будто безмозглые пауки, сновавших туда-сюда, доставляя донесения или посылки. Линне предпочла не задаваться вопросом, зачем парни рядом с ней несут этот странный, молчаливый караул, а напрочь их проигнорировать.

Так они простояли несколько минут. Затем Таннов сказал:

– Как тебе это удалось?

– Что именно?

Пальцы Таннова с тихим треском озарились светом – это вспышки искристой магии исчезали в Узоре. В обращении с искрами он всегда был худшим из них. Но на этот раз Таннов не обратил никакого внимания на мерцание. Он неподвижно смотрел на нее серьезными, слишком блестящими глазами. Возможно, тоже хлебнул бренди.

– Три года. Кто бы мог подумать… А я ни о чем даже не подозревал.

Он повернулся к Досторову и сказал:

– А ты знал?

– Нет, конечно же, – ответил тот, затем поднял голову и посмотрел на просвет в облачном покрове, через который уже проглядывали первые яркие ночные звезды. Жалкие остатки надежды Линне как ветром сдуло. Даже если они не станут свистеть ей вслед, она все равно больше никогда не будет старым добрым Алексеем.

– Я даже ни разу не видел, как ты отливаешь. Ну, то есть… мочишься… – сказал Таннов, и Досторов тут же ткнул его в плечо, – словом…

– Прекрати! – рявкнула она.

Таннов окаменел. Он выглядел оскорбленным, словно никогда не видел, как она выходила из себя, как колотила его, как воровала у него сигареты, как выигрывала в карты. И ей было прекрасно известно почему. Все, что ей нужно было им сказать, застряло в горле, задушенное праведным гневом.

У Линне зачесались ладони. Она была солдатом ничуть не хуже Таннова. А в некотором отношении даже лучше. Выбивала быку глаз, ни разу не дав осечку. Могла отстрелить смешной ус полковника Кослена, не пролив ни капли крови. И была способна так полыхать искрами, что солдат эльды отлетал на десять шагов назад и шмякался о землю. Но Таннов с Досторовым через пару дней вернутся на фронт, а она, к неудовольствию отца, отправится на север протирать штаны в каком-нибудь кабинете.

Ладони больше не чесались, теперь их жгло. Прекрасно понимая, что ничего такого делать не нужно, она вытянула руки вперед и превратила свои искры в раскаленный светящийся шар, который повис перед ней. Женщинам искристой магией заниматься не возбранялось. Она могла бы поджечь шнурки ботинок Таннова, чтобы он потом несколько недель спотыкался при ходьбе, пока ему не выдали бы новые со склада. Или взорвать очередную сигарету, которую Досторов никак не мог прикурить, сверкая своими собственными искрами.

Ей хотелось кричать: «Что вы здесь делаете?!» Неужели они после ее ухода вновь отправятся с важным видом в столовую, разыгрывая в лицах крах Алексея Набиева?

Дверь кабинета Кослена открылась. Они рассыпали свои искры, как три нашкодивших школьника. Те полыхнули вдоль линий Узора, и Линне отпустила свои тоже.

Полковник Кослен взирал на нее, подняв брови – и, каким-то образом, усы.

– Эй, вы двое, – обратился он к парням, – если у вас так много свободного времени, отправляйтесь-ка в наряд на кухню. Сгиньте с глаз моих.

Затем его голос смягчился, в нем появились слащавые нотки.

– Мисс, не могли бы вы пройти со мной в кабинет?

– Могла бы, сэр, – ответила Линне.

Он отошел в сторону, и она вынуждена была позволить ему придержать для нее дверь. Переступая порог, она оглянулась и увидела, что Таннов с Досторовым уже исчезли в блекнувшем свете.

Может, надо было с ними попрощаться? Но старина Алексей тоже не стал бы ничего такого делать.

Они с Косленом опять сели.

– Я только что говорил со штабом вашего отца, – сказал полковник.

– Быстро вы, – тихо пробормотала Линне.

Она не предполагала, что Кослен услышит ее слова, однако он произнес:

– Генерал очень озабочен вашим благополучием. Он был уверен, что вы в школе.

Что как раз демонстрирует степень его озабоченности. Сбежав из дома, она не опасалась, что он бросится ее искать. Его жизнью и единственной любовью была война, совершенно не оставлявшая времени на детей.

– Вам, мисс Золонова, оказывается, очень повезло.

Повезло. По всей видимости, это означало, что отец собирался приехать за ней лично.

– Пока это решение носит неофициальный характер, однако…

– Что?

Линне подалась вперед, слишком поздно вспомнив о необходимости называть его «сэром», но он, похоже, не обратил на это никакого внимания.

– Принято решение учредить полк, в котором на фронте смогут воевать женщины, – ответил он.

Не надо так волноваться. Члены этого подразделения, наверное, будут ухаживать за ранеными, готовить убитых к захоронению или заниматься другими делами, подразумевающими нахождение в тылу, а не на передовой.

– Что вам известно о летающих машинах? – спросил он.

Полковник скривил рот, словно эти слова оставили после себя горький привкус.

Ее сердце ухнуло куда-то вниз.

– Об аэропланах? Узорный воздушный флот Эльды, сэр. Запрещенное колдовство.

– Хмм… Что ж, командир отряда, вероятно, сможет найти вам применение. Она как раз подыскивает девушек, обладающих опытом в инженерном деле, боевом использовании искр и… – Кослен запнулся и нахмурил брови. – …способных к другим видам магии.

Другие виды магии. Полковник мог иметь в виду только одно – магию Узора. От одной мысли об этом у нее по коже побежали мурашки. Узор окутывал собой мир и защищал его. Но те, кто им пользовался, дергали за его нити, нарушая их порядок и запутывая так, что целые земли умирали и потом стояли опустошенными, а сотворенные клубки становились опасными очагами магии.

Эльды работали с Узором, по-видимому, не заботясь о последствиях. Но в Союзе этот вид магии запретили еще до того, как он стал Союзом. Неужели они в таком отчаянии, что решили отступиться от собственных принципов?

Или, что вероятнее, они отчаялись ровно настолько, чтобы позволить отступиться от этих принципов женщинам. Линне опять пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержать в голосе дрожь.

– При всем моем уважении, сэр, я бы принесла больше пользы Союзу в рядах действующей армии.

Она умела воевать и заботиться о друзьях. Знала, как идти вперед и как попытать счастья, чтобы получить медаль Героя Союза. А еще знала, что все делала правильно. Она ведь спасала Союз, а не разрушала его.

– Если вы служили на передовой, то послужите и в ведомстве Мистелгарда, – сказал Кослен, – это самое большее, что я для вас могу сделать.

Вот так. Если она вступит в этот женский полк, то навсегда запятнает себя связью с запрещенным Узором. А если откажется, ее отошлют обратно к отцу как неудачницу. Причем неудачницу строптивую, если уж на то пошло. Два качества, которые так презирает ее отец.

– Как я могу стать пилотом, если никогда не прибегала… к другой магии?

– Если предпочтете отправиться домой, я распоряжусь, чтобы вас забрал ближайший транспорт.

Полковник повернулся к радио.

– Нет!

Внутри вспыхнула искра – настолько обжигающая, что Линне испугалась, как бы она не брызнула из ее сжатых кулаков и не прожгла в полу кабинета дымящуюся дыру. Домой ей дороги не было. Стать секретаршей она тоже не могла. Не могла бросить на фронте друзей, сражающихся с эльдами, и позволить отцу запереть ее в доме. Отцу, которому и дела никакого не было до ее способностей. Которого заботило только одно – как он будет выглядеть в свете ее действий и поступков.

Кослен повернулся и бросил на нее изучающий взгляд. Его палец поглаживал ручку радио.

В горло Линне запершило от нахлынувшей горечи, и она ухватилась за свою ярость. Если хоть на миг дать слабину, ее ждет крах – Кослен объявит ее негодной к службе даже в экспериментальном, не слишком легальном полку.

– Я почту за честь вступить в это подразделение, сэр.

Она сжала кулаки и не разжимала их, пока ногти не врезались в ладони, пока боль не загнала ее искры обратно. Несколько лет назад она дала себе зарок сражаться, как отец, – и сражаться вопреки отцу.

«И это обещание я сдержу, – подумала она, уткнувшись взглядом в макушку полковника, – сколько бы таких мужиков, как ты, ни встало на моем пути».

3
Не упусти свой шанс

Около полуночи на входной двери Ревны звякнула щеколда. Серым силуэтом вошла мама со спящей Лайфой на руках. Она надавила на дверь плечом, чтобы запереть ее, и вздохнула.

– Я дома, – прошептала Ревна, не вставая с кровати.

Мама тихо вскрикнула.

– О Гос…

Потом закрыла ладонью рот; от этого движения Лайфа ударилась головой о косяк и заплакала.

– Я здесь.

Ревна потянулась к ней, мама подошла и усадила Лайфу себе на колени.

Ее лицо было серым, почти как форма. Слой пыли и пепла покрывал волосы, окаймлял нос и припорошил губы. Слезы, покатившиеся из ее глаз, оставляли потеки, превращавшиеся в грязные полосы, когда она стирала их ладонью. Мама склонилась, обняла Ревну и с такой силой прижала к себе, что та почувствовала дрожь в ее теле. Между ними, ничего не понимая, устало плакала Лайфа, потирая ушибленную голову.

Пока Ревна держала сестренку на руках, укачивая ее, мама стащила с себя шинель.

– Лайфа, – прошептала она, и плач сестры тут же стал затихать.

К ней возвращался слух, хотя для того, чтобы это проверить, можно было придумать и способ получше.

– Какое у тебя любимое созвездие?

Лайфа шмыгнула носом.

– Сернобык Бренна, – произнесла она тихим голоском, все еще осипшим от слез.

Ей было четыре года и три месяца, но она знала названия звезд, о которых Ревна никогда не слышала.

– Какая же ты молодчина! – сказала она, крепче прижимая сестру.

Лайфа, когда вырастет, станет отличным астрономом. Если им будет суждено пережить войну. Если они смогут позволить себе накупить ей книг по физике, математике и астрономии. И если сумеют убедить зачислить ее в академию, куда принимают одних только мужчин. А как мама собирается все это сделать, если Ревну вот-вот арестуют за использование Узора?

Когда мама протерла лицо Лайфы влажным полотенцем и переодела ее в ночную рубашечку, Ревна стащила форму, взяла к себе сестренку и легла. Вверх по ноге по-прежнему змеились полосы боли. Ее протезы ударились о стену с утомительным, пугающим грохотом. Она сосредоточилась на дыхании сестры, пытаясь попасть с ней в ритм по мере того, как оно становилось все размереннее.

Мама тоже обтерла лицо влажным полотенцем и скользнула в кровать по другую сторону от Лайфы. Обычно она спала наверху, в постели, которую делила с папой, пока его не забрали. Но сегодня она легла с дочерьми, придвинула к себе Лайфу поближе и погладила волосы Ревны на затылке.

– Что случилось? – спросила мама.

– По дороге на нас сбросили бомбы… – осторожным шепотом принялась рассказывать свою историю Ревна, давясь словами от стыда.

Какой же она оказалась трусихой! Ну почему она подумала сначала об Узоре и только потом о семье? Что с ними будет, когда ее объявят изменницей? Однако Ревна обязана была сказать правду. Если ее арестуют, мама должна знать за что.

После того, как они чудом остались живы, скаровец проводил ее до двери дома и поспешно ушел, на прощанье сказав:

– Никуда не отлучайся.

Ревна ничего не понимала. Может, он ждал, когда появятся остальные члены ее семьи, чтобы арестовать всех вместе?

– Бедная ты моя, – сказала мама, когда она закончила.

Они с папой ругали Ревну за попытки использовать Узор, настаивая, чтобы она училась обращаться с искрами, единственной законной в Союзе магией. Однако забыть Узор она не смогла и по-прежнему пользовалась им, когда никто не видел. Научилась скользить по его нитям над землей, а однажды даже взлетела до второго этажа, где спали мама с папой. Но Узор таил в себе угрозу, и из любви к Союзу она себя останавливала.

– Прости, – сказала Ревна.

Ей следовало держать себя в руках, особенно сейчас, после ареста папы. И не надо было продолжать упражняться с Узором, даже понемногу и втайне ото всех. Сейчас, вероятно, ее уже не было бы в живых, но маму по причине траура хотя бы отпустили бы с работы на пару дней.

– Когда закрыли бункер, я так испугалась, что ты…

Мама сильнее прижала ладонь к затылку Ревны.

– Ладно, все хорошо, – произнесла она, придвигаясь ближе.

Нет, все было совсем не хорошо, все было хуже некуда, и они обе это знали, но что еще она могла сказать?

– А миссис Ачкева все ныла по поводу своей собаки, которую ей запретили взять с собой в убежище. Будто у нас там хватит воздуха для всех божьих тварей на земле…

– Мама, – тихо предостерегла ее Ревна.

– Да знаю я, знаю, – сказала мама, слегка шлепнув ее по руке.

Раньше она была религиозной и каждую неделю ходила в храм. Теперь больше не молилась, но упоминала бога чаще, чем стоило хорошей гражданке Союза.

– Но тебя с нами не было, и не только тебя, а эту женщину беспокоил только ее несчастный пес…

Она вздохнула.

Из груди Ревны тоже вырвался вздох. Им было уютно лежать в постели втроем. Ей очень хотелось испытать облегчение от того, что им удалось пережить налет, но она в это до конца не верила.

– Утром я напишу папе письмо, – сказала мама, – если хочешь, можешь добавить в него пару строк.

Ревна ничего не ответила. Ком у нее в горле разросся до запредельных размеров. Конечно, она хотела черкнуть папе пару слов. Ему самому писать не разрешалось, но они могли посылать ему письма, из которых наверняка многое вычеркивал какой-нибудь скучающий офицер из Контрразведывательного департамента на тюремном острове.

– Знаешь, а ведь он бы тобой гордился.

Ревна издала тихий звук – то ли смешок, то ли фырканье, то ли всхлип.

– Потому что я нарушила закон?

К кончику ее носа скользнула слеза.

– Потому что спасла человеку жизнь, – ответила мама.

– Даже если этот человек скаровец?

Мама смахнула большим пальцем слезы.

– В этом случае – особенно. Непросто заставить себя спасти того, кого ненавидишь.

Она задышала ровнее, и не успела Ревна придумать подходящий ответ, как мама уже спала.

* * *

К предрассудкам и бесполезным традициям Союз относился неодобрительно, но Ревна выросла среди подобных суеверий, а одно из них даже относилось непосредственно к ней самой. Она считала себя проклятием. И думала, что из-за нее проклята вся их семья. Каждый раз, когда в ее жизни происходило что-то хорошее, с близкими неизменно случалась беда. Когда папа воспользовался заводскими отходами производства, чтобы сделать ей новые протезы, она стала ходить даже быстрее, чем до того несчастного случая. А потом его арестовали. Если же у нее на заводе выпадал хороший день, мама с Лайфой приходили домой в слезах. А сегодня она пережила на улице налет, но ее поймали на использовании запрещенного Узора, и маму теперь все заклеймят как женщину, у которой в семье сразу два предателя.

Ревна думала, что не сможет уснуть, но водоворот ужасных мыслей все же сменился сновидениями, в которых мелькали пыль и серебристые шинели, и когда в дверь, наконец, постучали, сквозь плотные шторы светомаскировки уже пробивался свет. Мама проснулась, с тревогой посмотрела на нее, пригладила ладонью волосы и пошла открывать. Что-то прошептала тому, кто стоял на пороге, закрыла дверь и отдернула шторы. В комнату хлынул свет; Лайфа что-то пробормотала в полусне и глубже зарылась под одеяло. Ревна села.

– В чем дело? – спросила она хриплым со сна голосом.

