13 привидений

© Авторы, текст, 2020

© Татьяна Веряйская, обложка, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Короткая экскурсия в мир потустороннего, или 13 историй о призраках, ставших классикой мировой литературы

Вне зависимости от того, верите лично вы в потустороннее или не верите, вам придется признать тот факт, что некоторые общепризнанные шедевры мировой литературы, оказавшие громадное влияние на культуру целых народов, так или иначе затрагивают тему призраков и духов.

Вера человечества в жизнь после смерти древнее любой из мировых религий и тесно связана с культом умерших предков. Неудивительно, что первые истории о привидениях сочинялись еще в античные времена.

1. Еще гомеровский Одиссей общался с призраком прорицателя Тиресия, вызывал духи своих погибших соратников (в том числе Ахилла, Агамемнона и даже Геракла). Среди явившихся хитрецу из Итаки привидений была и его собственная мать, Антиклея.

Истории о привидениях были распространены по всему свету. Всеведущая «Википедия» напоминает о существовании древнеегипетских (XIII–XII века до нашей эры!) «Бесед первосвященника Амона Хонсуемхеба с призраком», по сюжету которых жрец Хонсуемхеб старается помочь духу давно умершего человека обрести посмертный покой, для чего приказывает слугам построить новую гробницу взамен разрушенной временем старой.

Свои рассказы о духах существуют в традициях Китая (чжи и) и Японии (кайдан), громадное распространение получили подобные «страшилки» в Европе и позднее в Америке. Особое место истории о привидениях занимают в культуре Великобритании.

2. Встреча героя с призраком убитого отца открывает знаменитую трагедию Шекспира «Гамлет». Та самая «тень отца Гамлета» рассказывает принцу датскому о том, что отец его был коварно убит, и требует возмездия, что и приводит к последующим печальным событиям.

Там же, в пуританской Англии, зародился феномен «готических» романов, полных встреч с потусторонним, а позднее такие авторы как Р. М. Джеймс, Эдвард Бульвер-Литтон и Уилки Коллинз немало потрудились во благо специфического и весьма популярного во второй половине XIX столетия поджанра ghost stories. Моду на «святочные рассказы о привидениях» завел великий Чарльз Диккенс.

3. «Рождественская песнь в прозе» Диккенса – одна из самых известных рождественских историй в мире! – это еще и «история с привидением», ведь скряге Скруджу в целях его перевоспитания картины из прошлого, будущего и настоящего показывают явившиеся старику духи.

4. В сатирическом ключе подходит к теме Оскар Уайлд в своей повести «Кентервильское привидение», где призрак сэра Симона де Кентервиля тщетно пытается напугать семейство американцев Отис, посмевших заселиться в его владения.

В произведения классиков русской литературы гости с того света также пробрались. Особое внимание уделял потустороннему «наше все» Александр Пушкин. Все мы помним жуткого Медного всадника – дух Петра I и едва ли не дух самого «града Петра», что преследовал героя одноименной поэмы. Да и пьеса «Каменный гость» из «Маленьких трагедий» повествует о смерти Дон Гуана после встречи с призраком убитого им Командора.

5. Одно их самых знаменитых прозаических произведений Пушкина – повесть «Пиковая дама» – тоже рассказывает о призраке! Старая графиня, скончавшаяся после встречи с инженером Германном, желавшим выведать у нее секрет трех выигрышных карт, является к нему уже после своих похорон, что в итоге сводит картежника с ума.

Нельзя не упомянуть о произведениях, в которых фигурировали привидения «фальшивые», не настоящие.

6. В «Собаке Баскервилей» Артура Конан Дойла всемирно известный сыщик Шерлок Холмс раскрывает тайну смерти сэра Чарльза Баскервиля, которую молва приписывает родовому проклятию, имеющему облик мистического призрачного пса.

7. «Призрак Оперы» француза Гастона Леру на самом деле оказывается несчастным уродом Эриком, скрывающимся от мира в подвалах парижской «Гранд-опера».

8. «Дикая охота короля Стаха», сочиненная белорусом Владимиром Короткевичем, повествует о молодом ученом, разоблачающем выдающих себя за призраков людей, которые пытаются свести с ума дворянку Яновскую, чтобы завладеть родовым замком.

Многие классические истории о привидениях не раз были экранизированы, причем в некоторых случаях экранизации известны шире, чем произведения литературы, по которым они сняты.

9. Повесть Генри Джеймса «Поворот винта» легла в основу фильма «Невинные» (1961), считающегося лучшей из адаптаций произведений Джеймса в истории. Любопытно, что сам сюжет трактуют двояко – не только как историю о призраке, но и как рассказ психически нездоровой женщины, в котором все проявления потустороннего на самом деле не больше чем плод ее воображения.

10. «Призрак дома на холме» Ширли Джексон, по сюжету которого группа исследователей паранормальных явлений собирается в особняке «с привидениями», был экранизирован дважды в виде полнометражных картин, а в 2017 году режиссер и сценарист Майк Флэнеган снял одноименный сериал, ставший одним из самых успешных проектов онлайн-сервиса Netflix.

11. Произведением Джексон вдохновлялся Стивен Кинг, когда писал свой роман «Сияние». Знаменитый Стэнли Кубрик снял по роману фильм с Джеком Николсоном в главной роли, и, хотя самому автору эта экранизация, достаточно вольно трактующая образ одного из главных героев, никогда не нравилась, «Сияние» Кубрика признано одним из самых страшных фильмов ужасов в истории.

12. Уже к концу XX столетия истории о привидениях обрели новую жизнь, став безумно популярными благодаря успеху азиатских кинохорроров, таких как «Проклятие» и «Звонок» – последний был снят, конечно же, по роману Кодзи Судзуки и рассказывал о злом духе, преследующем людей с помощью «проклятой» видеокассеты.

13. Британский фильм ужасов «Женщина в черном», главную роль в котором исполнил Дэниел Рэдклифф, также имеет в своей основе литературный первоисточник – роман английской писательницы Сьюзен Хилл, впервые изданный в 1983 году. При этом фильм с Рэдклиффом был уже второй адаптацией этого произведения, впервые сюжет книги был перенесен на пленку в телефильме 1989 года.

Верят ли в призраков авторы антологии «13 привидений», которую вы держите в руках? Дать однозначный ответ на этот вопрос сложно, ведь авторов много, и у каждого из них свой взгляд на мир и, как следствие, свой личный опыт общения с потусторонним. Но все мы определенно не прочь отдать дань уважения той, как видите, весьма богатой литературной традиции, что посвящена привидениям и духам.

Я же на правах составителя могу ответственно заявить, что в призраков вовсе не верю. Но при этом однажды сам видел привидение, и та встреча принесла мне исключительно боль и горе. Мне было тринадцать лет, я переживал гибель отца, и вдруг увидел знакомую его фигуру на одной из улиц родного города. Казалось – вот же он, в своей куртке-варенке, идет куда-то. Хотелось крикнуть ему «постой!..», хотелось догнать, схватить за рукав, кинуться на грудь. Однако куртки-варенки тогда были в моде, их много кто носил, и конечно же, мужчина на улице был просто немного похож на моего отца.

Но если призраки – лишь тени прошлого, то, вне всякого сомнения, я их видел. Все мы с ними сталкивались – хотя бы только в наших воспоминаниях.

Парфенов М. С.

Михаил Павлов
Билет на «адский поезд»

В жизни большинства из нас наступает момент, когда мы должны воспринимать смерть наших близких как реальность бытия… и как свидетельство приближения нашей собственной смерти. Возможно, это единственная главная тема ужастиков: наша насущная потребность соприкосновения с тайной, понять которую можно лишь с помощью фантазий, вселяющих надежду.

Стивен Кинг

Щебет разговоров, смех, визг детей и обрывки мелодий из десятка трескучих динамиков сливались в мягкую искристую какофонию, плывущую в теплом воздухе. Солнце спряталось за верхушки сосен и теперь подглядывало сквозь решетку ветвей. Жара уже спадала, прохладная тень понемногу протягивала свои щупальца. Цветастые футболки, шлепанцы, загорелые икры – люди толпились у аттракционов и касс, сбивались у лотка с мороженым и тотчас разлетались кто куда. Блестел, плавился на жаре одинокий лоток с вареной кукурузой и попкорном, пока и его не накрыло спасительным полумраком.

Артем наблюдал за парком, сидя на нижней ступеньке зеленого вагончика с застекленной доской объявлений и скромной вывеской «Охрана». Иногда он следил за кем-то из толпы, водил его от пахнущего ржавой древностью колеса обозрения до головокружительного «Юпитера» или шумных «Электромобилей», а потом оставлял, усталого, на лавочке или отпускал гулять по аллеям.

– …а ногу отхреначило колесами, прикинь! – рядом слонялась Женя, живописуя страшную историю, которую Артем и без того знал, поэтому почти не слушал. В руках он по привычке мял ветхий клочок бумаги с парой цветных штампов, старый билетик с аттракциона, на котором когда-то прокатился. Его взгляд в это время блуждал по затылкам и локтям прохожих, срывался и уносился ввысь вместе с аляповатыми вагонетками и люльками, оседал на горячий асфальт, скользил вдоль выкрашенных бордюров, натыкался вдруг на собственные коленки, выглядывающие из шорт, изучал очертания ссадин, будто таинственные острова на старинной карте с чудовищами, а потом снова бежал на крики и смех, доносящиеся с каруселей.

– Скорая увезла, но он потом все равно в реанимации помер.

Из толпы вынырнул пацан на гироскутере, и Артем с легкой завистью проследил за его виражом. Затем перевел взгляд на девчонку, стоящую спиной к нему, чуть поодаль от всех. Голубое платьице, золотистые косички – в ней не было ничего интересного, а с аттракционов снова принесло волну визга, и Артем уже было повернул голову на звук, но тут девочка обернулась. Артем застыл, на затылке шевельнулись волосы, стряхнув невесомые мурашки за шиворот. Ну и лицо было у девчонки! Круглое, с большими неровными щеками, комковатое как беляш, старушечье. Натянутая улыбка и тонкие щелки вместо глаз. Раз! И странное создание снова отвернулось, а потом и скрылось в болтливом хаосе рубашек поло и топиков, кед, панамок и больших солнцезащитных очков в стиле ретро.

– Ты че там увидел, Тем?

Он не сразу ответил:

– Да рожа, блин… мелькнула. Как будто пчелы покусали.

– Кого? – не поняла Женя.

Артем продолжал высматривать голубое платье, пропустив вопрос мимо ушей. Родители уже уводили детей, дребезжали коляски, удаляясь в глубину темных аллей по направлению к выходу из парка.

– Опять тут весь день болтаетесь? – К вагончику подошел дядя Ильшат в темно-серой форме охранника. Вопрос был уже классический, но все равно стало неловко. Подростки что-то вяло возразили. Мужчина ухмылялся и не слушал:

– Уроки небось не делаете совсем.

– Вообще-то… – начала было Женя, но мужчина уже топал по ступенькам, Артем едва успел отскочить, сунув свой древний билетик в карман. Хлопнула дверь на тугом доводчике, изнутри донеслись басовитые голоса. Артем почувствовал облегчение, а вот девочка выглядела раздосадованной. Ильшат был ее отчимом.

Женя что-то сказала, Артем не расслышал. Замер, приоткрыв рот и уставившись вдаль, то ли зачарованный текучестью толпы, то ли ища там кого-то.

– Тем, ты дурак? Скажи честно.

Сгустились алые сумерки, свернулись кровью в небе. Где-то за стеной деревьев затухал закат, с востока надвигалось сизое, мрачное. Злобно хохочущие силуэты метались по аллеям, любая тень могла дохнуть сигаретным дымом и перегаром.

– И как тебя мама со мной отпускает? – удивилась Женя уже не в первый раз.

– Просто, – ответил Артем. На самом деле он сам не понимал. Еще в прошлом году мама была строже, каждый день проверяла дневник и засветло звала домой. Может, просто радовалась, что у него появились друзья? Артем вспомнил ее сонное безразличное лицо после смены и нахмурился. В животе осела смесь жалости и стыда. Про парк мама, конечно, была не в курсе. Даже не знала, что Женя – девочка. Артем не был уверен, но подозревал, что после такого ни о каких ночевках не было бы и речи. Мама его любила, конечно, только и о том, что родила рано, тоже пару раз жалела вслух, когда думала, будто он не слышит.

Женя училась в восьмом классе, была выше и непонятно взрослее, чем шестиклассник Артем. Он видел ее несколько раз в школе. Кажется, в своем классе ее не любили. Артем не знал наверняка, не решался спросить. В начале лета Женя заметила, как он каждый день бродит здесь, разглядывает все подряд, и однажды просто подошла. Спросила: «Ты что, бездомный?» Так и подружились.

– Вон там нога висела! – Женя показывала вверх, на рельсы, вздымающиеся волной над их головами. – Люди ходили, толпились тут, дети смотрели, а она висела. Самого механика давно увезли, а про ногу забыли, что ли, только через два часа сняли!

– Ты так говоришь, как будто сама видела.

Чуть поодаль метались разноцветные огни, вращались колеса, звенели силомеры, качели сияющим молотом вколачивались в упругую мглу. Но здесь, рядом с Женей и Артемом, было чуть тише, чуть темнее. Вывеска закрытого с прошлого года аттракциона нависала, будто фасад заброшенного замка. Огромные печатные буквы, желтые с красной обводкой, были едва различимы. «Адский поезд».

– Не, я дома сидела, в новостях прочитала. Там в комментах люди про всякую жесть писали. Кстати! – Она застыла на секунду, затем ткнула в друга пальцем и двинулась дальше. – У тебя телефон с собой?

– Нет. – Артем не говорил об этом, но мобильник он специально оставлял дома, потому что боялся звонка от мамы. А еще просто стеснялся из-за того, насколько старинная и дешевая это была модель.

– А мой, как обычно, на зарядке. Блин, давно надо аккумулятор менять! Короче, напомни тебе одну штуку показать, когда у меня телефон будет.

– Какую штуку?

– Просто напомни. – Женя уже шагала вперед, норовя превратиться в один из безликих силуэтов в шумном летнем сумраке, вспыхивающем зеленым и красным. – Я в тот год вообще здесь не бывала почти. Это сейчас Ильшат стал с собой брать, мамка вроде недовольна, но что она ему скажет? Да, может, даже вообще ни разу здесь не была за все то лето. А ты?

Артем оглянулся на «Адский поезд» и тихо пробормотал:

– Я тоже.

Сегодня ему казалось, будто за ним отовсюду кто-то наблюдает.

Наконец аттракционы застыли, погасли, а посетителей незаметно растащила ночь. Оказалось, сверху за парком давно наблюдают маленькие внимательные звезды. Друзья снова устроились на ступеньках у вагончика охраны. Из приоткрытой двери сочился теплый желтоватый свет, слышалось, как телевизор разговаривает сам с собой на разные голоса, шумел электрический чайник, топал, звякал посудой дядя Ильшат, пока его напарник делал обход.

– Вот. – Женька уже сходила за смартфоном и теперь что-то там увлеченно искала. – Вроде оно.

– Что? – Тема подвинулся ближе, пытаясь разобрать столбики текста на экране. У него ничего не получалось. Женя шевелила губами, взгляд бегал по строчкам, указательный палец прокручивал страницу вниз. Артем вдруг почувствовал себя неуютно и оглядел ночной парк. Тут и там торчали разлапистые фонарные столбы, но сюда их сияние не добиралось. Казалось, это лишь крошечный кусочек цивилизации, вырванный и заброшенный в гущу бескрайнего леса. Почему так тихо? Шумел же чайник, телевизор что-то говорил…

– Его шаги ни с чем не спутать. Железный штырь громко тюкает по мощеной дороге, услышишь его – беги.

Артем уставился на Женьку. Смешно, но у нее получилось его напугать.

– Ну-ка, молодежь, расступись. – На пороге вырос дядя Ильшат с сигаретой в уголке рта. Он спустился по ступенькам, отошел на несколько шагов и закурил, высматривая напарника.

– Дерьмо собачье… Что это было? – спросил Артем негромко.

– Крипипаста. Прям про нашенский парк и про того механика. Кто-то сочинил, прикольно вышло. – Женя придвинулась, протянув смартфон. Ее коленка коснулась его ноги, стало тепло, странно радостно и неловко.

Ильшат повернулся к ним:

– Вечно в свои телефоны уткнетесь и ничего больше не видите.

Подростки подняли головы, но мужчина уже потерял к ним интерес.

– Лех! – крикнул он. – Че плетешься, как безногий?

К ним приближался второй охранник. Он усмехнулся и что-то ответил, но слова утонули в расстоянии.

