Питер Брайан Медавар
Советы молодому ученому

Посвящается лондонскому Королевскому обществу

Peter B. Medawar

ADVICE TO A YOUNG SCIENTIST

© Sir Peter Medawar, 1979

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Предисловие редактора

Фонд Альфреда П. Слоуна[1] на протяжении многих лет спонсирует мероприятия, направленные на ознакомление широкой публики с научными достижениями и лучшее понимание науки. В этой области крайне затруднительно оценить, насколько эффективно расходуются вкладываемые средства. Наука в текущем столетии невероятно усложнилась. Научные утверждения опираются на контекст, охватывающий порой едва ли не четыре столетия дерзких экспериментов и смелого теоретизирования; ее достижения подчас можно выразить только на языке математики. А потому понимание науки – та цель, каковая представлялась вполне разумной еще всего столетие назад, – сегодня выглядит чуть ли не химерой.

Но все же понимание общего подхода к науке, в отличие от понимания конкретных концепций и теорий, безусловно, доступно всем и каждому. В конце концов, наукой ведь занимаются люди, живущие с нами бок о бок; они, так же как мы, ходят каждый день на работу и возвращаются домой и вдохновляются надеждами и чаяниями, общими для всего человечества. Подобно большинству из нас, иногда они добиваются успехов, а иногда терпят досадные и болезненные поражения. В науке, конечно, имеются собственные правила и собственные традиции, но постижение научного подхода как такового доступно всем именно потому, что этот подход в основе своей является сугубо человеческим. А такое постижение неизбежно влечет за собой ряд прозрений относительно плодов конкретных научных изысканий.

Учитывая сказанное, фонд Слоуна пригласил ряд ведущих ученых современности поделиться с широкой аудиторией своими научными биографиями. В каждом случае автор волен выбирать стиль изложения: один предпочитает автобиографический очерк, другой предлагает читателю серию научно-популярных статей, третий и вовсе рассказывает не о себе, а о научном сообществе, членом которого ему довелось быть. При этом каждый автор является неоспоримым авторитетом в конкретной дисциплине. Слово «наука» здесь понимается довольно широко: мы не сводим все исключительно к естественным наукам, и наши авторы пишут не только о физике, химии или биологии, но также об экономике и антропологии.

Роль фонда заключается в организационной подготовке и предоставлении финансирования – в объемах, необходимых для публикации указанных материалов. Фонд выражает искреннюю признательность и благодарит за усердный труд консультативный совет под председательством доктора Роберта Синшаймера, ректора Калифорнийского университета в Санта-Крузе; в состав совета входят доктор Говард Хайат, декан школы общественного здравоохранения (Гарвард), доктор Марк Кац, профессор математики Рокфеллеровского университета, доктор Дэниел Макфадден, профессор экономики Массачусетского технологического института, профессор Роберт Мертон из Колумбийского университета, доктор Джордж Миллер, профессор экспериментальной психологии в Рокфеллеровском университете, профессор Филип Моррисон из Массачусетского технологического института, доктор Фредерик Терман, почетный проректор Стэнфордского университета, Артур Сингер и Стивен Уайт – представители фонда, а также Уинтроп Ноултон и Саймон Майкл Бесси как представители издательства «Харпер энд Роу».

Альберт Рис[2],

президент фонда Альфреда П. Слоуна

Предисловие автора

Я попытался написать такую книгу, которую мне самому было бы интересно прочесть в начале моего научного пути (а было это так давно, что многие нынешние читатели еще не родились; прошу отметить, что это отнюдь не снисходительное похлопывание по плечу, а всего-навсего констатация того факта, что нынешние ученые в массе своей довольно молоды, да и всякий, кто активно занимается научными исследованиями, вовсе не считает себя стариком).

Вдобавок я отлично сознаю, что очутился в компании шекспировского Полония, лорда Честерфилда и Уильяма Коббета, пичкавших молодое поколение своими советами[3]. И пусть их советы не предназначались именно молодым ученым, некоторые из них могут оказаться полезными всем. Наставления Полония сводятся преимущественно к призывам проявлять благоразумие, и, хотя поневоле вспоминается желание Лаэрта поскорее улизнуть от отца («Почтительно прощаюсь, господин мой»[4]), нельзя не признать, что эти призывы не лишены смысла.