Мама взяла свою форму и поскребла оранжевое пятно размером с ладонь.

– Заводы не остановились, – сказала она, – и если сегодня мы выйдем на работу, нам заплатят сверхурочные.

Она была поваром на одном из тамминских предприятий по производству взрывчатки и каждый вечер приносила с собой домой запах капусты и чеснока.

Ревна прислонилась спиной к передней спинке кровати и взяла на руки закутанную в одеяльце Лайфу.

– Эльды их не разгромили?

– Ни одного.

Мама положила в печку поленце и взяла почерневший чайник.

– Так что их Драконы дали маху.

Ревна вспомнила рушившиеся вокруг здания и дым, который поднимался над ними призрачной стеной, возвещая, что пришел конец ее жизни. Она уложила Лайфу обратно в постель и бросилась к краю кровати за своими ногами.

Мама стояла, склонившись над разгоравшимся в печке пламенем; услышав шум, она подняла глаза.

– Что ты делаешь?

– Если заводы не остановились, то мне тоже выплатят сверхурочные, – сказала Ревна.

– Ну уж нет, – замахнулась на нее чайником мама, – тебе не нужно привлекать к себе внимание. Каким бы чудом ты вчера ни спаслась, у меня нет никакого желания рисковать.

Чудо, проклятие. Она знала, что мама не захочет ничего такого слышать, поэтому лишь подняла с пола свою форму и сказала:

– Скаровец знает только где я живу. Но не где я работаю.

И с этими словами стала одеваться.

– Что ты холод напускаешь? – донесся из-под одеяла голосок Лайфы.

Ревна похлопала живой комок рядом с собой.

– Уже светло, Лайфа, пора вставать. Если хочешь, можешь помочь мне управиться с моими ногами.

Когда сестренка высунула из-под одеяла носик, Ревна уже застегнула на форме последнюю пуговицу и потянулась за протезами. Сначала натянула носки – две длинные трубы, сшитые из старых мешков для муки. Они служили защитой от тонкого листа из живого металла, который затем обхватывал ее ноги, плотно прилегая к икрам. В верхней части каждого листа была застежка, с помощью которой протезы крепились к ногам. Ревна позволила Лайфе туго затянуть ремешки на протезах, продев их в три пряжки на лодыжках и коленях. Все остальное сделал живой металл, заключив ее в свои крепкие объятия. Ноги после вчерашнего все еще болели, а протезы подрагивали от страха. Она потерла живой металл в районе застежек, стараясь мысленно его успокоить. Но все ее мысли занимал скаровец, а скаровцы никогда не приносили покоя.

Глядя на нее, мама недовольно поджала губы.

– Налет застиг тебя за пределами бункера. И если ты возьмешь выходной, ничего позорного в этом не будет.

– Если я не пойду, то двойную смену за меня отработает кто-нибудь другой.

Во славу Союза. Хуже того, у скаровцев появится еще один повод ее арестовать. Но и это не самое плохое. На заводе никто не осудит ее за то, что она осталась дома. «Бедняжка так быстро устает», – судачили у нее за спиной.

Мама вздохнула, втянув носом воздух. Затем закутала Лайфу в куртку, слишком большую для нее, и отвела к соседям. К тому времени, как она вернулась, Ревна уже успела встать и налить себе чашку чая. Ее спецовка задубела от пыли и при каждом движении похрустывала. От Ревны воняло дымом и гарью. Но пожарищем пропах весь город, так что ничего страшного.

– Я отвезу тебя перед работой, – сказала мама, – где твое кресло?

– Под каким-нибудь домом. Я вполне могу добраться и сама.

– Чтобы миссис Строгие Правила уволила тебя за то, что ты прибыла не в коляске?

Мама закатила глаза и вывезла из кладовки запасное кресло. В нем Ревна могла с грохотом двигаться только по ровной дороге, но его сделал папа, и она очень его любила.

Пока ее не сбила та телега, Ревна терпеть не могла сидеть на одном месте. Вечно где-то носилась, и угнаться за ней не удавалось даже папе. А потом случилась беда. Ей тогда было девять, и она, наслаждаясь полной свободой, ветром летела над землей. А пришла в себя уже в заводской больнице Таммина. Ноги ниже икр были объяты огнем.

Правую ей ампутировали чуть выше лодыжки, левую пониже колена. Поначалу ее ежедневно изводили фантомные боли, простреливая там, где у нее когда-то были лодыжки и ступни, словно они, уснув, требовали хорошей встряски. Когда она увидела топорные, похожие на ходули деревянные протезы, сделанные папой, ее затошнило. Но она научилась на них ходить, а когда они стали малы, папа сделал новые. С каждой новой версией они, по ее ощущениям, становились все лучше и лучше. Наконец он принес с завода достаточно обрезков, чтобы сделать ей ноги из живого металла. Когда она выросла окончательно, он их хорошенько подогнал, и теперь о ней, по-своему, уже заботился металл. Она могла ходить не хуже других, но у них в доме все равно хранились кресла-коляски, на тот случай, если она устанет. А теперь они нужны были и для ее работы.

Она застегнула куртку и сняла с вешалки у двери чистый шарф. Мама заправила его под куртку, наклонилась и поцеловала дочь в лоб.

– Я рада, что ты здесь, – сказала она.

– Я тоже, – ответила Ревна.

Вновь раздался стук в дверь.

– Кто там? – спросила мама и бросилась открывать.

Ее отодвинул в сторону человек в серебристой шинели. Тот самый скаровец, которого спасла Ревна. С ним были еще двое.

Проблема заключалась в следующем: ее пришли арестовывать.

Для нее такой поворот событий не стал неожиданностью. Она думала об этом полночи. Но все же теперь у нее дрожали руки, а живой металл протезов невольно впился в икры.

– Ревна Рошена? – произнес скаровец.

Судя по виду, он не спал всю ночь. Один его спутник щеголял подбитым глазом, другой теребил полу порванной шинели.

– Что вам угодно, господа? – спросила мама.

Она стояла, сплетя перед собой пальцы рук и слегка склонив голову, – сама вежливость и любопытство. Но Ревна видела, как побелели костяшки ее пальцев и как дрогнул подбородок, когда она сглотнула.

Скаровец не сводил глаз с Ревны.

– У нас дело к вашей дочери.

Мама вздернула подбородок.

– В таком случае вам придется иметь дело и со мной.

– Все в порядке, – вмешалась в их разговор Ревна.

Маме нельзя было сходить с ума и спорить с этим скаровцем, ей надо позаботиться о Лайфе.

– Ты опоздаешь на смену.

Скаровец бросил взгляд на товарищей и сказал:

– Если хотите, можете пойти с нами.

– Мама… – начала Ревна.

– Садись в кресло, – ответила та.

Дочь понимала, что делала мама. Она пыталась выставить ее беспомощной и невиновной. Если они одурачили миссис Родойю, заставив недооценивать девушку, то почему бы этот трюк не повторить и со скаровцами? Ревна не думала, что это сработает, но все же села в кресло и промолчала, когда мама покатила ее к двери. Ее взгляд задержался на предметах, которые ей хотелось запомнить. Плита. Кривобокий пандус, который папа положил поверх щербатых ступеней крыльца. Береза, вызывающе пробившаяся сквозь каменистую почву во дворе. До несчастного случая она не раз на нее залезала. И всегда хотела когда-нибудь попробовать опять. А сегодня, вероятно, видела ее в последний раз.

Таммин представлял собой странное сочетание развалин и порядка. Дома горделиво возвышались рядом с кучами битого кирпича – жалких остатков человеческих жилищ и пожитков. Спасатели из группы быстрого реагирования с помощью открытых платформ из живого металла уже расчистили проходы к заводскому кварталу. Увидев странную процессию, они замерли на месте, и Ревна поняла, что еще до захода солнца эта новость разлетится по всему Таммину. Новость о том, что дочь предателя тоже увели.

Положив на колени ладони, Ревна старалась не обращать внимания на шепот за спиной. Вот так ее и запомнят. Не как девушку, которая никогда не опаздывала, упорно трудилась и оставалась на работе допоздна. У миссис Родойи никогда не было причин ее наказывать, да и девочкам на конвейере она ни разу не дала повода питать к ней неприязнь. С живым металлом она ладила лучше всех на заводе и умела успокаивать его одним прикосновением руки. Но этого помнить не будут. Она была инвалидкой и такой же предательницей, как ее отец. «СПЛЕТНИ МЕШАЮТ СОЗДАВАТЬ БОЕВЫЕ МАШИНЫ», но именно сплетни в Таммине всегда выступали в роли движущей силы.

Скаровцы петляли по городу, неизменно натыкаясь на завалы, превратившие улицы в тупики, возвращаясь и выбирая новый путь. Мама с Ревной немного от них отстали. Наконец, они миновали квартал оборонных предприятий и оказались в более престижном районе города. Здесь повреждения были куда значительнее, многие дома угрожающе накренились, готовые вот-вот обрушиться. Спасатели из группы быстрого реагирования и молодые граждане разбирали завалы, окликая друг друга каждый раз, когда им казалось, что они нашли выжившего. Одна из бригад достала из-под руин обрушившегося дома безжизненное тело, и мама, увидев это, погладила Ревну по плечу. Девушка впервые со вчерашнего вечера обрадовалась, что воспользовалась Узором.

Таммин был не первым многолюдным городом, который эльды избрали своей целью. Четыре года назад враг на первых прототипах своих летательных аппаратов совершил налет на форпост Гореву – небольшой горнорудный городок на периферии Союза. К утру была объявлена война. В Таммине все полагали, что двенадцатилетнее перемирие между Эльдой и Союзом означало затишье, но первая же бомбардировка положила ему конец.

Эльды совершили внезапный, массированный налет, чтобы спасти Божественные территории – священные места, где землю, по их убеждению, благословил тот или иной бог. Они заявили, что поскольку главнокомандующий Союза Исаак Ваннин считает, что никакого бога нет, ему невозможно доверить заботу об этих священных местах. Древние легенды гласили, что Гореву благословила богиня утра. Эльды были недовольны тем, что Союз вырыл на этой территории котлован для добычи золота, серебра и живого железа.

Ревне всегда казалось странным, что после захвата Горевы добыча так и не прекратилась. Сырьевые ресурсы попросту перешли к эльдам. Причем ресурсы эти они использовали для производства Небесных коней и Драконов, способных летать все дальше и дальше на север, до самого Таммина, прилегающих к нему фермерских полей и окружающего их леса Телташа. В определенном смысле именно это привело к тому, что Ревну теперь под конвоем вели через весь город. И что дальше? Доходы их семьи вновь сократятся, и тень гражданина второго сорта будет сопровождать каждый шаг Лайфы, пока она не вырастет. Даже если через пару лет война закончится, ее все равно накажут – школой, в которую ей придется ходить, работой, на которую ей позволят устроиться. «Не плачь», – сказала себе Ревна. А то скаровцы подумают, что она боится. А ведь ей и в самом деле было страшно. Но еще больше душила злоба.

Их путешествие завершилось в импровизированном военном лагере, выросшем всего за одну ночь. Огромные двухэтажные дома губернатора, владельцев заводов и богатых торговцев не избежали столкновения с огнедышащими Драконами, но некоторые из них были не сильно повреждены. Стекла их окон покрывала пыль, обломки между гофрированными декоративными колоннами уже убрали. Работами по расчистке и восстановлению и здесь руководили люди в серебристых шинелях, проверяя документы и занимаясь своими обычными делами, которые входили в их обязанности, когда они не заключали людей под стражу и не препровождали их далеко на север.

Скаровцы подвели мать и дочь к величественному строению с зеленой черепичной крышей. В палисаднике перед ним росли чахлые цветы, уныло цеплявшиеся за жизнь. На всем лежал неизбежный налет пыли от бомбардировок. В мирное время Ревна расплакалась бы, увидев этот дом. Но теперь была рада и ему, не такому уж вычурному, уцелевшему в квартале, который Драконы обошли стороной.

Мама провезла Ревну по узкой, выложенной плитняком дорожке до входной двери и осторожно вкатила кресло через порог в коридор. По сравнению с другими особняками, в которых девушке приходилось бывать, холл здесь был просто крошечный, а все изящество интерьера блекло на фоне царившего хаоса. На паркетном полу, инкрустированном идеальными геометрическими узорами, подсыхали грязные следы ног. На голубых обоях красовалось темное пятно, природа которого отбивала у Ревны всякое желание к нему присмотреться. В углу валялось дерево в перевернутой кадке, ветки которого были усеяны крохотными зелеными плодами, и никому даже в голову не пришло не то что убрать грязь вокруг, но хотя бы придать растению вертикальное положение.

У парадной лестницы выстроились бутылки – надо полагать, пустые, – а во всем холле стоял кисловатый запах. Наверху кто-то закричал. Ревна впилась руками и подлокотники кресла.

Скаровец в порванной шинели помчался наверх.

– Ваше кресло, мисс, – сказал его утомленный товарищ.

Узкий холл за лестницей переходил в коридор с чередой комнат. Ее старое, громоздкое кресло там просто не пройдет.

– Нам придется вас нести, мисс.

– Нет, – ответила она, совершенно не подумав.

Слово сорвалось с губ сильным и злым звуком. Ревна вспыхнула. Но если ей пришел конец, она не хотела бы его встретить в объятиях палача.

– Я пойду сама.

Она схватилась за балясину у подножия лестницы, осторожно сняла ноги с небольшой полочки, специально вырезанной для них отцом, и встала.

А когда почувствовала, что твердо стоит на ногах, вновь перевела взгляд на скаровцев. Утомленный бесцеремонно пялился на ее ноги, хмуро разглядывая острые металлические пальцы. Подбитый глаз и вовсе избегал смотреть на нее.

– Сюда, – сказал утомленный, протиснувшись вперед.

* * *

Она думала, что ее отведут в комнату для допросов. Но не думала, что та окажется такой… розовой.

Стены были чуть бледнее дивана, обитого тканью с орнаментом из роз, который, по всей видимости, вышел из моды еще до последней войны с эльдами. В центре комнаты стоял ореховый стол, за которым и полагалось вести допрос. Спасенный ею скаровец взял обитый тканью стул. Его коллега с подбитым глазом захлопнул перед носом у мамы дверь.

Утомленный жестом показал на диван и сказал:

– Садитесь.

Ревна опустилась на мягкую подушку. На полу бесцеремонной кучей валялись документы. Над книгами на небольшой полке в углу комнаты тоже торчали какие-то бумаги. В окно Ревна видела квадратик затянутого дымкой голубого неба. Городскую тюрьму, по всей видимости, разбомбили. Иначе с чего бы ее привели сюда?

– Ревна Рошена, – произнес утомленный, взял со стола папку и открыл ее.

После чего сделал паузу, будто ожидая, что она что-то на это ответит.

– Так?

Скаровец, должно быть, прекрасно знал, как ее зовут, а папка в его руках рассказала ему все остальное: ребенок, предатель, ампутация ног, работница на заводе.

– Сколько вам лет?

А разве в твоей дивной папочке этих сведений нет?

– Семнадцать, – ответила она, сплетя перед собой пальцы.

Каждый вдох давался ей с трудом.

Он сверил ее лицо со словесным портретом, пройдясь по всем пунктам, и несколько мгновений в комнате царила тишина, нарушаемая лишь скрипом карандаша. Его товарищ стоял, прислонившись к двери. Ревна закусила щеку, чтобы не расхохотаться. Она опасалась нападения скаровцев на каждой темной аллее и в каждом казенном здании, а теперь готовилась встретить свою судьбу в уродливой розовой комнате, сидя на мягком диване с розовым узором.

– И давно вы экспериментируете с Узором?

– Я…

И ничего я не экспериментирую. Полгода. Год. Она хорошо отрепетировала каждый из этих вариантов ответа, но понимала, что сейчас любой из них будет неверным.

