Кристина Генри
Русалка

Посвящается Коре – на суше и на море.

Часть первая
Рыбак и Русалка

Глава первая

Давным-давно на промозглом скалистом морском берегу жил да был рыбак, одинокий как перст, и всё никак ему не удавалось заманить в эти суровые места ни одну женщину, чтобы коротать вместе век.

Море ему было дороже любой живой души, вот и не получалось обзавестись супругой, ибо женщины гораздо проницательней, чем хотелось бы мужчинам.

Как ни нравились ему фонтаны ледяных брызг в лицо да плывущие на горизонте облака, а без любви одолевала сердце тоска. Однажды вечером после долгого дня вытянул он невод, и оказалась в нём то ли женщина, то ли диво какое в женском облике – волосы как смоль, глаза, словно бурное серое море, да переливающийся рыбий хвост.

Жалко стало рыбаку бедняжку, и попросил он прощения, хотя отголоски шторма в её глазах глубоко запали ему в душу. Услышав его голос, она тут же затихла, хоть и не ведала, о чём речь. Отпустил рыбак добычу на волю, и в мгновение ока скрылась русалка в родной стихии. Он только проводил её взглядом.

Но перед тем успела проникнуть женским чутьём в сиротливую душу, и засела его тоска занозой в сердце, и лишилась она покоя, попалась крепче, чем в сети.

Как ни старалась русалка поскорее убраться подальше, его одиночество связало их прочными узами. Не желала она поддаваться слабости, возвращаться к рыбаку, и всё била серебристым хвостом, устремив взор прямо перед собой, не смея оглянуться.

Но даже ни разу не оглянувшись, она чувствовала на себе его взгляд и запомнила силуэт лодки, и крутой скалистый берег неподалёку, и морщинки вокруг глаз, тёмных, как бездна морская в лунную ночь. Никак не могла выбросить из головы и всё возвращалась на него поглядеть.

У Русалки было имя, на её родном языке оно означало «Пронзающая морскую гладь». Она так спешила появиться на свет, что родилась гораздо быстрее шестерых старших братьев и сестёр, и к немалому изумлению повитухи, принимавшей роды, даже порывалась уплыть прочь, не дожидаясь, когда перережут пуповину, связывавшую с матерью.

Пока она росла, вся родня только тем и занималась, что разыскивала, куда же эта непоседа запропастилась в очередной раз, её постоянно предупреждали об опасностях, подстерегающих на поверхности, о сетях, что расставляют люди, и о том, как жестоко они обходятся с морскими обитателями.

Уж лучше бы помалкивали, ведь их слова только разжигали любопытство, а жажда знаний уводила всё дальше и дальше от родного дома.

Дом находился в океанских глубинах вдали от суши, со всех сторон окружавшей воду, и неспроста, ведь её сородичи опасались людей с крючками и сетями, словно по волшебству рассекающих волны на судах. Много ходило жутких историй о том, как грубое железо пронзает серебристые плавники и тащит морской народец на палубы кораблей, где алая кровь льётся рекой обратно в море, и на запах собираются хищники, что вечно рыщут в поисках жертвы.

Иногда налетал шторм, разнося корабли в щепки, люди падали в воду и тонули, погружаясь на дно, – этим, считай, повезло. Невезучих пожирали бродячие морские охотники с серебристо-серыми телами, чёрными глазами и белыми-белыми зубами.

Найдя затонувший корабль, Русалка с любопытством осматривала останки, собирала всякие странные вещицы и дивилась, чего только не придумают люди. И тут её находил кто-нибудь из родных и, распекая за бестолковость, тащил за руку домой. А она всю дорогу тоскливо оглядывалась через плечо.

Однажды плавая у самой поверхности океана, – родные бы сказали, чересчур близко – она встретила огромный-преогромный корабль, такого ей видеть ещё не доводилось, с какой-то странной штукой на носу. Совсем как она сама, как русалка, только неподвижная и прикрепленная к кораблю.

Она долго кружила вокруг корабля, пытаясь понять, как моряки привязали ту русалку к судну. Дело непростое, ведь на таком расстоянии приходилось остерегаться, чтобы не попасться людям на глаза, и она лишь мельком бросала взгляд на ту русалку, высунувшись из воды, и тут же ныряла обратно, пока никто не заметил.

Корабль мчался по волнам с надутыми свежим ветром парусами, и вскоре русалку одолела усталость. Но так уж хотелось всё разглядеть, хотелось узнать, что она из последних сил гналась за тем кораблём, даже когда тягаться стало уже невмоготу. Хвост свело судорогой, она замешкалась – и вот корабль уже где-то вдали, и вскоре скрылся за горизонтом.

Русалка оказалась одна-одинешенька вдали от родного дома и не знала, как найти дорогу назад.

Тут бы ей впору пригорюниться, а то и ужаснуться, и всё в таком духе, но как ни жаль ей было, что может никогда больше не увидеть родных, русалка не слишком расстроилась по этому поводу.

Напротив, она поняла, что можно плыть, куда захочется, и делать то, что вздумается. Ясное дело, за свои ошибки придётся расплачиваться. Русалка была не настолько глупа, чтобы смотреть на мир сквозь розовые очки, но лучше уж набивать собственные шишки, чем плясать под чужую дудку.

Но куда там осторожности до пьянящего чувства свободы.

Тоскливо было русалке на дне морском, хотелось повидать и узнать чего-то большего, и поплыла она вслед за кораблём, ведь рано или поздно пристанет он к берегу, а русалка никогда на суше не бывала.

Вот и приплыла она к берегу через весь океан. Русалка много дней наблюдала за людьми на берегу и за теми, кто выходил в море на лодках. И всегда, всегда была начеку, чтобы не оказаться ненароком на крючке, в садке или сети, потому что дорожила обретённой свободой, не желая более подчиняться ничьей воле.

Но однажды отвлеклась, пытаясь снять рыбку, что билась и извивалась на крючке. Русалка старалась помочь, но глупая рыба в панике только мешала. Неожиданно сверху их накрыло сетью – так она попалась.

От страха она совсем потеряла голову, ну точь-в-точь, как та рыба, которой пыталась помочь – молотила хвостом, вырывалась изо всех сил, но как ни билась, лишь сильнее запутывалась, и наконец разъярённую, в фонтанах брызг, её вытянули на сушу.

Увидев необычный улов, рыбак опешил и широко раскрыл темные глаза, полные удивления и восхищения с налётом тоски, которую не сразу и заметишь. Сверкнуло лезвие ножа, и русалка уже была уверена, что сейчас её выпотрошат, но рыбак лишь только что-то сказал на непонятном языке и рассёк путы.

Русалка кинулась наутёк, удивляясь, что человек отпустил её на свободу.

В ту ночь рыбак стоял на пороге дома, примостившегося на каменистом берегу небольшой бухточки, где привязывал на ночь лодку, и смотрел на море. В воздухе уже веяло леденящим дыханием грядущей зимы, впрочем, в северной Атлантике тепла по-настоящему никогда и не бывает. Спрятав руки в карманах штормовки, он вглядывался в морскую зыбь в надежде увидеть, не сверкнет ли в лунном свете серебристая чешуя. Но сколько ни оборачивался при каждом малейшем всплеске, так и не увидел тени плавника той, по которой тосковала душа.

Пожалуй, сглупил он, отпустив её на волю. Кому рассказать, никто не поверит этой истории, а он не собирается выставлять себя дураком в деревенской таверне. Времена ребяческого хвастовства уже позади, но он ещё не совсем старик и был бы не прочь удивить людей, принеся домой настоящую русалку.

Но на такое он никогда бы не отважился. Что правда, то правда. Не смог бы силой держать при себе это необузданное существо с таким неукротимым взглядом, превратить в узницу, воспользоваться её страданиями.

Она была совсем не похожа на сказочных русалок, о которых он наслушался в детстве – бледных обнажённых женщин с длинными развевающимися волосами, отличавшихся от людей только рыбьим хвостом вместо ног.

Та, что попалась в сети, выглядела по-другому, вся покрыта серебристой чешуей с перепонками между пальцами, и такими острыми зубами, каких у людей отродясь не бывало. Но взгляд был как у настоящей женщины, пронизывающий насквозь, и разглядела она ту тоску, что скрывалась в его душе.

И почудилось ему в тот миг, что даже его сердце у неё на виду, и стоило ей только захотеть, ухватила бы его длинными чешуйчатыми пальцами да забрала с собой.

Но вскоре рыбак опомнился и отпустил её на волю, ведь иначе нельзя, да и какое дело русалке до его сердечных мук.

А сам все смотрел на воду в тайной надежде, что сбудется заветная мечта всех рыбаков увидеть русалку, прикоснуться к чуду, глядишь, и ему передастся малая толика волшебства.

Но сколько ни вглядывался, так её и не увидел.

Когда луна начала спускаться к горизонту, он наконец отбросил мечты и пошел в дом спать. Он понимал, что не видать ему больше той русалки, но здраво рассудил, что хоть однажды уже посчастливилось. Другим рыбакам о таком лишь мечтать, а он прикоснулся к волшебству, чего ж ещё желать.

А тем временем русалка украдкой наблюдала за ним из-под воды, подплыв к самому дому, и поняла, что высматривает он именно её, сама не зная, с чего это взяла, может, из-за той тоски, что промелькнула во взгляде, когда он её отпускал. Запало его одиночество в душу и с тех пор не давало покоя.

До русалки иногда доходили слухи, что передавались по большому секрету, с глазу на глаз, о тех, кто покинул пучину морскую и вышел на сушу.

Если учесть, что русалки сами по себе волшебные создания, то в этом и не было ничего удивительного, вот и она не считала себя какой-то особенной, потому что всю жизнь прожила среди себе подобных.

В тех рассказах, тех тайных историях стоило только русалке коснуться суши, как рыбий хвост превращался в ноги, и она могла ходить. А если коснется снова морской воды, то плавник и хвост вернутся на место.

Русалке даже никогда раньше не приходило на ум пройтись по суше, но внезапно она почувствовала, что желает этого всем сердцем. Ведь она только и грезила о том, что скрывалось на берегу вдали от моря: столько людей и разных вещей, о которых она и понятия не имела, но хотела узнать, чтобы сохранить в памяти.

Среди скал в той бухте, где рыбак привязывал на ночь лодку, скрывался маленький клочок песчаного берега, окутанный тьмой, которую был не в силах рассеять тусклый свет луны.

Русалка решила, что поплывет к тому месту и коснется сухого песка, чтобы проверить правдивость историй. Сердце так и трепетало от волнения: как было бы здорово, какая свобода, если бы ей только удалось перейти эту грань между берегом и морем. Не так, как это получается у человека, конечно – в воде люди такие неуклюжие, барахтаются, молотят руками-ногами, только брызги во все стороны летят.

Но она-то не такая, она и в воде ловкая как рыба, и на суше будет грациозной как люди, ей откроется весь мир, и она повидает все чудеса на свете до единого.

Пробравшись в бухту меж острых скал с обеих сторон, высунула она голову из воды и увидела лодку у маленькой деревянной пристани, а за ней узкий клочок берега, от которого к жилищу рыбака вели ступеньки.

В окнах хижины было темным-темно, и русалка решила, что рыбак уже спит крепким сном, наружу выглядывать не станет и её не заметит. А если и заметит, то лишь силуэт, шевелящийся в тени – луна в эту бухту не заглядывает.

Подплыла русалка к самому берегу, пока не оказалась на песчаной отмели, где воды оставалось совсем чуть, даже хвостом не взмахнуть. Потянулась она к сухому песку как раз за полосой прибоя, да призадумалась.

А вдруг ничего не произойдёт? А если все эти рассказы, что передавались с таким заговорщическим видом, пустая болтовня? Вдруг её мечтам о суше и том одиноком черноглазом рыбаке никогда-никогда не суждено исполниться?

Многие бы пали духом, опасаясь неудачи, и не стали рисковать, оставшись в своём болоте. Но русалка была не из таких. Ей надо было проверить, и единственный способ – дотянуться до берега.