– Нормально все? – вновь крикнул Ильшат.

– Да. – Леха подошел к вагончику. – Спокойная ночка будет, чувствую.

Бытовка превратилась в тусклый ночник посреди большой погруженной в сон детской комнаты. Гул голосов стал почти неразборчив: мужчины пили чай и обсуждали что-то, перебивая телевизор, но не делая звук на нем тише. Дверь приоткрылась, выпустив наружу немного света и две маленькие тени, две капли, тотчас слившиеся с ночью. Метров десять ребята шли, то и дело оглядываясь, но потом расслабились. Формально в это время им не разрешалось уходить далеко от взрослых. Впрочем, на деле никто их искать не ходил и всерьез не ругал.

Обогнув «Высокие горки» – кстати, довольно низкие – и лужи света от двуглавых фонарных столбов, подростки шмыгнули за здание таверны и двинулись вдоль забора. Мощеная дорога превратилась в широкую тропу, уходящую все глубже во мрак. По левую руку за сеткой-рабицей угадывались паучьи сети канатных дорог, раскинувшиеся меж высоченных древесных стволов. Вот сейчас пробежит там что-нибудь огромное, членистоногое… Женька шла чуть позади, жалуясь на испортившиеся отношения с матерью, а Артем крутил головой, прислушиваясь к лесу. Ему давно хотелось кое-что спросить, но не хватало храбрости. Эту тему они как-то сразу стали обходить стороной. Артем зачем-то дотронулся до лежащего в кармане бумажного артефакта и все-таки заставил себя выдавить:

– А твой папа, он…

– Что?

– Ну, он живой?

Женька несколько секунд не отвечала, молча продолжала идти. Лесной мрак не позволял разглядеть выражение ее лица.

– Не знаю, – наконец призналась она. – То есть вроде бы умер.

– В смысле? – Артем представлял разные ответы на свой вопрос, но этот его озадачил.

– Слушай, я не знаю. Я маленькая была.

– Ты не злишься?

– На тебя, что ли? Нет, дурында.

– На отца. Что его нет. Я бы злился.

Женя только хмыкнула и ничего не сказала.

Слегка просветлело. Оставив позади веревочный парк, они вышли к обрывистому берегу. В неподвижной черной воде карьера увязли звезды. Не сговариваясь, друзья свернули направо, поднялись на холм с памятным камнем, нырнули вниз, забирая вправо, снова в бор. Узкая едва различимая тропка вилась, путалась. Главное – самому знать, куда идешь. Лес спал тревожно, вздрагивая внезапно хрустнувшей веткой, вскрикивая припозднившейся птицей.

Впереди выросла невысокая насыпь, брызнул щебень из-под кед, подростки взобрались на гряду, перечеркивающую весь сосновый бор, и остановились. Под ногами лежала детская железная дорога, днем здесь ползал небольшой состав. Ребята переглянулись, решая, куда двигаться дальше, и потопали по путям. Древесные великаны нависали с двух сторон, словно выстроившаяся стража, готовая в любой миг преградить путникам дорогу. Показался силуэт станции, толстые ребра колонн, низкие скамейки. На фасаде красовались фигурки животных, благо следующая остановка – зоопарк. Артем и не помнил, когда бывал там в последний раз. Отчего-то не нравилось ему в зоопарке, тоскливо становилось. Но сейчас мысль о медведях и зебрах, спящих где-то впереди, показалась таинственной и уютной. Здесь не было фонарей, просто кусок железа и камня посреди древнего леса. И не поверишь, что, если рвануть налево и шагать еще минут десять, упрешься в многополосный перекресток с автобусными остановками и большим торговым центром.

Из мглы вынырнул серебристый указующий в небо перст шлагбаума. Артем запнулся о шпалу и стал внимательнее глядеть под ноги. Мысли вернулись к «Адскому поезду», который уж год простаивал без дела, будто поверни рубильник, и аттракцион тотчас начнет убивать снова. Правда заключалась в том, что все уже забыли о случившемся прошлым летом. Ну, все, кроме человека, написавшего ту крипипасту. И Женьки. Артем обернулся к ней, всмотрелся, снова пытаясь различить выражение лица, и уже хотел было что-то спросить, как вдруг…

Вдалеке раздались крики.

Друзья застыли от неожиданности. Артем оглянулся на звук, прислушался, ощущая, как холодеет в животе. Крики повторялись, становились громче, а значит, ближе. Даже не крики – рев. Нечленораздельный, звериный, злой. Затем долетели хохот и мат. Услышать такое днем неприятно. Может быть, страшно, если ты один. Но в ночи эти голоса казались до ужаса неуместными, они оскверняли раскинувшуюся в чаще тишину, разрушали какое-то волшебство, в которое не то чтобы верилось, но оно ощущалось, если не говорить об этом вслух. Пусть пройдут мимо!.. Но шум лишь приближался, кто-то рычал, спотыкался, другие ржали. Шуршали шаги. Сколько их? Трое? Пятеро? Десять человек? Женька схватила Артема за футболку и потянула в сторону станции. Ребята взобрались на перрон, притаились за колонной.

Ждать оказалось непросто. Шаги приближались, но почему голоса стали тише? Артем потел и чувствовал, как проваливается внутрь себя, как ухает, цепляясь за оглушительный колокол сердца, прямо в ледяное озеро внизу своего живота, а потом вдруг оказывался там же, где застыл, у стены маленькой железнодорожной станции, и снова, снова проваливался. Наконец на дороге возникли белесые тени, они о чем-то говорили, но слов было не разобрать. Посмеиваясь, силуэты потоптались у железки и двинулись дальше. Артем медленно выдохнул, плечи опустились, но напряжение внутри никуда не делось.

– Пошли, – шепнула Женя спустя несколько минут.

– Ага, а куда?

И впрямь, двигаться вперед не имело смысла, зоопарк-то закрыт. Налево – город, направо – аттракционы, свет, дядя Ильшат. И пьяные гопники ушли в ту сторону. Делать нечего, Женька и Артем слезли с перрона, обогнули поднятый шлагбаум и ступили на тропу, которая вела обратно к парку. То и дело они хватали друг друга за руки и останавливались, вслушиваясь в шорохи сосняка. Голоса незнакомцев стихли. Может быть, те ушли далеко вперед… Артем натолкнулся на Женю и не сразу понял, почему она остановилась. За поворотом дороги кто-то стоял. Всего в нескольких метрах. Коренастый сутулый бритоголовый мужчина, спиной к ним. Он громко, по-звериному дышал и с силой топал по земле, пытаясь устоять ровно. Белела майка, натянутая на широкие плечи. На ногах шорты и шлепанцы. Куда он смотрел? Высматривал что-то среди деревьев? Женя попятилась, Артем последовал ее примеру. Другой тропы нет, но можно обойти через лес в конце концов…

– И че мы тут гуляем? – спросил кто-то скрипучим издевающимся голосом. Казалось, у него на груди лежит гиря, и слова приходится выдавливать из горла. Подростки обернулись. Незнакомец подкрался совсем близко, за ним маячило еще двое. Услышав товарищей, лысый медленно оглянулся. Ловушка.

На несколько секунд Артем перестал понимать, что происходит. Кровь, горячая, густая, стучала прямо в ушах, заглушая мужчин. Разноцветные майки, сильные руки, короткие стрижки, лет по двадцать пять или тридцать, полупустые банки пива в ладонях, росчерки света от мобильников… Посмеивались, что-то обсуждая между собой. Отчего-то их внимание сосредоточилось на Женьке. Отчего-то? Тема понимал, отчего, только не хотел думать об этом. Ноги подкашивались.

– Ты иди, короче, – проскрипел уже знакомый голос. Артем не сразу сообразил, что слова были обращены к нему. Его ткнули в грудь. Кажется, прошмонали карманы. – Домой иди. Подружка с нами погуляет.

Земля под ногами ходила волнами, Артем отступил на шаг. И тут огромная каменная ладонь легла на плечо, дохнуло сивушным слезоточивым смрадом.

– Куда? – промямлил лысый. – Никуда… никто.

Артем успел разглядеть мощные в неразборчивых наколках пальцы, прежде чем ладонь переползла на загривок и сковала шею. Где-то завизжала Женя. Надвинулись чужие спины, в неясной сутолоке кто-то пихнул Артема, уронил на землю, поцарапал ногтями плечо, с силой потянул. Что происходит?

– Давай, – прошипела Женька совсем рядом, и Артем понял, что она тащит его за трещащую по швам футболку мимо матерящихся мужиков. Они бросились к деревьям. Под подошвами кед захрустела жухлая хвоя, позади слышалась ругань, их преследовали. Странным образом страх отступил, бежать было легко, бегать Артем любил. И даже опасность запнуться или напороться впотьмах на корягу не могла нарушить нахлынувшее чувство легкости, внезапного и совершенно безумного дьявольского веселья, пришедшего на смену обессиливающему ужасу.

Преследователи были рядом, за спиной, орать перестали, берегут дыхание, но притормози – и тотчас схватят за шкирку. Страшно, все еще очень страшно, но нет постыдной слабости в ногах, и можно просто бежать. Изо всех сил.

Рубашка Жени маячила впереди, надо поднажать… Почудилось, кто-то стоит справа среди частокола сосен. Артем глянул, проносясь мимо, и едва не отскочил. Неподвижный черный силуэт, невысокий, человеческий. Хрупкая фигура, круглая башка. Все это вспыхнуло в голове, словно фотоснимок, а тень уже пропала, ноги несли Артема дальше. Заметила ли Женька?

Подростки вылетели на дорогу и, не сбавляя ходу, рванули по ней. Сердце исступленно клевалось в груди, Артем глотал комковатый воздух, но не позволял себе остановиться. Уже недалеко.

Впереди замаячили парковые ворота, когда он вдруг понял: всё. Под ребра вонзились вилы – не вдохнуть. Артем запутался в ногах, замедлился, попытался крикнуть Жене. Получилось что-то невнятное. Повинуясь наитию, он спрыгнул с тропы в заросший травой овражек, упал ниц и попытался замереть, но легкие бились в агонии. Рядом бухнулось что-то тяжелое, и Артем едва не заорал.

– Ты чего? – шепнула Женька, прижавшись к земле. – Добежали бы.

Артем не смог ответить, пытаясь успокоить дыхание. Над ними пронесся топот, одна легкая невидимая волна, затем другая – похоже, преследователи растянулись в цепочку, все больше отставая друг от друга. Мальчик и девочка лежали в траве, считая: двое пробежало… трое… Четвертый шел, и его увесистую поступь трудно было не узнать.

Лежали долго, не решаясь выглянуть. Вдруг поднимешь голову – а там эти стоят и лыбятся? От земли веяло холодом и сыростью. Спину щекотал чужой пристальный взгляд. Шорохи стали оглушительными. Артем приподнялся, всматриваясь во мглу. В небе насмешливо подмигнула звезда. Вот кто наблюдал за ними.

Ребята осторожно выбрались на тропу и, пригибаясь, медленно двинулись вперед.

– Ты кого-нибудь там видела? – Артем мотнул головой назад.

– В смысле?

– Ну, когда бежали… Через лес.

– Типа этих?.. – Женя не понимала, чего он от нее хотел.

– Не этих. – Артем вздохнул и принялся на ходу стряхивать грязь с коленей. – Проехали.

Утоптанная почва сменилась асфальтом, впереди серебрился нимб покуда невидимых фонарей, слева темнел гигантский горб колеса обозрения, тускло желтели неподвижные люльки. И кажется, опасаться новой засады не приходилось: в ночи, не таясь, разносились грубые и уже знакомые голоса. Еще несколько метров… Женя и Артем подобрались к голубой будке с табличкой «Касса» и, осторожно высунувшись из-за нее, увидали метрах в пятнадцати у изгиба «Высоких горок» под фонарным столбом всю гоп-компанию в полном составе. Даже больше. Лиц отсюда не разглядеть, но мужчин стало шестеро. Женька схватила друга за запястье и с силой сжала:

– Там Ильшат!

Два охранника против четырех отморозков. Только сейчас Артем сообразил, что расклад не слишком удачный. Держась в тени, подростки подкрались ближе к кругу света, посреди которого топтались взрослые. Долетали обрывки фраз: охранники говорили негромко, но требовательно, незваные гости бычились и не хотели уходить. Женя неожиданно отпрянула, выругавшись приглушенно. Артем уставился на нее, ожидая объяснений. Поняв, что их не последует, проследил за ошарашенным взглядом. В круге света все так же толпились люди, вот-вот начнется драка… Стоп. Их же было шестеро…

Чуть поодаль, почти на границе с мраком, стоял кто-то новый, неуместный, в белой мешковатой футболке и джинсах, худощавый и невысокий, с круглой неровной головой, с редкими сальными волосами и бледным старушечьим лицом, перекошенным от неестественной улыбки. Артем едва не заорал, узнав это лицо. То же, что было у девочки в голубом платье прошлым днем.

Остальные пришельца не замечали. Лысый плечистый танк рявкнул что-то и двинулся прямо на одного из людей в форме. Тот отступил, схватившись за ремень. Тема узнал дядю Ильшата. В руках у того появился пистолет, «макарыч», из которого Женька как-то раз стреляла резиновыми пулями по одноразовым стаканчикам. Лысый только больше разозлился, продолжая переть прямо на направленное в его сторону дуло.

– Давай, сука! Давай!.. – орал он что есть силы, брызжа слюной. Лицо покраснело и тряслось.

– Стой, дурак! – закричал Ильшат. Его напарник Леха замахнулся дубинкой, но один из дружков лысого налетел сбоку и сшиб его с ног. Остальные подскочили, стали пинать. Артем заметил мелькнувшую у асфальта руку с отдавленными окровавленными пальцами. Хлопнули выстрелы, кто-то охнул и упал, кто-то взвизгнул от боли. Ильшат водил зажатым в руках травматом из стороны в сторону, и гопники, почуяв опасность, отступали, отбегали на несколько шагов, чтобы не оказаться под прицелом.

Только человек в белой футболке остался неподвижен. Кажется, улыбка стала еще шире, плотно сжатые губы побелели от напряжения.

Ильшат навел пистолет на незнакомца, на лице отразилось недоумение, затем гадливость… Почудилось, или и впрямь стало слышно, как скрипят зубы за этой жуткой улыбкой? Может, так трещит кожа на уродливой старческой физиономии? Голова незнакомца тихонько задрожала, завибрировала, будто бы собираясь лопнуть. А потом он вдруг хмыкнул утробно и размазался в воздухе белесым пятном, за миг в невозможном и страшном прыжке преодолев расстояние, разделявшее его с Ильшатом. Тот коротко вскрикнул от неожиданности, повалился наземь и тут уже завопил вовсю. Существо придавило его, прижалось лицом к грудной клетке. Что оно делает, было не разобрать, но послышалось громкое чавканье, тварь жевала, жадно хлюпала чем-то, а спина то выгибалась, то опадала, и под белоснежной тканью футболки проступали колышки позвонков. Не умолкая, Ильшат сучил ногами и бился затылком об асфальт.

Артем понял, что потихоньку отползает назад, а ноги готовы вскочить и бежать, бежать, бежать сквозь ночь до самого дома. И может быть, так бы оно и случилось, если б Женька не побежала первой – к лежащему на земле отчиму. Ужас сменился отчаянием, и, прокляв все, Тема рванул следом. Он боялся увидеть кровь, брызжущую из груди дяди Ильшата, но вместо нее увидел свет. Когда Женя ногой отпихнула странное прыгучее существо, из его беззубой вытянутой в букву «о» пасти вырывалось бесцветное сияние. Лучики втянулись внутрь, и тварь откатилась в сторону.

Ильшат замолк, только пучил глаза и хватал ртом воздух. Артем огляделся. Тварь исчезла. Рядом лежал Леха. В луже бурого цвета. Страшно неподвижный. В темноте тут и там разносился удаляющийся топот, гопари разбегались кто куда. Только один остался неподалеку и, переминаясь с ноги на ногу, снимал происходящее на телефон. Он тихо, монотонно матерился своим скрипучим сдавленным голосом:

– Че за херня вообще? Че… Че, сука, происходит у вас?..

Чуть поодаль от него шевельнулась тьма. Артем перевел взгляд туда, и отморозок заметил это, смолк и обернулся. Кто-то приближался к кругу света, кто-то очень высокий. Тень сгустилась, оформилась в тонкую фигуру с узкими плечами и длинными руками. На высоте двух с половиной метров покачивалась маленькая шарообразная голова на длинной шее.