Советы лорда Честерфилда затрагивают в основном поведение и манеры, и прежде всего – умение завоевывать благорасположение власть имущих. Разумеется, они малопригодны для тех кругов, где вращаются ученые, – и это, пожалуй, к лучшему, поскольку такая обходительность удостоилась сокрушительного удара от столпа английской словесности. Честерфилд, как заявил доктор Джонсон[5], учит манерам распорядителя танцев и морали потаскухи.

Советы Коббета носят в первую очередь этический характер, но отчасти охватывают и манеры. Коббет не сравнится с доктором Джонсоном в поразительной силе ума, однако в одном абзаце его сочинений здравого смысла ровно столько же, сколько в любом другом абзаце английской прозы вообще. Словом, моему читателю может показаться, что взгляд кого-либо из перечисленных авторитетов устремляется на него с той или иной страницы данной книги, ибо едва ли возможно сочинить книгу советов, не подпав под влияние этой великолепной троицы.

Цель и предназначение этой книги объясняются во введении, но я лишний раз хочу уточнить, что она адресована не только ученым – я писал для всех, кто так или иначе занимается исследовательской деятельностью. Более того, эта книга – не только для молодых: не взяв с читателя ни единого лишнего гроша, автор и издатель осознанно включили в текст несколько абзацев с советами для тех, кто постарше. Скажу честно, мне воображалась и другая аудитория: люди, далекие от науки, но по какой-либо причине проявляющие интерес к фигуре ученого, к заботам и прорывам ученых, к побудительным мотивам, душевным состояниям и озарениям представителей этой профессии.

Любой фрагмент текста, который будет воспринят читателем как наиболее удачный и обращенный лично к нему, надлежит считать именно таковым, а любой другой фрагмент, излагающий банальные для читателя истины, надлежит признавать неинтересным и пропускать без зазрения совести.

На протяжении работы меня постоянно раздражало отсутствие в нашем языке общих местоимений, которые относились бы к обоим полам одновременно, и приходилось употреблять общепринятые формулировки; следовательно, когда встречаются местоимения «он» или «его», их можно и нужно толковать также, как «она» и «ее». В главе 5 совершенно недвусмысленно объясняется, что все, сказанное мною, применимо к женщинам, если это применимо к мужчинам.

Неудивительно, что книга подобного рода не в состоянии обойтись без изложения персональной «философии», раз уж мы рассуждаем о месте науки как таковой и месте ученых в нашем мире. Предупреждаю сразу, что на страницах книги очень часто высказывается мое личное мнение, и заранее прошу прощения и снисхождения. В годы войны в Великобритании дикторы на радио для налаживания контакта со слушателями нередко использовали такие вот формулировки: «Вы слушаете девятичасовые новости, и с вами Стюарт Хибберд». О стилистике и содержании данной книги я могу сказать лишь следующее: «Такова моя точка зрения, и я вам ее излагаю». Выражения «точка зрения» и «мнение» я использую для того, чтобы подчеркнуть, что мои рассуждения и выводы не подкреплены обширными социологическими исследованиями и не являются гипотезами, которые успели пройти испытание критикой и временем. Это всего-навсего персональные суждения, но я смею надеяться, что некоторые из них рано или поздно заинтересуют социологов и сподвигнут их на проведение соответствующих опросов.

Опыт, позволивший мне написать такую книгу, можно вкратце охарактеризовать следующим образом. На протяжении многих лет я преподавал в Оксфорде, еще в ту пору, когда единственный наставник целиком и полностью отвечал за интеллектуальное развитие своих подопечных (это было восхитительно для всех). Хороший наставник обучал своей дисциплине во всей ее полноте, не ограничиваясь сугубо той ее частью, в которой лично он был заинтересован или, что называется, особо подкован; он не «дозировал фактографическую информацию», что, на мой взгляд, почти бессмысленно, а старался направлять, стимулировать и побуждать к самостоятельным размышлениям. Позднее я возглавлял преподавательский штат – в университете Бирмингема, а потом в лондонском Университетском колледже. Затем я занимал пост главы Национального института медицинских исследований, ведущего научно-исследовательского учреждения, где трудились многочисленные ученые всех возрастов, званий и степеней.