– Лгать нет смысла, – он взглянул ей в глаза, впервые с тех пор, как они пришли в этот дом, – я ведь был рядом.

– Я ничего не знаю, – выпалила она.

Это прозвучало глупо, ведь все понимали, что всё она знала.

– Благодаря вам я пролетел двадцать футов по воздуху, – он хлопнул ладонью по лежавшей на столе папке с ее делом, – вы спасли мне жизнь.

– Я не хотела.

Он удивленно приподнял брови.

– Не хотели меня спасать?

Нет.

– Все погрузилось во тьму, вокруг рушились здания, спрятаться нам было негде… я даже не понимала, что делала. Прежде я никогда ничем подобным не занималась. И не собираюсь заниматься впредь.

Слова слетели с ее губ без запинки, но когда она увидела, как он слюнявит карандаш и прижимает его к бумаге, ей почему-то стало только хуже. Ей хотелось быть гордой, признать правду и достойно принять уготованную ей судьбу. Но она все говорила и говорила, надеясь найти какие-то особенные слова, способные ее спасти.

– Я приношу пользу. Я никогда не делала ничего плохого, не опаздывала на работу. Можете спросить мою контролершу, миссис Родойю. Я действительно тружусь на заводе и работаю на армию.

Скаровец подался вперед.

– Мне плевать, – сказал он и положил на стол руку.

Ревна застыла на полуслове с открытым ртом. Так они просидели несколько секунд. Затем он откинулся на стуле обратно.

– Это отец научил вас пользоваться Узором?

– Нет.

Они не могут повесить на папу еще одно преступление!

– Тогда ваша мама.

– Нет! – в приступе паники воскликнула Ревна. – Я научилась сама.

– Это невозможно, вы прибегли к сложной тактике…

– Мама даже не знала, что…

– Не перебивай меня, – зарычал он.

В его разъяренном лице было что-то звериное.

У Ревны по спине побежал ледяной холодок. Теперь они будут ломать ей руки и ноги и сдирать живьем кожу, пока она не расскажет о своей жизни все.

Интересно, а стены здесь толстые? Мама услышит, как она будет кричать в этой импровизированной камере? Ревне хотелось думать, что ей удастся вынести пытки ради своей семьи. Но она не была в это уверена.

Звякнула ручка открываемой двери. Ревна подпрыгнула и сделала судорожный вдох, собираясь попросить маму выйти. Но порог переступила вовсе не она. Вошедшая женщина в грубо скроенном мундире с нашивкой «Вооруженные силы» была небольшого роста. Ревна не ожидала, что скаровский палач будет выглядеть именно так. На самом деле в ней было что-то неуловимо знакомое. Ревна силилась узнать ее, но не могла вспомнить, где ее видела.

Женщина перевела взгляд с Ревны на утомленного, потом посмотрела на его товарища с подбитым глазом.

– Я же велела сообщить мне, когда она будет здесь.

Скаровец с фингалом заерзал, будто хотел выскользнуть из комнаты, не привлекая к себе лишнего внимания. Утомленный откинулся на стуле и хлопнул ладонями по коленям.

– Мы приступили к одной весьма специфической процедуре, – ответил он.

Женщина улыбнулась. Ее улыбка была не доброй, как у мамы, и даже не покровительственной, как у миссис Родойи. Этой улыбкой она будто приглашала офицера сделать еще один неверный шаг.

– Моя процедура будет предшествовать вашей. Если желаете в этом удостовериться, спросите у Исаака.

Он скривил губы, но ничего не сказал. Теперь в нем не осталось ничего от того хищника, которым он был с Ревной. Скаровец встал, отодвинув стул от стола.

– В любом случае я уже устал ее слушать.

В самом деле? А как же великое дознание и допрос? Все лишь для того, чтобы бросить меня на этом уродливом розовом диване?

Скаровец с фингалом выскользнул наружу, женщина посторонилась, пропуская к выходу утомленного.

– И закройте с той стороны дверь.

Она подождала, пока он с грохотом не захлопнул за собой створку, и села на освободившийся стул.

– Прошу прощения за этот инцидент. Особый контрразведывательный отряд военного времени привык вести себя бесцеремонно. Но сегодня увидеть тебя хотели не они, а я.

Ревна крутила головой, глядя то на дверь, то на женщину. Та протянула ей руку.

– Меня зовут Тамара Зима.

У Ревны открылся рот от изумления. Женщина показалась ей знакомой потому, что ее фотографии были на обложках всех газет и журналов; ее слова прочно отпечатались в памяти тысяч юных девушек. Тамара Зима была самым выдающимся авиатором Союза, а по сути – единственным. На самом первом аэроплане она подлетела к линии фронта, а потом, совершив двадцатичасовой полет, пересекла весь Союз из конца в конец. И слыла единственным человеком, способным послать к чертовой матери любого генерала из штаба Исаака Ваннина.

Она так и стояла, протянув Ревне руку. Та вытерла ладонь о спецовку и пожала ее.

– Ты понравилась нашим скаровцам, – сказала Тамара.

Ревна, не в состоянии совладать с собой, опять бросила взгляд на дверь.

– Уж можешь мне поверить. Они, конечно же, напускают на себя суровый вид, но ты произвела на них неизгладимое впечатление. Иначе они бы меня не позвали. Я слышала о тебе и собиралась спуститься вниз, чтобы посмотреть самой.

Она была с ними заодно. Пока Тамара просматривала папку с ее делом, Ревна ждала первого вопроса, засунув ладони себе под бедра.

Тамара, казалось, прекрасно видела, как девушка растеряна. Она подалась вперед и улыбнулась куда теплее, чем до этого скаровцу. Ревне захотелось ответить ей тем же, но она не стала. Это была еще одна уловка в арсенале допросов Союза.

– Расслабься, мисс Рошена. Тебя никто не собирается здесь арестовывать. Напротив, мы в тебе очень заинтересованы.

Ревна ничего не ответила. Ее, конечно же, собирались арестовать. А интересовались только потому, что хотели вытянуть из нее как можно больше перед тем, как окончательно сломать ее волю.

– У тебя есть кое-что, в чем отчаянно нуждается Союз, – произнесла Тамара.

Эти слова повергли Ревну в замешательство.

– Что вы сказали?

– Что тебе известно о летательных аппаратах Эльды?

– Э-э-э… что они летают? – высказала предположение Ревна.

Тамара подняла бровь, и девушка покраснела.

– То есть… эльды искажают Узор и используют его для полетов.

Тамара склонила набок голову.

– В принципе верно. По сути, они делают то же, что вчера проделала ты, только в более усложненном варианте. Вот почему мы проявили к тебе такой интерес.

Понятно.

– Я не шпионка.

Слова прозвучали резче, чем она хотела. Союз мог в любой момент обвинить девушку в измене. Но назвать ее перебежчицей им не удастся.

Тамара глубоко вздохнула и стала царапать что-то ручкой на страничке открытого дела Ревны.

– Думаю, мы подошли к этому вопросу не с того конца, – наконец произнесла она, – я хочу тебе помочь.

– Почему?

Мама сердито осадила бы ее за столь бесцеремонный вопрос, но Ревну охватило любопытство. С каких это пор Союз пытается ей помочь?

– Потому что эльды выигрывают эту войну в воздухе. Чтобы их победить, нам нужны собственные авиаполки и пилоты Узора. Нам нужны люди, которые умеют делать то, что делаешь ты. Вернее, мы, – уточнила Тамара и посмотрела Ревне в глаза.

– Вы пользуетесь Узором? – спросила та.

– А как, по-твоему, я летаю на моем аэроплане?

Об этом Ревна как-то не подумала.

– Но ведь вы же знаменитость. Вас каждый знает. К тому же вы с Исааком Ванниным…

Она осеклась лишь в самое последнее мгновение, чуть не брякнув «любовники». Как бы там ни было, это всего лишь слухи.

– …хорошие друзья. – закончила она.

– Летать я научилась в Эльде, еще до войны. Из того, что я узнала там, я поняла, что Узор далеко не так хрупок, как мы думаем. Исаак Ваннин полагает, что нам стоит рискнуть, и поэтому разрешил мне набрать подходящих людей.

Тамара подалась вперед.

– Я хочу, чтобы ты помогла мне спасти Север. Ты согласна?

В ее глазах искрилось обещание, она казалась такой уверенной и прямодушной, но в груди у Ревны все равно билось чувство обиды. Тамара Зима нарушила закон, которому не одна сотня лет, и получила за это медаль Героя Союза. А отец Ревны всего лишь взял немного никому не нужного хлама и будет расплачиваться за это всю оставшуюся жизнь.

Отсутствие энтузиазма с ее стороны не осталось незамеченным для Тамары, и она решила немного надавить.

– В качестве младшего пилота ты будешь получать по двадцать три марки в месяц, плюс жилье, стол и премию за каждую успешную операцию. Кроме того…

Сказав это «кроме того», она сделала паузу и похлопала ладонью по лежавшей перед ней папке.

– Поскольку служить разрешается только Защитникам Союза, твоей семье вернут этот статус. Он сохранится, если, конечно, тебя с позором не уволят… или не признают виновной в измене.

Последнюю фразу она произнесла чересчур небрежно, словно запоздалую мысль. Ревне было плевать. Биение ее сердца – биение надежды – могло бы заглушить сейчас рев Дракона.

– И это действительно в вашей власти?

– Я уже отправила ходатайство. И очень надеюсь, что ты согласишься.

Тамара с видом заговорщика ей подмигнула.

Ревна не представляла себе жизни на передовой. И никогда к ней не стремилась. Не хотела работать на заводе или в любом другом месте, где Союз мог бы душить ее своими стальными пальцами. В конце концов, она – с железными ногами и предателем-отцом – была ему не нужна. Однако… Защитница Союза. Все это время она была проклятием, но теперь мама с Лайфой смогут вновь обрести кое-что из утраченного. Им возвратят прежний статус, дадут огнестрельное оружие, дополнительный паек и право пользоваться безопасными убежищами для добропорядочных граждан Союза. И пока она будет следовать установленным правилам и нормам, этот статус будет за ними оставаться.

Тамара наверняка сначала переговорила со скаровцами. И могла попросить их напугать Ревну, чтобы ее весьма уместное предложение показалось еще чудеснее. Но если бы даже Ревна знала наверняка, что так и было, ее решение не изменилось бы.

– Ну, что скажешь? – поднажала на нее Тамара.

Вы и так знаете, что я скажу. И все равно ответила.

4
Каждой девушке свое место

Интелгард не был прифронтовым городом. Ближайшие передовые позиции располагались на юге за горами – достаточно близко, чтобы долететь туда на аэроплане, и достаточно далеко, чтобы полк мог успеть свернуть базу и отступить, если эльды переправятся через гряду.

На передовой было грязно, холодно и страшно. Но на фронте были ее друзья, и там она всегда знала, что делать. Здесь же Линне чувствовала себя беспомощной, а новые боевые подруги ее пугали. Только что призванные на службу девушки пренебрегали завтраком, ныли, когда их гнали на плац, жаловались, когда гоняли по плацу, а одна была так глупа, что додумалась спросить полковника Гесовцá, когда им подадут ланч. Единственное, что они все понимали, – это стрельбы. Граждан Союза в обязательном порядке учили обращению с огнестрельным оружием с десятилетнего возраста, так что стрельбы никого не удивляли. Когда полковнику Гесовцу поручили наставлять девушек, критика в их адрес с его уст сыпалась градом пуль. Но учить он их не собирался: по мнению Линне, он просто дожидался первой удобной возможности выпереть их со своей базы.

Девушки, конечно же, принимали все близко к сердцу и взывали к Тамаре Зиме. Имя Зимы звенело у нее в ушах с утра до вечера. Каждая девушка жаждала с ней познакомиться, включая и саму Линне. Она никогда не встречалась с этой Тамарой, которую отец называл «гарпией Исаака», и мечтала воочию увидеть живую легенду, которая держала в своей власти сердце верховного главнокомандующего и, будучи женщиной, носила военный мундир, не заботясь о последствиях.

Линне стала первой девушкой, прибывшей в Интелгард. База представляла собой два длинных строения – в одном мужчины спали, в другом ели. Она подала заявку в строительный отряд, ей отказали, поэтому пока вокруг нее разрастался Интелгард, они с парой зеленых, изумленно глазеющих новобранцев подсчитывали паланкины с грузами. Ночевать ей приходилось под одеялом в кабинете Гесовца – пока не построили еще одну казарму, в которой ей достался целый холл, в то время как мужчинам приходилось спать в тесноте по двое в одной кровати. Три недели Линне не слышала ничего, кроме «мисс», которое бурчали в ее адрес солдаты, да комментариев полковника по поводу инвентарной ведомости. А когда прибыли другие однополчанки, встретила их с радостью… хотя хватило ее минут на пять.

Она не ожидала, что девушки окажутся такими девочками. Пока она латала на куртке прорехи, они вышивали манжеты и обметывали дырки для пуговиц. С помощью своих искр они делали ледяные розы, таявшие от одного прикосновения. Носили платья и модные туфли. А у Оли даже был радиоприемник на кристаллах, чтобы слушать любимые постановки. Когда Линне предупредила девушку, что его все равно конфискуют, та лишь с вызовом улыбнулась. Неужели они не знали ровным счетом ничего о том, что значит быть солдатом?

Конечно же, не знали. Они не прыгали через обод, не стригли коротко волосы, не заматывали туго грудь и не осваивали бранный язык армии на марше. А еще им не нужно было топать лишних полкилометра, чтобы помочиться подальше от посторонних глаз. Они лишь неторопливо фланировали, ожидая, что с ними будут обращаться как с леди.

Сначала Линне пыталась им помогать, но уже к вечеру сдалась. Сидела одна, ела одна и одна выходила на поверку.

* * *

В этот день поставленную задачу им следовало выполнять в дальнем углу неиспользуемой лаборатории, где они, получив приказ запомнить высоту пиков и приметные ориентиры, сгрудились вокруг карты горной цепи Западный Мариской, Линне взялась за работу. Остальные, как только ушел Гесовéц, тут же бросились стенать.

– Чушь собачья, – сказала Оля, отшвыривая от себя топографическую карту.

У нее были тонкие пальчики и милое личико вроде тех, что красовались над кроватями солдат в бывшем полку Линне. Она отбросила с глаз прядь вьющихся каштановых волос и улыбнулась с таким видом, будто хотела, чтобы Линне провалилась в ствол шахты и больше оттуда не выбралась.

– Меня взяли сюда бомбить, а не рисовать маршруты.

Линне не выдержала.

– Эльда по ту сторону гор. А если ты заблудишься, когда полетишь назад? Если твой аэроплан упадет?

Улыбка на лице Оли стала шире.

– Я не погибну в горах, потому что в школе подготовки была первой на занятиях по выживанию в дикой природе.

– Остаться в живых в парке Мистельгарда – это одно, а заблудиться в горах в военное время – совсем другое.

Оля по-прежнему улыбалась. Другие девушки даже не пытались делать вид, что работают. Их глаза перебегали с Линне на Олю и обратно, будто они наблюдали за состязанием.

– Ты всегда на стороне этого борова, – сказала Оля.

– Не называй его так, – предупредила Линне.

Гесовец действительно тратил впустую много усилий и вполне мог выставить себя дураком, но это еще не значило, что девушкам позволительно злословить в адрес начальства.

– Ха! – сказала Оля, вероятно, решив, что Линне своими словами лишь подкрепила ее мнение. – И зачем ты к нему подлизываешься? Тебе все равно ему ни в жизнь не понравиться.

Она подвинула к себе обратно карту, вновь провела рукой по прическе с короткими локонами и добавила:

– Чьей бы дочерью ты ни была.