– Дерьмо собачье, – прошептал Артем. Из мрака вынырнула знакомая рожа, бледная, тестообразная, в морщинках, с неизменной отвратительной улыбкой до ушей. Великан приблизился к застывшему гопнику. Тот оторопело пялился и, кажется, не мог сдвинуться с места, но продолжал снимать. Огромная угловатая рука опустилась ему на макушку, обхватила череп суставчатыми пальцами и без усилия подняла ввысь. Трепыхающегося мужчину поднесло прямо к стариковской физиономии, рот распахнулся, присасываясь к темечку… Свет вырвался из черепа, хлынув в глотку великана. Жертва заверещала, забилась – бесполезно.

– Женя… бежим, – шепнул Артем, не уверенный, что подруга его услышит. Но та сама уже заметила гиганта и, похоже, думала о том же. Подхватила Ильшата под мышки, потянула и едва не повалилась на асфальт. Мужчина никак не отреагировал, голова свесилась на плечо: отключился. Артем присоединился к Женьке, и вместе они поволокли бесчувственное тело прочь.

С пыхтением преодолев границу света, растекшегося под фонарным столбом, Артем почувствовал себя почти в безопасности и одновременно без сил. Дядя Ильшат оказался невозможно тяжелым, хотелось бросить его, и будь что будет, но Женя продолжала тащить, забирая влево (или вправо, если бы она смотрела, куда движется), к бытовке. Артем заметил распахнутую дверь. Странно, охранники, кажется, никогда не оставляли ее открытой, когда уходили. Да и вообще там же доводчик прикручен…

– Нет, нет, нет… – запричитал вдруг Артем. Женя глянула на него, затем обернулась. В дверном проеме вагончика вырисовывался невысокий девчачий силуэт. Косички, платьице, лица не видать. Артем изо всех сил потянул их груз в противоположную сторону, и Женя, хоть и не поняла ничего, решила подчиниться.

Кажется, их никто не преследовал. Бытовка становилась все дальше, и странная девочка, застывшая в проеме, понемногу растаяла, как тает черный фитиль в удаляющемся огоньке свечи. Прыгучая тварь в белой футболке и двухметровый великан исчезли. Быть может, наблюдали сейчас за парочкой друзей из мрака.

– Все… – Артем отпустил руку дяди Ильшата. – Я все…

Они обогнули деревянную увитую искусственным плющом клетку летнего кафе, затащили тело на газон и наконец остановились. Артем уселся прямо на траву, закрыв лицо ладонями. Его трясло от усталости и страха, к глазам подбирались слезы.

– Кто это? – Женька опустилась рядом с ним на корточки. – Ты… вообще что-нибудь понимаешь?

– Не знаю, – ответил Артем, не опуская рук. – Я видел эту девчонку днем… и все. Все!..

К горлу подкатил комок, твердый, будто камень. Артем скривился, вжал голову в плечи и зажмурился, выжимая влагу на ладони.

– Ну, не хнычь давай, – пробормотала Женя, ее голос тоже подрагивал. – Что-то делать надо. Я телефон опять на зарядке оставила. У тебя есть? А, блин, я уже спрашивала.

Тема опустил взгляд. Женька помолчала, потрясла отчима и вдруг всхлипнула. Задрала голову вверх, не давая себе сморгнуть набежавшие слезы. Тихо выдохнула и матюкнулась.

– Давай хоть спрячемся получше пока.

Они проволокли дядю Ильшата еще несколько метров по траве, пока не уперлись в заднюю стену «Электромобилей».

– Я тебе это не показывала, – шепнула Женя и отогнула угол одного из фанерных листов, так что они смогли протиснуться сами и затащить свою ношу внутрь. Здесь пахло резиной. Поначалу двигаться приходилось на ощупь, Артем едва не повалился вперед, споткнувшись о низкий вжавшийся в землю металлический скелет машинки. Карты выстроились один за другим, будто насекомые из стали, изготовившиеся к прыжку. Артем и Женя забились в угол и попытались перевести дух. Шуршали кедами, слушали дыхание друг друга, не решаясь заговорить.

Где-то вдалеке раздался крик, долгий, истошный. Друзья перестали дышать.

– Слышал? – спустя какое-то время спросила Женька.

– Угу.

Не сговариваясь, они оставили Ильшата и поползли к светлеющему впереди квадрату выхода. Перебрались через ограждение из автомобильных покрышек, пересекли извивающийся гоночный трек и наконец приникли к раздвижной решетке. Справа в паре десятков метров холодно сияли фонари, чернело тело охранника на дороге. Уже не верилось, что совсем недавно этот темный мешок был живым смешливым человеком. Легкий, едва ощутимый ветер тихонько скреб по асфальту обрывком целлофановой упаковки. Женя и Артем вглядывались в безмолвную прохладную тьму парка. Монстры не показывались.

Женька уже хотела было вернуться к отчиму, потянула друга за собой, но тот уперся, вцепившись в решетку. Во мраке почудилось шевеление, кто-то засипел, влажно закашлял. Вывернув суставы ног так, чтобы опираться о землю одновременно ступнями и ладонями, на свет выползло существо в белой футболке. Двигалось оно мягко, но время от времени дергалось резко, судорожно, подаваясь вперед и разевая пасть. Будто кошка, когда хочет выблевать комок шерсти. Не отдавая себе отчета, Женя с силой сжала ладонь Артема. На их глазах непонятную гибкую тварь вырвало. Из широко распахнутого рта излилось нечто сияющее, эфемерное, быстро растворившееся в воздухе. Показалось или правда, прежде чем исчезнуть, лучики света, подхваченные ветром, рванулись в сторону «Электромобилей»? Артем повернулся к подруге и вдруг ощутил дуновение, услышал в голове голос дяди Ильшата, тот смеялся, злился, вопил, произнося тысячи слов в одно мгновение, а потом смолк. Артем вздрогнул, закрутил головой, не понимая, что произошло.

– Ты чего? – шепнула Женька.

– Дядя Ильшат…

И тут мужчина действительно подал голос, застонал из темноты. Похоже, приходил в себя. Падчерица поспешила к нему. Оставаться одному было страшно, но Артем не сдвинулся с места, вновь обратив взор наружу. Тварь в футболке пропала, зато показался гигант, он шагал медленно, неловко, будто на ходулях. Что с ними? Боже, что тут вообще творится? Хотелось кричать от вопросов, аукающихся в черепной коробке, будто эхо, запертое в бетонных стенах. У фонаря вновь появился тот, в футболке. Он подкрался к телу Лехи, навис над лицом и распахнул рот. Только в этот раз ничего не произошло. Неподалеку великан выхаркивал из себя чужой свет.

Артем осторожно попятился, надо было рассказать Жене об увиденном. А где она? Со стороны картов не доносилось ни звука. Артем оглянулся, хотел было тихонько позвать подругу, но в этот миг тьма колыхнулась. Стала плотнее, слепилась в девчачий силуэт.

– Женька! – громко шепнул Артем.

Но из мглы вынырнул мятый бледный кругляш, перекроенный шрамом улыбки, окаймленный светлыми косичками. Девочка в голубом платье приближалась мелкими, едва заметными шажками. Артем чуть было не заорал, крик уже бился в горле, в голове. Спина вжалась в решетку, толкнула раз, другой, ноги заскребли холодный щербатый асфальт. Металлическая сетка над головой вздрагивала, дребезжала, но не собиралась поддаваться. Тварь надвигалась. Бежать было некуда. Артем отвернулся, выглянув наружу, из последних сил надеясь увидеть там свое спасение. Вместо этого он заметил, что великан тоже вышагивает к «Электромобилям». Не отдавая себе отчета, вообще почти ничего не соображая от ужаса, Артем тихонько заскулил. Подобрался, встал на четвереньки, готовый рвануть в любую сторону… Только в какую? Громко скрежетнул металл, это гигантское создание схватилось за решетку, дернуло и сорвало замок. Громыхая, стальная гармошка поехала влево. Кажется, Артем даже не успел подумать, что творит, прежде чем бросился в открывшийся проем, проскочил, пригнувшись, прямо между широко расставленных ног колосса и, не останавливаясь, понесся дальше, дальше, дальше.

Он пробежал мимо трупа дяди Леши. Завернул вправо на залитую светом аллею, чтобы гнать, не сбавляя хода, до самых ворот и дальше, до детской железной дороги, до перекрестка со светофорами, до торгового центра… Но на пути вырос мужчина. Он поднимался с асфальта, тяжело, будто пьяный. Один из гопников, тот, со скрипучим голосом, тот, который снимал на мобильник, тот, который попался в лапы великану… Мужчина повернул голову к Артему. Нижняя челюсть безвольно висела, по подбородку стекала прозрачная слизь, глаза наполовину закатились. Был ли он опасен? Сумел бы поймать быстроногого мальчишку, если б тот попробовал проскочить мимо? Артем не стал проверять, резко изменив направление. Можно было бы махнуть влево, углубиться в бесконечные сияющие аллеи, добраться до противоположного выхода или… Он добежал до сетчатого забора, вскарабкался и вывалился в темноту.

Под ногами оказалась упругая, усеянная опавшими иголками почва. Артем часто ходил мимо, но до сих пор ни разу не бывал на территории веревочного парка. Отбежав подальше от ограждения, он оглянулся по сторонам. Прислушиваясь, стал ступать медленно, осторожно. Вокруг простирались едва видимые канатные сети. Днем здесь можно было увидать редкого чудака, пристегнутого страховкой, перебирающегося приставными шагами от одной сосны к другой на высоте в пару метров. Днем это паучье царство не казалось таким угрожающим. Артем вздрогнул. Веревки поскрипывали во мраке. Один из провисающих мостов покачивался. Тут кто-то есть! Они пошли за мной! Артем заозирался и ускорил шаг, нужно было как можно скорее добраться до следующего забора.

Впереди хрустнула ветка.

Артем застыл, поперхнувшись дыханием. Над головой шумели кроны сосен. В голове выли сирены. Зашуршало в траве слева. Представилось, как канаты змеятся, ползут по влажной земле. Позади глухо топнуло, будто кто-то спрыгнул с дерева. И тоже замер. Или крадется неслышно, с хищной улыбкой до ушей. Артем оглянулся, но в отдалившемся свете фонарей никого не увидел. Бежать! Бежать скорее! Преодолев оцепенение, он рванул вперед, в черноту, не разбирая дороги, и тотчас в шуме своих шагов услышал, будто весь лес пустился за ним в погоню. Что-то схватило за ногу. Костлявая рука? Веревочное щупальце? Боль пронизала правую ступню от носка к пятке. Артем вскрикнул и едва не упал, неуклюже пробежав еще несколько метров. Наверное, просто запнулся обо что-нибудь. Испугавшись за ногу, он рухнул прямо на колючую холодную почву и с ужасом, осторожно ощупал кед. Болело ужасно, но пальцы под плотной тканью, кажется, остались целы. Ладонь сползла к земле, порыскала немного, пока не наткнулась на жесткие бугрящиеся извивы корней, выпирающие наружу, словно вены. Подушечки пальцев скользнули дальше, дерево сменилось липким бархатом мха. Внезапно вокруг зашелестело, будто десятки насекомых, неслышно сидевших по своим укромным уголкам, разом ринулись из засады. Артем подобрался, отступил к ближайшей сосне. В макушку ткнулась крохотная капля, другая – в плечо. Это был всего лишь дождь, мелкий и хлесткий. Мальчишка прижался спиной к толстому стволу, ощущая, как чешуйки коры царапают сквозь футболку, а рукой коснувшись мягкого лишайника. Хотелось спрятаться, хотелось найти защиту. Артем понял, насколько вымотался. Накатила слабость, обида. Оттолкнувшись от дерева, он выпрямился, сморгнул набежавшие слезинки и собрался было бежать дальше, когда…

Из-за сосны вышел человек.

Артем не успел ничего сделать. Чужая рука сграбастала его за волосы и с силой рванула на себя. Спотыкаясь, едва не воя от боли и ужаса, Артем понял, что его куда-то тащат сквозь лес. За собственными всхлипами он расслышал, как мужчина рядом громко дышит и неразборчиво матерится. Осенило: это же тот лысый бугай. Ноги подкосились, но громила почти не замедлил шаг, продолжая волочить подростка за собой. Они возвращались к свету фонарей.

– Даже не думай, сученыш. – Артему дохнуло в лицо перегаром. Он не успел сообразить, о чем не надо думать, когда огромные руки схватили его за шкирку и подняли в воздух. Коснувшись металлической перекладины, мальчишка рефлекторно вцепился в нее что есть сил. Задребезжала сетка-рабица, это лысый тоже взбирался на забор. Раз, и мужик спрыгнул на другой стороне, стянув за собой Артема.

На открытом пространстве дождь стал плотнее и сек теперь по открытым участкам тел, будто когти точил. Бритоголовый несколько секунд озирался по сторонам, а потом потащил свою ношу к тиру. То и дело он останавливался, непрерывно бормоча под нос ругательства, пока не заметил что-то вдалеке. Вскрикнув от испуга, он пошел быстрее и говорить стал громче:

– Уроды! Че вам надо от меня? А?

Лысый резко менял направление, дергая Артема за футболку, отчего воротник врезался тому в горло.

– Отвалите на хер! – Мужик метнулся к бетонной урне и пнул ее, раз, другой, пока она не грохнулась на бок, усыпав асфальт обертками из-под мороженого. Со звоном покатилась пивная бутылка. Лысый подхватил ее за горлышко и хрястнул о поверженную урну.

– Не лезьте ко мне, суки! – он орал, тыча розочкой в воздух то в одну сторону, то в другую. Казалось, у него просто поехала крыша. Артема мотало, будто тряпичную куклу. Ворот мокрой футболки жег кожу, натягивался удавкой, зубы скрипели, а заплаканные глаза лезли из орбит. Наконец он вывернулся, схватился за широченную скользкую ладонь, удерживающую его, и попытался разжать пальцы с наколотыми перстнями. Живые тиски не поддавались, и Артем стал царапаться, кусаться. Чужая кожа показалась резиновой на вкус, но он продолжал сжимать челюсти, даже зарычал, как маленький зверек. Пусть будет больно, пусть на руке останутся глубоко вмятые синяки… Он почувствовал, как кожа разъезжается под зубами, как в рот хлещет что-то теплое, солоноватое. Кровь. Лысый вопил, стараясь сбросить с себя мальчишку. Тот, немного обескураженный, отскочил и развернулся, чтобы бежать. И тоже увидел их.

Силуэты в дожде.

В ухо Артема врезался испещренный синим кулак. Голова дернулась, в черепной коробке будто свинцовый шар перекатился. Взгляд повело по нисходящей диагонали в темноту, подхватило тошнотворными волнами, пока тот слабо цеплялся за проплывающие мимо фигуры. Сколько их было? Артем не понимал. Они стояли без движения то тут, то там и чего-то ждали. Голову Артема рвануло вверх, это лысый вновь схватил его за волосы. К горлу прижалось холодное клыкастое стекло.

– Сученыш! – прошипел мужик, его голос стал вдруг ближе, глуше, а в ноздри влез омерзительный смрад перегара, щеки коснулось горячее дыхание. – Неймется тебе? Мог бы потерпеть чуть-чуть и спокойно к мамке с папкой потом. А теперь этим больным уродам отсасывай.

Лысый выпрямился и заорал:

– Вот! Его берите! Его! Понятно вам?

А сам пятился и тащил Артема за собой, будто заложника. Миновал коробку тира. Вряд ли он как следует понимал, что делает. Зазубренные края розочки впивались в нежную мальчишечью кожу. Дождь все сильнее барабанил по макушкам. Артем все еще чувствовал привкус чужой крови во рту, его мутило. Всего метрах в трех от них он заметил одно из чудовищ, прыгуна в белой футболке. Капли прилизали редкие черные волосы к большой бледной голове, стекали с бугристого лба по широкой переносице, разбегались веером по глубоким морщинам, омывали застывшую улыбку от уха до уха, срывались с кончика носа и маленького холмика подбородка. Бритоголовый, должно быть, тоже его заметил. Стекло вдавилось в шею так, что стало трудно дышать. За шиворот скользнула горячая струйка.

Дождь шептал о чем-то неразборчиво, но требовательно, влага собиралась в бурлящие лужицы. Здоровяк продолжал браниться, Артем громко и часто дышал, открыв рот. Незаметно в эту какофонию вплелся новый, ритмичный звук, будто где-то далеко били ломом по камню. С силой, но не спеша, размеренно, как бой часов в полночь. Стук понемногу приближался, становился все звонче, все увесистее. Он заставил лысого замолчать, а Тему – задержать дыхание. Даже дождь, кажется, стал тише.