Везде и всюду я пристально и с неослабевающим интересом наблюдал за происходящим вокруг. Да и сам, уж поверьте, был когда-то молод.

Ладно, покончим с самовосхвалением. Хочу выразить глубокую признательность за поддержку фонду Альфреда П. Слоуна, чьими радениями процесс написания этой книги удалось легко и просто встроить в активную профессиональную жизнь ученого. Это желание фонда, а не мое собственное, чтобы, предостерегая или обращая на что-либо особое внимание читателя, я приводил примеры из своего опыта – гораздо чаще, чем мне хотелось бы самому.

Специфические условия моей жизни таковы, что никакая письменная работа для меня не была бы возможной без поддержки и дружеского плеча моей супруги[6]. Пусть данная книга представляет собой результат сольных усилий, моя жена также ее читала перед отправкой в издательство, поскольку я привык безоговорочно доверять литературному «слуху» и вкусу супруги.

К публикации текст подготовила мой секретарь и помощник миссис Хейс.

Хочу также отдельно и искренне поблагодарить нескольких своих близких друзей – за радушие и неистощимое терпение с их стороны, пока я писал и диктовал эту книгу. Джин и Фридрих Дейнхарт, Барбара и Оливер Пул, Памела и Иэн Макадам – спасибо вам!

П. Б. Медавар

1
Введение

В этой книге я истолковываю понятие «наука» достаточно широко, применительно ко всякой исследовательской деятельности, конечной целью которой является лучшее понимание окружающего мира. Такую изыскательскую деятельность принято именовать «исследованиями», и я буду говорить преимущественно об исследованиях, пускай они составляют лишь малую часть научной и научно ориентированной деятельности, куда относятся также научное администрирование, научная журналистика (которая приобретает все большее значение благодаря развитию науки), преподавание науки, контроль и выполнение множества промышленных процессов, в особенности при производстве лекарств, оборудования и прочих изделий, равно как и тканей и иных предметов потребления.

В Америке, согласно недавней переписи, 493 000 человек считают себя учеными; это очень много, даже если уменьшить цифру до 313 000 человек за счет применения более строгих критериев классификации, принятой Национальным научным фондом[7]. Что касается Великобритании, здесь ученых почти столько же, если выводить пропорцию к общей численности населения. Министерство промышленности сообщило, что в 1976 году количество английских квалифицированных ученых составляло 307 000 человек, из которых 228 000 человек характеризовались как экономически активные. Десятью годами ранее соответствующие цифры были таковы: 175 000 человек и 42 000 человек. Количество ученых в мире оценивается в промежутке от 750 000 человек до 1 000 000 человек[8]. Большинство из них сравнительно молоды и все жаждут – или когда-то жаждали – советов и наставлений.

Я вовсе не намерен извиняться за то, что собираюсь сосредоточиться преимущественно на исследованиях. Я поступаю так сознательно, ибо аналогично поступил бы автор «Советов молодым писателям», сосредоточившись на творческом воображении, а не на вспомогательных процессах (печать, публикация, критика), сколь бы важны они ни были. При этом, хотя исследования в области естественных наук будут для меня главной темой, я всегда помню и буду иметь в виду научные исследования вообще, а потому сказанное мною равно применимо, в чем я убежден, к социологии, антропологии, археологии и «поведенческим наукам», а не только к миру лабораторий, пробирок и микроскопов. Я стараюсь не забывать о том, что род человеческий представляет собой, если угодно, передовую фауну окружающего мира, и наша задача – постичь этот мир как можно лучше.

На самом деле не так-то просто и не всегда необходимо провести строгое разграничение между «полноценными» учеными-исследователями и теми, кто выполняет подобные исследования, скажем так, механически. Среди почти полумиллиона тех, кто называет себя учеными, наверняка найдутся люди, которые выполняют примерно те же функции, что и сотрудники любого крупного общественного бассейна, где строго следят за соблюдением правил: эти люди проверяют концентрацию водорода и железа в воде и отслеживают рост бактериальной и грибковой флоры. Я слышу будто наяву презрительные смешки в ответ на притязания таких людей тоже считаться учеными.