Eё руки скользнули по сухому песку, и она упивалась этим новым чудом, тем, как каждая песчинка свободно ускользает сквозь пальцы. От прикосновения к ранее неведомому она звонко рассмеялась.

И вдруг живот свело жуткой судорогой, а хвост пронзила жгучая боль, от которой зародившийся было крик застрял в горле. Мука была нестерпимой, невыносимой, никаких чудес, только боль, а потом такой холод, какого испытать ещё ни разу не доводилось. Волны плескались у босых ног, обдавая океанской прохладой. Раньше океан никогда не был холодным, а теперь словно проникал через нежную кожу, возникшую вместо чешуи, в жилы до самого мозга костей, вытягивая последние остатки тепла.

«Как только люди выносят такую стужу?» – подумала она.

Русалка так заледенела, что казалось, только тронь – и рассыплется осколками. Песок, такой чудесный всего минуту назад, царапал до боли при каждом прикосновении, и плечи содрогались от холода.

Её так трясло, что даже зубы стучали, и вдруг показалось, что они как-то сплющились. Ощупав их покрытыми песком пальцами, она заметила – и правда не такие острые, как раньше, а плоские как у людей.

Чешуя исчезла, зубы тоже, а взамен появились эти подпорки – ноги, и не было в них ни лёгкости, ни изящества прежнего хвоста, лишь неподъёмная тяжесть, влекущая к земле.

Кажется, кто-то мечтал стать человеком? Думал, что перед ним откроется весь мир? Ну так мир не открылся. С этими ногами она словно попалась в сети, что не пускают на волю.

Она уже была готова сдаться и броситься в воду, чтобы снова покрыться чешуёй и отправиться в обратный путь через океанские глубины к заждавшимся родичам.

Русалка пересилила дрожь от холода и страха и яростно замотала головой. Ни за что она не явится с позором домой, чтобы смотреть, как они качают головами и говорят, что надо было сидеть дома.

Ей хотелось знать, каково это быть человеком. Люди ходят ногами. Значит, нужно встать.

Но как? Она даже не узнавала своего тела, не понимала, как действуют новые конечности, как их заставить шевелиться, чтобы добраться куда нужно.

Пожалуй, первым делом нужно убраться подальше от океана. Человеческому телу здесь не место. Запустив пальцы в песок, она медленно, с трудом отползла от воды, стиснув зубы от боли из-за впивающихся в кожу колючих песчинок.

Выбравшись из воды, она обнаружила, что на воздухе ненамного теплее. Её обдувало студёным ветром, рвущимся с моря в бухту, от которого стыли капельки воды на покрывшейся мурашками нежной человеческой коже.

«Так вот почему люди кутаются в шкуры», – подумала она. Она видела на них меха или ботинки из моржовой кожи и считала это варварством. Но теперь поняла всю необходимость одежды – без неё им не выжить. В тот момент, казалось, что она замерзнет насмерть.

Холодно. Как холодно.

Она вытянула шею, чтобы рассмотреть дом рыбака. Внутри, наверное, не так холодно. А может, рыбак даст обсохнуть и укутаться в меха, и она наконец согреется в уюте и тепле. А потом он улыбнется, ведь она приплыла из пучины морской, чтобы скрасить его одиночество.

Рыбак. Надо добраться до него. А чтобы добраться, надо идти. Чтобы идти, надо встать на ноги, не важно, умеешь или нет.

Ноги посредине сгибались. Она чувствовала это, ощущала место, где сходились две отдельные части, как на руках.

Она приподнялась на руках, подтянула ноги и упёрлась коленями в песок, пыхтя от натуги, даже пар изо рта пошёл – дело оказалось не из лёгких. Как вообще люди умудряются стоять на этих негнущихся плавниках, которыми оканчиваются ноги, да ещё и передвигаться?

Русалка попробовала пошевелить ступнями, пальцами, и мало-помалу, пошатываясь, поднялась на ноги. Что делать дальше, она пока представляла довольно смутно.

Она видела, как люди ходят по палубе, и знала, что ноги нужно поднимать и переставлять по очереди. Даже подумать страшно, когда еле-еле держишься, чтобы не шлёпнуться лицом в песок, дрожа как осиновый лист.

Но рыбак-то жил наверху. Придётся подняться по лестнице.

Русалка приподняла одну ногу, и к величайшему удивлению ей это удалось. Она уставилась на ноги: одну, увязшую в песке, другую в воздухе – и рассмеялась.

Но тут же повалилась на четвереньки, и все пришлось начинать заново.

Она с трудом поднялась на ноги. Потом очень осторожно волоком переставила одну ногу вперёд, потом другую, и так левой-правой засеменила по песку, топ-топ, обхватив себя руками, которые казались такими худенькими и хрупкими, неспособными защитить от студёного ветра, леденящего кровь сквозь тонкую кожу.

Так она дотопала до лестницы и, подняв глаза, ужаснулась, ведь дальше волоча ноги не подняться. Деревянные ступеньки были высокими и без перил, и опереться не на что, кроме голой скалы.

Русалка жутко устала, и всё бы отдала, лишь бы не карабкаться по ступенькам. Но выхода не было, и каким-то чудом она их одолела, сама не зная как, помнила только, что плелась словно целую вечность.

Когда она забралась наверх, луна уже почти скрылась за горизонтом. По пути не обошлось без падений, и Русалка до крови ободрала о ступеньки руки и ноги и насажала заноз, а зубы стучали так сильно, что того и гляди растрескаются.

Русалка доковыляла до двери хижины и потянулась к ручке, как это делал рыбак, когда она наблюдала за ним из воды.

Дверь распахнулась, и русалка ухватилась за косяк. В хижине было полно диковинных вещей – потом она спросит рыбака, как они называются, – вроде котелка, кастрюли, банки с мукой, деревянной шкатулки с чаем, стол и один стул – ему понадобится второй, для неё.

В комнате, полной незнакомых вещей, был ещё один дверной проём без двери, оттуда слышались звуки, которые издают спящие люди, и поняла, что рыбак, должно быть, там.

Идти до того проёма было довольно далеко, да и по грубо отёсанным доскам на полу не пошаркаешь как по песку, все ноги изранишь, это она поняла, карабкаясь по лестнице, где коварные занозы впивались в новую нежную кожу.

Путь через комнату был долог и труден. Когда она дошла до цели, то наконец увидела рыбака. Он спал на боку, натянув одеяло до самого носа, так что виднелись только закрытые глаза и чёрная шевелюра.

От его дыхания в этой комнате казалось теплее, чем в других, а ей так хотелось согреться, и она присела возле кровати и погладила его по голове. Чёрные глаза распахнулись, и она сразу поняла, что он её узнал, узнал ту самую русалку, что попалась в его сети.

Позднее он рассказал, что узнал её по глазам, какой бы облик она ни приняла, глаза оставались прежними, и заглянув в них, он понял, что русалка к нему вернулась.

Он откинул одеяло, и под ним оказалось ничем не прикрытое, как обычно бывало, человеческое тело. Она прижалась к нему, нежась в тепле, и сердце наполнилось его любовью, и больше никуда не хотелось идти.

Он научил её человеческому языку и рассказал, что его зовут Джек. Её имя по-человечьи даже не выговоришь, тогда несколько дней он называл ей разные имена, пока одно из них ей наконец не понравилось – так она стала Амелией.

Амелия любила Джека, но и без моря прожить не могла, и по ночам училась превращаться из русалки в женщину и обратно, пока не наловчилась легко переходить из одного состояния в другое без тех мучений, что пришлось перенести в первый раз.

Так и жила она долгие годы со своим любимым рыбаком, становясь на суше женщиной, а в море русалкой. По ночам, когда поблизости не было других рыбаков, она оставляла спящего супруга, сбрасывала на берегу платье, бросалась в чёрную воду и резвилась там, пока не одолевала тоска по возлюбленному и сердце начинало тянуть назад.

Крепко любила она рыбака, почти как море, и были они славной парой, ибо он её любил пуще моря. Никак не ожидал, что женщина может пленить сильнее океана, но в глазах русалки пенился прибой, кожа напоминала о солёных брызгах, а ещё Амелия отвечала ему любовью, чего не мог ни один океан.

Долгие годы прожили они в любви и согласии, только детишек так и не завели. Каждый держал свои надежды и печали при себе, но порой сядут они на порожке, глядя на волны, что бьются о скалы, и возьмёт он её за руку, и понимает она, что тоскует он о нерождённых детках.

Жили они неподалёку от деревни, довольно близко, где можно было выменять всё необходимое, чего не могли добыть сами, но не так близко, чтобы водить дружбу с соседями без особой нужды.

Джек любил Амелию и море, а Амелия любила море и Джека, но оба не любили назойливых соседей, сующих нос в чужие дела – откуда родом Амелия, да где её родня, да когда они поженились, и как никто о том не проведал, ну надо же!

Постепенно Амелия в деревне примелькалась, и к ней мало-помалу привыкли. Народ-то там жил незлобивый, но недоверчивый, а русалка свои прекрасные глаза прятать не привыкла, и как взглянет в упор, так людям становится не по себе. А где неловкость, там порой и зависть родится, и любопытство, так им и перемывали косточки местные длинные языки, да свыклись наконец.

– Говорят, Джека-то жёнушка в лунную ночь из дома уходит да с самим Дьяволом пляшет, оттого-то до сих пор и молода, и пригожа.

– Полно, Марта, что за чушь! Где же она может тут плясать? Хижина-то на голых скалах стоит, крепкий норд-ост того и гляди в море сдует, и никаких тебе лесных полянок, чтоб пляски устраивать, – с пуританской резкостью возразил кавалер.

Впрочем, дело было не только в пуританской нетерпимости, не говоря уж про слухи о ночных сатанинских обрядах. Многие с самого появления Амелии в деревне не обращали на неё особого внимания, но некоторым она была как кость в горле.

Годы шли своим чередом. Джек старел, но Амелия всё оставалась в одной поре, и в конце концов это стало бросаться в глаза даже тем, кто поначалу не верил слухам, что распускали злые языки.

Когда Амелия покинула океан ради Джека, они и не подозревали, что им не суждено состариться вместе и умереть в один день. Оказывается, русалочий век весьма долог, хоть они и не считают время как люди, вот и довелось Амелии увидеть, как её крепкого молодого супруга одолела немощь, пропал былой румянец, обветренное лицо избороздили морщины, словно потрёпанный нос корабля.

Но любовь ничуть не угасла, ибо любила она его доброе сердце и через много-много лет поняла, что люб он ей пуще синего моря.

И за это суровое море, которому тоже не чужда ревность, отняло у неё Джека, видимо, в надежде, что снова полюбит его Амелия больше всего на свете.

Стоял обычный хмурый день, лишь изредка проглядывало солнце, над морем гулял свежий ветерок. В который раз поцеловал Джек жену на прощание и медленно, с трудом заковылял по ступенькам к пристани.

Амелия с порога наблюдала, как лодка выходит из бухты. Завидев жену, Джек помахал рукой, и она взмахнула в ответ. И тут почудилось ей, что прощаются они в последний раз, и больше не суждено им повидаться.

Сердце тревожно сжалось, да так сильно, что она поверила в неотвратимую беду и кинулась из дома по лестнице к бухте, чтобы вернуть мужа.

Но было уже поздно, слишком поздно, её крик, подхваченный ветром с моря, не достиг любимого, а разбился о скалы.

С каждым взмахом вёсел Джек оказывался всё дальше и дальше от неё, и вот его лодка затерялась среди множества других, выходящих на промысел.

В какой-то момент в голове мелькнула шальная мысль обернуться русалкой, догнать его и вернуть домой. Эх, если бы не чужие лодки!

Там же повсюду сети, снасти с крючками. Не попадись она в сеть в тот раз, так и не узнала бы Джека, но повторять этот опыт всё равно не хотелось. А вдруг попадётся тому, кто её не узнает, не поверит, что она Амелия, жена Джека? Вдруг он распотрошит её и продаст на рынке?