Вдалеке, в начале ярко освещенной аллеи, уже маячил силуэт. Новый гость ковылял медленно, и чем дольше Артем его разглядывал, тем сильнее уверял себя, что спит. Мужчина был невысок, промокший рабочий комбинезон казался черным, лип к телу и поблескивал. Вместо правой ноги из оборванной ниже колена штанины торчал толстый металлический прут. При ходьбе он с размаху вколачивался в асфальт, и в воздухе повисал звонкий вибрирующий звук. Неужели это правда он? Артем не мог отвести глаз от призрака. А что это там у него? Еще один штырь торчит на месте кисти левой руки?..

То ли капля дождя повисла на реснице, заставив Артема моргнуть, то ли на мгновение погасли все фонари в парке. Все исчезли. Аллея оказалась пуста. Бугай за спиной мальчишки от удивления вздохнул, хватка его руки ослабла, а розочка уже не упиралась в горло. Артем понял, что может сбежать.

Лысый вскрикнул, толкнув мальчишку. Тот отскочил и развернулся. Крик сменился протяжным хрипом, а тот перешел в нечто утробное, клокочущее. Разодрав майку, из живота громилы вылез стальной прут. Сначала показалось, будто сквозь белую ткань сочится густое машинное масло, собирается и каплет с ребристого металла на землю. Потом, поймав блик электрического света, кровь блеснула алым, ярко и неестественно. Тело здоровяка колыхнулось, и стержень с хлюпом нырнул обратно в рану. Лысый грузным мешком повалился на асфальт. Позади стоял призрак механика, погибшего здесь в прошлом году.

Артем не мог пошевелиться. Только сердце пыталось вырваться, вышибить грудную клетку и убежать. Остальные внутренности, кажется, наполнились цементом, отяжелели и застыли.

Фигура привидения осветилась красным. Это зажглись огни аттракциона у него за спиной. «Адский поезд». Красные лампы погасли, врубились синие. Затем снова красные, снова синие. Отблески раскрашивали лужи, ложились на плечи мужчины, очерчивали каждую складку его спецовки. Тень съела лицо. Смотрел ли он сейчас на Артема? Должно быть, смотрел. Спустя несколько секунд он медленно развернулся и, гулко тюкая протезом, шагнул под арку с вывеской «Вход». Пропал за поворотом. Решетчатые ворота «Адского поезда» остались распахнуты.

Рядом с мертвым телом на асфальте намокал крохотный прямоугольник бумаги. Артем сунул руку в карман. Выпал! Краем глаза он уловил движение. А может, просто почувствовал мурашками на спине. Наверное, это помогло сдвинуться с места. Он быстро наклонился, схватив выпавший билет, затем преодолел арку и только тут решился оглянуться. Троица демонов вернулась: гигант шел слева, справа подбирался прыгун, по центру крохотными шажками приближалась девочка в платье. Мальчик поспешил укрыться за ограждением аттракциона, взошел на укрытый навесом и погруженный во мрак перрон. Вагонетка была готова, сиденья пустовали, за исключением одного. Механик не повернул головы. Ждал. Стараясь скрыть дрожь, сжимая билетик в руках, Артем уселся рядом.

– Вы меня помните? – Артем так тихо пробормотал эти слова, что не был уверен, сорвались ли они с уст или так и остались невысказанными. Колени прижало перекладиной, словно капкан захлопнулся. Что-то протяжно зашипело, вагонетка тронулась, плавно набирая ход.

Труп на соседнем сиденье слегка покачнулся. Под перестук колес вагончик занырнул в сине-красное мерцание, и теперь можно было разглядеть неподвижное лицо механика. Короткие слипшиеся волосы, складчатый лоб, кустистые брови. Веки полуопущены, трещинки морщин расходятся от уголков глаз. Отвисшие небритые щеки и недовольный рот. Обыкновенный, в общем-то, мужик под пятьдесят.

– Я ходил сюда… – произнес Артем громче, но ужас тотчас оборвал его, крепко схватив за горло. Он хотел сказать, что ходил сюда все прошлое лето, чтобы увидеть его, механика, ходил каждый день, поджидая, когда тот отправится чинить очередную поломку на аттракционах. Ходил и смотрел издалека, надеясь однажды решиться подойти ближе. Артем не смог этого сказать, потому что увидел, как мешки под глазами привидения подрагивают, съезжая вниз, оголяя сначала глазные яблоки, а затем и мерзкие рубиновые ниточки мышц. Кожа отслаивалась и сползала с лица, будто резиновая маска.

Вагонетка взобралась на первый пригорок, перевалила его и с шумом ухнула вниз. Кажется, высота здесь стала больше, чем была днем? Артем вцепился в поручень и снова взглянул на собеседника. У того беззвучно шевелились губы.

– Мама говорила… – только и сказал Артем. А хотел сказать, что мама говорила, будто отец их бросил и уехал в другой город, будто у него там другая семья, но Артем видел фотографии и узнал механика. Или думал, что узнал. Нижняя губа мертвеца опустилась, обнажились неровные мелкие зубы, сцепленные вместе. Кусок кожи и жировых наслоений отклеился и соскользнул с подбородка, плюхнувшись на колени хозяина. Затем отвалилась щека. Артему захотелось кричать, слезы выдавливали глаза изнутри, он отвернулся.

Внизу по металлическому скелету, поддерживающему хребет из рельсов, карабкалась тварь в длинной белой футболке. Чуть дальше на соседних путях выпрямился великан, он обернулся и протянул длинные угловатые грабли рук, намереваясь, кажется, схватить мчащуюся вагонетку. Тут Артем завопил так, что заболело горло.

Внезапно вся конструкция «Адского поезда» задребезжала, рельсы с оглушительным скрежетом выгнулись горбом. Вагонетка взмыла вверх, оставив гиганта далеко внизу. Артем кричал и кричал, пока безумный серпантин сам собой вырастал перед ними. Небо хлестало ледяными брызгами и загоралось то синим, то красным. Наконец подъем достиг пика, и перед тем как обрушиться вниз, мальчишка сумел выдохнуть:

– Дерьмо собачье.

А потом, оглянувшись на улыбающихся тварей, успел тихо спросить:

– Это они меня ищут?

Как ни странно, в этот раз призрак ответил. Покачал головой и приложил левую руку к груди. Из-за расползающихся тканей казалось, что он довольно скалится. Значит, демоны пришли за ним? Артем вновь заметил одного, когда вагончик загрохотал, низринувшись к земле. Создание в футболке находилось в десятке метров, но изловчилось и прыгнуло так, чтобы заскочить на проезжающий болид. Артем то ли не успел, то ли устал пугаться. Прижатое к сиденью тело давно одеревенело. Полет твари резко прервался: многометровый металлический прут вылетел из тьмы внизу, насадив на себя трепыхающегося уродца, будто сверчка – на булавку. Спустя мгновение стержень унес жертву ввысь. Следом тут и там поднимались новые копья. Впереди появился великан, отвратительная улыбка вспыхнула в пунцовой мгле. Его распяло сразу на трех прутьях.

Артем глянул на соседа, и пусть облик того уже мало напоминал местного механика, погибшего в результате несчастного случая прошлым летом, воспоминания, надежды и обиды накатили вновь. Вагонетка заложила очередной сумасшедший вираж и, кажется, уже шла к финишу.

Только на путях кто-то стоял.

Старушечья морда, безбровая, безгубая, безглазая. Ухмыляющаяся. Косички, платьишко, сандалики, хрупкие детские руки. Фигурку осветило мертвенно-синим, затем плеснуло красным. Вагонетка врезалась в девочку, и маленькое переломанное тельце завертелось в воздухе.

Артем зажмурился, но продолжал видеть. Солнечный день, кувыркающееся тело, билет на «Адский поезд». Обычно он просто слонялся между аттракционов, а тут вдруг решил прокатиться. И ему повезло. «Адский поезд» сломался, набитая народом вагонетка встала, проехав всего несколько метров. Послали за ремонтником, и это был он. Артем во все глаза смотрел, как невысокий усталый мужчина в комбинезоне взбирается к ним. Полуденная жара давила на макушку, люди вокруг вяло ворчали, а Артем злился. Он вдруг отчетливо понял, что вряд ли когда-нибудь окажется ближе к этому человеку. Никогда не заговорит с ним, опасаясь наткнуться на недоумение или насмешку. И даже если этот человек – действительно этот человек, что это меняет? Ведь он ушел. Бросил. Почему вагонетка вдруг пришла в движение? Могла ли это сделать ненависть Артема? Наверное, нет, ведь тогда жертвой должен был бы стать он сам.

Гонка прекратилась, а Артем еще долго не поднимал головы. Сидел, зажмурившись, и ревел. Огни погасли, навалилась непроглядная шелестящая тьма.

– Ты еще тут? – Артем осторожно нащупал жесткую спецовку. Оставался последний и такой дурацкий вопрос.

– Ты… – Мальчик всхлипнул. – Ты мой папа?

Призрак промолчал. Артем готов был расхохотаться, готов был закричать. Внутри что-то окончательно рухнуло, и стало свободнее. Артем протяжно выдохнул, чтобы успокоиться. Заметил, что рядом никого нет, и дождь почти перестал.

Уже понемногу светало, когда он, насквозь промокший, обхватив себя руками, пытаясь унять крупную дрожь, выбрался из «Адского поезда». Он не помнил, куда подевался билет. Наверное, выпал в вагончике. В тусклом розово-сером небе ветер трепал исчезающие клочья туч, словно старался как можно скорее избавиться от всех следов произошедшего. В лужах расходились круги от последних капель дождя, будто водомерка бегала. Артем осторожно обошел труп с бритой головой и кровавым пятном на всю спину, огляделся, пока не встретился взглядом с Женькой. Та уставилась пораженно, без радости, совершенно пустая. Рядом на бордюре, широко расставив ноги, сидел дядя Ильшат и сонно мял свое лицо в ладонях. Он никогда не поймет, что с ним случилось этой ночью. Будет выглядеть почти так же, как прежде, но прежним уже не станет. Пытаясь улыбнуться, Артем подошел к ним ближе. Женя продолжала пялиться так, будто что-то поняла, но не могла произнести. Вскоре они вовсе перестанут общаться, и не только потому, что этого потребуют встревоженные родители.

Конечно, Артем не знал, как все сложится, когда придумывал те жуткие истории в Интернете. Он вообще не задавался вопросом, зачем это делает. Наверное, хотел, чтобы этот почти незнакомый мужчина в рабочем комбинезоне продолжал жить. Хотя бы так, хотя бы в городских легендах, на словах. И конечно, Артем не думал, что тот и впрямь вернется с того света, и за его душой явятся демоны из ада… Дерьмо собачье.

Полицию уже вызвали, но оставаться на месте не было сил, и они, два подростка и один взрослый, двинулись по аллее в сторону выхода. Где-то впереди, за частоколом сосен, над городом вставало солнце. Артем шел чуть поодаль от остальных и часто оглядывался назад, в густые сумерки парка, будто видел там кого-то или надеялся еще увидеть.

Оксана Ветловская
Псевдо

Можно сказать, что искусство существует лишь потому, что мир плохо устроен.

Андрей Тарковский

Камарин не помнил тех времен, когда на киностудии его родного города еще что-то снимали. Он в ту эпоху, если верить условно-цветным фотографиям ностальгически горчичного позднесоветского оттенка, был толстым и косолапым белобрысым карапузом. И уже тогда, если верить родителям, был помешан на кино: не оттащить было от телевизора, пузатого брежневского «Рубина» с лакированными деревянными боками, по которым отец от души хлопал тяжелой ладонью, если цветная картинка вдруг проваливалась в ярко-лиловые тона. Телевизор, как и сам Камарин, понимал только подзатыльники и выправлял цветопередачу. Что же до трехлетки Камарина, то он после нагоняя отлипал наконец от движущейся картинки на экране и с обиженным ревом уходил в свою комнату.

Киностудию Камарин помнил уже по девяностым: это было большущее угловатое здание неподалеку от дома, ужасно ободранное, очень депрессивного больнично-зеленого цвета. Двери за тонкоколонными портиками стояли грубо заколоченные, окна нижних этажей топорщились вспучившейся от дождей фанерой. Выше окна при всем желании невозможно было заколотить: невероятно громадные, в частом переплете, высотой в два, а то и в три этажа, они слезились битыми стеклами и в любой, даже самый солнечный день хранили пасмурную серость, словно скрывая внутри здания некую таинственную сумеречную жизнь. Киностудия выходила фасадами сразу на две улицы, и везде вдоль нее росли тополя, тоже исполинские и очень старые, склонявшиеся над тротуарами, где на поребриках сидели и торговали всем на свете деловитые пенсионеры и мрачные мужики в кожанках. Товар раскладывался на картонках и перевернутых ящиках, а то и прямо на асфальте: кучи книг, вяленая рыба из местного водохранилища, сантехнические запчасти, вязаные носки и платки, антикварная мелочь, значки, бусы, трусы, картины, закатанные банки с огурцами. В этой мешанине вещей, словно вынесенных волной после кораблекрушения, и в бесконечности торговых рядов, стихийно образовавшихся на перекрестке центрального проспекта, было что-то вавилонское, да что там, апокалиптическое. Второклассник Камарин привычно проходил мимо, не глядя, барахло его не интересовало, ему до рези в желудке хотелось докторской колбасы и сникерсов. Хотя и от соленых огурцов он бы не отказался. Частенько дома было совершенно нечего есть, будто в блокаду: родители по несколько месяцев не видели зарплаты.

Однако на само здание киностудии Камарин заглядывался всегда. Каким-то чудом по знакомству родителям достался подержанный японский видеомагнитофон, чудом же подстыкованный к старорежимному мебельному телевизору, и Камарин постоянно выклянчивал у одноклассников видеокассеты в потертых картонных обложках. С видака телевизор показывал почему-то только черно-белую картинку, но это было неважно. В заэкранный мир голливудского кинематографа Камарин влюбился такой искренней и трепетной любовью, какой позже не дождалась ни одна из его девушек. На всю жизнь «Терминатор», «День независимости» и «Титаник» остались в его памяти черно-белыми. И в этом был особый шарм, та ощутимая грань, где сегодняшняя попса переходит в неувядающую классику. Уже тогда Камарин по-взрослому прикидывал, возможно ли снять масштабный киношедевр в раздавленном нищетой девяностых региональном промышленном центре, и выходило – нет, никак невозможно. О существовании камерного, авторского кино сидевший на голливудской диете Камарин тогда еще не подозревал. Но каждый день, возвращаясь из школы, он с почтением глядел на заброшенное здание киностудии, а здание, казалось, внимательно смотрело на него огромными запыленными окнами, будто признавая в нем своего, храня лишь им двоим известную тайну.

Камарин отчаянно мечтал снимать кино.

Когда он перешел в средние классы, городские власти наконец занялись бывшей киностудией, но как-то вяло: годами здание стояло в строительных лесах, служа приютом для бомжей и бездомных собак. Тополя спилили после того, как во время грозы несколько крупных ветвей сломались и рухнули прямо на стихийный рынок, убив кого-то из спешно сворачивающих свои картонные прилавки торговцев. Вскоре разогнали и рынок, а еще посковыривали от углов здания топорные рыжие коммерческие киоски – «комки» – забранные толстенными решетками, будто в ожидании нашествия зомби.

Когда Камарин вытянулся в худого сосредоточенного старшеклассника, бывшую киностудию все-таки отреставрировали, посадили вдоль нее молоденькие деревца и заселили за повеселевшие окна торговый центр. Здание стало чужим. Больше никто не смотрел на Камарина из заброшенного киносвятилища, незримо подмигивая ему, утверждая на избранном пути (отец, узнав, что Камарин собирается выучиться на режиссера, а не на юриста, взбесился, а мать плакала). Камарин понимал родителей – безденежья и неопределенности они на своем заводе наелись по самое горло, хуже них жил только художник этажом ниже, бессемейный, обтерханный, каждый день таскающий свою невнятную мазню в скверик, где обосновался «профильный» рынок живописцев, и бог знает на что напивающийся каждую субботу, символизирующий собой все риски «творческой профессии». Тем не менее отказываться от того, что зовется сопливым словом «мечта», Камарин не собирался.

Он закончил школу, после чего под ругань родителей, выделивших, однако, ему деньги на «одну попытку, только одну попытку!» уехал в Москву, где благополучно поступил во ВГИК. Он был не самым первым на вступительных испытаниях, но понравился преподавателям своей увлеченностью.