Но погодите! Ученый – тот, кто занимается наукой. Если сотрудник бассейна разумен и амбициозен, он может добиться некоторых научных успехов, почитать статьи и книги по бактериологии и медицинской микологии в публичной библиотеке, походить на занятия в вечерней школе, где ему подробно объяснят, что теплая и влажная среда бассейнов, столь притягательная для людей, одновременно способствует зарождению и росту микроорганизмов. И наоборот, хлор и хлориды, истребляющие бактерии, не менее опасны для людей. Мысли этого человека вполне могут обратиться к вопросу, как справиться с бактериями и грибками без чрезмерных затрат со стороны владельца бассейна и без отпугивания клиентов. Возможно, он начнет ставить любительские эксперименты, чтобы выявить наилучший способ очищения воды. Так или иначе он обнаружит прямую связь между плотностью микроорганизмов в бассейне и количеством посетителей бассейна, будет экспериментировать с концентрацией хлора, не раздражающей посетителей, и т. д. Занимаясь всем вышеперечисленным, он станет действовать как ученый, а не как «простой» наемный работник. Здесь важно именно стремление разобраться в сути дела – конечно, в рамках доступных возможностей – и предпринять шаги, которые допустимо предпринимать. По этой причине я далеко не всегда провожу строгое разграничение, тем более классовое (см. главу 6), между «чистой» и прикладной наукой, а возникающие тут недоразумения, к слову, нередко объясняются непониманием смысла определения «чистая».

Новичок в науке неминуемо прочитает или услышит, что такой-то ученый сделал то-то, а такой-то ученый – вот это, как и подобает настоящим ученым. Не нужно верить подобным речам. Настоящий ученый, единственный и неповторимый – это фикция. На свете множество ученых, и они разнятся между собой по темпераменту ничуть не меньше, чем врачи, юристы, церковники, прокуроры или сотрудники бассейнов. В моей книге «Искусство находить решения» я выразил эту мысль так:

Ученые суть люди чрезвычайно различных темпераментов, занятые разными делами и ведущие разнообразную деятельность. Среди ученых есть коллекционеры, классификаторы и дотошные каталогизаторы; многие по темпераменту тяготеют к сыщикам и авантюристам-первооткрывателям; некоторые из них – подлинные художники, а другие – просто ремесленники. Есть ученые-поэты, ученые-философы и даже несколько ученых-мистиков. Так какой общий склад ума или какой общий темперамент присущ, как считается, всем этим людям? Ученые, так сказать, до мозга костей встречаются крайне редко, а многие из тех, кого действительно можно причислить к ученым, обычно занимаются каким-то другим делом.

Помнится, перечисляя поименно специалистов, причастных к изучению кристаллической структуры ДНК, я сказал, что поистине трудно вообразить коллектив, члены которого были бы менее схожими по происхождению, образованию, воспитанию, поведению, облику, стилю и целям в жизни, чем Джеймс Уотсон, Фрэнсис Крик, Лоуренс Брэгг, Розалинд Франклин и Лайнус Полинг[9].

Под словом «мистик» я подразумеваю тех немногочисленных ученых, которые получают извращенное удовольствие от наличия на свете чего-то неведомого и которые используют наше невежество как предлог для побега за четко очерченные границы позитивизма в область «рапсодических» умозрений; увы, после слов «несколько ученых-мистиков» мне следовало бы добавить – «и ряд откровенных мошенников».

Среди последних больше всего мне запомнился тот, который позаимствовал фотографии и целые абзацы текста из работы коллеги и вставил все это в свою конкурсную статью, направленную в один из университетов. В составе жюри конкурса оказался тот самый ученый, чья работа подверглась столь грубому «препарированию» и плагиату. Последовал громкий скандал, но, к счастью для проходимца, учреждение, где он числился, приложило все старания к тому, чтобы этот скандал не выплеснулся за пределы академического мирка. Мошенника тут же «перевели» в другое научное учреждение, где он благополучно продолжил свою мошенническую плагиаторскую деятельность. Интересно, мучила ли его совесть? По правде сказать, не представляю, какой склад ума позволяет вести подобную жизнь.