Амелия слегка устыдилась собственных страхов, ведь она всегда была храброй. Храбрым быть легко, когда терять нечего. А ей нынче было что терять – семью, быт, счастье.

А вдруг ей это всё просто померещилось? Разве можно по таким пустякам рисковать своей – общей – тайной? Да и что могло случиться с Джеком? Море спокойное, ничто не предвещает шторма.

Только вот выглядит он плоховато в последнее время, видимо, поэтому она не находит себе места. Ну ничего, вот вернётся домой, она ему так и скажет, мол, чтобы в одиночку больше так далеко в море не выходил.

Целый день она старалась занять себя обычными домашними хлопотами, но то и дело замирала у окна, с надеждой вглядываясь вдаль. Солнце клонилось к закату, а рыбак на горизонте так и не появился.

Смеркалось. Амелия вышла на берег. Студёный ветер пронизывал до самых костей, как давным-давно, когда она впервые обернулась человеком, но Амелия не пошла в дом накинуть куртку или погреться у очага, а всё всматривалась в океанскую даль, словно от этого напряжённого взгляда зависело, появится ли Джек, пусть уставший, пусть обессиленный, лишь был бы цел да невредим.

Но всё было напрасно, Джек не возвращался, как бы страстно она этого ни желала, и когда с наступлением ночи остальные лодки пришвартовались к берегу до самого утра, Амелия спустилась к бухте, скинула платье и вошла в воду.

Мелькнув серебристой искоркой, помчалась она вслед за Джеком с такой прытью, какая людям и не снилась, прямо в открытое море, туда, где он обычно забрасывал сети.

Давно уж стемнело, и берег понемногу скрывался из виду, а она всё плыла и плыла без остановки, лишь изредка поднимаясь на поверхность, чтобы осмотреться, не видно ли где лодки, в полной уверенности, что вот-вот увидит виноватую улыбку своего ненаглядного, и скажет он, что просто потерял счёт времени.

Наконец заметила она лодку, ту самую, со своим именем на борту, значит, точно его. Но та оказалась пустой, лишь волны плескали в борта, а Джека и след простыл.

Амелия подплыла к лодке, ухватилась за борт, подтянулась и заглянула внутрь, не сомневаясь, что муж просто задремал. Но там не оказалось ни Джека, ни сетей, ни улова. Пусто, не считая аккуратно сложенных вёсел.

Испустив отчаянный крик, Амелия бросилась в воду и устремилась вглубь, ведь русалки умеют видеть во тьме океанской пучины.

Нет, она уверена, абсолютно уверена, он просто свалился в воду и пытается всплыть на поверхность. Надо только как следует поискать.

Наверняка он пытается вернуться к ней, не мог же милый Джек её бросить.

Он скоро найдётся, обязательно найдётся, совсем скоро. Просто его пока не видно, но он уже тянет к ней руки, и она его отыщет, спасёт, и они вместе вернутся домой, к родному очагу в хижине на прибрежном утёсе и станут любоваться милым сердцу океаном.

Но сколько ни рыскала она повсюду, как ни металась, так никого и не нашла, и наконец поднялась на поверхность к лодке. И снова осмотрела её от носа до кормы в поисках малейшего намёка на разгадку, что же могло случиться с милым Джеком.

Ничего, только пустая лодка да сложенные весла. Никаких следов Джека.

И поняла тут Амелия, что это океан их разлучил, поглотил её любимого, и вскипело сердце от гнева, и воспылала она лютой ненавистью к этим безжалостным необъятным просторам, отнявшим у неё Джека.

Скорей бы выбраться из этой воды, подальше от плеска волн и той лодки, что унесла её любовь и предала немилосердной пучине.

Русалки не плачут, но Амелия слишком долго жила в человечьем обличье, и на обратном пути, пока она плыла к берегу, по чешуйчатым щекам струились слёзы вперемешку с морской водой.

Добравшись до песчаного берега бухты, облачилась она в человеческое платье и побрела по ступенькам к опустевшей хижине, села у остывшего очага и залилась горючими слезами, покуда не выплакала всё без остатка.

Больше лодка Джека в бухте не появлялась, а рыбаки приметили опустевшую пристань и поведали соседям, как его чудная жена целыми днями глядит в море с вершины утёса.

Догадались они, что бедняга Джек сгинул в океанской пучине, как и многие другие рыбаки, а некоторые даже помянули добрым словом его супругу, что дожидалась его день за днём, но большинство всё гадало, когда же она смирится с утратой и отправится в свои родные края, ведь здесь без Джека ей делать нечего.

Но Амелия не уезжала. Год за годом она продолжала жить в домике на скалистом берегу. Стены дома выбелил солёный морской ветер, платья Амелии поизносились до того, что стали просвечивать насквозь, как и кожа на лице, но она всё не хотела уезжать.

А ещё она ни капельки не постарела.

Деревенских жителей так и подмывало почесать языки, ибо зимы в этих краях затяжные и суровые, и как же не посудачить о загадочной соседке долгими вечерами? И что она только нашла в этих скалах, да откуда родом, а вдруг явилась из пены морской?

Последнюю догадку уже не так подымали на смех, как пляски с дьяволом при луне, ведь эти люди жили морем, и всякий знал, что там водятся русалки. А русалка может влюбиться в человека.

И эта мысль людей ничуть не пугала, наоборот, ободряла, ведь так выходило, что Амелия с одной стороны порождение океана, от которого зависела их судьба, а с другой как бы своя, родная.

А своих в обиду давать не пристало, потому при её появлении, что нынче случалось всё реже и реже, народ становился гораздо приветливей. Это же своя Амелия, своё чудо, своя русалка.

Но слухи об этой удивительной женщине, над которой не властно время, возможно, русалке, ползли из деревни в деревню, из города в город, как и положено слухам, и наконец дошли до одного человека, чьим ремеслом была торговля чудесами да диковинами.

* * *

А звали его Ф. Т. Барнум, и он как раз интересовался русалками.

Часть вторая
Музей

Глава вторая

Нью-Йорк, апрель тысяча восемьсот сорок второго года.

На взгляд Барнума, эта русалка вовсе не походила на сказочное существо. Он ожидал нечто более похожее на женщину, вроде тех, что изображали итальянские художники – полногрудых, с широкими бёдрами, длинными развевающимися волосами. У Барнума было немало благочестивых знакомых, которые порицали подобные вольности, но он прекрасно понимал – где осуждение, там и шумиха, а где шумиха, там билеты разлетаются, словно горячие пирожки. Шумиха Барнума не беспокоила, лишь бы зритель покупал билеты, чтобы поглядеть на настоящую русалку.

Но это существо, что ему приволок Мозес, ничем не напоминало работы итальянцев.

– Леви, – вздохнул Барнум.

Кроме него возле стола стояли ещё двое, уставясь на лежащее там нечто – один с воодушевлением, другой кривясь от ужаса.

– Слушаю, Тейлор, – отозвался Леви, чьё выражение лица сошло бы за эталон невозмутимости, если бы не наморщенный лоб. Когда-то он был стряпчим, но до сих пор сохранил профессиональную привычку ни единым намёком не выдавать собственных мыслей, пока в этом не было нужды.

Леви был одним из немногих, кому разрешалось звать его Тейлором. Финеасом Барнума не называл никто. Имя он получил в честь деда, которого звали Фином, но для окружающих, кроме Леви и родственников в Бетеле, он всегда был только Барнумом.

– Думаешь, это похоже на русалку?

С этими словами Барнум, прищурившись, посмотрел на третьего, Мозеса Кимбола, от чего тот поёжился и с надеждой взглянул на Леви.

Барнум заметил, что от такой русалки Леви явно не в восторге, и уж от него-то Мозесу поддержки точно не дождаться.

– Ну что сказать, Тейлор, – ответил Леви, – хоть я и не естествоиспытатель, а простой стряпчий, но сдаётся мне, что это обезьяна с пришитым рыбьим хвостом.

Тут он попал прямо в точку. Существо около трёх футов длиной, с костлявыми ручонками, впалыми щеками и усохшими грудями было до пояса покрыто посеревшей, почти чёрной кожей, которая того и гляди облезет. Нижняя половина нисколько не походила на удивительный хвост сказочного персонажа – самая настоящая рыба, к тому же не первой свежести.

Барнум удовлетворенно кивнул. Он всегда гордился собственной проницательностью, не ошибся и на сей раз – никакая это не русалка, да и на Леви она не произвела особого впечатления.

– Значит, не русалка.

Леви покачал головой.

– Вряд ли.

И тут, почуяв, что на кону его репутация владельца музея, Мозес Кимбол затряс своей седой окладистой бородой:

– Тот малый, который мне её продал, уверял, что в Англии его отец на ней неплохо заработал.

– Может, и так, – задумчиво протянул Барнум, размышляя об этой, с позволения сказать, «русалке». – Может, и так, но это не меняет дела. Обман есть обман.

Лицо Мозеса вытянулось. Барнум чувствовал, как тот пытается взять себя в руки.

– По-моему, она и здесь произведёт настоящий фурор, – с ноткой отчаяния в голосе уверял Мозес. Ему так хотелось оправдать долгий путь из Бостона. – Люди сами не прочь поверить в русалок.

Барнум, как никто другой, знал человеческую склонность верить, увидев что-то необычное, иногда даже если диковина оказывалась фальшивкой. Как с той шумихой в нью-йоркских газетах о крылатых людях на Луне, которых наблюдали в телескоп! Все сразу поверили, и никто не роптал, когда выяснилось, что это очередная утка.

А всё потому, что, несмотря на желание поверить, людей всё же не покидали сомнения. Вера верой, но здоровый скептицизм никогда не помешает, и в дураках точно не останешься. Кому понравится оказаться дураком? Уж лучше быть жертвой обмана, чем просто болваном. Когда тебя надули, вроде и винить себя не в чем, и можно говорить, что и не верил вовсе.

Может, это обезьянье чучело на что-нибудь и сгодится – ему не впервой сотворять чудо из ничего – но всё же Барнум не мог скрыть разочарования.

Ему хотелось зрелища, настоящего, феерического. А это – увы – ерунда.

– А если взять какую-нибудь девицу, задрапировать ей ноги на манер рыбьего хвоста и пустить в аквариум? – предложил Барнум. – Запустить туда же настоящих рыбок, набросать китовых скелетов. В таких декорациях русалка будет смотреться вполне правдоподобно.

Обдумав предложение, Леви с сожалением покачал головой.

– Если выставлять полуголую девицу в аквариуме, наверняка начнутся обвинения в непристойности.

Барнум только отмахнулся, загораясь идеей.

– Можно прикрыть ее морскими ракушками или чем-нибудь ещё. Ни одна церковная мышь не придерётся.

– А как же моя русалка? – взмолился Мозес, поникший под тяжким бременем разочарования.

Барнум понимал его беспокойство – если эта обезьяна-рыба не будет выставляться в Нью-Йорке, выходит, столь долгий путь из Бостона проделан зря.

– Я подумаю, – ответил Барнум. – Может, пригодится для пущего антуража, что-то вроде чучела прародителя русалок.

Мозес немного воспрянул духом. Все-таки поездка была не напрасной.

– Если собираетесь показывать девицу в аквариуме, – явно повеселев, посоветовал Мозес, – приглашайте не местную, а кого-нибудь издалека. Тогда газетчики не пронюхают от её родных о подлоге.

– Сомневаюсь, что дело выгорит даже в этом случае, – заметил Леви. – Ныряльщица под водой долго не продержится, да и попробуй сыщи такую, чтоб умела плавать. Даже мужчин-пловцов не так много, что уж говорить о дамах!

– Леви, ты мне сегодня прямо крылья режешь, – нахмурился Барнум.

– Запустить девицу в чан с водой не так просто, как усадить в кресло старую каргу и объявить нянькой самого Вашингтона. Тут дело гораздо хитрее. Для начала, нужно подыскать подходящую девушку, и что-то мне подсказывает, если найдётся такая, что согласится плавать полуголой в аквариуме, репортёров к ней лучше не подпускать, – лицо Леви оставалось бесстрастным, но в голосе прорывалось раздражение. – И в прошлый раз нас в конце концов разоблачили. Представь, пойдут разговоры, что Барнум опять всех дурачит.