Его выпускная работа была в жанре мокьюментари, то есть – псевдодокументального кино. К тому времени давно уже отшумела знаменитая псевдодокументалка «Ведьма из Блэр», и сотни, если не тысячи начинающих режиссеров обломились на попытке разбогатеть и прославиться, сняв нечто подобное. Впрочем, Камарин и не собирался следовать их пути. Выросший на легкоусвояемой сахарной вате Голливуда и обсмотревшийся за пять лет учебы всякого зубодробительного артхауса, он уже нашел свой стиль: простая и понятная человеческая история в резких, даже шокирующих штрихах. Он искренне хотел рассказать свое – и за двадцать три дня, договорившись с ребятами из театральной студии и по много часов подряд не выпуская камеры из рук, отснял материал для кино о подростках из провинции: серые дворы, стычки с учителями, ссоры с родителями, драки, курево, водка, матерки, подъезды, где и ссут, и целуются; агрессивный быт против хрупкой мечты. Один из подростков рисовал картины, что вроде как показывали ему духи умерших, и по сюжету так и осталось загадкой, то ли парень действительно что-то видел, то ли был чокнутым. Фильм Камарина по рекомендации преподавателей повезли на международный кинофестиваль, где студенческая выпускная работа наделала много шума и взяла главный приз.

Ворота в большое кино распахнулись.

Дорога из аэропорта, с бесконечными бетонными заборами и угрюмыми перелесками, была бело-черно-серой, и такими же были промышленные окраины родного города, будто явленные с ранних кинолент Линча. Ближе к центру город выглядел куда живее: появилось много ярких новостроек, вообще отдельные кварталы по своему современному лоску ничуть не уступали Москве. Камарин ехал в такси к родительскому дому и думал об итогах десяти лет своей режиссерской карьеры. Итоги эти были полным дерьмом.

Все последние годы, звоня по скайпу родителям, а также изредка наведываясь погостить на пару дней, он лишь в самых общих чертах говорил о своих проектах. Но всевидящий Интернет выдавал Камарина с потрохами, родители пристально следили за его карьерой, смотрели все, что выходило на экраны с его именем в титрах, и, радуясь его финансовым успехам, натянуто улыбались, когда речь заходила о собственно фильмах. Выросшие на советском кинематографе, родители безошибочно определяли халтуру. У них хватало такта об этом не говорить. Но сейчас Камарин ехал на свадьбу сестры, там будут гости, и кто-нибудь наверняка заведет разговор про его работы… Камарину было плевать, когда его фильмы ругали незнакомые люди, отечественное кино вообще принято распекать на все корки, но почему-то тошнило при мысли о том, что словечком типа «говно» может припечатать его проекты кто-нибудь из бесцеремонной родни. Что фильмы говно, это он, в конце концов, и так знал.

Камарин попросил таксиста остановиться раньше, не у дома, а на парковке возле торгового центра – того самого, расположенного в бывшей киностудии. Никогда раньше туда не заходил. А тут – совсем забыл купить подарок сестре. Авось получится что-нибудь найти.

Однако с подарком не складывалось. Торговый центр, не выдерживающий конкуренции со свежеотстроенными и куда более навороченными комплексами (где имелись также кинозалы, бары и рестораны), явно хирел. Многие бутики стояли закрытые, их стеклянные перегородки занавешивала глухая серая пленка с логотипом центра. В прочих магазинах продавалась только одежда. Скучающие продавщицы провожали Камарина тусклыми взглядами. Поплутав по стеклянным коридорам, Камарин вышел в большое многоярусное помещение с эскалаторами, в котором его профессиональный взгляд сразу узнал перестроенный съемочный павильон. Он уже махнул рукой на подарок – потом придумает что-нибудь – и просто из любопытства поднялся наверх.

Там было сумеречно, необитаемо, тихо, только гудела вентиляция. Переделанные, но еще узнаваемые помещения киностудии навевали тоску и очень соответствовали настроению. Камарин знал, что когда-то давно здесь снимали весьма недурные фильмы: детские сказки, скромные советские мелодрамы и даже военное кино. Последний фильм на военную тему, которым занимался Камарин, рыхлый многосерийник с обилием пафосных диалогов, особенно отличился немецкими офицершами в черных мундирах, с выщипанными в нитку бровями и ярко накрашенными губами (только латексных плеток не хватало). Вообще, у любого историка этот сериал мог вызвать припадок с судорогами, но тем не менее его показывали в прайм-тайм и кто-то это смотрел, да так, что телеканал заказал продолжение псевдоисторического безобразия. Единственное, что было в затее хорошего – бюджетный откат, продюсеры были очень довольны, хороший кусок достался и Камарину.

Камарин посмотрел на себя в затянутое с обратной стороны серой пленкой стекло, показал отражению средний палец и вдруг заметил, что за стеклом, за смутно просвечивающей завесой кто-то ходит. А еще там стояли, кажется, тесно сдвинутые кушетки, на них лежали люди. Здесь что, открылась студия массажа? Вывески пока не было. Вдруг за перегородкой начали гулко кашлять – надрывно, с хрипами, бульканьем и клекотом, словно у кашлюна была последняя стадия туберкулеза или как минимум тяжелый хронический бронхит. Камарин брезгливо отшатнулся и быстрее пошел прочь. Еще не хватало сейчас наткнуться на рабочего или уборщика, больного какой-то дрянью.

Камарин мельком подумал, что вполне мог бы попытаться возродить киностудию. Собрать единомышленников, купить это здание… Его ум, уже прочно привыкший мыслить денежными категориями, сразу охарактеризовал идею как безнадежно провальную. Кому это нужно, в конце концов. В первую очередь ему самому на хрен не нужно. Тут не то что откатов не видать – тут и разориться недолго.

…А как все начиналось! После оглушительного дебюта Камарин снял еще пару артхаусных псевдодокументальных лент о подростках, довольно вторичных, но все же честных и получивших достойные отзывы. Дальше его пригласили снимать уже коммерческое кино, и все покатилось. Нет, его не пугали ни мизерные бюджеты, ни, как следствие, отсутствие звездных актеров, но ужасало то, как продюсеры понимали коммерческую целесообразность. Первый мало-мальски бюджетный фильм продюсеры так изуродовали ему еще на стадии сценария, что Камарин хотел просто плюнуть и уйти, но надо было двигаться дальше, так показать себя, чтобы бюджеты ему утверждали охотнее, и он, сжав зубы, доволок фильм до конца, хотя из задуманной драмы тот превратился в куцую дешевую мелодраму со слащавой концовкой. В довершение унижения при прокате фильм получил такие крохи, что любой режиссер в подобной ситуации почувствовал бы себя не просто изнасилованным, а еще и публично выпоротым за проституцию. С полнометражками вообще было так трудно, что Камарин, внутренне пометавшись несколько месяцев, ушел в производство сериалов, благо этого добра снимали очень много и бесперебойно. Из сериала тоже можно сделать шедевр. Однако жизнь сериал-мейкера оказалась значительно сложнее, чем про нее рассказывали учителя и старшие коллеги. Денег тут крутилось больше, и потому продюсеры были еще злее и непримиримее, коллектив – еще более полным яда и сплетен, и вообще быстро стало ясно, что в качестве продукта никто особо не заинтересован, потому что телевизионный многосерийник окупается рекламой, и по большому счету абсолютно все равно, чем заполнять промежутки между рекламой в прайм-тайм. Главное, чтоб легко жевалось – и ладно. Камарин пытался бороться, со скандалами бросал проекты, затем, увидев, как ширится вокруг него страшное пустое пространство, пришел каяться к тем же продюсерам, с которыми раньше разругался, кто-то милостиво принял его обратно, и Камарин постепенно просто привык. Просто продолжал работать, невзирая ни на что. Процесс привыкания походил на атрофию некоего глубоко расположенного нерва. В сериальном деле успех измеряли только коммерчески, и Камарин, постепенно пропитываясь нравами окружения, почувствовал вкус к деньгам, и деньги стали сначала утешением, а затем и оправданием пластиковым рамам в исторических вставках мыльных опер, через пень-колоду играющим актерам, растянутым водянистым сюжетам и всему прочему. Лет через пять-семь он с ужасом осознал, что разучивается разделять кино на плохое и хорошее. Отмирали какие-то вкусовые рецепторы. Дешевку и халтуру он определял теперь скорее умозрительно, но вот прибыльность нюхом чуял.

Месяц назад Камарин случайно встретил бывшего сокурсника-одногруппника. Тот так толком и не нашел себя, до сих пор мотался по съемным квартирам и в перерывах между какой-то скучной работой снимал никому не нужные артхаусные короткометражки, которые выкладывал на «Ютьюбе», и даже количество просмотров там было смешным. Выглядел одногруппник, оплывший и обрюзгший, старше лет на пятнадцать, хотя был ровесником. Камарин же носил подростковую асимметричную стрижку, идущую к его худощавому лицу, и шел под руку со своей новой девушкой, звездой «Инстаграма», в лазурных дредах, восхищавшей парадоксальной смесью живости ума и очаровательной пустоголовости. Он словно со стороны увидел себя, лощеного и успешного, и даже не пытался скрывать превосходства, хотя искренне захотел помочь товарищу и предложил ему работу. Тот сразу отказался. А затем произнес такое, что, как блуждающий осколок, осталось в Камарине до сих пор.

Он сказал: «Я-то всерьез думал, ты станешь русским Кэмероном. Отгрохаешь такое, что все охренеют. А какой ты Кэмерон. Ты так… Камарин и есть Камарин».

Эти слова прозвучали в голове и сейчас, пока Камарин спускался в холл бывшей киностудии. Злополучное здание до тошноты напомнило ему его проекты. Доход кому-то приносит вполне исправно, а в остальном – пустота, бессмысленность и никчемность.

В холле на небольшом возвышении стояло что-то вроде сувенира или декорации для любителей селфи – старая, полувековой давности, кинокамера с бобинами для пленки, на деревянной треноге. Видимо, владелец торгового центра оставил в качестве напоминания об истинном назначении здания. А может, воткнули хозяева пустующего мини-бара в холле. Бар назывался «Кина не будет». Как издевательство.

Когда Камарин подошел к дверям, отчетливо услышал, как по лестнице в безлюдный холл спускается кто-то на костылях. И кашляет. Но он не обернулся и поскорее вышел.

Свадебные церемонии навевали скуку. За годы московской жизни Камарин привык к торжествам совсем другого масштаба, и обклеенный розовыми сердечками обшарпанный подъезд, разномастный кортеж, визгливый тамада, стремительно напивающиеся дальние родственники – все вызывало смесь неловкости и желания куда-нибудь по-тихому смыться. Ресторан, правда, был приличный, таинственно затененный, со стилизованными под романскую древность круглыми сводами.

По профессиональной инерции Камарин вторым мысленным планом прикидывал, какие сцены можно было бы снять в таких декорациях, без интереса разглядывал гостей – про многих он понятия не имел, кто они такие, видимо, друзья сестры или родственники новоявленного зятя. Вяло боролся с желанием просто встать и тихо выйти, не дожидаясь очередного всплеска интереса со стороны этих людей. Все тут уже знали, что он довольно известный режиссер, многие хоть краем глаза, но смотрели его фильмы, и Камарин уже раз двести услышал бурные восторги (возможно, зря, но показавшиеся ему чудовищно фальшивыми), раз сто пятьдесят – вопросы, над чем сейчас работает (и заодно – когда женится), и около сотни раз ему предложили «историю из жизни», по которой срочно надобно снять оскароносный шедевр.

Камарин все-таки поднялся, думая пройтись немного по скверу перед рестораном и ради приличия вернуться потом обратно, но тут его бесцеремонно поймали за локоть. Оказалось – совершенно незнакомый парень с окладистой хипстерской бородой и в квадратных роговых очках такого размера, словно их собрали из двух форточек.

– Я смотрел кое-чего из ваших фильмов, – сообщил парень, дыша на Камарина ароматизаторами электронных сигарет.

– Чудесно. – Камарин снова попытался встать.

– Честно говоря, ваши сериалы – полное говно, – невозмутимо поделился парень.

– Ну, спасибо на добром слове. – Камарин стряхнул его ладонь со своего рукава и поднялся.

– Я хотел показать вам кое-что. – Парень достал айфон.

– Фильм собственного производства? – зло спросил Камарин.

– Да не беситесь вы так. – Парень с пониманием улыбнулся. – Вы смотрите веб-сериалы?

– У меня нет на это времени, – буркнул Камарин, отходя в сторону. Похоже, парень решил порекламировать себя в качестве создателя безбюджетного кино. Продвижением чужих проектов Камарин принципиально не занимался. Тем более – доморощенных, независимое кино сейчас снимают все кому не лень.

– Да погодите вы. – Парень тоже поднялся и потащился следом. – Слышали про веб-сериал «Самовар»?

– Нет, – отрезал Камарин.

– Ну, еще услышите. Псевдодокументалка. Вокруг нее на днях такой хайп поднялся. Снимает один наш, местный перец. Я подумал, вы можете с ним сработаться. У него стиль очень напоминает ваши ранние полнометражки. Вместе реально шедеврище сделаете!

Не хотел Камарин смотреть ни на какие кинопотуги местного «перца», и вообще он с трудом сдерживал себя, чтобы не послать бородатого парня по известному адресу, но тот уже открыл «Ютьюб» на айфоне – и Камарин замер на месте, у выхода из гремящего музыкой зала, с первых секунд завороженный ритмом монтажа и видеорядом. Плавающая камера, глухой звук, мрачные серые тона, ободранный коридор какой-то халупы – так он и сам снимал когда-то. Халупа, впрочем, оказалась разваливающейся больницей. Тесно поставленные койки, люди на них. Инвалиды. Безрукие, безногие. Где это снималось? Если без бюджета, то каким образом? Все выглядело до дрожи настоящим.

– Чего, залипли, ага? – обрадовался парень. – Все залипают.

Камарин сомнамбулически вытащил из рук парня айфон и уставился в экран. «Ютьюб»-канал принадлежал некоему Глинскому. Автор идеи, режиссер, оператор, монтажер. Ни разу о таком не слышал.

– А почему «Самовар»? – спросил Камарин, стремительно проваливаясь в реальность за крохотным экраном.

– Так вроде инвалидов войны когда-то называли. Тех, что без рук и без ног.

– По роману, что ли, снято? – Камарин смутно припомнил читанную в студенчестве книгу с таким же названием и на подобную тему.

– Нет. Чувак сам сценарий пишет.

– Офигеть, – от души сказал Камарин.

Тут хипстеру позвонила какая-то Катя, тот, извинившись, забрал телефон и отошел в сторону. Камарин услышал обрывки извинений и уверений, что парень именно на свадьбе сотрудницы, «а не где-нибудь там».

О хипстере Камарин тут же забыл. Он открыл «Ютьюб» на собственном телефоне, нашел канал Глинского и мысленно прямо-таки телепортировался в нищую больницу, переполненную инвалидами. Держа перед собой гаджет, отошел в дальний угол полутемного холла и там просидел до ночи, до конца празднества.

Первые три серии веб-сериала «Самовар» – все, что было выложено на канале на настоящий момент, – Камарин пересматривал всю ночь. Читал комментарии: пользователи ужасались, восторгались, исходили руганью, проклиная создателя фильма за эксплуатацию табуированной темы и очернение прошлого – в общем, жизнь на канале кипела вовсю, и нельзя было не восхититься хладнокровием автора, отвечавшего редко и рафинированно вежливо. Многие интересовались, где создатель откопал таких актеров и как создал – якобы с минимальным бюджетом – спецэффекты столь ужасающей правдивости. Черно-белый фильм был построен как серия ретрорепортажей и повествовал о страшных буднях провинциальной больницы, куда зачем-то свезли умирать инвалидов войны. В третьей серии присутствовала кошмарная сцена, как врач убивает безрукого калеку по его собственной просьбе смертельной дозой какого-то препарата.

Воистину документальная правдивость – вот чем так цепляла вся эта затея. В каждой минуте этого ютьюбовского фильма, снятого непонятно кем, человеком без имени и, судя по странице в соцсети, даже без кинематографического образования, сквозило столько ужасающей правды, сколько не набралось бы во всех камаринских фильмах, снятых им за всю жизнь. Это была филигранная работа, псевдодокументальное кино высшей пробы.

Камарин мучительно не понимал, как такое могла создать кучка энтузиастов.

Утром, с гудящей головой и ноющими заглазьями, он наконец закрыл на ноутбуке «Ютьюб» и написал в личные сообщения Глинскому. Он даже не знал, как этот Глинский выглядит (вместо фото на его личной странице висело изображение улыбающегося черного кота), настоящая ли это у него фамилия или сетевой псевдоним, не знал даже, сколько тому лет. Но впервые в жизни Камарин хотел предложить другому режиссеру сотрудничество. И впервые за много лет совершенно не задумывался о прибыльности проекта.