Оля первой спросила Линне, не из тех ли она Золоновых. Статус Линне обязывал остальных чуточку ее ненавидеть, и Линне приходилось прикладывать усилия, чтобы не платить им той же монетой.

* * *

Поверка производилась на летном поле – свежем, зеленом и, что еще важнее, совершенно пустом. Интелгард был второй воздушной базой на южном фронте, а те несколько аэропланов, которые с горем пополам собрал Союз, отправили на первую. Никто не выкрикивал приказы, намеченные на этот день строительные работы тоже еще не начались. Туда-сюда сновали небольшие механические гонцы, а паланкины с плоской спиной, обычно перевозившие личный состав, использовались для транспортировки дешевых деревянных панелей, из которых возводили административные здания.

Линне смотрела на стяг Союза, развевавшийся на флагштоке на краю поля, ежась от холода, лизавшего ее затылок. На красном фоне с распростертыми крыльями летела золотистая жар-птица, раскрывшая клюв в боевом кличе. Над ней парили звезды. Она могла представить ее в миниатюре – на приколотой к ее груди медали Героя Союза, с золотой каймой, вьющейся, будто пылающий хвост. Могла представить зал, заполненный теми, кто в ней когда-либо сомневался. «Вот оно», – напомнила Линне себе. Она пришла сюда ради Союза и славы. Не ради кого-то или чего-то другого.

Мужчины явились вовремя, подбежав трусцой и столпившись в нескольких метрах в стороне. Подтянулась и пара девушек, хотя большая часть пришла уже после того, как вдоль строя стал расхаживать полковник Гесовец. Он набросился на них с упреками и попытался заставить встать по стойке «смирно». Если бы Линне разрешили смеяться, она здорово бы повеселилась. Но Гесовцу это отнюдь не казалось забавным, а значит, и всем остальным не должно было. Он так раздулся от ярости, что она испугалась, как бы у него на кителе не оторвалась нижняя пуговица. Затем обратился к девушкам:

– Опоздали. Опять. Как всегда. И что еще хуже, ни одна из вас не явилась одетой по форме.

Линне опустила глаза на выданные ей ботинки и сжала кулаки.

– Прошу прощения, сэр, – произнесла в конце шеренги высоким голосом какая-то девушка.

Чтобы взглянуть на нее, Линне наклонилась вперед. Девушка была на полголовы выше большинства парней, у нее были длинные вьющиеся волосы и дружелюбное лицо.

– Нам так и не выдали форму.

Гесовец остановился, окинул ее сердитым взглядом и спросил:

– Почему вы не доложили об этом?

Девушка растерянно посмотрела по сторонам.

– О чем?

– О форме, о чем же еще! – рявкнул он.

Она немного подумала.

– Не могли бы мы получить форму, сэр?

Когда нижняя губа Гесовца пришла в движение, Линне увидела, что у него зашевелились усы. Выражать с их помощью свои чувства его наверняка учили в той же школе, что и полковника Кослена.

– Как вас зовут? – наконец произнес он.

– Магдалена Чуйкова.

– С какой целью вы поступили на службу в полк? – спросил Гесовец.

– Чтобы стать инженером, – ответила девушка.

Гесовец гневно фыркнул.

– Ну хорошо. Сегодня утром можете заняться обустройством лаборатории.

Потом отступил на шаг назад и заговорил громче.

– Что до остальных, то впредь подобное ваше поведение я терпеть не буду. Вы попросились сюда, чтобы воевать наряду с мужчинами. Если ваше желание искренне, вам придется вести себя так, как ведут они. Не опаздывать, соблюдать дисциплину базы, носить форму, по поводу которой я тотчас же распоряжусь, и выполнять приказы вышестоящих офицеров. По прибытии командора Зимы, которая будет заниматься вашей подготовкой, вы поступите в ее распоряжение. А пока ответственность за эту базу вместе с личным составом несу я. И выгоню любого, кто даст мне для этого повод. Это ясно?

– Так точно, сэр, – рявкнули Линне и парни.

– Так точно, сэр, – через мгновение хором подхватили девушки.

– Отлично. Теперь самое важное: все, кто этим утром опоздал, занимаются на плацу строевой подготовкой. Золонова – за мной. Остальным сообщить взводным командирам об утренних заданиях. И к вечеру чтобы эта база была достроена.

Девушки со скорбными лицами отправились на плац. Некоторые из них пытались имитировать строевой шаг мужчин, с напыщенным видом маршируя по полю и размахивая руками не хуже маятника. Линне едва сдержалась, чтобы не закрыть ладонью лицо. Губы стоявшего неподалеку парня расплылись в ухмылке.

– Никогда не думал, что фронт может стать сценой для комедии.

– Заткнись, – ответила она и гордо зашагала прочь.

Девушек надо было поставить на место, а не поднимать их на смех.

– Золонова, – задумчиво протянул Гесовец, когда она подошла к нему.

Он рассматривал ее форму, пробегаясь по ней глазами с головы до пят.

– А вы не очень-то похожи на отца, да?

Не особенно.

– Да, сэр.

Подобного рода замечания преследовали ее с самого детства. Когда ей было четыре года, министр сельского хозяйства на одном из неофициальных ужинов пошутил: «А ты уверен, что это твоя дочь?» Отец рассмеялся, но через три дня министра сняли с поста.

Гесовец повел ее мимо казарм и административных строений, петляя между железных гонцов, тащивших на себе дешевые материалы к каркасу недостроенного склада. Затем вошел в другой склад, уже законченный, и щелкнул выключателем. Внутри стоял запах влажной сосны и холодного металла. В желтом свете виднелись наваленные кое-как ящики с эмблемой Союза с жар-птицей и звездами. Те, в которые была упакована форма, Линне сама незадолго до этого сложила у стены.

– Каждая девушка возьмет по одному комплекту, и если кому-нибудь взбредет в голову его поменять, пусть лучше сразу придумает для этого вескую причину. О женских… потребностях вам придется заботиться самостоятельно. Слишком долго не копайтесь.

Только не это.

– Сэр, у меня совсем немного опыта…

– Когда закончите, доложите мне.

В дверь постучали, и Гесовец рывком открыл ее.

– В чем дело? – спросил он у горстки маячивших в проеме силуэтов.

– Она говорит, что прибыла в женский полк, сэр.

Голос Гесовца тут же пропитался неприкрытым презрением.

– Что, еще одна? Золонова покажет вам, куда идти.

С этими словами он дернул головой и ушел. Две тени отделились от двери и двинулись за ним.

Оставшаяся сунула в проем голову. Линне повернулась обратно к ящикам.

– Что стоишь? Заходи, поможешь мне. Хочешь не хочешь, а нам придется отнести их в казармы.

– А что в них?

Голос у новой боевой подруги был неуверенный и тихий. Зато тяжелая поступь. Поэтому Линне ожидала что она будет высокой, но, повернувшись, увидела, что девушка ниже ее ростом. У новенькой было бледное лицо с высокими скулами, обрамленное копной темных волос, стянутых в узел на затылке.

Линне с трудом стащила с самого верха штабеля один из ящиков и с громким стуком поставила на пол, подняв облако пыли.

– Одежда, – ответила она.

Девушка отпрянула назад и закашлялась. Линне она даже не улыбнулась, да и та тоже не подумала наградить ее улыбкой. У нее не было желания брать кого-то под свое крыло и носиться с ними, будто наседка с цыплятами.

– Как тебя зовут?

– Ревна, – сказала девушка, – Ревна Рошена.

Свою фамилию она выдавила, будто проклятье. Линне это было знакомо.

– Ладно, Ревна, хватай ящик, я покажу тебе, где ты будешь спать.

Линне направилась к выходу из склада. Она шла впереди, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что Ревна не отстала. У нее что, хромота?

Вдруг она увидела, как под заводской спецовкой сверкнули странные туфли с металлическим мыском. Девушка, перехватив ее взгляд, покраснела и с вызывающим блеском в глазах произнесла:

– Не замедляй шаг.

– В армии все нужно делать очень быстро, – сказала Линне, – тебе придется над этим поработать.

Ревна открыла было рот, чтобы ответить, но, похоже, передумала. Однако Линне все равно почувствовала, как ей в спину уперся возмущенный взгляд. Вероятно, она в очередной раз не смогла завести подругу. Ну почему, почему с парнями ей было легче? Она очень скучала по своим бывшим однополчанам. Скучала по Таннову и Досторову. Скучала даже по этому фигляру Кослену.

К тому времени, как они добрались до казарм, большинство девушек уже вернулись с плаца.

Линне открыла плечом дверь и переступила порог.

– Что это? – спросила Пави.

Она была самая маленькая из них, стройная и хрупкая, со смуглой кожей, проворными глазами и черной косой, лежавшей на спине. Юго-восточный акцент выдавал в ней девушку с периферии Союза.

– Форма, – сказала Линне. – Стройтесь по росту.

– А это кто?

Катя смотрела мимо Линне, туда, где под грузом своего ящика пошатывалась Ревна. При взгляде на Катю можно было подумать, что она приехала не на фронт, а на фотосессию для глянцевого журнала. Гесовцу приходилось отчитывать своих солдат за то, что они свистят ей вслед.

– Ну что же ты, давай, заходи. Как тебя зовут?

Ревна сделала шаг и споткнулась о порог.

Помещение заполнил гулкий удар металла о дерево, сменившийся грохотом, когда Ревна уронила ящик. Все взоры обратились на ее ногу.

Линне подумала было, что у девушки железные башмаки, но это оказалось совсем не так. У Ревны были железные ноги. Линне разглядела два стальных больших пальца, острых и покрытых грязью. Они были длиннее и шире обычных, образовывали букву Y и соединялись с широкой платформой, игравшей роль стопы. Сама стопа, обтянутая резиной, была шире любой обуви.

Когда Ревна выпрямилась, Линне заметила толстую цилиндрическую пятку, тоже обрезиненную. Стальные пальцы вгрызались в землю, сочленения двигались с поразительной точностью. Линне поняла, что это протезы из живого металла. Она еле сдержалась, чтобы не наклониться и не попытаться все внимательно рассмотреть.

Остальные девушки разинули рты. Но они приехали сюда не для того, чтобы подглядывать, любопытствовать и строить гримасы. Линне прочистила горло.

– Ревна наша новая боевая подруга. И, как и остальные, тоже получит форму установленного образца. Так что… постройтесь!

Темные глаза Ревны наполнились слезами. С каждым гулким стуком ее шагов, она, казалось, напрягалась все больше и больше. Катя взяла ее за локоть и подвела к свободной кровати. Потом улыбнулась, как кинозвезда, и перебросила свои платиновые кудри на одно плечо.

– Добро пожаловать, Ревна, – сказала она и бросила на Линне через плечо гневный взгляд, – насчет нее можешь не беспокоиться, ее отец генерал, вот она и решила, что ее поставили здесь командовать. Но это совсем не так, поэтому тебе не обязательно делать то, что она велит. Откуда ты?

Ревна села и дотронулась ладонью до икры. Потом подняла взгляд на девушек, не сводивших с нее глаз, и тут же ее отдернула.

– Форпост Таммин, – ответила она.

– Я тоже из Таммина, – сказала Магдалена.

Линне подумала, что подозрительно быстро выполнила порученное ей задание, и подавила недовольный вздох, когда Магдалена подняла выпавший из рук Ревны ящик. Выволокла его на середину комнаты, подошла к Ревне и пожала ей руку. «А всякие Линне, сколько их ни есть на белом свете, пусть таскают свои ящики сами», – недвусмысленно говорил весь ее вид.

– Как так получилось, что нас привезли сюда не в одном паланкине?

– Мне пришлось улаживать всякие формальности, – ответила Ревна.

– Что у тебя с ногами? – спросила другая девушка.

Ревна неподвижно застыла.

– Несчастный случай.

Эти слова она произнесла легкомысленным тоном, но при этом плотно сжала губы и сунула ноги под кровать.

– Мы так опоздаем, – напомнила им Линне.

– Дай человеку освоиться, – повернулась к ней Катя.

– Добро пожаловать в полк, – сказала Линне Ревне. – Считай, ты уже освоилась. Снимай свою старую спецовку. Остальные идут со мной на склад – и каждая принесет по ящику.

Катя закатила глаза, но махнула другим рукой, призывая идти за ней. Линне услышала их хохот за спиной, когда вела их к складу. И сказала себе, что ей плевать, чем был вызван их смех.

Форма состояла из хлопчатобумажной гимнастерки, брюк и кителя с высоким воротником на каждый день. Во втором ящике обнаружились шерстяные куртки, шарфы и перчатки, в третьем носки и ремни. Все одного и того же оливково-коричневого цвета, за исключением пуговиц на кителе да шеврона на рукаве с изображением стилизованной звезды Союза, по которому можно было опознать служащих действующей армии.

– Форму будем распределять по размеру, – сказала Линне.

Катя язвительно хихикнула.

– Тебе совсем не обязательно говорить, какой у меня размер. Я могу одеться и сама, так что премного тебе благодарна.

Она поджала губы и вытащила брезентовый ремень, которым ее талию можно было обернуть дважды.

Линне намеревалась выдать одежду больших размеров тем, кто побольше, а маленьких – тем, кто поменьше, но вскоре выяснилось, что понятие «больше-меньше» зависит от личных предпочтений. За исключением рослой Магдалены все выглядели просто смешно.

– Я не могу это носить, – хохотала Галина, коренастая шатенка, которая собиралась стать штурманом.

В первый день она щеголяла в платье, бесконечно радуя парней. Сегодня же Галина потрудилась надеть брюки, на ней были даже ботинки, которые она приложила к казенным, чтобы сравнить размеры. Казенные оказались минимум на шесть сантиметров длиннее.

– В мыски можешь натолкать носков, – сказала Линне, – их здесь полно.

– А в своих я ходить не могу? Они симпатичные, да и мне в самый раз.

Галина показала на свои лодыжки.

– Армия требует единообразия и порядка, – резко бросила Линне.

– Вот как раз поэтому я и собираюсь серьезно подойти к этому делу, – добавила Катя.

Она взяла сантиметр, повернулась к Елене, спокойной девушке с энергичным лицом, и протянула ей свой блокнот.

– Подними руки, – сказала она Пави, и озадаченная девушка тут же повиновалась.

Сантиметр обвил ее талию.

– Шестьдесят пять, – объявила Катя, и Елена тут же записала эти цифры.

– Кройкой и шитьем будешь заниматься в свободное время, а сейчас у нас полно дел, – сказала Линне, когда Катя перешла к бюсту Пави.

– Каких, например? – спросила Оля.

Например, докладывать о текущем положении дел полковнику Гесовцу. Например, выполнять его приказы. Например, доказывать, что они могут вести себя как солдаты, даже если сейчас им это и не под силу.

– Даже не мечтай, что вот в этом кто-то будет ходить, – сказала Катя и подняла лежавшие рядом с Олей брюки, – ты хочешь, чтобы мы путались в штанинах, атакуя врага?

– Займешься ими вечером. А сейчас нам надо явиться с докладом к Гесовцу.

Линне повернулась, чтобы уйти. Она сделает свою работу, несмотря ни на что. Но, возможно, остальные проявят такую некомпетентность, что проект закроют, а их всех отправят по домам.

Но только не меня. Ее место на фронте.

– А являться к нему с докладом мы должны в форме или без? – сказала Катя.

– Что же ты сама его об этом не спросила? Он бы с удовольствием отправил тебя обратно на плац маршировать.

Катя фыркнула.

– Я скорее промарширую своим башмаком по твоей…

В дверь постучали. Катя прищурила глаза.

– Что ты натворила? А ну признавайся, пока…

– Я ничего не… – начала было Линне.

Дверь открылась, в комнату вошел парень с красным лицом и вскинул к фуражке ладонь.