Барнум не любил вспоминать, что вышло со старушкой Хет, которую выдавали за няньку Вашингтона. Она оказалась не столь преклонного возраста, как было заявлено, причём даже не по вине Барнума, его самого надули в первую очередь. И вообще не стоило поднимать эту тему при Мозесе.

– О деталях я уж позабочусь сам, – хмуро отрезал Барнум. – Первым делом нужно подыскать такую девицу, чтобы казалась морским созданием.

– Тогда вам всего лишь надобно наведаться на север штата Мэн. Говорят, живёт там одна, вроде женщина, а на деле – русалка, – со смехом заметил Мозес.

Барнум впился в него взглядом.

– А поточнее?

– Зачем вам? – спросил Мозес.

– Может, захочется на неё взглянуть, – сказал Барнум. – А вдруг это не враки?

– Помилуйте, Барнум, – удивился Мозес. – Разве можно всерьёз верить слухам, что какая-то вдова из захолустья чуть ли не в Канаде на самом деле русалка? Это же просто байка из тех, что травят рыбаки, коротая время за выпивкой.

– А разве можно всерьёз полагать, что кто-нибудь заплатит хоть десять центов, чтобы поглядеть на чучело полуобезьяны-полурыбы? Выкладывайте, что там за русалка.

Барнум внимательно выслушал рассказ о женщине, живущей в хижине у моря, которая, по словам окрестных жителей, будто с неба свалилась и прожила с мужем долгие годы, ничуть не состарившись.

– Ну это вовсе не значит, что она русалка. Разве что, из бессмертных, – заключил Барнум. – По крайней мере, можно так сказать. Не может же такого быть на самом деле.

Ясное дело, он не показал виду, насколько его заинтриговал рассказ о вечно молодой женщине. Ему же с детства внушали про вечную загробную жизнь, про уготованное избранным царствие небесное.

Но вдруг эта девица… Это же экспонат похлеще русалки – подумать только о толпах учёных, что захотят её изучить! Да у неё каждый волосок, каждая капелька крови станет на вес золота, не говоря уж обо всём прочем, что им вздумается разглядывать в микроскопы.

Понятное дело, с Джойс Хет он оконфузился, когда распорядился провести вскрытие. Конечно, не стоило его проводить публично, да ещё брать деньги за просмотр, из-за этого и выплыла наружу правда о том, что дама оказалась не столь преклонных лет, как было заявлено, но искушение оказалось сильнее. Впрочем, Барнуму любая шумиха играла на руку, пусть даже его сочтут мошенником, лишь бы фамилия была на слуху.

– А может, она просто наловчилась готовить эликсир молодости, а бессмертие тут не при чём, – предположил Леви.

– Все эти слухи о её возрасте ещё надо суметь подтвердить, – задумчиво пробормотал Барнум, снова вспомнив про Хет. Тогда он здорово попал впросак из-за её бумаг, впрочем, как и все остальные.

Разве стал бы он показывать женщину, зная, что ей всего восемьдесят, а не сто шестьдесят один год.

– Нынче без справок, свидетельств и прочей ерунды на слово никто не поверит.

Загвоздка была ещё и в том, что история о вечно молодой женщине уж больно смахивала на предыдущую аферу с престарелой негритянкой. Второй раз подряд на обман зрители не купятся. А Барнуму в первую очередь были нужны их деньги.

– Погодите, самое интересное ещё впереди! – продолжал Мозес с изрядной долей скепсиса, но тем не менее с удовольствием. – Один из той компании, где рассказали эту историю, уверял, что знает рыбака, который собственными глазами видел, как однажды ночью эта женщина сбросила на берегу одежду, вошла в воду и вдруг словно исчезла. А через несколько минут, говорит, мелькнул серебристый плавник.

– Это сколько же виски надо выпить, чтобы девушка на глазах превратилась в рыбу? – съязвил Леви.

Барнум едва не одёрнул Леви, чтобы тот не мешал рассказчику.

– Дело даже не в том, что он рассказал, а в том, что было после, – уточнил Мозес. – Только заявился в городок, так сразу и начал трепать на каждом углу, что ему там ночью привиделось. И что бы вы думали? Обычно деревенским только дай повод позубоскалить, никакого спасу не будет.

– Да, – согласился Барнум.

Где-то в душе у него зародилось странное предчувствие, что это не простая байка с похмелья. С годами он привык доверять чутью.

А значит, скоро случится нечто грандиозное, или он сотворит чудо из ничего, даже если поначалу ничто не предвещает. Эта женщина, кем или чем бы она ни оказалась, его прославит.

– А тут все словно воды в рот набрали, – вещал Мозес. – Никто и ухом не повёл, как будто ни слова не услышали. Смотрели на него как на пустое место да всё о своём болтали. А на следующий день у него в той деревне так ничего и не купили, сколько ни нахваливал. Ну и подался он дальше по берегу в поисках удачи, а в соседних деревнях рассказали ему, как давным-давно ходили слухи об одной женщине, что спуталась с самим дьяволом, чтобы молодость свою сохранить, и всё в таком духе. Эти байки передавали из города в город, как водится в этих местах. А потом муж той женщины погиб – в море сгинул – и тут их как отрезало.

– Пока тот малый, знакомый приятеля, не начал болтать про русалку, – добавил Барнум.

Может, в конце концов, он добудет себе русалку. На русалку-то поглядеть гораздо любопытней, чем на бессмертную женщину. И бумаги у русалки никто требовать не станет – когда увидят настоящее волшебство, только рты разинут, никаких фокусов не надо. По крайней мере, тех, что можно заметить. Нет, Барнум не верил в эту чушь о настоящих русалках. Но если о ней шли такие слухи, то полдела уже сделано. Значит, те, кому захочется копнуть поглубже, наткнутся на истории о русалке. А полуправду продать легче, чем ложь.

– Как бишь его, тот городишко? – поинтересовался Барнум.

Мозес назвал город, и Барнум добавил:

– Вы правы, это почти в Канаде.

– Уж не собираешься ли ты пускаться в такую даль только ради проверки слухов о русалке? – удивился Леви.

– Нет, – ответил Барнум, – Поедешь ты.

Мозес переводил глаза с Леви на Барнума и, вспомнив, что «без осторожности нет доблести»[1], благоразумно решил ретироваться, уложив пыльный экспонат в просторный чемодан, в котором привез его из Бостона. Потом добился от Барнума обещания, что его «русалке» обязательно найдётся место на той выставке, что рано или поздно откроется в Американском музее.

– На каких условиях? – осведомился Барнум.

Покосившись на помрачневшего, словно туча, Леви, Мозес поспешил откланяться:

– Барнум, давайте обсудим это как-нибудь в другой раз.

Леви держал себя в руках, пока Мозес не выкатился из комнаты вместе с чемоданом.

– Я не потащусь на север в какую-то дыру из-за пьянчуги-рыбака, которому померещилась русалка, – отрезал Леви. – Тейлор, это не по мне.

С точки зрения Барнума беда была в том, что Леви не был у него, так сказать, на жаловании. Он получал плату за определённые услуги и работал сдельно, так что если откажется искать русалку, то принудить его не выйдет.

Леви помогал провернуть ту аферу с Джойс Хет, а теперь Барнуму понадобилось привлечь посетителей в музей. Леви так здорово умел убеждать, что ему бы впору на сцене выступать, и авантюра со старушкой имела успех благодаря именно его мастерству. Если бы Леви отправился на север и разыскал ту вдову, то вне всякого сомнения уговорил бы её поехать с ним в Нью-Йорк. Перед обаянием Леви устоять невозможно.

Но сначала нужно убедить Леви помочь.

– Да будет тебе, Леви, – начал Барнум.

– Тейлор, даже не начинай, – оборвал Леви. – Ненавижу суда, ненавижу океан, ненавижу запах рыбы. Я не поеду в Мэн.

– Леви, если эта девица сойдёт за русалку, мы заработаем столько денег, что с Джойс Хет нам даже не снилось.

– В смысле, ты заработаешь, – возразил Леви.

Барнум на мгновение почувствовал угрызения совести, он тут же подумал про себя, что в прошлый раз Леви надо было выделить долю побольше, ведь это он был у всех на виду. Он давал пояснения посетителям.

– Клянусь, я тебя не обижу, – обещал Барнум.

– Раз тебе так понадобилась эта девица, вот сам и езжай, – предложил Леви.

– Да я здесь уже сам как экспонат, нельзя же просто сорваться и всё бросить, – заметил Барнум, обводя рукой комнату.

Рабочее место Барнум себе устроил в третьем выставочном зале, втиснувшись между восковыми фигурами и зеркалами. Сейчас музей не работал, и вместо тихого гомона публики в залах воцарилась тишина. Леви часто удивлялся, как можно работать на виду у толпы зевак, но Барнуму ничто так не грело душу, как вид посетителей, приносящих ему деньги.

– Было бы желание, – возразил Леви. – А здесь и без тебя есть на что посмотреть.

– Не могу же я оставить Черити с девочками, – не моргнув глазом соврал Барнум, надеясь на последний шанс убедить собеседника, хоть и холостяка, но глубоко уважавшего священные узы брака.

Судя по взгляду Леви, уловка не сработала.

– Ну Леви, будь человеком! – взмолился Барнум. – У нас ведь целый музей на руках. Черити в одиночку никак не справиться, если я на несколько недель укачу искать русалку в другой штат.

Леви прекрасно знал, что семейство Барнума обосновалось в бывшей бильярдной. Сам Барнум был твёрдо убеждён, что это ненадолго. Вот сколотит себе состояние, тогда уж поселится в роскошном особняке, как подобает сливкам общества Нью-Йорка, и будет с ними на равных.

– Я не ел горячего… – начал Барнум.

– … с тех пор, как купил помещение, – в который раз устало вздохнул Леви.

«Надо было придумать что-нибудь посвежее», – подумал Барнум.

С самого открытия музея он частенько пускал эту фразу в ход, чтобы подчеркнуть, как не жалеет сил ради успеха предприятия. Но Леви не был его компаньоном, и на вывеске над балконом для оркестра его фамилии не значилось. Там было написано: «Американский музей Барнума».

Барнум быстро перебрал и отмёл несколько доводов. Как ни странно, ничего путного в голову не приходило. Тогда он зажёг сигару, встал из-за письменного стола и воскликнул:

– Черт возьми, Леви!

Леви с непроницаемым видом заметил:

– Да никакая она не русалка.

– Я хоть в чёрта лысого поверю, не то что в русалок – лишь бы билеты продавались, – сказал Барнум.

– Обстряпать такую аферу обойдётся недёшево, можно и без барыша остаться, – предупредил Леви. – А уж если кому она покажется непристойной, тем паче, тогда и вовсе хлопот не оберёшься.

– Ну что ты беду кличешь? Эта женщина ещё бог знает где, а ты уже волокиту разводишь, препоны ищешь.

– Я как-никак стряпчий, – сухо заметил Леви. – Хоть порой и корчу ради тебя шута.

– Шутам я не плачу, – ответил Барнум. – Ну выручай, Леви, никто внакладе не останется.

– Даже та женщина? – усомнился Леви.

– Она тоже, если всё сделает как надо, – беззаботно пообещал Барнум.

Он понял, что теперь Леви в деле. Тот никогда не уступал по мелочам, если не был готов идти до конца.

– Я не хочу, чтобы её заездили насмерть, – заявил Леви. – Она сможет уйти, если захочет?

Над ними словно витал призрак Джойс Хет, и на мгновение Барнуму померещился голос старухи, умоляющей дать ей волю, словно хриплое карканье, исторгаемое иссохшей плотью.

– «Отпустите, дайте хоть помереть на воле».

Барнум поднял глаза. Голос был не Джойс, а Леви.