Глинский, судя по времени последнего появления в соцсети, был полуночником, и следовало ожидать, что он ответит только после полудня. Прошло несколько часов. Камарин с удивлением понял, что нервничает в ожидании ответа: почему-то он всерьез боялся, что Глинский может его послать, как давеча бывший сокурсник.

Однако создатель веб-сериала ответил и даже согласился встретиться.

Георгий Глинский оказался плюгавым молодым мужчиной, похожим на кота с собственной аватарки, только недокормленного: чернявый, с приплюснутой головой, треугольным лицом и большими зеленоватыми глазами. Даже в повадке его было что-то кошачье, неспешное, плавное и потому настораживающее, и говорил он тихим мягким голосом, с гладчайшей вежливостью.

– Очень рад нашей встрече. Ведь именно ваше замечательное творчество послужило мне вдохновением.

– Вы, конечно, имеете в виду мои ранние фильмы? – вырвалось у Камарина.

– Как ни странно, нет. Ваши ранние картины действительно очень неплохи. Даже местами хороши. Но в большей степени меня вдохновили ваши проекты последних лет. Их, знаете ли, смотрит вся страна…

– Ну так уж вся, – в замешательстве произнес Камарин. – Любопытно, а что такого вы в них нашли?

– Я могу говорить с вами откровенно?

– Разумеется.

– Вы меня простите…

– Вот только извиняться не надо. Говорите уж как есть.

– Дело в том, что ваши фильмы так потрясающе пусты, так изумительно фальшивы, так лживы и неестественны, что являются в своем роде шедеврами. Абсолютное дно. Пробивать уже некуда. Сферическое ничто в вакууме. Именно при просмотре очередного вашего сериала мне захотелось снять что-то кардинально иное. Наполненное самым весомым смыслом и голой правдой.

– Мда… – Камарин счел за лучшее покорно проглотить все услышанное. В конце концов, этот похожий на помойного кошака сам-себе-режиссер выдал сущую истину.

– Простите, пожалуйста, – повторил Глинский.

– Ладно. Вообще-то я хотел предложить вам сотрудничество. Эта штука, которую вы снимаете, – она может выйти далеко за пределы «Ютьюба». Могу поспорить, она даже может отхватить какую-нибудь кинопремию.

Чернявый пожал плечами.

– На самом деле я хотел просто показать людям эту историю. Про больницу – это ведь правда. Вы знаете, что когда-то на месте киностудии был военный госпиталь? Он стал одним из тех мест, куда после Великой Отечественной со всей страны свозили инвалидов. Так власти решили очистить крупные города от толп попрошаек. В рамках «борьбы с нищенством и паразитизмом». Самовары – так называли инвалидов, оставшихся вообще без конечностей. Танкисты – так называли безногих, передвигавшихся на тележках… О таком не принято говорить: сколько никому не нужных калек осталось после войны.

– Да, я читал. Но история про инвалидов была сильно раздута в девяностые. А может, вообще придумана. Это всего лишь городская легенда.

– Нет, все так и было. – Глинский глянул неожиданно жестко. – В середине пятидесятых в больнице случился пожар. До сих пор точно неизвестно, случайность это была или намеренный поджог. Медиков было мало, а калек – переполненные палаты. Почти никто не выбрался из огня. Представляете, сколько людей погибло? В конце пятидесятых на месте госпиталя построили киностудию. Вот такая история.

– Ну… – Камарин вздохнул, спорить ему не хотелось. – Надо сказать, я восхищаюсь вашей храбростью. Или безрассудством. Взять в качестве своего первого фильма настолько спорную и трудную тему… Вас уже распекают комментаторы на «Ютьюбе». Готовьтесь к тому, что будет дальше. Дерьма на вас выльют еще целые цистерны, гарантирую.

– Это неважно. Я показываю правду.

– Если можно, я бы хотел глянуть на ваши съемки.

Чернявый надолго задумался. Казалось, он колебался. Не хочет выдавать профессиональных секретов? Да какие секреты могут быть у создателя малобюджетных веб-фильмов?

– Так и быть, – сказал он наконец. – Можно. В конце концов, это будет полезно для вас… Только при двух условиях. Первое. Слушаться меня во всем. Второе. Не приставать к актерам с разговорами. Вообще не говорить с ними.

– Хорошо. – Камарин пожал плечами. Странновато, но ладно; мало ли что там за кухня у начинающего режиссера. Может, он сумел найти где-то группу настоящих калек. – Знаете, мне ведь и правда очень интересно, – добавил Камарин. – Но почему вы, новичок в кино, считаете, что это для меня полезно?

– Еще раз простите, но… – Глинский улыбнулся, и его почти застенчивая улыбка контрастировала с жестокостью слов: – Я ненавижу халтуру. В любой области. Особенно ненавижу халтуру в искусстве. Надеюсь, после того, что вы увидите на съемочной площадке, у вас надолго пропадет желание стряпать дешевку.

Ну точно – с настоящими калеками работает, решил Камарин. Ощущая растущее раздражение в адрес собеседника физически, как изжогу, он проглотил, однако, и это высказывание. Камарин не простил бы себе, если бы не узнал, как снимается кино, вынимающее из зрителя душу и будто пропускающее ее сквозь мясорубку. Он не был уверен, что сам когда-нибудь захочет снимать подобное, юношеских экспериментов с псевдодокументальной «жестью» было довольно. Но этого режиссера он хотел вытащить в мир большого кино, даже невзирая на раздражение, даже если потом сто раз пожалеет о своей помощи.

– Приходите сегодня к семи часам вечера на киностудию, – сказал Глинский. – Вход со двора. Подъезд номер один.

Камарин почему-то по-детски обрадовался и почти не удивился: значит, здание, завораживавшее его в школьные времена, еще оставалось приютом для достойного кино. Постройка была громадной, помимо торгового центра, там произрастало множество каких-то контор; видать, нашлось место и для небольшого съемочного павильона.

– Вы там арендуете помещение?

– Вроде того, – снова слегка улыбнулся Глинский. Его большие, светлые в прозелень пустоватые глаза с холодным любопытством наблюдали за собеседником.

В семь вечера Камарин стоял во дворе киностудии. Снег здесь почти растаял, последние лучи закатного солнца поднимались все выше по этажам высотного здания напротив, будто по шкале, отсчитывающей сумрак, что постепенно наливался в двор-колодец, точно в граненый стакан. Парковка, несмотря на довольно ранний час, пустовала. Не было видно и людей. Где-то наверху в бывшей киностудии раздражающе часто хлопало старое окно, дребезжа рамами. Его кто-то бесконечно то открывал, то закрывал с тупой монотонностью.

Из-за этой встречи Камарин опаздывал – да уже опоздал – на самолет, но ничуть не жалел. В Москве его никто особенно не ждал. С инстаграмщицей в голубых дредах он давно расстался, а что касается работы – уже одна мысль об очередном проекте вызывала тошноту. Вообще, впервые за многие годы в его жизни происходило что-то, пробуждающее искренний интерес. Что-то настоящее, а не привычный суррогат – якобы творческая работа и якобы искренние отношения. Псевдотворчество и псевдоотношения – иного он за последний десяток лет и не видел.

До назначенного времени Камарин читал в Сети статьи про историю киностудии. Действительно на ее месте раньше был военный госпиталь, и существовал любопытный пласт городских легенд, связанный с этим местом, – вроде как и сегодня в коридорах и бутиках торгового центра можно увидеть призраки инвалидов, заживо сгоревших в госпитале более полувека тому назад. А бывшие работники киностудии до сих пор рассказывают о полтергейстах, некогда мешавших съемочному процессу, особенно когда снимали фильмы про войну… Что-то похожее на эти байки Камарин слышал и в детстве, но пропускал мимо ушей. Его одноклассники боялись залезать в заброшенное здание: поговаривали, однажды там пропал подросток, пошел туда и не вернулся, а нашли его лишь через несколько дней, всего перемазанного в гари, поседевшего и совершенно сумасшедшего. Впрочем, Камарин тогда нисколько не интересовался походами по «заброшкам», все свободное время предпочитая тратить на кино.

Глинский, неприметный, одетый во все черное, появился рядом внезапно, точно призрак, Камарин аж вздрогнул. Двор уже погрузился в сумрак. Окно наверху по-прежнему равномерно хлопало. Сквозняк? После всего прочитанного о полтергейстах невольно становилось не по себе. Да еще припомнились слышанные на днях в торговом центре кашель и стук костылей. Камарин натужно усмехнулся. Умеет же человек сам себя напугать из-за ерунды.

– Добрый вечер. Пойдемте, – сказал Глинский.

– Почему тут везде так пусто?

– Аренда очень дорогая. Мало кто снимает.

– А как же вы…

– А я работаю тут охранником. И не плачу за съем помещений.

Заинтригованный, Камарин пошел следом: и как этот сам-себе-режиссер умудряется протащить сюда, выходит, без разрешения целую толпу народу? Судя по трем сериям, в фильме был задействован весьма основательный актерский состав.

Вдоль узкого коридора стоял офисный стол, с него на Камарина пялилась прямоугольным раструбом бленды бюджетная, но довольно приличная видеокамера. Глинский взял ее наизготовку, точно оружие. Посмотрел на часы.

– Почти половина восьмого. Именно в половину восьмого все и началось.

– Что именно?

– Пожар в госпитале. Продолжался до часу ночи. Если нам повезет, у вас будет достаточно времени, чтобы все рассмотреть.

– Не понимаю, о чем вы? – Камарину показалось, что собеседник заговаривается. Снова подкатило раздражение. Этот самоучка с «Ютьюба» был, конечно, талантлив, но притом крайне несимпатичен, и к тому же несколько не в себе.

Глинский обернулся и в упор посмотрел на Камарина. В полумраке служебного коридора его глаза, чудилось, слегка светились, будто у кошки.

– Правила помните? С теми, кого вы тут увидите, не разговаривать. Меня слушаться беспрекословно.

– Да в самом же деле! Я не понимаю ни хрена!

– Я тоже до сих пор не все понимаю. Хотя прочел все, что смог найти на эту тему. Есть теория, что живые существа оставляют энергетические отпечатки. В местах массовых смертей эти отпечатки наиболее сильны и отчетливы. По-видимому, они обладают каким-то остаточным разумом… Еще есть теория, что материи как таковой не существует, все во Вселенной по сути – энергия…

Камарин повернулся, чтобы уйти. Только экскурсии с сумасшедшим ему не хватало.

И вдруг рядом хлопнула полуоткрытая дверь. Сама по себе медленно-медленно отворилась и снова с треском захлопнулась. Камарин еще ничего толком не осознал, но за шиворот ему словно сыпанули ледяного бисера, мелко ссыпавшегося вдоль позвоночника.

– Все, началось, – с удовлетворением заявил Глинский. – Похоже, вы сумели вызвать их интерес. На меня одного они уже, увы, далеко не всегда реагируют, совсем привыкли, а материал снимать дальше надо…

– Кто – они? – тихо спросил Камарин, уже, впрочем, зная ответ.

– Мои псевдоактеры, – с холодной иронией усмехнулся Глинский.

С другой стороны хлопнула еще одна дверь, и еще; в пустых офисах послышались голоса.

– Здесь их увидеть довольно просто, – прибавил Глинский. – Они хотят быть увиденными. Потому что их убили. Сожгли заживо. Они хотят, чтобы об этом узнали. Пойдемте.

Камарин, не слушая, бросился к выходу, но отскочил обратно, потому что прямо на него, будто не видя, шел величавый мужчина с седой бородкой, в высоком белом колпаке и в медхалате, какие носили в советские времена. Врач выглядел… нормально. Не просвечивал или что-то такое. Но повернул в одно из пустых офисных помещений и просто… исчез.

Камарин беззвучно открыл рот и попятился обратно. Он не псих. Но он видел то, что видел.

– Так вы снимаете призраков. – Ему просто нужно было это произнести, чтобы до конца осознать. – Почему, как?..

– Как это началось? – Глинский слегка пожал плечами, качнув неповоротливой видеокамерой. – Когда-то я мечтал снимать кино, как и вы. Жизнь не позволила. Кстати, фамилия у меня, как вы понимаете, вовсе не Глинский, обычная дурацкая фамилия… Устроился сюда охранником. Сначала пугался всего, думал, спятил. Хотел уволиться. Потом понял, что показываются они не всем… что-то им от меня нужно. Я понял, что. И начал снимать. Но я им несколько приелся в качестве зрителя. А тут вы…

Все время, пока спутник говорил, Камарин по инерции шел вперед по коридору, и пространство вокруг неуловимо менялось – даже нельзя было сказать, в какой именно момент узкий гипсокартонный коридор превратился в просторный, крашенный масляной краской, а небольшие двери, исчадия убогого евроремонта, стали широкими, рассчитанными на то, чтобы провезти тяжелые больничные койки-каталки.

– Отчасти я даже привык ко всему этому, – прошептал рядом Глинский. – Но полностью привыкнуть невозможно.

Они медленно направились дальше. Все кругом было сумрачно-серое, с неожиданными и в чем-то неправильными источниками блеклого туманного освещения, и стены время от времени будто плыли в легкой дымке, слегка деформировались, чтобы затем снова вернуться на место. Камарин инстинктивно держался совсем рядом со спутником, почти вплотную: черт побери, ему было по-настоящему страшно, кроме того, донимало все-таки неслабое подозрение, что он попросту сошел с ума. Невольно он заглядывал в палаты – двери во всех стояли распахнутыми. Койки там были поставлены так тесно, что между ними можно было пройти только боком. И на всех койках лежали люди. Инвалиды. Калеки. В голову приходило страшное в своем цинизме слово «обрубки». У всех пациентов здесь не хватало как минимум двух конечностей. Больше всего повезло тем, у кого была рука и нога, такие сами передвигались с помощью костыля, неуклюжие, но приноровившись ловить равновесие, наклоняясь под странными углами. У большинства же отсутствовали либо обе руки, либо обе ноги. Страшнее всего было смотреть на тех, кому оторвало – или ампутировали – все конечности. Такие лежали на кроватях, укрытые крохотными, детскими одеялами, похожие не то на человеческих личинок, не то на младенцев-переростков, и их непомерно большие головы покоились на высоких подушках – угловатые, плохо выбритые головы взрослых, повидавших на своем веку все самое ужасное людей, с морщинистой задубевшей кожей и почему-то очень ясными, лучащимися глазами, словно наполненными битым хрусталем.

От всего увиденного Камарин не чувствовал собственных ног. Он вспомнил недавний свой сериал про войну, и, если бы можно было умереть от стыда, он, наверное, издох бы на месте. Он поймал себя на том, что, как ребенок, ловит за локоть Глинского, боясь потеряться в невозможной псевдореальности прошлого.

– Почему… почему вы думаете, что их убили? – пробормотал Камарин. – Они же воевали, они же герои, за что их убивать…

– Да кто теперь разберется, почему и за что, – сухо ответил Глинский. От его мягкой стелющейся вежливости не осталось и следа. – Мне самому интересно. Пожар они мне еще ни разу не показывали. Иногда мне кажется, они показывают только то, что моя психика способна выдержать.

Доктора, медсестры, ходячие инвалиды – они двигались навстречу так, словно это Камарин и Глинский были призраками. Персонал и пациентов приходилось обходить. Очень жутко становилось при мысли о том, что их можно ненароком коснуться.

– Они нас не видят?

– Не знаю. Возможно, чувствуют. Ни в коем случае не заговаривайте с ними. Мы балансируем на самой грани между их миром и нашим. Что бы ни случилось, не устанавливайте с ними контакт…

– А что тогда будет?

– Ничего хорошего.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, и все, – ответил Глинский таким тоном, что Камарин понял: лучше заткнуться.

Коридор вывел в обширное помещение, вроде зала, где стояли столы и скамьи. Здесь, похоже, обучали общественно полезной работе тех инвалидов, кто мог делать хоть что-то. Камарин увидел безногих, которых учили шить обувь, увидел, как безрукий печатает пальцами ног на пишущей машинке, увидел, как парень учится писать с помощью обрубков рук – и на правой, и на левой не было кистей, локтевая и лучевая кости жутко торчали, по отдельности обтянутые кожей. Парень старался удержать в этих обрубках карандаш. Камарина слегка затошнило.

Совсем рядом на скамье сидел инвалид без руки и ноги, он пытался поднять упавший костыль. Это был старый солдат, возраста отца Камарина, даже лицом похож: с глубоко посаженными глазами и резкими прямыми складками на щеках. Он сдвигался на самый край скамьи, наклонялся, едва не падая, и все никак не мог дотянуться. И вдруг посмотрел прямо на Камарина, глаза в глаза.