– Прошу прощения, – сказал он, – прошу прощения, но приехала командор Зима. А с ней аэроплан.

5
Наши солдаты маршируют по вашей вере

На этот раз Линне оказалась на поле не первой. Она спокойно шагала, тогда как остальные бежали, путаясь в штанинах форменных брюк, а за их спинами развевались рукава кителей. Ей хотелось скрыться с глаз долой. Но когда приезжает офицер, которому поручено тобой командовать, так не поступают. Она подняла голову, нарочито проигнорировав смешки парней, заржавших, когда она проходила мимо. Выйдя на край поля, Линне встала в шеренгу рядом с Катей, которая заложила за ухо локон своих светлых волос. Оля сначала держала руки перед собой, затем спрятала их за спиной. Остальные тоже ерзали – каждая по-своему. Магдалене в форме, казалось, было удобнее, чем другим, она как будто чувствовала себя в своей тарелке.

Траву приминала «Зимняя ведьма», знаменитый аэроплан Тамары Зимы. Это был первый воздушный аппарат, пролетевший от западной до восточной границы Союза, первый, мобилизованный на фронт, первый, способный практически на любые действия. Нет, аэропланов у них было совсем немного. Зима стояла перед ним и скалила зубы.

Отец Линне говорил о Тамаре Зиме с таким видом, будто она была великаншей, слишком масштабной, чтобы держаться в рамках закона. На деле же у Тамары была хрупкая фигурка, круглое, улыбающееся лицо и больше энергии, чем у солнца.

– Как же чудесно вас всех видеть, – сказала она, просияв. Тамара излучала такое счастье, какое Линне на фронте доводилось видеть нечасто, – вы сами по себе – уже успех в этой затяжной войне и наверняка добьетесь успехов в ней.

Девушки вокруг нее выпрямились, будто птички, решившие распушить перышки. Линне почувствовала, как в груди растет надежда, но потом вспомнила, как пришла новобранцем к Кослену, как дрожала от волнения и самонадеянного желания испытать себя, как слушала ветеранов, пытавшихся заглушить кашлем недовольное фырканье, пока Кослен произносил напыщенные речи о превосходстве своих солдат. Подобные слова говорят все командиры.

– У Эльды есть тактическое преимущество. Они годами доводили до ума своих Драконов, а нам приходится работать с тем, что удается отбить в бою. Но по личному приказу главнокомандующего Ваннина мы запустили собственное производство летательных аппаратов, с помощью которых вы сможете бить эльдов в воздухе.

Девушки подались вперед, жадно впитывая каждое слово. Когда Зима сделала вдох, чтобы продолжить свою речь, Линне уловила признаки лукавой речи – слегка перекошенный рот, напускная веселость, глубокое, шумное дыхание, – указывающие на то, что командор явно пытается что-то приукрасить.

– Своих Драконов эльды создали машинами силы и могущества. Они, конечно же, устрашают, но при этом медленно набирают скорость и не слишком маневренны. Небесные кони быстрее, но зачастую не так точны. Мы же собираемся соединить их лучшие качества. Меня попросили собрать корпус ночных бомбардировщиков, и мой выбор пал на вас. На этой базе мы будем воевать бок о бок с мужчинами: им достанутся боевые вылеты днем, нам – ночью. Нашими целями станут боевые позиции врага на передовой, мы будем выполнять любые задачи, способные сдержать эльдов хотя бы на день, сломать в их военной машине хоть одну шестеренку. Солдаты, я очень в вас верю. Нам предстоит трудная работа, нас ждет упорная подготовка, и мы окажемся на фронте еще до того, как эльды узнают, что мы тоже можем летать.

Девушки встретили ее слова овацией. Линне несколько раз хлопнула в ладоши, но их восторгом так и не прониклась. Слишком уж легко все выходило на словах – всего-то нужно подобраться к воздушному флоту эльдов и разнести его к чертовой матери. Но Линне приходилось видеть, как от пламени Драконов чернела земля, обращая в пепел паланкины и всех, кто в них был, и ни одна живая душа не смогла бы сказать, где там был металл, а где плоть. Она не раз наблюдала, как они изрыгали на передовую газ и удушливый дым, не раз боялась неправильно надеть противогаз и слышала стоны агонии тех, кто не успел его отыскать. Порой они кричали всю ночь. Порой ей казалось, что их вопли до сих пор стоят у нее в ушах. Порой в груди разливалось жуткое тепло при мысли о том, что эльдам когда-нибудь придется за эти ее воспоминания заплатить.

– На каждый аэроплан отводится три человека. Пилот будет им управлять, штурман прокладывать курс, координировать действия и открывать огонь, а инженер обеспечивать работоспособность всех систем, даже в ночные заморозки и под ударом врага. Пилоты сейчас отправятся с докладом к полковнику Гесовцу, штурманы пойдут в топографический класс, инженеров ждет лаборатория. Завтра утром в общей столовой вы найдете постоянный график занятий. Будут вопросы, обращайтесь ко мне в любое время. К вечеру я оборудую кабинет. – Она лучезарно им улыбнулась. – Добро пожаловать в Сто сорок шестой полк ночных бомбардировщиков.

Девушки опять зааплодировали.

Речь Тамары Зимы наполнила сердце Линне огнем победы, перед ее мысленным взором на головы безымянных врагов посыпались бомбы, а потом она представила, как с триумфом вернется в благодарный ей Союз. И уже почти почувствовала прикосновение пальцев главнокомандующего Ваннина, оттягивающих лацкан куртки, чтобы приколоть ей на грудь сияющую награду Героя Союза.

Ей хотелось, чтобы так все и случилось. Но под силу ли ей этого на самом деле добиться?

Крики одобрения стихли. Линне молча наблюдала, как остальные развернулись и направились в сторону складов выполнять возложенные на них задачи. Оставив ее одну. Ей вдруг показалось, что все совсем не так, как должно быть. Другие девушки знали, что делать, одна она блуждала во тьме.

Командор Зима стояла, в одной руке держа какую-то бумагу, другой постукивая себя ручкой по зубам. Увидев подошедшую к ней Линне, она подняла глаза.

– Что вам?

– Прошу прощения, сэр, но я не знаю, куда мне теперь идти.

Произнеся эти слова, Линне и сама нахмурила брови. Прикидываясь парнем, она никогда не просила у вышестоящего офицера прощения.

– Вы пилот, штурман или инженер? – спросила Зима, не вынимая изо рта карандаша.

– Я не знаю, – ответила Линне.

– Вот как. Ваше имя?

– Золонов, сэр.

Эту фамилию ей все еще приходить из себя выдавливать. Ей очень не хватало ипостаси Алексея Набиева, человека без рода и племени, необузданного и храброго.

Фамилию Зима, скорее всего, узнала, но виду не подала. А может, попросту подумала, что Золоновых в Союзе пруд пруди.

– Да-да, я помню. Вы единственная, с кем мне не довелось повстречаться лично.

Командор протянула ей руку.

Линне неподвижно уставилась на нее, но уже в следующий миг все поняла и нерешительно пожала.

– Рада наконец с вами познакомиться, мисс Золонов. Полковник Кослен писал, что вам нет равных в стрельбе из ружья и что вы отличаетесь невероятной точностью в обращении с искрами.

– Так точно, сэр, – сказала Линне.

– Я зачислила вас штурманом. Насколько мне известно, опыта у вас побольше, чем у остальных наших рекрутов, так?

– Я поступила служить в армию в возрасте четырнадцати лет.

Линне словно только что созналась в преступлении.

– Тогда, может, командиром надо было назначить вас? – пошутила Зима.

– Нет, сэр, – ответила Линне.

Только не с такими новобранцами, как Катя и Магдалена.

Командор дернула уголком рта.

– Вам нет нужды постоянно меня так называть.

– Может, мне тогда обращаться к вам «мэм», сэр?

Кослен в такой ситуации окатил бы ее злобным взглядом. Гесовец устроил бы разнос. Тамара Зима засмеялась.

– Я вам сейчас кое-что скажу, хорошо? – она взяла Линне под руку, будто они были подругами, решившими немного прогуляться. – Мне не приходилось служить в армии. При обращении ко мне никто и никогда не произносил «сэр». Меня лишь несколько раз называли «мэм», если уж на то пошло. Я попала сюда, потому что пролетела на «Зимней ведьме» от одного побережья к другому, а потом доставляла в Форпост Гореву по воздуху припасы. Чтобы подготовить вас, Исааку нужен не армейский командир, а человек с моими талантами и способностями.

Все еще хуже, чем она думала. Не зря Гесовец так хотел вышвырнуть их всех со своей базы.

– Традиционные армейские порядки не представляют для меня интереса, – сказала Зима, – но порой все же приходится устраивать хорошее шоу. Если хотите, можете мне в этом помочь. К тому же вы вполне могли бы взять под свою опеку нескольких наших рекрутов.

Нет. Ни за что на свете. Она не допустит, чтобы ее первый опыт командования испортили непокорные подчиненные, не ведающие, что такое приказ и как его выполнять.

Но если она откажется, Зима вполне может отослать ее обратно в Мистелгард. Брать Линне в свой полк она не планировала, ее попросту поставили перед фактом.

– Ваши методы кажутся мне интересными, – наконец, выдавила из себя Линне.

– Так оно и есть, – улыбнулась командор Зима.

Может, Линне тоже надо было ответить ей улыбкой? Может, в армии теперь позволительны такие неуставные отношения? Она кивнула, в подтвержение, что всецело осознала ситуацию и теперь ждет приказа.

Зима стояла и смотрела на нее. А несколько мгновений спустя подняла бровь.

– Так вы желаете помочь мне?

– Разумеется, сэр, – солгала Линне.

Ведь что бы она ни сказала, Зима все равно остается для нее вышестоящим офицером. А начальник всегда командует, даже когда говорит не по уставу. Линне признала бы за ней это право и в том случае, если бы ей нечего было опасаться. А повод для опасений имелся. Лучше уж она будет здесь, в Интелгарде, чем на севере. Вера и преданность. Если в нее верит главнокомандующий, значит, смогу поверить и я.

– Отлично. Теперь ступайте и переоденьтесь в ту премилую форму, которую вам выдадут. Позже попробуем подобрать девушкам что-нибудь поменьше размером, пока же сделайте так, чтобы все, по возможности, выглядели презентабельно. Потом мне доложите.

– Слушаюсь, сэр, – ответила Линне, не сумев вовремя себя остановить.

Зима удовлетворенно кивнула, похлопала ее по плечу и ушла. Совсем не строевым шагом.

* * *

Линне отыскала свою чистую шинель и направилась в ту сторону, где, по ее мнению, должен был располагаться кабинет командора. Она безошибочно определила его, когда увидела, куда люди и машины волокут кипы бумаг, мотки проволоки и гигантский серебряный самовар. Даже простые солдаты и те наверняка припрятали себе что-нибудь про запас.

Дверь была открыта, но Линне все равно постучала.

Зима, наблюдавшая за тем, как двое военных собирают стол, подняла на нее глаза.

– Вы вовремя. Мне доложили, что к базе приближается паланкин Николая, поэтому времени у нас в обрез. Разберите материалы из коробки за моим столом. Николай терпеть не может беспорядок.

– Вы имеете в виду Николая Церлина? – догадалась она.

– Вы же не дрожите от страха, правда? – сказала командор, бросив на нее проницательный взгляд.

В груди Линне полыхнула злость. Значит, Зима провела связь между нею и отцом.

– Нет, сэр, не дрожу.

– Вот и славно. Сегодня вечером вы поможете мне. Сначала проинспектируем аэропланы, потом – ужин и экскурсия по базе. Боюсь, что за ужином вам с нами сидеть не придется, но по окончании вечера я обязательно вас чем-нибудь угощу.

– Вы очень добры, сэр.

Зима покачала головой.

– Думаю, Линне, у вас все прекрасно получится.

Линне не могла сказать, что на самом деле думала командор – хорошо это или плохо.

В дверь просунулась голова взволнованного новобранца.

– Он здесь, мэм.

Зима выпрямилась и вышла из комнаты так быстро, что Линне пришлось догонять ее бегом. В ней в мгновение ока не осталось ничего от дружелюбного командующего полком, улыбающегося и спрашивающего разрешения, перед тем как отдать приказ. Хоть она не маршировала, в ее походке чувствовалась энергия марша; она была вся во власти своей цели, направляемая четким пониманием точки назначения и времени, которое есть у нее в распоряжении.

А что, если Николай сообщит отцу, что в ее новом полку сплошные неряхи? Что, если скажет, что это плохо отразится на семье Золоновых? Если она хорошо сыграет отведенную ей роль, Церлин решит, что дела у полка идут отлично. Или хотя бы сносно, и тогда он, вернувшись в Мистелгард, не станет смеяться над отцом и не представит Ваннину убийственный доклад.

Церлину не обязательно знать, что полк пока не встал на ноги, что Тамара Зима хочет стать для Линне скорее подругой, чем командиром, или что полковник Гесовец внимательно следит за каждым их шагом и сообщает в Мистелгард о каждой допущенной ими ошибке.

На сердце словно лежал камень. Сегодня ее задача сводилась к тому, чтобы показать Сто сорок шестой полк в лучшем виде. А завтра ей придется действительно растить из девушек хороших солдат. Настолько хороших, чтобы ее перевели в сухопутные войска.

Паланкин Николая Церлина стоял на краю летного поля, над которым этим холодным днем клубился легкий туман. Он был элегантнее армейских моделей, производившихся в Таммине, с длинной зеленой шеей, изящно переходившей в изогнутые металлические челюсти. Его корпус извивался, будто змея. В нем могла поместиться дюжина пассажиров. Паланкин спроектировали по образу и подобию Драконов Эльды, хотя он передвигался по земле, а не по воздуху. Рядом стояли пять человек. Раскованные и развязные. Голодные. Хотя печально известных мундиров на них не было, Линне узнала янтарные глаза скаровцев, охранявших Николая Церлина. Эти глаза они обратили на Зиму и Линне, пытаясь оценить масштаб угрозы. Отец предупреждал Линне насчет скаровцев, когда Ваннин решил внедрить их в армейские части. Внешне они выглядят как люди, но вскоре покажут свою истинную натуру.

Из-за паланкина показался еще один человек. Николай Церлин – бочкообразный и еще более седой, чем его запомнила Линне, – был в куртке, увешанной наградами за службу. В последний раз она видела его в гостиной у отца – он о чем-то спорил. Спорил он всегда, особенно с отцом. Но сейчас схватил Зиму за руку, подался вперед, приобнял и поцеловал в щеку. Рядом с ним командор выглядела миниатюрной куколкой. Линне стояла позади, дожидаясь, когда он обратит на нее внимание. Но он ее так и не заметил.

Николай выпустил Зиму из объятий и с такой силой хлопнул ее по спине, что чуть не сбил с ног.

– Моя последняя остановка на пути с фронта, – сказал он, – и только для того, чтобы доставить тебе нечто особенное.

– Правда? – ответила командор и заглянула ему через плечо, но увидела лишь пустое летное поле.

– Не переживай, груз прибудет, но чуть позже, – засмеялся он, – это новые компоненты с авиабазы Эпонар, их там целая куча. Получишь через пару часов.

– Тогда мы скорректируем программу, – произнесла Зима, – есть хочешь?

– Голоден как волк. Но у меня условие – готовить будешь не ты.

Он засмеялся собственной шутке и повернулся к Линне. Вот оно. Она напряглась, ожидая, что у него удивленно распахнутся глаза, когда он ее узнает.

– Вы когда-нибудь пробовали стряпню вашего командора?

Нет, Линне по-прежнему казалась ему незнакомкой. Она подумала, что это естественно – в последний раз они виделись много лет назад, да и выглядела она в солдатском мундире совсем иначе.

– Никак нет, сэр, – ответила она, не сводя глаз с пустого поля.