Подобно большинству своих коллег, я не нахожу такое мошенничество чем-то не поддающимся объяснению; как мне видится, перед нами чистейшей воды злодейство, на которое ученый способен ничуть не меньше, нежели представитель любой другой профессии. Зато меня не перестает удивлять та разновидность мошенничества, которая фактически лишает профессию ученого всяческой притягательности, чести и достоинства.

Повторюсь – нет такого существа, как единственный и неповторимый ученый; точно так же нет заведомого ученого-злодея, как бы ни убеждали нас в обратном выдумки вроде «Чайнамена»[10] и еще более низкопробные современные поделки, где «ученый» выводится именно как злодей. Готическая литература отнюдь не ограничивается сочинениями Мэри Шелли и миссис Энн Радклифф[11]. Но сегодня в культуре ученые-злодеи прямо-таки кишмя кишат («Скоро весь мир окажется в моей власти!», причем эту фразу обязательно произнести с сильным центральноевропейским акцентом). Полагаю, некоторая толика страха, испытываемого публикой в отношении ученых, проистекает из нашего пассивного смирения с такими вот литературными и культурными образами.

Мне кажется, что клише ученого-злодея способно отпугнуть кое-кого из молодых и помешать им влиться в наши ряды; но стоит помнить, что сегодняшний мир вывернулся едва ли не наизнанку, а потому едва ли не стольких же привлекает этакая карьера в злодействе.

Вообще же образ ученого-злодея еще менее жизнеспособен и реалистичен, чем другой образ, восходящий к заре литературы воспитания: речь о целеустремленном и исключительно сосредоточенном человеке, который, не заботясь о себе и близких и не взыскуя материальной награды, ведет поиски истины ради интеллектуального и духовного прорыва. Нет, ученые тоже люди, как прекрасно показал Ч. П. Сноу[12]; каковы бы ни были конкретные побудительные мотивы для карьеры в научных исследованиях, прежде всего ученый должен хотеть стать ученым. Пожалуй, я, в своем желании доказать, что нельзя недооценивать тяготы и разочарования ученой жизни, мог уделить им чрезмерное внимание, однако не будем забывать о восторге открытия и обретения награды (я не имею в виду, хотя и не отвергаю, награду материальную) наряду с удовлетворением от не понапрасну прожитой жизни.

2
Хватит ли у меня способностей, чтобы стать ученым?

Люди, считающие себя пригодными к научной жизни и деятельности, порой приходят в смятение вследствие, если цитировать сэра Фрэнсиса Бэкона, «отчаяния людей и предположения невозможного», ибо «даже разумные и твердые мужи совершенно отчаиваются, размышляя о непознаваемости природы, о краткости бытия, об обмане чувств, о слабости суждения, о трудностях опытов и тому подобном»[13].

Не существует способа достоверно выяснить заранее, обеспечат ли прелести жизни, посвященной поискам истины, возможность новичку справиться с досадой от провалившихся экспериментов и преодолеть разочарование и раздражение, когда вдруг обнаруживаешь, что идеи, которым ты привержен, лишены научных оснований.

За свою жизнь мне дважды довелось потратить два утомительных и бесплодных с точки зрения года на попытки отыскать доказательства в пользу гипотез, которые мне самому были чрезвычайно дороги, но оказались необоснованными; подобные испытания исключительно тяжелы для ученых – ты словно попадаешь в полосу затяжного дождя, ощущаешь непреходящее уныние и полное бессилие. Именно память об этих малоприятных моментах побуждает меня советовать молодым ученым следующее: всегда нужно рассматривать несколько гипотез – образно выражаясь, накладывать несколько стрел на тетиву – и быть готовым отказаться от них в случае, если факты будут их опровергать.

Особенно важно для новичков не поддаваться стародавним представлениям о нелегкой доле научных сотрудников. Что бы там ни говорили, а жизнь ученого восхитительна, в немалой степени наполнена страстью, но если измерять ее в количестве часов, то, пожалуй, да, наука и впрямь может показаться весьма обременительным и даже изматывающим занятием. Кроме того, такая жизнь почти наверняка будет непростой для мужа или жены ученого и для его/ее детей, ведь им предстоит жить бок о бок с одержимым, чью маниакальную увлеченность они вряд ли разделяют (см. подробнее в главе 5).