– Сынок, – сказал солдат. – Сынок, ну помоги мне.

Камарин рефлекторно нагнулся за костылем.

– Эй! – Глинский, стоявший спиной и снимавший на камеру парня с оторванными кистями, резко обернулся.

– Спасибо, сынок, – сказал старый солдат.

– Пожалуйста, – машинально ответил Камарин. И в этот миг словно выключили свет. Тьма опустилась так резко, что Камарину почудилось, будто он потерял сознание.

Постепенно тьму рассеяло тусклое, дымчатое серое сияние из окон. В помещении посветлело, и стало ясно, что зал – совершенно черный от сажи, выгоревший, с закопченными стенами. От столов и скамей остались обугленные, обглоданные огнем деревяшки. И не сразу Камарин разглядел, что кучи пепла у окон – это до костей обгоревшие трупы.

– Мать вашу, – пробормотал Камарин, озираясь, отчаянно не желая верить, что по горло вляпался. – Георгий! Кто-нибудь!..

Холодный воздух горчил и кислил от влажной гари. Все кругом было ужасающе настоящим. Хрустели под ногами обломки. Если это была призрачная реальность – черт, она выглядела слишком материальной.

В панике Камарин заметался по выгоревшему залу. Непроглядно черные глотки коридоров пугали. Взгляд уперся в череду мягко сияющих окон, будто забранных матовым стеклом – почему оно не разбито? И что за ним? Быть может, если разбить стекло – морок уйдет?

Камарин поднял обугленную деревяшку (совершенно настоящую, тяжелую, пачкавшую руки сажей) и изо всех сил саданул ею по ближайшему стеклу. Вместо стекла на окне оказалась какая-то пленка, невероятно прочная, тугая, словно даже живая – как Камарин ни бил в нее, как ни растягивал руками, она не рвалась – это напоминало некоторые кошмары, когда вроде силишься проснуться, пытаешься даже встать, но сознание только зря барахтается в трясине сна, и спустя миг, час, вечность наконец просыпаешься мокрый от ужаса…

Может, я умер, думал Камарин. Может, я тоже призрак? Или этот чертов сам-себе-режиссер треснул меня чем-то по башке, едва я зашел в здание, и все остальное – лишь видения, порожденные травмированным мозгом?

Может, я просто сошел с ума?..

Камарин не знал, сколько времени прошло. Его телефон не видел сеть и показывал почему-то 10:30 утра. Хорошо хоть, батарея была почти полностью заряжена. Он сидел прямо на полу, засыпанном обломками и пеплом, покачивался из стороны в сторону, как полоумный, и вспоминал рассказы времен своего детства – о пропавшем в заброшенной киностудии подростке. Зачем призраки забрали его? А зачем они забрали Камарина? Чего они хотят?

«Они хотят быть увиденными, – вспомнились слова Глинского. – Иногда мне кажется, они показывают только то, что моя психика способна выдержать».

– Что вы мне хотите показать? – прошептал Камарин, чувствуя вкус пепла на губах. – Что? – повторил он громче. – Что я должен сделать?!

Мертвое призрачное здание ответило лишь тишиной.

Тогда Камарин поднялся и направился в один из коридоров. Должен же быть выход… Коридор оказался не так темен, как почудилось поначалу. Тусклый холодный свет проникал из распахнутых настежь дверей, за которыми были выгоревшие палаты: черные металлические остовы кроватей с обугленными, рассыпающимися слоистым пеплом телами. Многие тут не то что не могли бежать, когда начался пожар, – не могли даже подняться.

Но больше сгоревших тел Камарина ужаснули разводы на стенах. Сначала он не понимал, что движется на периферии зрения, то и дело шарахался в сторону и оглядывался. А потом сообразил, что разводы копоти и трещины в отслоившейся краске не хаотичны, они складываются в изображения лиц, и лица эти, полные боли, таращили глаза, беззвучно разевали рты. Сначала Камарин не верил себе, затем просто смотрел, загипнотизированный ужасом, и в конце концов зачем-то достал смартфон – заснять увиденное как доказательство, что ему не мерещилось, на случай, если он все-таки выберется отсюда живым. И тогда лица начали постепенно таять, словно погружаться в стены. На экране смартфона это выглядело как заставка для заглавных титров фильма, и Камарин понял, что от него нужно.

Больше он не выключал камеру. Просто шел вперед, держа телефон перед собой, надеясь, что батареи хватит на все, что ему – почему-то именно ему – хотят показать. Быть может, потому, что именно он способен все это выдержать без вреда для рассудка.

Он снимал выгоревшие палаты с безрукими и безногими телами на койках. Снимал окна, возле которых лежали обгоревшие тела тех, кто пытался выбраться. Затем холодный свет сменил оттенок, затеплился кроваво, и, идя дальше, Камарин видел – и снимал – палаты в огне, где за стеной пламени корчились и вопили люди. Затем видел – и снимал, – как пламя безудержно распространяется по деревянным перекрытиям, сначала закрадываясь в палаты легким дымом, затем робкими языками, и вот уже начиная бушевать, пожирая все на своем пути. Перед Камариным словно прокручивали нарезку эпизодов в обратном порядке. Он совершенно ошалел, почти отупел, у него онемела поднятая рука, но он продолжал снимать – возможно, он действительно был одним из немногих, кто сумел бы не убежать от рвущегося навстречу пламени и от диких криков, кто просто продолжал бы делать свою работу. Просто продолжал бы снимать материал для кино.

…Следующая палата оказывается еще невредимой, с белоснежными койками, с тихо лежащими на них беспомощными людьми. И здесь в полстены – чисто вымытое прозрачное окно, за которым виднеется заросший березами вечереющий двор и какой-то парень, старшеклассник. Он замахивается в окно бутылкой с зажигательной смесью. Лицо этого парня. Его можно разглядеть только из окна. И видно его вполне отчетливо – даже на экране телефона.

Лицо преступника. Отчего-то оно кажется Камарину смутно знакомым – и, будто со стороны, кем-то явно подсказанная, приходит мысль, что оно похоже на лицо местного партийного деятеля, памятник которому стоит через два квартала.

Следующая палата – и через окно Камарин видит все тот же двор с глухим забором, и инвалидов на прогулке: их вывозили в креслах-каталках, укутанными в одеяла, да так и оставляли подышать сырым весенним воздухом. Видит и того же самого парня с приятелями: они залезли на забор просто ради праздного любопытства, от нечего делать, поглазеть на свезенных со всей страны самоваров. Слово за слово, оскорбление за оскорбление. «Чего вылупился», «Да пошли вы», «Было бы на чем идти», «Тогда катитесь». А затем дружное «Щенок!», «Бездельник!» и «Ничтожество!». Все то же самое, что парень каждый день слышит от отца, каждый день, много лет, но в высокопоставленного отца он не может швырнуть бутылкой с горючим, а в этих инвалидов – запросто.

Скорее всего, дело о поджоге замяли.

Наверняка никто так и не узнал.

Очень вероятно, никто уже так и не узнал бы никогда.

Быть может, Камарина уже готовы отпустить (как прежде отпустили Глинского, как отпустили подростка, хотя тот ничего никому не рассказал об увиденном, а попросту сошел с ума). Ведь он заснял все, что следовало. Но он идет и идет вперед, завороженный кадрами на экране – наконец-то настоящими, наконец-то предназначенными что-то поведать миру, наконец-то несущими подлинный смысл.

Александр Матюхин
Они кричат

Если незачем жить, тогда и умирать вроде бы тоже незачем, ведь так?

Клайв Баркер

Они всегда появляются незаметно.

Вот вы заходите в общей толчее в самолет. Пока еще не душно, значок туалета «свободен», мир сужается до размеров салона, и как-то сразу хочется пригнуть голову, сжаться, стать чуточку меньше. Стюардессы улыбаются, подсказывают, а люди пробираются между кресел, стягивают куртки, укладывают вещи. В воздухе витает запах предстоящего полета.

Вы садитесь, скажем, на 12E, поворачиваете голову, чтобы посмотреть в иллюминатор, а потом в блике оргстекла замечаете, что в кресле у прохода уже кто-то сидит.

Это может быть кто угодно: старик, девушка, представительный мужчина, десятилетний ребенок. Или, например, пожилая женщина в темно-бордовом пальто, со старой вязаной шапочкой на голове, из-под которой выбиваются тонкие фиолетовые волоски. Вы видите ее морщинистую шею, помаду, неровно нанесенную на губы, и еще черные пятнышки на щеках и на лбу.

Женщина дремлет. Они всегда дремлют, даже если посадка еще не закончилась, до начала взлета минут двадцать, а вокруг суетятся и рассаживаются пассажиры.

Кажется, женщина едва коснулась головой спинки кресла, а уже закрыла глаза. Ей все равно, что происходит вокруг. Им всегда все равно, до поры до времени.

Вы можете дотронуться до ее локтя, спросить что-нибудь. И даже, может быть, у нее задрожат веки, приоткроется рот, вырвется тяжелый вздох, но больше реакции не последует. Как будто самолет – это единственное место, где она может как следует выспаться.

Вы ждете, когда закончится посадка, листаете журнал, выслушиваете стюардесс, которые рассказывают о технике безопасности.

Потом начинается взлет, мигает освещение, где-то пронзительно повизгивает ребенок.

«Просим не отстегивать ремни и не ходить по салону, пока самолет не наберет нужную высоту».

В иллюминаторе появляются тяжелые облака.

Потом вам приносят кофе или чай на выбор, что-то горячее, бутерброд и газету. Два часа, полет нормальный. Вы вроде бы нервничали вначале, но потом успокоились. Вид очереди перед туалетом вселяет уверенность в завтрашнем дне.

А женщина или ей подобные продолжают дремать.

Им неинтересны бесплатный обед и разговоры вокруг. Их не волнует, что кто-то бегает по проходу и слишком громко слушает музыку. Таких людей в самолете интересует только сон.

Говоря начистоту, вам лучше надеяться, что женщина или ей подобные не проснутся. Лучше, чтобы они не открывали глаз. Пусть дремлют до того момента, пока шасси самолета не коснутся земли.

Полет нормальный, помните?

«Мы совершили посадку…» и так далее.

Люди вокруг начнут аплодировать, потом включат мобильники, достанут с полок вещи, позвонят родным и поспешат в едином порыве поскорее покинуть борт.

А вы, отвлекшись на полминуты или даже всего лишь моргнув, обнаружите, что соседнее кресло опустело. Спящий человек уже куда-то пропал. Убежал, что ли, расталкивая локтями очередь? Только вмятина от его головы на спинке подсказывает, что тут вообще кто-то был.

Вы будете крутить в голове образ спящего человека, пока направляетесь к трапу. Возможно, вы вспомните о нем мимолетом, когда будете рассказывать знакомым о полете. Но через пару дней – а то и раньше – будете убеждены, что никого рядом с вами не было. Почти наверняка кресло было свободно. Даже билет на него не продавали.

Проверьте.

– Ты слышал об этой легенде? – спросил Вовка вместо приветствия. – Про спящих в самолете. Которые появляются из ниоткуда и исчезают в никуда?

Он лежал на диване, укрытый пледом до пояса, так что складывалось впечатление, будто с ногами у Вовки все в порядке, хотя я знал, что это не так.

Авиакатастрофа, случившаяся чуть больше четырех месяцев назад, внесла коррективы в Вовкину внешность. Лоб, правый висок и щеку пересекал вертикальный кривой шрам. Из лица выудили несколько осколков. Сломано четыре пальца на руках. Есть четыре перелома на ногах. Что-то жуткое с левой коленкой и с ребрами. А в глаза две недели кололи адреналин, чтобы выдавить стеклянную крошку. Так себе удовольствие.

Я остановился на пороге комнаты, ощущая нерешительность. Хотя, казалось бы, с чего? Заглядывал сюда раньше чуть ли не каждый месяц. Сколько пива было выпито с Вовкой перед телевизором и за игрой в «плойку». Сколько съедено чипсов!

Тем не менее на каком-то подсознательном уровне ощущалось, что квартира уже не такая знакомая и привычная, как раньше. Так бывает с местами, где давно не был. Особенно, если точно знаешь, что что-то изменилось.

– Проходи, чего встал? – Вовка махнул рукой. – Тебе приглашения не нужно, ты всегда гость дорогой.

Первое, что я заметил, – стол под телевизором был завален папками, старыми такими скоросшивателями. А из них торчали газетные вырезки, куски распечаток, какие-то сканы. Рядом валялись зеленые тетради и множество ручек. Пара тетрадок оказались раскрыты, они были исписаны размашистым и небрежным почерком и заклеены фотографиями: самолеты в огне, сцены авиакатастроф, пожарные машины на взлетной полосе.

Тома, Вовкина жена, рассказывала, что после авиакатастрофы у Вовки начались «заскоки». Ввела меня в курс дела.

– Их называют смотрителями, – продолжил Вовка. – В некотором роде это – призраки. Фантомы. Они есть в каждом самолете. Если задаться целью и проверить факты, то всегда можно наткнуться на такого вот человека, который дремлет от начала и до конца. Хрен его разбудишь. Ни чаю ему не надо, ни в туалет. Сидит на свободном месте, куда не продавался билет. Как он попал в самолет, куда делся? Непонятно. Но он есть.

– Смотрители, ага, – кивнул я. По телевизору шла передача об авиакатастрофах, которые удалось скрыть правительству. Судя по всему – запись. Мужчина в строгом костюме говорил о «Боинге», исчезнувшем в Якутии в середине семидесятых.

Вовка выразительно на меня посмотрел:

– Сань, ты-то можешь не притворяться, – сказал он. – Не веришь, так и скажи.

– Во что тут верить? Я пришел проведать, столько времени не виделись, а ты мне с порога про призраков в самолете. Нормально, да? Смотрители какие-то. За чем они смотрят? Чтобы кофе горячий раздавали вовремя, или чтобы дети не орали на переднем сиденье?

Я осекся. Вовка смотрел на меня так, что сразу стало ясно – он меня не понимает, не хочет понимать. Он искренне верил в то, о чем сейчас говорил. Об этом Тома тоже рассказывала. Авиакатастрофа сломала что-то в его сознании. Травмы, знаете ли, не всегда бывают физическими.

Мы с Вовкой много лет работали в одной строительной компании. Не то чтобы были близкими друзьями поначалу – пересекались иногда в курилке, болтали о фильмах и автомобилях, о чем-то несущественном, рабочем. Вряд ли я бы выделил его из полусотни других сотрудников.

Однако пару лет назад на корпоративной вечеринке выяснилось, что Вовкина жена Тома – моя одноклассница. Забавное стечение обстоятельств, если учитывать, что мы оба из Мурманска, а оказались в Питере.

Тому я хорошо помнил, как и она меня. В школе мы тусовались в одной компании, а в старших классах даже слегка флиртовали, как и положено шестнадцатилетним подросткам. Ничем особым наш флирт тогда не закончился – разве что я прекрасно помнил, как танцевал с ней на выпускном вечере. Тома меня очаровала, в нарядном платье она выглядела шикарно и не по годам сексуально. Пока мы танцевали, я прокручивал в голове варианты действий, которые должны были увенчаться грандиозным финалом: мы с Томой один на один, целуемся, гладим друг друга, я кладу ладонь ей на грудь, а потом… а потом нас закружило водоворотом выпускного; танцы, море алкоголя, спрятанного от учителей, ночная прогулка к берегу Баренцева моря, сжигание корабликов «на удачу», слезы счастья или грусти по прошедшей школьной молодости, и наутро я проснулся с мыслью о похмелье и ни о каком свидании с Томой больше не вспоминал.

На корпоративе же строительной фирмы наша встреча быстро превратилась в калейдоскоп воспоминаний. Мы перемыли косточки старым учителям, бывшим одноклассникам, проследили каждый свою судьбу (я отучился в техникуме, отслужил, потом перешел на контракт, а затем уволился к чертям и вот теперь прозябал на должности корректировщика стеллажей; она получила высшее образование, что-то, связанное с маркетингом, долго болталась по мелким фирмам, набираясь опыта, потом нашла постоянное место и крутится там, ищет себя, хоть и не так настойчиво, как раньше).

Вечер прошел быстро, вечера нам не хватило, мы договорились встретиться еще, поболтать.

Я стал наведываться в гости, познакомился с Вовкой поближе. Выяснилось, что у нас с ним много общих тем для разговоров, помимо работы, автомобилей и фильмов. Он увлекался играми, разбирался в вине и уже несколько лет учился на разработчика приложений. У него была мечта стать программистом и уехать в Амстердам.