– Тогда понятно, почему вы все еще здесь, – сказал Церлин и шутливо пихнул Зиму локтем в бок, – однажды она решила накормить Исаака. Так мы чуть не отдали ее под суд за попытку отравления. Хотя позже вместо этого вручили медаль.

Все так же посмеиваясь, он зашагал прочь, схватив Зиму под руку и потащив на буксире за собой.

Линне пошла за ними следом. Она не могла избавиться от мысли о том, что в прошлую их встречу он не выглядел таким ослом.

– Не думаю, что Интелгард тебе понравится, – сказал Церлин, пока они осматривали базу, – я по максимуму реквизировал для тебя часть летного поля – хотел, конечно, отхватить кусок больше, но командиры эскадрилий заговорили о моем убийстве.

Николай опять загоготал. Линне прекрасно знала, что если бы кто-нибудь таким образом выразил свое недовольство, его отправили бы на рудники раньше, чем подчиненные провинившегося успели бы сказать ему «спасибо» за внезапное продвижение по службе. Но для Церлина это были просто шуточки. Его смех Линне помнила с самого детства, с тех пор, когда ребенком бывала на партийных мероприятиях. Тогда этот хохот позволял всем почувствовать себя непринужденнее, равно как и остудить горячие головы ее отца, Исаака Ваннина и иже с ними. Теперь все было с точностью до наоборот. Когда он смеялся, другим следовало натужно хохотать вместе с ним.

– Интелгард – замечательное место, – сказала Зима, – а эти джентльмены, я имею в виду авиаторов, сама доброта.

Церлин, конечно же, распознал неприкрытую ложь. Линне подумала, что у него потемнеет лицо, а смех сойдет на нет. «Ложь – величайший враг Союза», – произнес он когда-то, выступая с речью на Вечной площади в центре Мистелгарда. Но Церлин ничего не сказал. Просто кивнул.

Зима, должно быть, успела мило поболтать с полковым поваром, потому что на командном пункте их уже ждал поднос со стейками из мяса северного оленя, еще сочившиеся кровью. Стол был заставлен мисками – капуста, стручковая фасоль и густой соус. Светловолосая девушка по имени Ася разложила между мисками тарелки и отступила в угол. А когда Линне взяла бутылку вина и два серебряных кубка, бросила на нее неприязненный, почти возмущенный взгляд. Та налила Зиме и Церлину, который произнес тост за благополучие Союза.

– Ну как там, на фронте? – спросила Зима.

– Который из них ты имеешь в виду? – Церлин немного помолчал и сделал большой глоток. – Ситуация вполне ожидаемая – все плохо, борьба продолжается. Обстановка на Южном фронте в основном стабилизировалась, на Западном лютуют Драконы, на море нехватка людей. В Берехове мы взяли врага в окружение, но он, судя по всему, сможет прорвать его.

– И все это из-за их любви к Божественным территориям, – сказала Зима.

Раньше, когда в Союзе еще чтили священные места, Береховский лес как раз был одним из них.

Церлин кивнул.

– Они использовали по всему этому региону мглистый газ. Моя охрана даже не пустила меня на базу. Там уже в пяти метрах впереди ничего не было видно.

Самой Линне с мглистым газом сталкиваться не приходилось, но бывалые солдаты рассказывали, что он липнет к тебе и неотступной тенью преследует тебя несколько дней, и избавиться от него нельзя даже с помощью жаркой искры. Люди в мглистых зонах нередко паникуют и начинают стрелять без разбора.

– Ребята оттачивают точность использования искр… – сказал Церлин.

Николай поднял руку, и вскоре в нескольких сантиметрах от его пальцев полыхнул яркий, сотканный из искр клинок и яростно зашипел, пытаясь превратиться в настоящий столб пламени.

– …и сходятся врукопашную, потому как никто не знает, куда и в кого стрелять. Действует почти так же эффективно, как штык.

В бывшем полку Линне практиковалась в обращении со своими искрами, швыряя с их помощью снаряды и пропитывая ими пули, пока те не начинали светиться. Она видела солдат, окутывавших своими искрами оружие. Но чтобы делать из них клинки… Интересно, сколько такой может продержаться? От желания попробовать у нее зачесались руки.

– Любопытный прием, – сказала Зима, – уверена, что моим девочкам захочется этому научиться.

– Ха, не думаю, что у них это получится, – ответил Церлин, махнув рукой, – для этого требуется невероятная сосредоточенность.

Ася в противоположном углу комнаты нахмурилась. Линне вспомнила, как другие девушки создавали ледяные розы, а затем уничтожали их несколькими быстрыми прикосновениями, и стала ждать, когда Зима скажет, куда ему засунуть это бахвальство. Но та лишь спросила:

– А Мистелгард? Там все хорошо?

Линне очень надеялась, что Зима предпочитает вступить в бой, а не ходить вокруг да около.

– Все то же самое, – ответил Церлин, – раз в неделю кто-нибудь пытается убить меня, Исаака или Алексея. Раз в месяц – сдаться Эльде. Война нас всех повергает в отчаяние, хотя и каждого по-своему, и по южным форпостам наносятся самые страшные удары.

– Вот потому мы и здесь, – сказала Зима, – чтобы отшвырнуть их обратно.

Церлин прожевал капусту и промыл нёбо глотком вина.

– Далеко не все министры уверены, что в ходе этой операции от твоей эскадрильи будет толк.

– Почему же? Неужели у нас на фронтах все так хорошо?

Зима улыбнулась, не отнимая от губ бокала, но в ее голосе появились нотки, которых Линне до этого не слышала. Улыбками она маскировала свой железный характер. Церлин ничего не ответил. И не улыбнулся. Лишь отложил нож и молча посмотрел на Зиму. Линне узнала этот взгляд. Ее отец называл его «взглядом последнего шанса». У человека, на которого так смотрели, оставалась только одна попытка исправить ситуацию.

– Мы сильная страна, – продолжила Зима, – сильная и гордая. Но у нас нет неичерпаемого источника молодых мужчин, а наши союзники связаны конфликтом интересов или заняты собственными войнами. Женщины тоже любят свою землю и заслуживают права ее защищать. Сегодня, когда призывной возраст вновь снизили, на этот раз до тринадцати лет, вы не сможете отрицать, что мы вам нужны.

Взгляд Церлина ожесточился. Он сделал глубокий вдох, скрывавшийся в его душе демон приготовился изрыгнуть огонь, и Линне увидела, сколько злобы в человеке, который до этого так весело смеялся. В его власти было сослать Зиму на рудники или же расстрелять ее прямо здесь. Но его что-то сдерживало. Может, правота Зимы, может, слухи о ее отношениях с главнокомандующим Ванниным.

Он поднял бокал, глубоко вдохнул и вернул былое хладнокровие.

– Ряд министров высказывает опасения по поводу возможного влияния женской эскадрильи на мужчин. Кое-кто боится, что она будет их отвлекать. Для других недопустима сама мысль о том, что их сестры и жены будут гибнуть на фронте. Война никогда не была женским делом. Так почему сейчас все должно измениться?

Зима снова улыбнулась.

– Иными словами, ты хочешь сказать, что не привез мне аэропланы?

Церлин и в этот раз немного помолчал перед тем, как ответить.

– Аэропланы на пути сюда. – произнес, наконец, он. – Но своим дочерям я категорически запретил бы на них летать.

– А как насчет сыновей? – спросила Зима. – Ни одна из этих девушек, отправляясь на фронт, не думала, что ей будет легко. Они полны решимости переломить ситуацию и обладают для этого необходимыми талантами и навыками. Мне рассказывали, что вот, к примеру, эта девушка, Линне, в своем бывшем полку была лучшим стрелком.

Церлин посмотрел на Линне.

– В бывшем полку?

Ася широко распахнула глаза. Теперь наверняка растрезвонит эту новость другим девушкам из полка ночных бомбардировщиков. Линне надеялась, что командор придет ей на помощь, но Зима лишь подняла бровь, будто удивляясь ее неуместному молчанию. Ну зачем ей было ставить ее в такое дурацкое положение?

– Так точно, сэр, – ответила Линне, надеясь, что ее голос звучит уверенно, а не высокомерно или раздраженно.

– Я бы не прочь взглянуть, на что вы способны, – сказал Церлин.

– Почту за честь, сэр, – ответила она, хотя подозревала, что он больше обрадуется, если убедится в ее полной несостоятельности.

– А что скажете вы, мисс? – задал ей вопрос Церлин. – Как по-вашему, война – женское дело?

Она всеми силами пыталась скрыть отвращение, которое так часто появлялось на лице отца, когда он в личных беседах упоминал Церлина.

– Пока мы воюем с Эльдой, сэр, война должна быть всеобщим делом.

Он открыл рот и захохотал.

– Ай да молодчина, – сказал он, – настоящая молодчина. Ваши девушки-новобранцы все такие?

– Наши девушки все полны энтузиазма, но Линне так хотела воевать, что перед тем, как попасть к нам, переоделась юношей и записалась в Тридцать первый ночной гвардейский полк.

Внутри шевельнулась злость. Зима, стало быть, разворачивает план своего великого сражения. Линне думала, что ей нужна помощница, но для этого у Зимы имелась Ася. А Линне была лишь аргументом в ее политических диспутах. Ее бросили Церлину как кость, совершенно не поинтересовавшись мнением Линне на этот счет. Не задумавшись, в каком положении из-за этого окажется ее отец.

Церлин встал из-за стола и подошел к ней. Она усилием воли заставила себя не отступить, но в стену все-таки вжалась. Он нависал над ней и казался гораздо выше, чем ей помнилось, – при том, что вырос за это время не Церлин, а она. Вблизи она увидела в его глазах безумие – взгляд, порожденный страхом, властью и постоянным чувством ужаса, присущим человеку, который не имеет права на ошибку. В этот момент, вопреки своему желанию, она испытала к отцу толику симпатии.

– Как вас зовут? – спросил Церлин.

– Линне Алексеевна Золонов.

Пока он силился вспомнить ее, напряжение в его взгляде ослабло.

– Дочь Алексея?

– Совершенно верно, сэр.

На долю секунды безумие в его глазах исчезло. Церлин откинул назад голову и громко рассмеялся, будто это была лучшая шутка, которую ему приходилось слышать в жизни. Потом с такой силой хлопнул ее по плечу, что она чуть не упала на колени.

– А тебе известно, что отец рассказывает, будто ты учишься в какой-то мудреной школе? Не далее как на прошлой неделе он поведал мне, какой достойной юной леди ты стала.

– Высшее достоинство любой леди состоит в том, чтобы отдать за родину жизнь, – сказала она, даже не подумав, стоит ли произносить такие слова.

Церлин захохотал еще громче. Линне не нашла в себе сил, чтобы к нему присоединиться. Да, она бросила вызов отцу, но ни за что бы не хотела дать Николаю над ним какую-то власть.

Когда Церлин вновь обрел способность говорить, он схватил ее за руку и энергично потряс.

– У тебя благородная душа, – сказал он, – я передам отцу, что у тебя все хорошо и что он просто обязан тобой гордиться.

Линне сомневалась, что Николай скажет отцу именно эти слова.

– Благодарю вас, сэр.

Гордился ли ею отец? Или злился на нее? Или был слишком шокирован? Да какая разница? Медаль мне нужна до того, как он признает меня.

Что окончательно доказывало – она на своем месте.

Когда Церлин вернулся за стол, Зима встала и сказала:

– Ну что, убедился?

– Моя дорогая, очаровательная леди, ты и так уже убедила Исаака. Меня же прислали сюда только проследить за доставкой аэропланов.

* * *

Линне думала, что аэропланы с ревом ворвутся на базу, возвестив всему миру о появлении новых боевых машин. И немало удивилась, увидев их на летном поле, куда вместе с Церлином и командором Зимой они отправились после ужина. Гигантские паланкины, виляя из стороны в сторону плоскими задами, двигались по базе в сопровождении механиков, искрами приводивших их в движение.

Появление аэропланов собрало целую толпу. Девушки и парни сгрудились вместе, в кои-то веки не обращая друг на друга внимания, и вытягивали шеи, чтобы разглядеть их. Машины были прикрыты холстиной.

Полковник Гесовец, привлеченный шумом, узнал Церлина и тут же выпятил грудь. Чуть ли не отттолкнув Зиму, он ринулся вперед и протянул руку.

– Генерал, для нас огромная честь…

Церлин сграбастал ладонь Гесовца и один раз размашисто ее встряхнул.

– Я рад, – сказал он и пошел дальше.

Проходя мимо Гесовца, Линне почти до крови закусила губу, чтобы он не увидел ее ухмылку.

На краю поля они остановились. По приказу Церлина два человека подбежали к ближайшему аэроплану и сдернули с него холстину.

Летательный аппарат прильнул к земле, опираясь на два когтя. У него было толстое тело из дерева и полотна, длиной примерно в три роста Линне. Двойные широкие крылья окаймлял живой металл. В открытой кабине виднелись два сиденья и мешанина каких-то стальных конструкций, едва прикрытая козырьком. Так это и есть ответ Союза на чудовищную мощь Драконов?

Зима подошла к аэроплану и сложила на груди руки. Церлин двинулся за ней, жестом велев Линне оставаться на месте.

– Это нам на первое время? – спросила Зима.

– Это вам навсегда, – ответил Церлин.

– Не может быть, – она улыбнулась, как и Церлин, но ее рот при этом растянулся до самых ушей, – Стрекоз проектировали для того, чтобы они перевозили семена, а не огневую мощь.

– Берите что есть, – пожал плечами Церлин.

– Но ты ведь сам говорил, что не позволил бы своей дочери летать на таком аппарате!

– Верно, не позволил бы, – согласился Церлин.

– Тогда дай нам другие.

– А других нет.

Зима подошла к нему ближе, и улыбка испарилась с ее лица. Линне напрягла слух.

– Бумажные самолетики, – произнесла та, – вот как называют их эльды. Драконы и Небесные кони сшибут такой одним ударом. Неужели ты думаешь, что аэроплан, с которого опыляют поля, в состоянии справиться с Драконом? Эльды, которые их и спроектировали, не используют Стрекоз в бою. Я даже представить не могу, чтобы Исаак…

– Это все, что у нас есть. Хочешь получить что-то еще, подавай заявку. Но тебя никто не передвинет в списке на первое место только потому, что вы с Исааком… – он скривил губы и на секунду умолк, – …хорошие друзья.

Линне на миг показалось, что Зима ударит Церлина. Она стояла перед ним, свирепо расправив плечи и уперев руки в бока, от чего стала чуточку больше на фоне его крупной фигуры. Ее гнев был жаром, грозившим испепелить каждого, кто слишком близко к ней подойдет. Точно такую же ярость испытала и сама Линне, когда полковник Кослен отослал ее сюда. Ни справедливости, ни шанса на победу.

Полковник Гесовец выбрал этот момент, чтобы подойти опять, выпятив грудь, словно павлин.

– Говорите, дорогой вы мой, – резко бросил ему Церлин.

В своей настойчивости Гесовец проявил настоящее мужество. Линне не могла ему в этом отказать.

– Я случайно все услышал. У нас проблемы?

Зима продолжила с таким видом, будто Гесовца тут не было.

– Вы не можете обречь моих девочек на такую смерть. Нужно что-нибудь получше.

– Неужели ты действительно думаешь, что у каждого из твоих пилотов должен быть такой же аэроплан, как у тебя? – сказал Церлин. – Они ведь солдаты. Разве вы не это пытались мне доказать? И воевать они будут с тем, что мы сможем им дать. Тебе еще повезло, что у нас в наличии оказалось достаточно Стрекоз.

– Если этот груз задевает деликатные чувства леди, его с радостью примут мои люди, – сказал Гесовец.