– Это её слова, Барнум, – сказал Леви.

Он называл Барнума по фамилии только в гневе. Ну вот, только что был почти готов – и на тебе, опять всплыла эта история с Хет. Теперь придётся его умасливать по новой, чтобы уговорить съездить в Мэн за той женщиной, из-за которой поднялся весь сыр-бор. Впрочем, причина размолвки вовсе не в ней, а в прошлом. Барнуму не хотелось ворошить былое. Былого не воротишь, и барыша с него не получишь, надо думать о будущем.

– Леви…

– Это я сидел с ней рядом весь день, Барнум. Не ты. Ты её не слышал.

Барнум кивнул. Он её слышал, как раз те же самые слова, но признавал, что Леви досталось самое тяжкое. Роль Барнума сводилась к продвижению дела – давать объявления в газеты, продавать билеты. А Леви сопровождал старушку повсюду, на каждом представлении, был, так сказать, лицом предприятия.

– Ну сделай одолжение, поезжай, а я уж позабочусь, чтобы всё было по-честному, обещаю.

Леви прищурился.

– Значит, ты ей заплатишь? И отпустишь восвояси, если она решит уйти?

Втайне Барнум думал, если женщина действительно окажется русалкой – вряд ли, как считает Леви, но всегда есть надежда – свободы ей не видать. Выпустить из рук такую удачу – да ни за что на свете! Но, отвечая старому другу, Барнум постарался не подать виду.

– Конечно, Леви, как скажешь.

* * *

Океаны Леви не любил. Пожалуй, кроме тропиков, что попадались в приключенческих романах и на изображениях далёких островов – пальмы, золотистый песок и тому подобное.

В детстве он представлял, что живёт на острове, как Робинзон Крузо, вместе с попугаем и слугой-аборигеном. Конечно, Робинзону Крузо приходилось сталкиваться с каннибалами, а Леви сомневался, что справится с подобными трудностями. Ему и с махинациями Барнума хлопот хватало.

Холодные бурлящие воды северной Атлантики были ему совершенно не по нраву, да и не по нутру, судя по накатывающей тошноте.

Барнум настоял на путешествии морем, считая этот способ предпочтительным – если в Мэне и вправду окажется русалка, то Леви следует её заполучить и как можно скорее привезти в Нью-Йорк, а блуждание по запутанным просёлочным дорогам северного Мэна скорости отнюдь не прибавляло.

Однако в тот захолустный городишко прямых пассажирских рейсов из Бостона не было. Леви пришлось добираться до Род-Айленда пароходом, затем поездом до Бостона, и вот теперь на отвратительном провонявшем рыбой промысловом судне, что направлялось на север, навстречу льдинам и рокочущим волнам. Леви никак не мог понять, что заставляет рыбаков выходить в море в самом начале путины, но Барнум умудрился найти артель каких-то сумасшедших, а их капитан согласился взять на борт пассажира.

Вся команда посмеивалась над его модными туфлями, нелепым пальто и тем, как он воротил нос от чёрствых сухарей на завтрак, а сам Леви только и мечтал поскорей оказаться в номере с пуховой периной на кровати, передохнуть от бесконечной качки и от души набраться виски.

Но Барнуму нужна русалка, и Леви её добудет.

Когда-то Леви мечтал, что, помогая Барнуму морочить голову публике, добьётся славы и богатства, лучшей доли, сможет жить ярко, на широкую ногу. Они были давними приятелями, и Барнум его убедил, что развлекать публику – всё равно что выступать в суде, только гораздо интересней. Он сможет нести людям истину особого рода – истину артиста, сказочника, а не докапываться до правды в зале суда. А Леви как раз наскучила спокойная жизнь, вот он и решил позабавиться и немного подыграть Барнуму.

С тех пор радужные мечты об этой работе давно развеялись, но и возвращаться к профессии стряпчего особой охоты не было. Вот Леви и не трогался с места в надежде когда-нибудь снова ощутить волшебство, привлёкшее его в самом начале. А не выйдет ничего, то он хотя бы не даст Барнуму причинить людям зло, как вышло с Джойс Хет. Даже ради этого стоило остаться, пусть и не видать ему славы и богатства.

Конечно, он в русалок не верил и подозревал, что Барнум тоже. Но Барнум смекнул, раз вокруг женщины ходят слухи, они добавят достоверности любой байке, которую они сочинят для представления.

Даже если какой-нибудь ушлый репортёр отважится вытерпеть все тяготы путешествия на север, то обнаружит те же слухи, что привели сюда Леви, а их историю о русалке никто опровергнуть не сможет.

В этом-то и весь фокус – главное, чтобы никто не смог оспорить версию Барнума. Пусть протестуют, строят догадки сколько душе угодно, но без доказательств… что ж, без них всякий, кто заявит о фальшивой русалке, только обеспечит Барнуму бесплатную рекламу.

Барнуму, как бы он ни хорохорился, не понравилось, как люди ополчились против него из-за Хет, Леви это заметил. Сам он так полностью и не оправился после того случая. Поначалу было даже забавно, но вскоре радость поутихла, когда он понял, что Джойс Хет вовсе не в восторге от того, что её всю оставшуюся жизнь будут выставлять напоказ вроде дрессированного медведя. Он изо всех сил старался, чтобы у старушки было всё необходимое, и, наверняка, они с Барнумом относились к ней лучше, чем бывший хозяин на Юге.

Но дело в том, что Барнум купил эту старушку как экспонат, а значит, стал её хозяином, что бы он ни говорил. Леви как-то не задумывался о рабстве на Юге, но, наблюдая его рядом с собой, чувствовал себя неловко.

Какой бы ни оказалась правда о вдове со скалистого берега – так про себя ее окрестил Леви – он не будет против воли тащить её в Нью-Йорк. Хватит уже заставлять людей плясать под дудку Барнума.

И Леви добьётся достойного вознаграждения за её работу. В конце концов, это на ее тело в аквариуме будут глазеть люди. Барнум иногда забывал о таких «мелочах», считая каждого встречного в первую очередь источником дохода.

Упиваясь собственными страданиями из-за морской болезни и представляя себя праведным защитником угнетённых от Барнума, Леви даже не задумывался о том, что женщина может отказаться покинуть родное жилище, хотя ранее предупреждал Барнума, что в таком случае ничего не сделаешь, пускай остается в Мэне.

И, конечно, с Нью-Йорком не сравнится ничто на свете, даже Европа со своими Лондоном и Парижем, и попасть сюда из какого-то захолустья можно только мечтать, а уж с дармовым переездом да предложением работы и подавно. Леви и сам когда-то так уехал из Пенсильвании, поддавшись на уговоры Барнума.

Леви был почти уверен, что женщина не упустит возможности уехать из этой глуши. Каждый стремится к лучшему, а чего можно добиться, прозябая в хижине на прибрежных скалах?

Но когда Леви наконец добрался до той деревни, где, по слухам, жила русалка, местный народец оказался просто непрошибаемым, как каменные истуканы с лицами, словно из дублёной кожи и с непонятным говором. Нет, мол, не знаем никакую русалку и знать не хотим. Только знай себе щурятся недоверчиво, даже деньги не помогли.

Леви ясно, предельно ясно дали понять, что ему тут не место, здесь такие не нужны, и эти проклятые янки из кожи вылезти готовы, лишь бы спровадить его восвояси, пока не добрался, куда задумал.

В итоге Леви с пожитками очутился на улице перед таверной, даже не понюхав виски и без всякой надежды хотя бы на соломенный тюфяк для ночлега, не говоря уже о пуховой перине.

Проклиная Барнума с его аферами, – впрочем, шёпотом, ибо кругом хватало любопытных кумушек, направляющихся за покупками, а родной папенька за такие выражения в присутствии прекрасного пола точно отодрал бы за уши – Леви поклялся, что если сегодня придётся ночевать под открытым небом, то ради Барнума он больше палец о палец не ударит.

Несмотря на столь враждебный приём местных жителей, Леви пока не собирался возвращаться в Нью-Йорк с пустыми руками и объясняться с Барнумом. Зная, что женщина живёт на берегу моря, а не в городке, нужно было всего лишь отправиться на шум прибоя. Разыскать её там наверняка будет нетрудно, ведь в этом захолустье вряд ли наберётся много хижин на берегу.

Через несколько часов пришлось признать, что, во-первых, в этом захолустье всё-таки немало домов на берегу, и на его взгляд сей факт казался необъяснимым – ну кому, скажите на милость, приятно наблюдать, как море день за днём подтачивает берег прямо под ногами? А во-вторых, побережье оказалось гораздо длиннее, чем можно было судить по карте.

В наступающих сумерках, вконец обессилев и натерев мозоли, Леви набрёл на какую-то тропинку в снегу («Откуда здесь в апреле взялся снег? Что за вздор!»), петлявшую вдоль гряды огромных валунов, преграждавших путь к обширным участкам побережья, по крайней мере тем, кто в здравом уме не сочтёт карабканье по скалам с целью добраться до бушующего внизу зеленого океана уместным, пристойным или весёлым занятием. Леви не любил океан, а то, чего он натерпелся за во время путешествия, очарования вовсе не добавило.

Надо признать, он уже без малого был готов прекратить поиски. Чуть ли не в каждом доме он натыкался на неприветливый взгляд сурового рыбака или его супруги, и, как и следовало ожидать, никто не имел ни малейшего понятия, где здесь может жить русалка.

Хорошо бы нанять повозку и добраться до ближайшего города, где жители не настолько враждебны и выбросить эту дурацкую затею из головы. Может, получится уговорить Барнума, что на худой конец сгодится и то обезьянье чучело Кимбола.

Он выпустил саквояж из рук прямо в снег. Это уж чересчур, столько снега он в жизни не видел, а тут часами приходится буквально продираться через сугробы. К тому же солнце уже садится, кругом сплошная глухомань, и он уже достаточно натерпелся.

А тут он увидел её.

Без пальто или хотя бы шали на плечах, в одном лишь грубом шерстяном платье и башмаках она стояла на обрыве и глядела в море, а её невероятно длинные волосы не просто развевались на ветру, а словно охватывали воздушные струи, переплетались с ними в непостижимом танце, и казалось, холод ей был совершенно нипочём. Даже издалека, за четверть мили, а то и дальше, она казалась заметно моложе своих соседок на берегу и в деревне, а кожа её переливалась словно жемчуг при свечах.

Потом он заметил небольшую хижину, притулившуюся к скалам за её спиной, и пологий спуск, едва заметную тропинку, должно быть, к бухте внизу.

Она. Точно, она.

Он подхватил чемодан и поспешил к неподвижной фигуре в надежде, что женщина хотя бы пригласит пройти в дом, ибо оставаться на морозе было уже невмоготу, ноги того и гляди окоченеют.

Под ногами скрипел снег, и ей, должно быть, послышался косолапый медведь, но она даже не шелохнулась, пока он не подал голос.

– Моё почтение! – прохрипел он, остановившись в нескольких шагах от высокой статной фигуры, чтобы не испугать, и тут ветром донесло её запах – морской соли вперемешку с маслом, от которого лоснились её волнистые волосы.

Словно зачарованная, она очень медленно обернулась, не желая стряхивать наваждение. Веки с густыми тёмными ресницами, резко бросавшимися в глаза на фоне бледной кожи, были прикрыты.

Когда её глаза распахнулись, его пронзила мысль: «Конечно, она русалка, тут и думать не о чем».

«На суше таких глаз не сыскать», – думал он.

Они были серые, как само море, как клокочущие волны, пенистыми гребнями с грохотом разбивающиеся о подножие утёса. Но главное, они не были человеческими, это был взгляд не соплеменника, а чужака, с любопытством рассматривающего некую диковину.

Глядя в эти глаза, он ощутил свою ничтожность и вдруг понял, каково было Джойс Хет – когда тебя словно препарируют взглядами, и возникает желание съёжиться клубком и скрыться от этих всевидящих очей.

– Что? – отозвалась женщина.