Новичку следует стиснуть зубы и держаться – пока он не осознает, восполняют ли ему вознаграждения и достижения научной жизни те разочарования, с которыми он неизбежно сталкивается; впрочем, стоит ученому испытать восторг открытия и ощутить удовлетворение от успешного завершения по-настоящему сложного эксперимента – стоит ему познать ту обширную глубинную эмоцию, которую Фрейд именовал «океаническим чувством»[14] и которая служит наградой за всякое реальное проникновение в суть вещей, – как он оказывается, что называется, на крючке и уже не желает иной жизни.

Мотивы

Но прежде всего спросим себя – что подталкивает человека к тому, чтобы стать ученым? Пожалуй, здесь было бы полезно услышать мнение психологов. Как утверждала Лу Андреас-Саломе[15], одним из наглядных проявлений этого стремления (уж простите, но она рассуждала об «анальном эротизме») является внимание к мельчайшим подробностям; правда, в целом ученые не грешат чрезмерной дотошностью, да и, по счастью, последняя вообще редко требуется. Принято считать, что в основе научных трудов лежала и лежит любознательность. Лично мне эта расхожая мудрость всегда казалась неподходящим мотивом, тем более что вместо любознательности нередко говорят о любопытстве. Как известно, «любопытство сгубило кошку» (помните такую поговорку?), тогда как деятельная, а не праздная пытливость ума могла бы найти лекарство для спасения умирающего животного.

Большинство знакомых мне талантливых ученых обладает качеством, которое я не постесняюсь охарактеризовать как «исследовательский зуд». Иммануил Кант в свое время писал о «неустанном стремлении» обрести истинное знание, пусть и приводил не слишком убедительное обоснование: дескать, природа не наделила бы человека такой жаждой, не будь у нас возможности ее удовлетворить. Насколько я могу судить, отсутствие понимания всегда вызывает обеспокоенность и недовольство, причем эти ощущения знакомы не только ученым, но и обычным людям – иначе как объяснить то облегчение, которое они ощущают, когда узнают, что некое загадочное и тревожащее явление поддается объяснению? Нам важно не знание само по себе, а удовлетворение от обретенного знания. Фрэнсис Бэкон и Ян Амос Коменский, два философа-основоположника современной науки, на сочинения которых я часто ссылаюсь, принесли людям факелы познания. Быть может, то беспокойство, о котором я пишу, есть взрослый аналог детской боязни темноты, а данную боязнь, как полагал Бэкон, возможно прогнать лишь «огнем природы».

Меня часто спрашивают: «А что побудило сделаться ученым конкретно вас?» Честно сказать, я вряд ли в состоянии дать вразумительный ответ на этот вопрос, поскольку уже почти не помню те времена, когда жизнь ученого еще не казалась мне самым восхитительным занятием на свете. Безусловно, на меня оказали немалое влияние книги Жюля Верна и Герберта Уэллса, наряду с теми далеко не всегда бестолковыми популярными энциклопедиями, которые частенько попадаются в руки детям, читающим взахлеб и все подряд. Также назову научно-популярные издания, дешевые («шестипенсовые», как обычно говорят, хотя на самом деле они стоили десять центов) книги о звездах, атомах, Земле, океанах и прочем. К слову, я действительно боялся темноты – и, если верна проведенная выше параллель между детскими страхами и поведением взрослых, это тоже помогло.

Некоторых новичков, а в особенности некоторых женщин, склонных в силу социально обусловленной (но вряд ли оправданной) привычки к самоуничижению, может тревожить вопрос: а хватит ли им, грубо говоря, мозгов на занятия наукой? Смело могу сказать, что нет нужды изводить себя этим вопросом, ибо чтобы стать хорошим ученым, совершенно не обязательно обладать поразительными (убийственными) умственными способностями. Конечно, препятствиями на пути к науке наверняка станут антипатия или полное безразличие к умственной деятельности и нетерпимость к абстракциям, однако ничто в экспериментальной науке не требует ни «отприродных» озарений, ни врожденного дара к дедуктивному мышлению. Без здравого смысла, разумеется, не обойтись, и хорошо бы обладать кое-какими старомодными добродетелями, которые сегодня, увы, вышли, как кажется, из употребления. Я имею в виду усердие, прилежание, целеполагание, умение сосредотачиваться и преодолевать преграды, встающие на пути, не опускать рук при неудачах – например, когда выясняешь после длительных и утомительных изысканий, что гипотеза, к которой ты уже прикипел всем сердцем, по сути своей ошибочна.