Осознав, что аэропланы утекают у нее сквозь пальцы, Зима округлила глаза.

– Это решать не вам.

Гесовец развел руками.

– Но мы квартируем в Интелгарде дольше вас.

– В ожидании лучших аэропланов, которых у нас никогда не будет, – рявкнула Зима.

У нее горело лицо, а слова, громко сказанные в пылу спора, пронеслись мимо Линне в сторону солдат, болтавшихся на краю поля. Те незаметно подошли ближе, столпившись совсем рядом.

Церлин оглядел Гесовца с головы до ног. Он явно был недоволен тем, что этот лизоблюд влез в разговор.

– Ваши аэропланы прибудут в ближайшее время – если вы, конечно же, не хотите поменяться местами и забрать себе Стрекоз.

На мгновение повисла тишина. Гесовец побледнел.

– При всем моем уважении, сэр, должен заметить, что мои люди прошли подготовку для работы на куда более сложных машинах. Полагаю, сводить ее на нет было бы неблагоразумно.

– А как насчет тебя? – Церлин вновь повернулся к Зиме. – Исаака здесь нет, поэтому он сейчас не может ни потакать твоим прихотям, ни приструнить. Хочешь не хочешь, а дело тебе придется иметь со мной. Выбирай – либо вы летаете на Стрекозах, либо девушки едут по домам.

Взглядом, который бросила на него Зима, можно было бы обдирать краску. Она повернулась и направилась к краю поля, махнув девушкам, чтобы они к ней подошли. Те сгрудились вокруг нее.

– Решение должны принять вы, а не я, – дрожащим голосом сказала Зима, – лгать не буду, Стрекозы проектировались для сельскохозяйственной авиации. У них малая скорость, меньше даже, чем у некоторых паланкинов. Они не способны нести на борту много бомб и снарядов. Летать на них нужно над самой землей, что делает их еще более уязвимыми. Но кроме них, других самолетов у нас нет.

Она втянула в себя воздух и закрыла глаза, будто ей было невыносимо видеть их лица.

– Если хотите, можете сесть в паланкин снабженцев – он отправится, когда пробьет девять склянок, – и вас никто ни в чем не посмеет обвинить.

Девушки переглянулись. Елена сказала:

– Но ведь, кроме недостатков, у них должны быть и преимущества.

На лице командора вспыхнула улыбка, но тут же погасла.

– Да, хотя и совсем немного.

На несколько секунд все опять умолкли. Линне увидела на лице Зимы готовность отступиться и прониклась к ней симпатией. Будь у командора возможность, она могла бы стать великим лидером.

А я могла бы остаться на фронте, сохранить дружбу, отличиться и доказать отцу, что чего-то да стою. Но у девушек в армии, похоже, нет никаких шансов.

– Я остаюсь, – сказала Ревна.

Когда к ней повернулись тридцать с лишних голов, она вспыхнула, но затем сложила на груди руки и устремила взор на Зиму. Линне не ожидала, что Ревна выскажется первой, но теперь видела, что той жизненно необходимо остаться, хотя почему – понять не могла.

– Я тоже остаюсь, – сказала Линне, игнорируя обращенные на нее недоверчивые взгляды других девушек.

В Мистелгарде ее не ждет ничего хорошего, лишь бумажная работа да пожизненное наказание по возвращении домой.

Магдалена улыбнулась.

– Мы наверняка придумаем, как их экипировать.

– Это уже становится интересно, – сказала Катя.

– Я хочу летать. А на чем – мне без разницы.

Одна за другой высказались все девушки Сто сорок шестого полка ночных бомбардировщиков. Каждая из них говорила сердцем. Свет их устремлений горел в их голосах.

В конце концов, служить с ними, может, будет не так уж и плохо.

6
Храните верность вашему союзу

В полку ночных бомбардировщиков были девушки из всех тринадцати стран, объединившихся в Северный Союз. Ревна была из Ридды, самого прочного, надежного оплота Союза. Ридда первой испытала на себе беспощадный удар врага, а слушая, как мама с папой перешептываются о политике, Ревна понимала, что братские страны вряд ли смогут быстро прийти к ним на защиту. Но явившись в пакгауз на первое занятие по летному делу, она увидела пилотов из восточного Кикурана, из Ибурска, что далеко на Севере, и с Парсейского полуострова на самом краю Цеморского моря.

Подготовка ее не очень пугала. Она больше переживала из-за своих ног, боялась осуждающих взглядов, волновалась, как бы кто-нибудь не узнал, что ее отец в тюрьме. Страшилась шпионов, новых скверных новостей из Таммина, тревожилась, что ее отправят обратно домой. Со страхом думала, как будет пользоваться Узором на глазах у других. Пока они ждали Тамару, в комнате почти что звенело от нервного напряжения, исходившего от всех девушек.

– Эй, – прошептала Катя, ослепительная красавица, вступившаяся за Ревну накануне.

Она каким-то образом умудрилась завить волосы, и теперь они идеальными колечками обрамляли ее круглое лицо. Ревна уже отнесла ее к категории девушек, которым важно, кто сидит с ними рядом, – чтобы можно было поболтать, – но которые не проявляют ни малейшего интереса к ее ногам. Как правило, они старались, чтобы она чувствовала себя совершенно нормальной, и были довольно милы.

– Гляди.

Катя погладила воротник куртки. Она пришила к краю серый кроличий мех, превративший форменную куртку в модный наряд.

Ревна провела по нему пальцем.

– Красиво.

Пока она работала на заводе, она даже подумать не могла о том, чтобы сшить и носить что-то подобное. У Кати наверняка водились деньги.

– Откуда он у тебя?

Катя приподняла ногу и качнула ботинком.

– Мех я взяла отсюда. Ногам ведь и так тепло. Если хочешь, могу сделать и тебе, – предложила она.

– У меня нет ботинок, так что неоткуда взять мех, – ответила Ревна.

Пальцы на концах ее протезов дернулись.

Катя слегка покраснела.

– Мы что-нибудь придумаем, даже не сомневайся.

По всей вероятности, с людьми, старавшимися игнорировать ее увечье, так получалось почти всегда. Появление Тамары избавило Ревну от необходимости еще раз отвечать Кате отказом. Они встали, чтобы с ней поздороваться, командор улыбнулась каждой из них и, увидев новый воротник Кати, приподняла бровь.

– Добро пожаловать! – наконец произнесла она. – Одиннадцать из вас мы отобрали и привезли в Интелгард по особенной причине. Мы с коллегами обнаружили у вас сильные способности к магии Узора.

Ревна вздрогнула. Тамара произнесла эти слова совершенно открыто, будто сказала, что предпочитает водке ром из сахарной свеклы. Если бы Ревна разгуливала по Таммину, болтая об Узоре с такой легкостью, ее бы наверняка сослали далеко на север вслед за папой.

– Перед нами стоит одна из самых сложных боевых задач: победить эльдов в игре, которую они затеяли. Они летают дольше нас, а магия Узора там уже много лет считается вполне законной. Поскольку нам разрешили создать собственный Узорный корпус, мы будем стараться наверстать упущенное. Большинство наших аэропланов, в том числе и Стрекозы, – видоизмененные модели эльдов. Известные приемы работы с Узором можно использовать для полетов. Как только нам удастся повысить силу и точность, мы займемся изучением самих машин вместе со штурманами.

Тамара стала мерить шагами комнату.

– Настоящие мастера работы с Узором умеют совершать с его помощью маневры. Это умение пилоты Эльды распространили и на аэропланы, на которых они летают, ту же цель ставим перед собой и мы. Самые искусные маги Узора могут даже перемещать других, правда, только на небольшие расстояния и ценой невероятной концентрации всех сил.

Она перехватила взгляд Ревны. Та почувствовала, как внутри у нее все сжалось. Даже сейчас какая-то частичка ее существа хотела забиться в угол и твердить: «Это не я» – до тех пор, пока ей, наконец, кто-нибудь не поверит.

– Мы, конечно же, будем отрабатывать мастерство, но порой из сложной ситуации можно выйти победителем лишь с помощью силы и могучей воли.

Для начала пилоты двигали ящики и сбрасывали с полки куртки. Это было довольно просто. Но потом попытались сдвинуть с места друг друга, а это уже совсем другое дело.

Ревна умела чувствовать Узор, когда была сосредоточена. Своими нитями – толстыми и тонкими – он опутывал весь мир, пронзая горы, города и людей. Она видела сияние этих нитей, но в пальцах они были сальными и скользкими, словно растопленное масло. Ревна взяла Катю за руку. Она могла поднять себя на несколько дюймов вверх, но Катя была тяжелее, и нити выскальзывали у Ревны из рук еще до того, как она успевала их крепко схватить. Узору вмешательство людей было не по душе.

У остальных получалось тоже не очень. Пави могла быстрее всех оторвать партнершу от земли, но удерживать ее больше пары секунд ей не удавалось – та валилась обратно на землю, морщась каждый раз, когда шлепалась копчиком в грязь.

«Ну же, давай, – подумала про себя Ревна после четвертой неудачной попытки, – у тебя же раньше получалось». Ребенком она то и дело играла с Узором. Неужели теперь все забылось? Может, вылететь из-под рушившегося дома вместе со скаровцем у нее вышло случайно?

Может, все дело в том, что она тогда ни о чем не думала? Ревна понаблюдала, как работают остальные, как они неуклюже болтаются в прозрачном воздухе. Затем сильнее сжала потные пальцы Кати и дернула. Они рванули вверх, немного оторвавшись от земли. Но протезы потянули ее обратно. Ревна тяжело грохнулась оземь и фыркнула.

– Ты в порядке? – спросила Катя, озабоченно хмурясь. – Может, теперь попробую я?

– Дай мне минутку, – ответила Ревна.

Она культями чувствовала, как дрожат протезы. В последний раз она использовала Узор, когда боялась умереть. Неужели протезы тот случай запомнили? Или, может, теперь опасались чего-то другого? Боялись, что ее вышвырнут отсюда и она подведет близких? Что ее арестуют и сошлют на север? Узор вне закона, а закон, как гласит известный пропагандистский плакат, «ОДИНАКОВ ДЛЯ ВСЕХ».

Сейчас ты ничего не можешь с этим поделать. Ее способности больше не были тайной. И ей оставалось только использовать их ради мамы и Лайфы, надеясь, что Союз не арестует ее.

Ревна подбросила себя вперед еще раз. Нить Узора заскользила в руке, и она врезалась в Катю, ударив ее плечом по носу. Голова Кати дернулась назад. На один восхитительный миг Ревна оказалась в воздухе. Затем рухнула на землю, зарывшись подбородком в твердую грязь.

В животе и культях вспыхнула боль. В ангаре кто-то закричал, и к ним тут же подлетели девушки.

– Ну ни фига себе, – застонала рядом Катя, – кажется, таких цветастых кругов перед глазами я еще в жизни не видела.

Кто-то побежал за водой.

– Прости, – сказала Ревна Кате, попытавшись встать, и тут же скривилась.

Ей хотелось проверить протезы, успокоить их и помассировать икры, чтобы из них ушла боль. Но на нее смотрели девушки. Потом подошла Тамара.

– Мы в порядке, – опередила Ревна вопрос командора.

Она не нуждалась в жалости, с которой так часто сталкивалась в Таммине. И не могла позволить себе прослыть слабачкой в полку ночных бомбардировщиков.

Тамара посмотрела на Катю.

– Не волнуйтесь, – сказала та, потрогав нос, – даже кровь не идет.

Тамара, похоже, совсем не была в этом уверена, но все же кивнула.

– Грубая сила, это, конечно же, хорошо, но ее нужно использовать с фантазией. Не полагайтесь все время на одни и те же трюки.

Она сложила на груди руки и многозначительно произнесла, обращаясь к другим пилотам, сгрудившимся вокруг них:

– Продолжайте заниматься, у вас все получится.

Но ни у одной из них так ничего и не получилось. Ревна отказалась от резких рывков, стала работать медленно и аккуратно, но это не помогло. У нее горели руки, и она, наконец, сдалась. А когда их позвала Тамара, чуть не застонала от облегчения.

– То, о чем я вас прошу, – задача не из легких. Но если у вас не хватает на это сил, то у вас не хватит сил и для того, чтобы управлять в бою Стрекозой.

Эту сталь в ее голосе Ревна уже слышала, когда Тамара спасала ее от допроса скаровцев.

– Не научившись летать, мы не сможем уравнять шансы. Не научившись летать, не сможем выиграть войну. И именно поэтому завтра мы опять придем сюда и сделаем все как надо.

– А как этому научилась Тамара? – спросила Ревна, когда они покинули ангар и отправились на ужин.

– У нее особая магия, – ответила Катя.

Потом склонилась к ней ближе и понизила голос.

– И занимается она ею на пару с главнокомандующим Ванниным.

Ревна фыркнула. Катя хоть и была немного ветрена, но, по крайней мере, не придерживалась линии партии.

* * *

Свежий ветерок и горьковатый запах масла, витавший над летным полем, не могли развеять их усталость. И все же, открыв дверь столовой, они выпрямили спины и все как одна вздернули подбородки. Какими бы утомленными ни были девушки из полка ночных бомбардировщиков, в некоторых местах им хотелось казаться бодрыми как всегда.

Они питались в той же столовой, что и парни из Сто сорок шестого полка дневных бомбардировщиков. Тамара сказала, что у них будет шанс наладить в полку дружеские отношения и приучить парней к мысли о том, что у них появились «сестры». Но все видели, как пререкались Гесовец и Тамара из-за Стрекоз, и парни считали, что улучшенные аэропланы не значат ровным счетом ничего, если им придется дожидаться своей очереди летать. Они готовились уже несколько недель, но до сих пор еще в глаза не видели обещанный воздушный флот. Когда девушки вошли в столовую, гомон дружеской болтовни тут же стих.

Ревна плелась между болтавшими Катей и Еленой. Елена, как всегда, выглядела угрюмой и суровой. У нее было подходящее для этого вытянутое лицо, нос крючком и глаза, взор которых постоянно блуждал где-то вдали, словно взвешивая каждое приходившее на ум слово.

– Тебе помочь? – спросила она.

– Нет, спасибо, у меня все хорошо, – ответила Ревна.

Она так утомилась, что даже не подумала закатить глаза, хотя и немного поспорила с Катей по поводу того, кому нести ее поднос.

– Чем сегодня занималась? – спросила она Линне, которая стояла в очереди перед ней.

Линне посмотрела на нее отсутствующим взглядом и ответила:

– Работала.

– Это хорошо.

Ревна толком не знала, как вести себя с Линне.

Та ничего не говорила о ее ногах, но скупые слова, слетавшие с ее губ, не располагали к беседе.

Вместе с другими пилотами Ревна устроилась в конце длинного стола, и они дружно погрузили ложки в не слишком аппетитный ужин, состоявший из бледно-желтой моркови, ячменя и какой-то жирной дичи. Мясо она ела впервые после того, как забрали папу. И надеялась посмаковать его вкус. Но Союз и в самом деле мог загубить что угодно.

– Как прошел день? – Магдалена грохнула подносом рядом с Ревной, забрызгав их жирной подливкой.

Незадолго до этого она с громким смехом ввалилась в столовую вместе с другими девушками-инженерами.

Портить Магдалене хорошее настроение не хотелось.

– Великолепно.

– А мы разбирали бомбу, – сообщила другая девушка из инженеров, – и стараниями Магды чуть не взлетели на воздух.

– Я просто хотела посмотреть, как устроен ее механизм, – объяснила Магдалена, – нам как-то говорили, что у Стрекоз залипают гашетки.

– Будто это имеет какое-то значение, – сказала Елена, поднимая к небу глаза, – нам все равно ни за что не поднять их в воздух.