Будучи интровертом, он почти никого не впускал в свой круг общения. Комфортно ему было только в Интернете, как это часто случается в современном обществе. «Офлайн» Вовку зачастую тяготил. Если у Томы оказалось множество подруг, то Вовка смотрелся одиноким волком. Я долгое время подозревал, что стал единственным его знакомым, кому разрешено сидеть на диване, пить пиво и звонить в любое время дня и ночи. Мы оба записались на курсы английского, хотя я часто пропускал занятия, а Вовка вгрызался в язык, будто голодный пес, и постоянно подтрунивал надо мной из-за моей лени и нерасторопности.

Я же оказался первым на работе, кто узнал о страшной авиакатастрофе, в которой из ста тридцати пассажиров выжил только Вовка. Самолет, садившийся в аэропорту Ростова, зацепил крылом какую-то антенну и рухнул на взлетную полосу.

Почти сразу же мне позвонила Тома, а уже через полчаса я заехал за ней, и мы рванули в аэропорт. Мы прилетели в Ростов из Питера и топтали коридоры больницы, стараясь выпытать информацию хоть у кого-нибудь. Потом нас провели в реанимацию, врач монотонно бубнил что-то себе под нос. Обрывки фраз: «надежда есть», «состояние тяжелое», «будьте готовы к…».

Тома беззвучно плакала, вцепившись мне в плечо.

Я улетел обратно в Питер через неделю, когда Вовка впервые открыл глаза. А увидел его только сейчас, спустя четыре месяца. С тех пор как будто прошла вечность. Со слов Томы – все очень сильно изменилось. Очень.

– Чего так долго не навещал? – пытливо спросил Вовка. – Я обидеться мог.

– А кто работать будет? Твой план на меня перецепили, сказали, мол, давай за двоих напрягись, помоги коллективу.

– Ну ты и напрягся?

– Как лошадь. Шесть командировок. Облетал половину страны. В Тюмени две недели… в Омске застрял. Был бы женат, жена бы уже давно меня бросила. Вот свободная минутка появилась, вырвался.

Вовка перевел взгляд на папки, заполонившие стол. Глаза у него были красные, а вокруг все еще темнели пятна синяков с желтыми прожилками. Шрам набух и как будто пульсировал.

– Знаешь продолжение легенды? – Голос его стал серьезным и тихим.

– Там есть продолжение?

– Ага. Суть в том, что эти смотрящие в самолете иногда просыпаются. Во время полета. Они открывают глаза и начинают кричать. Вместо глаз у них черные дыры. А изо рта исходит запах гнили и смерти. Они вопят так, что закладывает уши. Орут, рычат, стонут, истерично визжат! И знаешь, что это означает? Что самолет сейчас упадет. Когда фантом кричит – самолет разбивается. Такие дела.

Тома и об этом меня предупредила. Говорит, Вовка со своими «заскоками» ужасно ее вымотал. Она готова была ухаживать за больным любимым человеком, менять бинты, таскать его в туалет, обмывать, готовить еду, кормить с ложечки – но оказалась бессильна перед воспалившейся, будто гнойник, фантазией. Это как удар под дых, когда не ожидаешь.

– Рядом со мной дремала старушка в пальто. Я не видел, как она появилась и куда дела вещи. Помню, что повернулся, а она уже дремлет. Была тихой весь полет. Я бы о ней и не вспомнил, наверное. А на посадке она проснулась. – Вовка шумно сглотнул. – Господи, да я такого в жизни не видел! У нее глаза будто наполнены черным желе! Чернота эта вываливалась из глазниц… А потом старуха открыла рот – я увидел ее редкие зубы и тонкий бледный язык, – и начала орать! Орала и орала секунд тридцать! К ней бежала стюардесса в тот момент, когда самолет упал. И я тебе готов поклясться, что видел, как старуха исчезла. Раз – и нет ее!.. А потом в салоне лопнули иллюминаторы, и рядом со мной разорвало корпус. Бежавшая стюардесса взмыла в воздух, ее унесло куда-то в хвостовую часть… Я слышал только крики. Сплошной поток непрекращающихся криков… Все вокруг оказалось в дыму. Нас затрясло. Ремни сдавили живот, да так, что меня почти сразу же стошнило. Проклятая рыба… Я помню запах дыма и гнили. Невероятный запах тухлятины. И еще помню, как лопнули глаза. Очень страшное ощущение. Я и сейчас ничего толком не вижу, все как будто в тумане. Только адреналин помогает сфокусироваться, но ненадолго…

Он был абсолютно спокоен, говорил негромко и то и дело поглядывал куда-то в угол около телевизора, будто высматривал что-то.

– Тебе повезло, вообще-то, а ты тут про всяких старушек вспоминаешь, – сказал я. – Вон, апельсинов принес. Будешь?

– Какие апельсины, – отмахнулся Вовка. – Все думают, что у меня галлюцинации и этот… синдром какой-то. После катастроф развивается. Короче, я постоянно слышу шумы в голове, крики. Сны мне снятся страшные. И еще… вижу разное. Тома притворяется, будто верит мне. Я ее попросил найти мне истории про авиакатастрофы. Все, что есть. Она выкачала из Интернета кучу информации, побегала по библиотекам, принесла газеты. Читает, своими глазами видит, что я не выдумываю, а все равно не верит. Знаешь, сколько всего про них написано?

О да, я знал. Вовка и до авиакатастрофы был дотошным, в хорошем смысле слова, но тут сделался совершенно неуправляемым. Он гонял Тому по газетным киоскам и книжным магазинам, заставлял рыться в Интернете, выкачивать тонны сомнительных сведений. Тома вела переписку с несколькими экстрасенсами, ведьмами и колдунами. Книги и журналы подписывались, систематизировались и складывались аккуратными стопками в соседней комнате. Распечатки подшивались. Сам же Вовка, как только научился заново держать в руках ручку, принялся исписывать школьные тетрадки различными теориями, догадками и найденными на страницах желтой прессы фактами. Его жизнь сейчас крутилась только вокруг призраков в самолетах. Ничто другое Вовку не интересовало.

– Ты уж извини, – сказал я. – Не было времени изучить вопрос. По командировкам шлялся, там не до призраков.

– Я бы и сам забил на это дело. Но не отпускает. Видишь ли, Сань, я единственный, кто выжил. Что-то пошло не так, наверное. Никто не выживает в самолетах с кричащими призраками. Есть только записи разговоров и криков. Догадки. Легенды. Слухи. А я вот выжил. И старушка эта, в пальто… я ее до сих пор вижу.

Вовка ткнул пальцем в небольшой зазор между аквариумом и телевизором, куда ранее поглядывал. Там шевелилась от сквозняка прозрачная занавеска.

– Затаилась, с-сука. Смотрит на меня. Шевелит губами. Глаза у нее открыты, а в них чернота, похожая на куски желе. Верхняя пуговка на пальто расстегнута, и я могу разглядеть ее складки на шее и ворот белой блузки. Знаешь, Сань, у нее помада какая-то не красная, а лиловая, что ли. А кожа желтоватая, морщинистая. Тетке лет восемьдесят, не меньше. Все смотрит и смотрит на меня.

Я почувствовал холодок на затылке, повернул голову. Никого, естественно, не увидел, но Вовка смотрел в какую-то неуловимую точку и продолжал описывать так, будто перед ним действительно кто-то стоял.

– Шапка у нее дурацкая, вязаная. А из-под нее волосы лезут. Седые, понятное дело, но покрашенные. Такие завитки вокруг ушей, на лбу. И еще брови рыжие, будто йодом намазаны. Нелепость…

– Вовка! – буркнул я, и он отвлекся. – Ты серьезно сейчас? Прямо так и стоит? Как в играх-страшилках?

Вовка задумчиво нахмурился, будто забыл, что я нахожусь в комнате, и вот только сейчас вспомнил. Потом заговорил снова:

– Она, наверное, ждет, когда я умру. Я должен был разбиться, но этого не произошло. Мы каким-то образом оказались вместе. Что я сделал? Спас ее? От чего? Она же смотритель. Может быть, она меня спасла? Не знаю. Я после аварии вообще ничего не видел, потому что осколки в глазах. А затем адреналин начали колоть, я проморгался, сквозь туман разглядел ее – затаилась! Кто такая? Шевелит губами. Что-то сказать хочет, а не понять, что.

Он отвел взгляд в сторону. Моргнул, будто вышел из оцепенения, и не замолчал, как я ожидал, а продолжил:

– Я когда в первый раз ее увидел, чуть с ума не сошел от страха. Спать не мог. Насилу себя заставлял. Представляешь, что это вообще такое? Тоже подумал, что это у меня в голове, галлюцинации, видения разные. Прикидывал то да се. Но потом понял, что вижу взаправду. Потому что ну не может быть она галлюцинацией… Думаю, что с ней делать. Накачал информации, читаю. В Интернете же все можно найти, да?.. Томке не говорю, ей и так тяжело. А старуха, пока я в комнате, стоит у аквариума, не двигается. Я в кухню перебираюсь – она уже там, между холодильником и батареей. Думаю, если на улицу выйду, она тоже за мной последует. Всюду за мной. Чего-то хочет, наверное.

– Ерунда какая-то, – сказал я, разглядывая пустующий угол. – Вовка, тебе таблетки какие-нибудь надо тяпнуть. Вызови врача, объясни проблему. Я уверен, что такая фигня лечится.

– Ага, лечится, – ответил Вовка. – Только, Сань, я же ее в самолете с самого начала увидел. И когда орать она начала, ее все слышали. Все, кто уже умер. На нас люди оборачивались, стюардесса бежала… И, потом, почитай заметки. Возьми одну папку, полистай на досуге. Я много чего собрал о смотрящих. Как они возникают, как исчезают. Стюардессы о них знают, но помалкивают. Кому охота, чтобы тебя считали сумасшедшим? Я тебя не уговариваю, Сань. Я тебе потому и рассказал, что ты рационалист. Знал, что не поверишь. Но и за психа меня считать не будешь, да?

Я взял со стола папку с вырезками, наугад, запихнул под мышку.

– Вовка, я пойду, что ли. На недельке еще забегу. Ты, если что, звони, не теряйся.

Вовка не смотрел на меня. Он пялился в пространство около аквариума.

Тома сказала, что она вчитывалась только в первые заметки. Поначалу интересно было. Вовка просил ее искать и копировать ссылки с сайтов вроде «Все о сверхъестественном», «Ты не поверишь!», «Тайная явь». А еще она скупала газеты «Жизнь», «Аргументы и факты», кучу каких-то дрянных изданий, выходящих миллионными тиражами. В них запросто можно было найти статьи о том, как бывшая поп-звезда родила от инопланетянина или как на окраине Москвы нашли забитого колом вампира. С подобными вещами время от времени соседствовали заметки о фантомах в самолетах. Описания везде были примерно одинаковые. Дремлющие люди, которые вдруг начинали орать. А затем самолет разбивался. Иногда, очень редко, кто-то выживал. Они давали интервью, писали заметки и становились самыми активными распространителями слухов о смотрящих.

Примерно через неделю после того, как Вовка начал с угрожающей скоростью наполнять папки вырезками, сканами, распечатками и собственноручными заметками, Тома перестала вдаваться в подробности. Она превратилась в механическое устройство по добыче информации. Хорошо хоть Вовка быстро взял поиски в Интернете на себя, иначе бы Тома вовсе рехнулась.

– Я просто помогала ему что-то систематизировать, – рассказывала она, пока мы обедали у меня на кухне. – У Вовки в голове схемы. Где что должно лежать. Как должно храниться. По страничкам. По буковкам. Он то и дело все перебирает. Шестнадцать папок. В каждой своя система. Каждую неделю новая. Сто двенадцать книг. Я пару зарплат на них потратила. Ездила тут в Псков за одной, с рук покупала у какого-то маньяка небритого…

Я ловил ее грустный и усталый взгляд.

Последние недели Тома была перманентно уставшая. Вовка часто просыпался во сне, кричал, приходилось его успокаивать, заваривать чай, фактически убаюкивать. Тома возилась с ним, как с ребенком. Хотела вот родить в прошлом году, а теперь уже вроде бы и незачем. Отложила на неопределенный срок.

За четыре месяца она как будто состарилась, хотя нам не было еще и тридцати. Горе способно старить, доказано. А непрекращающееся горе – вдвойне.

– Про призрака слышала? – спросил я. – Вроде бы эта старушка из самолета теперь у вас в квартире обитает. Сидит в углу и следит за Вовкой.

Тома усмехнулась.

– Ну, спасибо, дорогой, – пробормотала она, макая мякиш хлеба в яичный желток. – Теперь я и об этом буду думать. Пылесосить там теперь нельзя, да?

– Вовка говорит, старуха все время на него смотрит. Будто бы пришла за ним, потому что он случайно выжил. Или забрать его хочет, или еще что. Шепчет что-то неразборчивое.

– Ты же ему не поверил?

– Тут двойной план за квартал выполнять надо, а не во всякую чушь верить. – Я тоже взял мякиш, макнул. – Жалко Вовку. Хороший же мужик. А свихнулся. К врачу свозить надо, к нормальному, платному, голову проверить.

– Он две недели после комы учился разговаривать. Какой-то нерв там заклинило. Видит плохо. Правый глаз, говорит, как в тумане. С левым еще как-то. Галлюцинации, паранойя для него сейчас в порядке вещей, это я тебе и без врача могу сказать, – Тома склонилась ближе и шепнула: – Я ему седативные даю. Настойки на валерьянке, всякие народные штуки. Вроде бы успокаивается. Можно день-два в тишине провести, без бесконечных заметок и серфинга по Интернету. И не орет по ночам. О боже, знаешь, как замечательно, когда никто не орет ночами?

Я не удержался и поцеловал ее в кончик носа.

Мы обедали вместе третью неделю. С тех пор как Тома позвонила и дрожащим от плача голосом принялась бормотать в трубку, что она больше не может. Ее достала такая жизнь. Нервы, нервы, нервы. Больной на голову Вовка. Роль сиделки. Постоянные разговоры о смотрящих. Падающие самолеты с каждой страницы, заметки, ссылки. Фотографии мертвых людей. Она говорила, что соберет сейчас вещи и уедет куда угодно, лишь бы подальше из ужасной квартиры, в которой запах лекарств въелся в обои. Купит билет в Мурманск, к маме, навсегда.

Было слышно, как кто-то кричит за ее спиной. Мечущийся во сне Вовка.

Я почти час ее успокаивал. Говорил, что она дурочка. Предложил первое, что пришло в голову, – пусть приезжает. И она примчалась, через полгорода, заплаканная, с влажными после душа волосами, с крепким запахом спиртного изо рта. Размазывала слезы и сопли ладонями, просила прощения, тряслась то ли от холода, то ли от нервов. Выпила банку пива, найденную в холодильнике, и, разомлев на табурете в кухне, до рассвета изливала, как же ей тяжело вдруг стало жить. Вот ты маркетолог в хорошей фирме, у тебя планы, отложенные деньги на отпуск в Греции, мысли о ребенке, о расширении жилплощади и о машине – нормальные такие мысли современного человека, – и тут случается авиакатастрофа, и все летит к чертям.

Сначала была надежда, кто же спорит? Она искренне верила, что Вовку можно выходить, подлатать, заживить. Кости срастутся, раны затянутся, и можно продолжать жизнь. Любовь ведь сильнее таких проблем, да? Но кто же ожидал подобных заскоков?..

Она говорила, что не может быть сильной женщиной в такой ситуации. Ее этому не учили. Как справиться с кошмаром? И надо ли вообще справляться?

Может, ну ее к черту, такую жизнь? Вовка и без нее выкарабкается.

Ее саму пугали эти мысли.

Я говорил, что она дурочка, что нельзя так; любые сложности можно и нужно преодолевать. Вовка поправится. Заскоки пройдут. Надо сцепить зубы и двигаться вперед.

А она плакала и не верила.

В семь утра я загрузил ее в такси и отправил домой. За два часа короткого сна она появилась в моих фантазиях несколько раз. Красивая, милая Тома, с растрепанными волосами, заплаканными глазами, дрожащим подбородком – такая же сексуальная, как и много лет назад на выпускном.

Когда она приехала в обед и без разговоров впилась губами в мои губы, я не сопротивлялся. Надо было – но не сопротивлялся. Может, у Томы разыгралось чувство вины. Или, может, она таким образом решила уйти от проблем. Я не знаю. Мне вдруг стало хорошо с ней.

Одинокому холостяку Сане стало хорошо, хоть режьте.

С тех пор мы две недели встречались в обед и иногда по вечерам. Работа маркетолога отлично позволяет задерживаться на работе.

В общем, как-то незаметно закрутился странный роман с одноклассницей за спиной искалеченного друга.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.