Леви с трудом отогнал это поразительное видение. Вздор, никакая она не русалка, и взгляд такой же бесхитростный, что у прочих местных, ни больше ни меньше. Просто ему давно не встречались серые глаза, тем более с таким отливом бушующего океана.

– Я надеялся на вашу помощь… – начал было Леви, но вдруг осёкся. Из головы начисто вылетели все слова, что он готовил этой женщине.

– Что? – безучастно повторила она, будто не прочь оставаться хоть целую вечность на ледяном ветру среди голых скал.

Теперь она стояла к ветру спиной, и длинные растрепавшиеся волосы били в лицо. Леви живо представил, что стоит только приблизиться, эти завитки тут же опутают и утащат на дно морское.

Она будоражила его воображение, но Леви был не настолько глуп, чтобы давать волю фантазии. И всё же было в ней что-то особенное, непонятное, интригующее, что объясняло такое количество слухов.

А тот делец, подобный Барнуму, таящийся в глубине его души, нашёптывал, что эти глаза, и волосы, и открытый взгляд станут такой приманкой для посетителей музея, как ничто другое.

И пусть она не настоящая русалка, но ей-богу, для затеи Леви с Барнумом сгодится с лихвой.

* * *

– Простите за беспокойство, не угостите ли чашечкой чаю?

Вот что сказал незнакомец, обычно люди так говорят, когда считают, что просят о сущей мелочи. Разумеется, у Амелии был чай, просто не было особого желания угощать этого человека, уж больно откровенно он пожирал её глазами – наверняка наслушался сплетен, вот и явился проверить, правду говорят или нет.

С тех пор как сгинул Джек, прошло лет десять, чуть больше или меньше. После этого Амелия ещё долго не могла обернуться русалкой, не могла даже приблизиться к морю, возненавидела его словно разлучницу, что увела её мужа.

Амелия стояла на утесе и проклинала море, изливала на бесчувственную пучину всё своё горе и ярость. Она желала, чтобы земля разверзлась, и вода вся ушла в бездну, или с неба упал огненный шар и превратил океан в безжизненную пустыню.

Одним словом, желания её были нелепы и несбыточны, впрочем, не более, чем те мольбы о возвращении любимого, когда она, сломленная горем, орошала скалы горючими слезами и была готова отдать этому океану что угодно, всё на свете.

Но все её проклятья и слёзы, мольбы и уговоры как в воду канули, ибо нет никакого дела океану до горестей ничтожного обитателя земли и моря. У океана есть дыхание, но нет сердца.

Много воды с тех пор утекло, и наконец перестала Амелия дожидаться той лодки, опомнилась от горя и не желала больше пересохнуть бескрайнему океану, ведь где-то там живут её родные и близкие, глядишь, когда-нибудь и захочется к ним вернуться, а пропади океан насовсем, как же быть тогда?

Со временем горе отступало. Хотя оно всегда будет занозой в груди, но тугой клубок мало-помалу распускался, и печаль медленно рассеивалась.

Она было даже всполошилась, что утихнет тоска – сотрётся и память о Джеке. Силилась припомнить его лицо, и не смогла – мерещилась одна лишь лодка, всё дальше и дальше уходящая от неё в море.

Бросилась тогда Амелия в спальню, отыскала мужнину фуфайку да уткнулась в неё носом. Не выветрился до сих пор родной запах, осталась самая малость, и как почуяла его вдова, так будто и явился перед ней Джек – лукавые морщинки вокруг глаз, белозубая улыбка, стук башмаков по полу.

И тут она сообразила, что отворачиваться от моря всё равно что от Джека, ведь свело их как раз море.

В ту самую ночь Амелия вернулась в бухту, где впервые обернулась женщиной, сама не своя от тревоги и смятения, как в тот раз. Удастся ли теперь превратиться в русалку? А вдруг иссякло волшебство, что открывало переход меж сушей и морем, когда отреклась она от океана?

Задумалась Амелия, да так крепко, что и не приметила одинокую лодку с рыбаком, а тот узрел, как скинула она платье да бросилась в воду. Тут появился рыбий хвост на месте ног, и позабыла она на радостях обо всём на свете, да как выскочит из воды серебристой дугой, и озарило её лунным светом до последней чешуйки.

И лишь потом, когда в деревне обступили её женщины рыбьим косяком, поняла она, что тайна её раскрыта, да к тому же давненько. Но не выдавали её односельчане, хранили эту тайну долгие годы и не позволяли слухи распускать.

Но как они ни старались, всё же объявился на утёсе незнакомец и напросился на чашку чаю.

И объявился неспроста – по глазам видать. Такого в толпе и не заметишь – ростом не вышел, кареглазый шатен, ни усов, ни бороды, с саквояжем в руках. Совсем обессилел, едва на ногах держится.

Должно быть, пешком добирался от самого города, вот и притомился. Да и продрог к тому же, вон как руки трясутся, запыхался, еле дышит, хоть и виду не подаёт.

– Ну что ж, проходите, – коротко бросила она, направляясь к дому.

От неожиданности он слегка опешил, но вскоре заковылял следом, словно опасаясь, что она передумает его впускать.

Намерения незнакомца Амелию ничуть не заинтересовали, это она поняла с первого взгляда, но стало любопытно, что же не даёт ему покоя. Ради чего он добирался в такую даль? Может, он репортёр из газеты? И почему у него странный говор, совсем не похожий на здешний?

Её вдруг осенило, что, выбравшись на сушу, она так нигде и не побывала, кроме этой деревеньки. Разве стоило ради этого пересекать весь океан?

Джек здесь жил с детства, его совершенно не тянуло к путешествиям, вот и Амелия, глядя на него, остепенилась. Но странный говор незнакомца вдруг напомнил о том, что на северном Мэне свет клином не сошёлся. А ещё о том, что однажды она увязалась за каким-то кораблём, мечтая повидать весь мир с его чудесами, но так и застряла в этой глуши.

Войдя в дом, Амелия под пристальным взглядом незнакомца плеснула в чайник воды из бадьи и подбросила в очаг поленьев.

Не станет она спрашивать, зачем он явился. Не обязана ему подыгрывать. Пускай хоть рассказывает, зачем явился, хоть молча глазеет, хоть убирается, ей всё едино.

Наконец он откашлялся и промямлил:

– У вас даже печки нет.

Она выпрямилась и пристально посмотрела на него.

– Мистер, не то я сама не знаю, что у меня нет печки.

Он снова откашлялся – дурацкая привычка, если не прекратит, то она разозлится – и сказал:

– Просто давно не видел, как готовят над очагом.

– Печка – такой же очаг, только накрытый железом, – заметила она.

Она могла добавить, что Джек считал глупостью покупать печку, если можно прекрасно обойтись очагом. Если бы она попросила, он бы, конечно, купил, но ей было все равно. Ей не было дела до печек, зонтиков и прочей ерунды, которую пытался всучить мистер Парсонс в лавке. Амелии нужна была только свобода и любовь Джека.

– Мэм, – начал он.

– Когда знакомишься с кем-нибудь, принято представляться, – сказала она и, заметив, как тот залился краской до самых корней волос, принялась собирать на стол шкатулку с чаем, сахарницу, чайник и чашки. Амелия обожала чай с сахаром – чем слаще, тем лучше. Тем временем незнакомец собрался с духом.

– Прошу прощения, мэм, – извинился он. – Что-то я не с того начал. Меня зовут Леви, Леви Лайман, я прибыл из Нью-Йорка кое-что вам предложить.

Она кивком приняла извинения.

– А меня зовут Амелия Дуглас. Может, вы уже это знаете, но может, и нет. Должно быть, вас понесло в такую даль из-за баек полоумного рыбака.

Он побагровел ещё пуще.

– Признаюсь, миссис Дуглас, к вам меня привели слухи.

Амелия сняла с огня клокочущий чайник и залила заварочник кипятком.

– И что же именно вы слышали? Что я пляшу по ночам с самим сатаной и время надо мной не властно? Или что я ведьма, явилась откуда ни возьмись, чтобы пожирать невинных детишек?

Повторяя досужие сплетни, что распускали у неё за спиной, она разбередила давнюю рану в душе, что ныла с тех пор, когда соседи её презирали, и хоть потом всё наладилось, неприятный осадок остался, и она никогда, ни на минуту не забывала, что они ей чужие.

Она научилась ходить, одеваться, разговаривать как они, взяла даже человеческое имя, но стать среди них своей так и не удалось. Она явилась из моря, и люди всегда будут чувствовать в ней что-то странное, неловко сторониться, сами того не сознавая, и опускать глаза под её пристальным взглядом.

– Да, слыхал я и такое.

Амелия подала ему чашку и указала на сахар, стараясь скрыть раздражение под маской безмятежности.

– Удивительно, как же вам хватило духу заявиться на чаепитие к ведьме.

– Я пришёл на чай не к ведьме, – возразил он, – а к русалке.

Она насыпала несколько ложек сахара в чай и размешала.

– Сдаётся мне, вы зря проделали столь долгий путь, ведь я всего лишь вдова рыбака, и ни разу не видала в здешних водах резвящихся русалок.

– И неудивительно, ведь я имел в виду вас, – заметил мистер Лайман.

Амелия насторожилась. Такого не отвадишь ни насмешкой, ни отповедью. Под этой нарочитой небрежностью скрывается твёрдая уверенность или даже похлеще – вера, что гораздо опаснее болтовни в любом трактире.

Амелия знала, что во имя веры люди готовы на всё – проповедовать с вершины самой высокой горы, собирать толпы единомышленников, даже убивать своих ближних. Эту веру нужно извести в зародыше, пока она не окрепла.

– Мистер Лайман, – спокойно сказала она. – Русалки не существуют. Также как единороги, драконы, или морские чудовища и ведьмы. Это все сказки, которые рассказывают детям, или хмельной бред, а ведь пьяные, знаете ли, всё равно что дети. К сожалению, вы проделали столь долгий путь в погоне за дурацкой байкой, только и всего.

Одним тоном она дала понять, что была крайне невысокого мнения о госте.

– Миссис Дуглас, – сказал он, – вы можете быть или не быть настоящей русалкой, только это не суть важно. Ф. Т. Барнум сотворит из вас русалку и убедит в этом весь мир.

Амелия нахмурилась.

– Кто такой Ф. Т. Барнум?

– Ф. Т. Барнум – коллекционер диковин, торговец чудесами, первоклассный мастер зрелищ. В Нью-Йорке у него музей, полный невиданных доселе сокровищ.

– А, понятно. Таких у нас зовут шарлатанами, – поморщилась Амелия.

Надо же, незнакомца послал какой-то торгаш!

Однако, перебить Леви Лаймана было не так-то легко, он продолжал говорить, и даже презрительный тон его не смутил.

– Мистер Барнум приглашает вас в Нью-Йорк, миссис Дуглас, на роль русалки в его музее.

– Выступать? – сердито спросила Амелия. – Вы имеете в виду меня на сцене в наряде на манер девиц из варьете?

Амелия не презирала танцовщиц, потому что прекрасно понимала, что им приходится этим заниматься не по своей воле. Но знала также, что чаще всего к ним относятся с презрением, отвращением, как к людям низшего сорта. Амелия научилась притворяться, знала, как полагается себя вести на людях, которые считали её «добропорядочной христианкой». Язвительным тоном она недвусмысленно намекнула, что добропорядочная христианка ни за что не унизится до балагана.

Мистер Лайман изменился в лице.

– Это не совсем выступление, скорее демонстрация.

Амелия приподняла бровь.

– Мистер Барнум предлагает мне демонстрировать себя? Он много на себя берёт.

Слово «демонстрировать» было произнесено с крайним негодованием.

На этом мистер Лайман, казалось, стушевался, с трудом пытаясь подобрать нужные слова, чтобы исправить оговорку.

– Видите ли, Мистер Барнум хотел бы вам предложить… плавать в аквариуме…

– Должно быть, в таком наряде, что любая порядочная дама постыдилась бы появиться на людях.