– Не говори так, – ответила ей Катя, подалась вперед и перед носом у Пави махнула ложкой, указывая на противоположный угол столовой, – если этому научились эти дуболомы, значит, научимся и мы, верно я говорю?

– Иначе нас бросят в тюрьму? – предположила Ревна.

Тамара уверяла ее, что Узор теперь разрешили, но правда в Союзе извивалась и уворачивалась, как неуловимая зловещая змея.

Катя не разделяла ее тревоги.

– После войны нас никто арестовывать не станет. Им ведь и тогда нужны будут пилоты, и я с превеликой радостью пойду добровольцем.

– И у тебя нет желания вернуться к прежним занятиям? – спросила ее Магдалена.

– У меня всех дел-то было помогать отцу. Он у меня охотник, – сказала Катя и стала загибать пальцы. – Перехватывала для него на лету птиц. Могла вышибить яйцо из гнезда в пятидесяти метрах над землей.

По правде говоря, Ревна не могла представить, как Катя носится по лесу с ухоженными белокурыми локонами и подкрашенными сурьмой бровями. Она думала, что подруга жила в большом городе и могла каждые выходные слушать одобренный государственной цензурой джаз.

– В начале войны меня призвали шить парашюты, но кто-то донес, что я занимаюсь магией Узора. Я даже подумала, что меня бросят в тюрьму Колшек. Но вместо этого Особый контрразведывательный отряд отправил меня сюда.

Она повернулась к Пави.

– А как ты сюда попала?

Та проглотила очередную ложку рагу и ответила:

– А я сама подала заявление.

– Подала заявление?

Все изумленно ахнули. Нельзя просто так написать армейскому начальству с признанием в том, что ты занимаешься запретной магией.

– Да, – подтвердила Пави и скорчила рожицу своей тарелке, – в Кикуране никому нет дела до того, занимаешься ты магией Узора или нет. Нас и так мало, а я была единственной девушкой, которая постоянно в этом деле практиковалась. Тамара с генералом Церлиным приехали набрать призывников и в итоге увезли с собой пятнадцать парней, прихватив и меня.

– Как это никому нет дела? Использование Узора запрещено по всему Союзу! – вставила слово Надя, штурман из Тырньяха, государства в центре юга.

В Наде все казалось суровым – от тугого пучка на затылке до заостренного носа. На ней каким-то непостижимым образом выглядела строгой даже мятая, свободно сидевшая форма.

Пави оглядела Надю с головы до ног, ее темные глаза полыхнули холодом.

– Мы не входим в ваш Союз. Кикуран – дружественное государство.

– Но вы ведь все равно следуете его законам, – гнула свое Надя. – Узор должен жить своей естественной жизнью. А его использование образует клубки и вносит путаницу.

– Большинство клубков распутываются сами по себе в течение двадцати четырех часов, – сказала Пави.

– Кто тебе это сказал?

У Пави гневно раздулись ноздри.

– Зачем ты вообще поступила в этот полк, если считаешь, что использовать Узор нельзя?

Надя залилась румянцем, но вызывающе выпятила подбородок.

– Меня попросила Тамара.

– Тебя? С какой это стати? – спросила Катя.

– Я одной правой рукой могу с помощью искр привести в действие промышленную стиральную машину и заставить ее работать шесть часов подряд.

Узнав о способностях Нади, все повернулись к Магдалене. Выяснилось, что Тамара увидела ее оценки за экзамены в технической школе Мистелгарда и разыскала в Таммине, куда девушку отправили дорабатывать дизайн паланкинов.

– Вот чего в итоге лишается университет, отказываясь принимать женщин, – выразила свою точку зрения Магдалена.

Следующей на очереди была Елена.

– Я… я попросилась сама.

– Как это? Ты что, подошла к Тамаре на улице? – засмеялась Катя.

– Нет.

Елена неловко заерзала, снова и снова возя ложкой по тарелке.

– Пришла к ней в канцелярию.

– Ну зачем ты портишь такую историю? – произнесла Ася, миниатюрная девушка с Севера, из Ибурска. У нее были короткие, светлые волосы, похожие на две ледышки глаза и шрамы, покрывавшие пальцы и терявшиеся под обшлагами рукавов.

– Тамары там не оказалось, и Елене пришлось прождать целых три дня, а потом еще прихватить большую часть четвертого. Я считала ее идею абсурдной. Но Тамара согласилась, так что старания Елены окупились. Я работала у Тамары секретарем.

– Секретарем? – с сомнением переспросила Оля.

Шрамы Аси было так же трудно не заметить, как протезы Ревны, а присущая ей холодность не слишком вязалась с образом секретаря.

Ася погладила рубцы на руках.

– Да, – сказала она, и желающих поспорить с этой девушкой с жестким взглядом не нашлось.

Потом свою историю поведала Ревна, рассказав, как ее застукали с поличным во время бомбардировки Таммина. Девушки сочувственно поохали и двинулись дальше. С каждым новым рассказом Ревна чувствовала, как у нее становится легче на душе. Ее все больше охватывало ощущение сопричастности.

Новые подруги Ревне нравились – уверенности не было лишь в отношении Линне, которая постоянно спорила и указывала, что и кому следует делать. Но с остальными был полный порядок. Больше всех ей приглянулась Магдалена. Все, что было у нее на сердце, тут же оказывалось на языке, да и, по правде, то, что было в мыслях, тоже. За ужином девушка поразмышляла вслух о перспективах нового урожая (в сложившихся обстоятельствах его можно будет считать хорошим), предсказала исход войны (закончится к концу зимы), раскритиковала Союз за склонность к патриотической поэзии (слишком слащаво) и обсудила с другими последний подарок Исаака Ваннина жене (медведя). У Ревны ни по одному из этих вопросов не было собственного мнения, хотя об урожае она слышала самые разные мнения. Впрочем, Магдалену, похоже, это совершенно не волновало. Она могла говорить и говорить, никогда и ни с кем не споря. У девушки был такой веселый и добродушный нрав, что Ревне никак не удавалось представить ее в бою. И хотя другие сослуживицы подбрасывали все новые темы для разговоров, Ревна, помимо своей воли, думала только о Магдалене и ее шарме, с которым та непринужденно перескакивала с одного вопроса на другой. Ревна была так поглощена разговором, что почти забыла, как скучает по дому.

* * *

Рутина стала нерушимым распорядком. Ревна завтракала с Магдаленой, затем тренировалась с Тамарой и другими пилотами. Стараясь преуспеть в очередном задании, она каждый раз представляла, что прямо за углом прячется скаровец. И никак не могла решить, ждет ли он возможности арестовать ее за использование Узора или же хочет выгнать за то, что она не может заниматься магией достаточно квалифицированно.

– Не падай духом, – сказала как-то вечером за ужином Магдалена, – глупо надеяться, что мы научимся летать на аэроплане за каких-то пару дней.

Но на что бы ни надеялись девушки, чего бы они ни желали, нагрузки у них были серьезные. К концу первой недели инженеры разработали новые крючья, с помощью которых под крыльями Стрекоз можно было цеплять бомбы. К концу второй штурманы стали отрабатывать наведение на цель, полыхая своими искрами и поджигая пустые ящики с десяти метров. А в перерыве между занятиями по специальности девушки собирались вместе и учились обращаться с огнестрельным оружием и противогазами, выживать в суровых условиях, передавать сообщения флажками и многому другому. Ревна пыталась использовать папин подход к решению проблем, но, сама того не желая, без конца думала только об одном: я неудачница. И преодолеть это препятствие она не могла.

В конце третьей недели в столовую влетела Елена и оторвала их от завтрака.

– Бежим на поле, – сказала она.

Ее лицо заливала бледность, губы сжались в тонкую линию.

Они ринулись к выходу, оставив за спиной перестук ложек и железных подносов.

На улице было холодно, ливший всю ночь дождь превратил землю в грязное месиво, доски стали скользкими. Над командным пунктом летали яростные вопли.

– Это кто, Тамара? – удивленно спросила Магдалена.

– Идем, идем, не отвлекайся, – бросила ей Елена.

Когда они подбежали к Стрекозам, Ревну накрыла волна отвращения, заставив замереть на месте. Ей в одночасье стало жарко, противно и плохо; не помогли даже несколько судорожных глотков холодного воздуха. Протезы плотно вжались в икры.

– Что это? – спросила Катя и прижала пальцы к вискам.

У нее позеленело лицо.

Ревна знала, что это такое. Несколько раз она видела нечто подобное на заводе, когда у какой-нибудь девушки, стоявшей на конвейере, выпадал трудный день. Хотя ее тайные упражнения с Узором прежде не приносили никакой пользы, благодаря им она по крайней мере изучила живой металл. Широкие пряди Узора десятки тысяч лет пронизывали эту бесценную субстанцию, наделяя ее неким подобием сознания. Живой металл обладал способностью злиться, беспокоиться, волноваться и даже обижаться – связанный этими чувствами с теми, кто с ним работал. Иногда человек сообщал ему свои эмоции, но металл и сам мог передавать людям свои чувства.

Здесь явно кто-то побывал, влив в Стрекоз свою ненависть. Они сочились настолько сильной и неприкрытой антипатией, что у нее в животе все перевернулось, а к горлу подступила тошнота.

От сострадания у Ревны задрожали ноги. Она заставила себя подойти ближе, прикрыв ладонью рот, чтобы ее не стошнило. Воздух вокруг нее сгустился, как будто готовился дать бой.

На обтянутых полотном поверхностях аэроплана красовались граффити – надписи тянулись от одного края крыла к другому, от носа до хвоста. Для каждой девушки полка нашелся свой слоган.

ВЫНАШИВАЙТЕ ДЕТЕЙ, А НЕ БОМБЫ.

ВЫ СТРЯПАЕТЕ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ЛЕТАЕТЕ.

ПОЛКОВЫЕ ШАЛАВЫ.

ВАЛИТЕ ДОМОЙ.

Слова наплывали друг на друга и кое-где даже не читались. Но это было неважно. Стрекозы впитали их в себя, и даже когда граффити смоют, аэропланы еще долго будут нести в себе эту ненависть.

Кто это сделал, гадать не приходилось.

– Мы не потерпим такого, – сказала Елена, – верно я говорю?

– Идемте к Тамаре, – предложила Надя.

– Тамара уже в курсе, – сказала Линне, стоя поодаль и глядя на аэропланы.

Она застыла, словно камень, но сквозь пальцы ее сжатых кулаков проглядывало золотистое сияние. – Какой смысл еще раз рассказывать ей об этом?

– Тогда надо пойти к Гесовцу, – заявила Надя, – потребовать от него…

– В армии нельзя ничего требовать, – перебила ее Линне, – а Гесовцу тоже уже все известно. Иначе с чего бы ему, по-твоему, так орать? Если он не желает слушать ее, то не станет говорить и с тобой. Да еще накажет за то, что ты отнимаешь попусту у него время.

– О том, чтобы дать делу официальный ход, лучше забыть, – резко бросила Пави, – правил надо придерживаться, только когда на тебя смотрят. Мы должны показать, что нас не так просто отсюда спровадить. Ответить ударом на удар.

Но аэропланы, которых ждет мужская часть полка, до сих пор не прибыли. Катя предложила вывести из строя их ружья, а Ася – снести ветхий бар, который парни соорудили на задах казарм. Но Линне все это отвергла.

– И что нам тогда, по-твоему, делать? – спросила Магдалена.

Линне закусила щеку и глубоко вздохнула.

– Ничего.

Искры поднялись вверх по ее рукам и втянулись вовнутрь.

У Аси от гнева раздулись ноздри.

– Мы не станем сидеть сложа руки.

– Неужели ты думаешь, что сможешь перещеголять опытных солдат в умении напакостить? Все, что вы предлагаете, – пожаловаться, вывести из строя армейское снаряжение, обратиться с какими-то требованиями – лишь доказывает нашу незрелость, чрезмерную обидчивость и неспособность сосредоточиться на стоящих перед нами задачах.

Линне пнула камень, который пролетел над землей и со стуком ударился о борт аэроплана.

– Мы не виноваты, что теперь даже подойти не сможем к этим Стрекозам, – сказала Ася.

– Но нас все равно назовут слабачками. А потом отправят по домам, и уж тогда точно будет неважно, кто и в чем виноват.

– Но ведь так нечестно, – вставила Ревна.

– А ты пришла служить в армию, считая, что в жизни все должно быть честно? – фыркнула Линне и сложила на груди руки. – Войну начинать нельзя, нам все равно ее не выиграть.

Отойдя от сочившихся ненавистью Стрекоз, они стояли в гневном молчании.

– Ты меня огорчила, – наконец, сказала Магдалена, обращаясь к Линне, – думаю, ты должна это знать, если учесть, что огорчить меня чем-то очень и очень трудно.

Может, в этом как раз и было все дело. Может, их отошлют домой. Пилоты не добились особенного прогресса, а война, казалось, медленно тлела где-то далеко-далеко. Но пока Ревна была здесь, маме с Лайфой ничего не угрожало. Последние события закалили ее. Ее отца вышвырнули из Союза, и дочь не хотела повторить его судьбу. Она приехала сюда затем, чтобы ее сестра смогла спокойно вырасти, а мать достойно встретить старость. Она не уступит стаду мужланов, решивших, что их ненависть – это забавно и умно. И найдет способ, как справиться с трудностями.

Проблема заключалась в следующем: отомстить они не могли.

Но сравнять счет им вполне было по силам.

– Нам надо обратить сложившуюся ситуацию в свою пользу, – сказала она.

Все повернулись к ней.

Ревна нервно сглотнула. Обычно такого внимания она удостаивалась из-за ног.

– А затем нам нужно будет упорно тренироваться, сдать летные экзамены и отправиться на войну. Это и будет наша месть.

И тогда их не смогут отправить по домам. Никто не скажет, что они сломались, не выдержав давления.

– И как, по-твоему, нам обратить ситуацию в свою пользу? – спросила Катя.

– Работая на заводе, я постоянно пользовалась этим приемом.

Если у какого-нибудь клепальщика на заводе выдавался паршивый день, очередная озлобленная антенна или бесхозная клешня неизменно оказывалась у нее на коленях. Сначала ей нужно было их успокоить, а потом проверить, пригодны ли они для использования.

– Но ведь здесь речь идет не о паре запасных частей, – заметила Ася.

Ревна старалась об этом не думать. Она пошла вперед, остальные двинулись за ней. Их встретила ярость. Ты знаешь, как с этим справиться. Превозмогая тошноту, она заставила себя подойти еще ближе. И даже когда почувствовала себя никчемной, жалкой уродиной, не остановилась. Это все было не взаправду.

Аэропланы содрогались, и протезы Ревны, сопереживая им, тоже дрожали мелкой дрожью. Чем сложнее была машина из живого металла, чем больше она нуждалась в человеческой заботе, тем тоньше настраивалась на человеческие эмоции. Чтобы вернуть летательные аппараты в рабочее состояние, потребуется много работы – куда больше усилий, чем ей когда-либо приходилось прикладывать на заводе.

Магдалена содрала с крыла просмоленное полотно, которым оно было обтянуто.

– Начнем с покрытия, – сказала она.

– Начнем? – отозвалась стоявшая чуть в стороне Линне. – Что именно?

– Да, это нельзя оставлять, – согласилась Ревна.

Слова ненависти будто цементируют эмоции, от которых пытаются избавиться девушки полка.

– И что мы с ними сделаем? – насмешливо бросила Линне. – Сожжем?

Девушки переглянулись. Надя щелкнула пальцами и ее ладонь озарилась искрами.

– Даже не думай, – зашипела на нее Линне, – это армейское имущество.

– Его вывели из строя, – сказала Магдалена, – и, по правде говоря, если мы сожжем улики, то окажем парням неоценимую услугу. Да и потом, что нам сделает Гесовец?

– Он много что может сделать, – ответила Линне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.