Тест на интеллект

Ради успокоения смятенных умов я предлагаю тест на интеллект, который позволит выявить разницу между здравым смыслом и теми ослепительными высотами ума, куда, как считается, порой забираются (должны забираться) ученые. Для многих людей отдельные фигуры на полотнах Эль Греко (прежде всего фигуры святых) выглядят неестественно высокими и худыми. Офтальмолог, чье имя упоминать не стоит, предположил, что это объясняется дефектом зрения художника: мол, Эль Греко видел людей именно так – и рисовал, как видел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Создан в 1934 г. по инициативе А. П. Слоуна, генерального директора автомобильной компании «Дженерал моторс». – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. ред.

Вернуться

2

Американский экономист, советник президента Дж. Форда.

Вернуться

3

Честерфилд Ф. С. – английский государственный деятель, дипломат и писатель, автор широко известных «Писем к сыну» (1774, рус. пер. 1971), своего рода компендиума хороших манер и правил поведения в обществе. Коббет У. – английский публицист и историк, выпускал критический журнал «Политический обозреватель».

Вернуться

4

Шекспир У. Гамлет. Акт I, сцена III. Перевод М. Лозинского.

Вернуться

5

Английский литературный критик и лексикограф эпохи Просвещения, этакий британский Вольтер, до сих пор считается одним из авторитетов в области изящной словесности.

Вернуться

6

В 1969 году автор перенес инсульт, существенно ограничивший его подвижность и сказавшийся на речевых способностях.

Вернуться

7

ННФ – независимое агентство при правительстве США, отвечающее за развитие науки и технологий.

Вернуться

8

Согласно докладу ЮНЕСКО (2015), на 2013 год. в мире насчитывалось 7 800 000 ученых; причем в докладе особо отмечается, что большая часть когда-либо работавших ученых живут в наше время.

Вернуться

9

Джеймс Уотсон – американский биолог; вместе с британским нейрофизиком Фрэнсисом Криком удостоен Нобелевской премии за открытие структуры молекулы ДНК. Уильям Лоренс Брэгг – австралийский физик, самый молодой лауреат Нобелевской премии по физике за всю историю премии, руководил лабораторией в Кембридже, когда там работали Уотсон и Крик. Розалинд Франклин – английский биофизик, подготовила комплекс рентгенограмм ДНК, которые существенно ускорили работу Уотсона и Крика. Лайнус Полинг – американский химик, лауреат Нобелевской премии, известен исследованиями природы химической связи, в том числе в биомолекулах.

Вернуться

10

Отсылка к известному отзыву Ф. Ницше (предположительно) об И. Канте («великий китаец из Кенигсберга»); подразумевалось, что сочинения Канта столь же понятны широкой публике в Европе, как и китайский язык.

Вернуться

11

Сегодня литературные опыты Мэри Шелли (прежде всего, «Франкенштейна») относят, как правило, к научной фантастике, хотя в этих текстах действительно много готического. Английская писательница Энн Радклифф (тж. Рэдклифф) считается одной из основоположниц готического романа; наиболее известны ее книги «Роман в лесу» (1791) и «Удольфские тайны» (1794).

Вернуться

12

Имеется в виду прочитанная английским писателем и физиком Ч. П. Сноу в Кембридже лекция «Две культуры и научная революция» (1959), в которой анализировался раскол между технической и гуманитарной областями науки.

Вернуться

13

Ф. Бэкон. Новый органон. XCII. Перевод С. Красильщикова, сверенный Г. Майоровым.

Вернуться

14

Автором этого выражения является французский писатель Р. Роллан, употребивший его в письме к З. Фрейду. Позднее сам Фрейд попытался исследовать океаническое чувство в работе «Болезнь культуры» (1930, рус. пер. 2012).

Вернуться

15

Немецкая писательница, философ и психоаналитик, родилась в России; автор популярных работ «Эротика (1910, рус. пер. 2011) и «Анальное и сексуальное» (1916, рус. пер. 2012).

Вернуться