Теперь Амелии даже забавлялась, наблюдая за отчаянными потугами гостя сообразить, как же выпутаться из ловушки, в которую он сам же себя ненароком загнал. Глядишь, скоро совсем позабудет, зачем вообще сюда явился. Вот тогда-то она его и спровадит восвояси. А потом, пожалуй, стоит подумать, как быть дальше. Ей отнюдь не улыбалось всю жизнь на суше скрываться от ловкачей вроде мистера Лаймана, рыскающих в поисках чудес только ради барыша.

Мистер Лайман отставил чашку.

– Я прошу прощения, миссис Дуглас. Я ни в коем случае не намеревался ставить под сомнение вашу безупречную добродетель.

Он умолк, потом было собрался что-то добавить, но осёкся и глубоко вздохнул.

С этим вздохом вырвались смятение, сумасбродство, крушение надежд и утрата веры. Потом взглянул на неё, и в его глазах остался лишь стыд и печаль.

Эта печаль стала роковой, поразила в самое сердце, пробудила жалость, и Амелия расправила плечи, пытаясь защититься от его слов воображаемым панцирем, потому что понимала – сейчас прозвучит правда, против которой она была беззащитна.

– У мистера Барнума есть друг, Мозес Кимбол, директор музея в Бостоне, – сообщил Леви Лайман, уставясь в очаг, словно больше не решаясь взглянуть на Амелию. – Мозес привез Барнуму диковинку для показа в Американском музее – так называется заведение мистера Барнума. Это оказался скелет русалки.

Амелия едва не ахнула от испуга. Не может быть!

Неужели останки её соплеменника вынесло приливом на берег? Но тут он продолжил, и вспыхнувшее смятение улеглось.

– Конечно, это был обман. Любой болван бы заметил, что к мумии обезьяны просто пришили рыбий хвост. Но это натолкнуло мистера Барнума на одну идею, а любой, кто с ним знаком, прекрасно знает, что он по мелочам не разменивается. Мозес предлагал устроить показ мумии, но Барнум решил, что на такое народ не клюнет, особенно после…

Он осёкся, теребя воротничок.

– Одним словом, он решил, что, глядя на эту фальшивку, никто не поверит в существование русалок, и загорелся идеей нарядить русалкой какую-нибудь девицу и пустить её плавать в аквариуме, помахивая ручкой детишкам. Я пытался ему объяснить, что так ничего не выйдет, обман раскроется, но это же Барнум. Если ему что втемяшилось, пиши пропало, уговаривать бесполезно, ему всё как об стенку горох. А тут еще Мозес подкинул ему байку, которую слышал от своего друга, а тот, в свою очередь от рыбака. А тот рыбак рассказал…

– Что видел, как русалка резвится в лунном свете, – вполголоса закончила Амелия. – Да, слыхала я эту байку.

– Я, конечно, понимаю, насколько всё это нелепо. Почти уверен, что и Барнум тоже, хотя от него можно ожидать чего угодно. Сам-то он может верить или надеяться, что это правда, а может решить, что всё это чепуха, но точно знает, что в это могут поверить другие. Для него важно только одно – деньги и как их заполучить.

Амелия нахмурилась. Она вспоминала о деньгах лишь при необходимости купить какие-то мелочи вроде сахара, овощей да изредка отреза материи на платье. Мистер Лайман это заметил и поспешил сгладить раздражение при упоминании презренных денег.

– Да, конечно, он хочет заработать денег, но больше всего он любит удивлять зрителей, хочет отвлечь от повседневной рутины и показать что-нибудь чудесное. Он излагал эту идею с таким горящим взглядом, что я понял – вот оно, олицетворение заветной мечты. Что может быть чудесней, удивительней женщины, способной превратить рыбий хвост в человеческие ноги, рождённой из пены морской, словно Венера?

Насколько Амелия помнила своё первое превращение, чудесного в этом было мало. Она ни словом не обмолвилась о пронизывающем холоде и том потрясении, когда рухнула наземь, не удержавшись на новоявленных ногах, но на мгновение поддалась очарованию его речей, представила сияющие детские глазёнки, взирающие на чудо – русалку.

Потом она вспомнила, как боялся за неё Джек, как старательно они оберегали её тайну. А ещё представила, как окажется в центре всеобщего внимания. Она будет не зрительницей, купившей билет на представление, а гвоздём программы.

– Вашими бы устами да мёд пить, мистер Лайман. Вот только ума не приложу, при чём здесь я, тем более, если вы не верите в сказки?

– Все дело в том, что все эти сказки сочинялись именно про вас, – сказал он. – Если мистер Барнум выдаст за русалку кого-нибудь другого, нас сию же минуту разоблачат. Найдется репортер, который пронюхает, что «Кристиана, чудо семи морей» – на самом деле Берта Каммингс из захолустья в Коннектикуте. Тут и сказочке конец. Но если русалкой будете вы, и любопытный репортёр проследит ваши истоки, что он обнаружит?

– Да ту же самую историю, что привела к моему порогу вас, – ответила Амелия.

В его словах был резон, но признавать этого Амелия не собиралась. Ей не хотелось оставлять ему ни малейшей надежды.

– Сожалею, мистер Лайман, что ради этого вам пришлось проделать столь долгий путь из Нью-Йорка, но я не собираюсь покидать свой дом. Боюсь, придётся вам всё-таки подыскать какую-нибудь Берту из захолустья, – твёрдо ответила она, давая понять, что дальнейшие препирательства, мольбы и уговоры бесполезны, и ему пора откланяться.

Он поднялся и сдержанно молвил:

– Прошу прощения за беспокойство.

Она кивнула. Теперь, когда он уходит, можно быть великодушной. Он поднял чемодан и замешкался у двери. Пока они пили чай, наступила ночь. Он стоял с настолько растерянным видом, что было понятно без слов: «Как же добраться до города?»

Ему нельзя остаться в хижине. От злых языков Амелию спасало только положение добропорядочной вдовы. Малейшая тень подозрения могла всё разрушить.

– К западу отсюда, – указала она вглубь побережья, что простиралось за хижиной, – проходит дорога. В эту пору рыбаки как раз направляются в деревню пропустить по кружке пива, некоторые на повозках, и наверняка с удовольствием вас подвезут за пару монет.

Он все никак не решался.

– Тут так темно, хоть глаз выколи.

– Скоро луна взойдёт, – подбодрила она, распахивая дверь.

И правда, на горизонте уже показался серебристый краешек луны, и скоро все окрестности озарятся её холодным светом. Амелию потянуло окунуться в океанские воды, исчезнуть среди волн, а потом выскочить над поверхностью, купаясь в лунном сиянии.

Амелия проводила Леви Лаймана со двора до едва заметной тропинки, что вела к дороге. Ничего, скоро развиднеется, вот только луна взойдёт повыше.

– Прощайте, мистер Лайман, – твердо сказала она.

Хочешь не хочешь, а уходить придётся.

– Прощайте, миссис Дуглас, – ответил он, приподняв шляпу.

На этом она развернулась и пошла прочь, ни разу не оглянувшись, чтобы проверить, что он станет делать. Вполне возможно, скрючится прямо на снегу, а поутру обнаружится окоченелый труп с остекленевшими глазами.

У самого порога хижины Амелия замерла и прислушалась к удаляющимся шагам по хрустящему снегу. «Вот и славно», – подумала она. Всё складывалось удачно – он уходил.

Она захлопнула за собой дверь, стараясь отрешиться от путаницы бередящих душу мыслей, разбуженных появлением незнакомца.

Нью-Йорк. Он приехал из Нью-Йорка, города, где обитают много сотен жителей. В такой толчее легко затеряться, и никто тебя не узнает. Можно представиться кем угодно, и никто ничего не заподозрит, и больше не будет никаких сплетен про пляски с дьяволом или купание при луне.

А как было бы здорово увидеть что-то новое, пообщаться с новыми людьми! Разве не мечтала она повидать все чудеса, что есть на суше? Наверняка и в Нью-Йорке есть на что поглядеть.

(«А как же море? Как ты вернёшься в море?»)

О Нью-Йорке Амелия знала только то, что он огромен, но рассудила, что там наверняка должны быть порты. Лавочники часто упоминали о кораблях, что приходят из Нью-Йорка в Бостон. А раз в городе есть корабли, значит и океан найдётся когда угодно.

(«А как же Джек? Если ты уедешь, не дождавшись Джека, как же он тебя найдёт, когда вернётся?»)

При этой мысли, шевельнувшейся в глубине души, она даже ахнула от боли, которая, казалось, давно забылась.

«Он не вернётся. Он не вернётся».

– Он не вернётся, – повторила она вслух, и эти слова осели в пустых углах, разогнав пыль.

– Он не вернётся, – снова сказала она, и слова забрались в её холодную одинокую постель и затаились под подушкой.

– Он не вернётся, – повторила она.

На третий раз разразился шторм, рухнули чары, что заставляли её всматриваться со скалы в морскую даль в надежде наконец увидеть своего ненаглядного.

Эту тайну она хранила глубоко в сердце, желание никогда не произносила вслух, ибо волшебство можно разрушить одним словом.

Но вот эти слова прозвучали, волшебство обернулось проклятием, и её желание утонет в навернувшихся слезах. Он не вернётся. Он никогда, никогда к ней не вернётся.

Она рухнула на четвереньки, задыхаясь, царапая ногтями грубо отёсанные половицы.

Потом поднялась, распахнула дверь и растворилась во тьме. Теперь муки мог облегчить только жестокий океан, сердце продолжало биться только благодаря ему, хоть он и пытался её сокрушить тяжким бременем горя.

Глава третья

Наутро Леви Лайман навсегда покинул деревню.

На сей раз нанять повозку не составило труда – все как один стали необычайно любезны, лишь бы поскорее его спровадить.

Прошлой ночью ему посчастливилось встретить по дороге угрюмого местного жителя на повозке, запряжённой старой клячей. Лошадёнка плелась как улитка, повозку потряхивало на каждом бугорке и впадине, но Леви уже ничего не замечал, наконец дав отдых отбитым саквояжем ногам и стёртым ступням.

Возница, у которого, казалось, каждое слово было на вес золота, поведал Леви, что о еде и ночлеге можно попросить в «Молодом гусе», в чём тот сильно усомнился, ибо как раз там накануне получил от ворот поворот.

Однако, войдя следом за возницей с каменным лицом и выдержав несколько хмурых взглядов от посетителей, он обнаружил, что, словно по волшебству, деньги вновь обрели силу. Должно быть, оттого, что он упомянул о намерении утром покинуть эти места, хозяин стал гораздо радушнее.

Утром перед трактиром появился ещё один местный житель на повозке, запряжённой парой добрых лошадей. По дороге до ближайшего городка Леви несколько раз пытался завязать с ним разговор, но этот малый, похоже, не был расположен к беседам, и ничего кроме многозначительного «угу» из него вытянуть не удалось. Впрочем, он с большой охотой принял вознаграждение в полдоллара за свои услуги.

В том городе Леви умудрился достать билет на поезд до Бостона, так и не взяв в толк, почему Барнум сразу не отправил его тем же способом, а заставил мучиться в море.

Леви не задумывался о неудаче, – хотя знал, что Барнум будет ворчать о зря потраченных деньгах – он мечтал добраться до городка побольше, где найдется кровать поудобнее, да жители поприветливей.

Леви от природы был человеком доброжелательным, отчасти поэтому Барнум его отправлял, как он сам выражался, «окучивать клиента». Но холодный приём в «Русалочьей деревне», как окрестил её Леви, был способен остудить даже самую пылкую натуру.

Что касается самой женщины – ну, жаль, конечно, что она не заинтересовалась предложением. Она красива, бесспорно, но красавиц можно найти повсюду. А вот чего не подделать, так это её необычность, что-то чуждое, неземное.

Наверное, всё дело в глазах. Не просто цвет, а что-то особенное во взгляде, отчего сразу ясно – эти глаза повидали такое, что недоступно человеческому взору. Ничего удивительного в том, что её считали русалкой. Как жаль, что она не согласилась сыграть эту роль для мистера Барнума. Ну они что-нибудь да придумают. Пожалуй, если обставить дело как следует, сойдёт и чучело, привезенное Мозесом Кимболом.

Поездка до ближайшего города заняла целых полдня, и к тому времени, когда Леви добрался до гостиницы, где жизнерадостный хозяин с удовольствием предложил горячую ванну и виски, вся эта история ему уже казалась каким-то наваждением.

Впрочем, той ночью ему приснилось, как он гуляет по берегу, а следом идёт черноволосая русалка с серыми глазами.

Наутро он оплатил билет до Бостона и смирился с необходимостью предстать перед разгневанным Барнумом, ведь такой новости тот явно не обрадуется.

* * *

Амелия стояла на перекрестке, разглядывая вывеску на стене огромного здания.

«АМЕРИКАНСКИЙ МУЗЕЙ БАРНУМА», – прочитала она.

Амелия не очень хорошо умела читать. Джек читал немного и научил её всему, что знал, но дома этот навык был почти что ни к чему, а здесь слова были повсюду – на дорожных указателях, на вывесках крупными буквами, на страницах газет, что продавали мальчишки на улице.

Эти слова вливались в какофонию шумов, красок, людей – несметных полчищ людей. Её задевали на ходу, зазывали в магазины, выскакивали перед самым носом, и она вдруг застывала на месте, создавая затор и раздражая идущих позади.

Они говорили быстро, двигались порывисто, и от новизны ощущений она то трепетала, то тосковала по спокойствию родного утёса – скалам, ветру и вечному океану.

«Что ж, – размышляла она, – ещё не поздно вернуться. Джек никогда не вернется домой, – напоминала она себе. – Можно вечно стоять на утёсе в ожидании призрака, а можно повидать мир. В конце концов, когда-то давно ты именно ради этого увязалась за тем кораблём».

А хижина рыбака – это ещё не весь мир. Чтобы его увидеть, нужно выйти за порог. И она вышла.

Некоторые здания возвышались словно утёс, на котором она провела столько времени, и стояли почти вплотную друг к другу. Даже в деревне, где дома теснились рядом, меж ними всё-таки оставались проходы. Судя по всему, в Нью-Йорке об этом никто не задумывался.

После ухода Леви Лаймана она тщательно отобрала несколько вещей из одежды – всё самое лучшее, получилось совсем немного – и прибрала в доме. Потом свернула постельное бельё и убрала в сундук, переложив кедровыми плашками. Всё это она проделала машинально, по привычке, и скоро управилась.

Потом соорудила заплечный мешок из непромокаемой ткани, уложила в него всё необходимое и зашила горловину, чтобы вода не проникла внутрь. Пока она не доберётся до города, человеческие пожитки не понадобятся. Она заметила, что обнажённое тело люди считают непристойностью и косо смотрят даже на неприкрытые лодыжки.

Хотя она тщательно выбрала и уложила только самое необходимое – одежду и деньги, – мешок получился всё-таки объемистый из-за туфель. Амелия их ненавидела и почти никогда не носила без крайней необходимости. Но в городе без них не обойтись, считала она.

Человеческая еда была не нужна, Амелии вполне хватало сырой рыбы из океана, в конце концов, на то и даны русалочьи зубы. Впрочем, при Джеке она никогда её не ела.

Наведя в хижине порядок, Амелия спустилась по ступенькам в бухту, сбросила одежду и оставила её на берегу, закинула мешок за плечи и нырнула в воду.

Соседи, найдя опустевший дом и одежду на берегу, решат, что она насовсем вернулась в океан, как и подобает русалке, и на том успокоятся.

Мешок неловко болтался за плечами и мешал плыть, но деваться было некуда. Не явишься же в Нью-Йорк без одежды, в чем мать родила. Надо попытаться хоть на время смешаться с настоящими людьми.

Из-за мешка путешествие заняло больше времени, чем ожидалось, да и отвыкла она от таких дальних заплывов.

Она даже приуныла от своей слабости, ведь когда-то переплыла целый океан и погружалась в бездонную пучину, а нынче совсем разнежилась от жизни на суше. Для подготовки к столь долгому путешествию ночных купаний явно не хватало.

У Джека в хижине были карты восточного побережья, да и Амелия знала, как плыть вдоль берега и прислушиваться к разговорам моряков со встречных судов, так что добралась до Нью-Йорка, не заплутав где-нибудь в Бостоне.

Только жизнь в Мэне не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось в этом городе. Она оказалась перед входом в музей, над которым гремел с балкона самый ужасный оркестр из всех, что ей доводилось слышать.

Справедливости ради отметим, что ее музыкальный опыт ограничивался парадами в День независимости (Джек их любил), но всё же Амелия не сомневалась, что эти музыканты явно заняты не своим делом.

От этого оглушительного грохота так и хотелось поскорей спрятаться в музее.

Здание музея было таким необъятным, что закрывало весь обзор, и пока не обернёшься, вокруг ничего не было видно. Стены верхних этажей расписаны огромными яркими изображениями каких-то животных – таких чудны́х она не видывала даже в океане.

Интересно, есть ли внутри живые звери? По периметру здания тянулась длинная верёвка с разноцветными флагами.

Наблюдая за посетителями музея, Амелия заметила, как они платят деньги при входе. Свои деньги она хранила в специально пришитом кармашке платья, потому что не хотела носить на руке дамскую сумочку с завязками по нынешней моде.

От непромокаемого мешка она избавилась сразу же, как только вышла на сушу. Амелия дождалась ночи, нашла уединённое местечко – что оказалось не так-то легко, ведь в каждом порту даже по ночам царила суета – чтобы высушить волосы и одежду. На рассвете она оделась и с бешено колотящимся сердцем отважилась войти в лабиринт Нью-Йорка. Наконец-то она повидает белый свет, а на этом крохотном острове уместилась весьма немалая его часть.

Собираясь в путь, Амелия не догадалась прихватить с собой плащ, и теперь её пробирал озноб от морского бриза, хотя и не такого пронизывающего, как дома. Впрочем, места в мешке всё равно бы не хватило из-за туфель.

Многие встречные дамы как-то странно на неё косились, должно быть, из-за моря, которым она пропахла насквозь. Хотя удивительно, как его можно учуять на улицах, разящих конским навозом и роющимися в грязи свиньями. Ну что же, с этим ничего не поделаешь, придется посетителям музея с этим смириться или отойти подальше – ей было все равно.

Амелия решительно двинулась вперед за бесконечным потоком людей в огромное здание. Отсчитав двадцать пять центов, она заметила, как билетёрша уставилась на её волосы и руки.

«Так вот в чем дело!» Теперь она поняла, почему многие странно смотрели на неё на улице. На ней не было ни шляпки, ни перчаток, а волосы она заплела в простую косу, свисавшую до пояса вдоль спины, а не скрутила уродливым пучком на затылке.

Люди обращают внимание на такие глупости. А что, скажите на милость, случится, если кто-то увидит её волосы и руки? Звёзды упадут с небес? Земля расколется пополам? В непромокаемом мешке всё равно бы не поместились всякие безделушки вроде шляпок (которых у неё, кстати, и не было), бижутерии, зонтиков или вееров, с которыми щеголяли прочие дамы.

Как-то раз Джек заметил, что её считают ведьмой в том числе из-за таких взглядов. Своенравных женщин, идущих наперекор традициям, часто обвиняли в ворожбе, ибо считалось, что такая дерзость присуща только ведьмам.

– Пусть думают, что хотят, раз им так нравится, – отрезала Амелия. – Я не собираюсь им в угоду носить чепчики.

– И впрямь, такая ведьмочка, что просто загляденье, – потянулся к ней Джек, сверкнув глазами.

Она вдруг поняла, что стоит как вкопанная посреди ярко освещённого музейного вестибюля, сдерживая подступающие к горлу рыдания, а проходящие мимо люди бросают на неё любопытные взгляды. Потом встряхнула головой, отгоняя горестные мысли, и двинулась дальше, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Она пошла вперёд, не обращая внимания на назойливые предложения разносчиков иллюстрированных путеводителей по музею.

– Всего десять центов! Без путеводителя не обойтись! – слышались визгливые голоса.

Амелии путеводитель был ни к чему. Мало того, что денег кот наплакал, так всё равно ей многих слов не разобрать.

Вслед за толпой она перешла в другой зал. Поначалу она вообще не поняла, для чего эта комната. Стены были обшиты деревянными панелями со множеством маленьких, чуть больше лица, окошек, в которые заглядывали посетители и восхищённо ахали.

Она стала в очередь к ближайшему окошку следом за господином в высоченном цилиндре и клетчатых брюках. «Вот бы Джек посмеялся над этим клоунским нарядом!» – подумала Амелия, и сердце тут же пронзила острая боль. Как ни старалась она отвлечься от мыслей о Джеке, но при виде каждой диковины так и хотелось с ним поделиться.

Господин в клетчатых брюках, чей сюртук насквозь пропах трубочным табаком, заглянул в витрину, сверился со своевременно приобретенным иллюстрированным путеводителем, удовлетворённо кивнул и уступил место Амелии. Она приблизилась к стеклу.

За ним были устроены крохотные декорации, словно в детском кукольном домике. Крохотный человечек с шестом правил длинной узкой гондолой с загнутыми носом и кормой по каналу, пересекавшемуся со множеством других, где плыли такие же лодки с гребцами, а берега каналов соединялись ажурными мостиками, на которых толпились люди, любуясь рядами зданий, выстроившихся вдоль берегов. В этот момент Амелии вспомнились толпы туристов, что её окружали со всех сторон.

Позади какая-то дама демонстративно прочистила горло в знак нетерпения, и Амелия перешла к соседнему окошку, за которым оказалась миниатюрная копия белоснежного замка со внутренним двориком.

Без путеводителя или объяснений, что означали сценки, Амелии они быстро наскучили. Хоть и весьма искусно изготовленные, без понимания происхождения они оставались никчёмными безделушками. Вместе с толпой она перешла в следующий зал.

Там перед ней предстало множество птичьих чучел, и, хотя большинство посетителей пришло в восторг от разнообразия оперения, Амелии стало больно на них смотреть. При виде останков этих прекрасных вольных созданий, превращённых в безмолвные пустые оболочки, сердце обливалось кровью.

Тут ей вспомнился рассказ мистера Лаймана о скелете русалки: всего-навсего «мумии обезьяны с пришитым рыбьим хвостом», которую Ф. Т. Барнум собирался выставить среди прочих мёртвых экспонатов, а с ними заодно и саму Амелию.

Потом она задумалась, зачем пришла сюда.

В голове даже мелькнула мысль принять предложение Барнума, стать его экспонатом, чтобы накопить денег на путешествие по миру, как люди. Хотя она была свободна плыть куда пожелает, после путешествия до Нью-Йорка выяснилось, что на суше всё не так просто. Здесь не обойтись без одежды и уймы прочих вещей, которые полагалось иметь людям. Путешествовать на корабле или поездом гораздо легче, и даже жена рыбака понимала, что это стоит немалых денег.

Но неужели она бы смогла находиться здесь, среди скопления мёртвых животных, и чтобы толпы людей, прочтя о ней в красочном путеводителе, разглядывали её через стекло, как эти игрушечные инсценировки? Как же иначе, покинув свою хижину на утёсе, заглушить боль утраты и жить среди людей без денег?

Она всего-то и умела, что быть русалкой да Джеку верной супругой, а этим на жизнь не заработаешь. Все эти годы после гибели Джека она жила на его сбережения, и сумела протянуть так долго, потому что могла питаться морской рыбой, а из утвари почти всё необходимое уже имелось в доме. Но на путешествия, как это делали люди, пришлось бы немало потратиться. А ей хотелось повидать весь белый свет, вот она и явилась туда, где человек по фамилии Барнум хотел её запустить в аквариум толпам этих зевак на потеху.

Сама идея покинуть родную хижину ей вдруг показалась отчаянно безрассудной. Неужели ради каких-то чудес света сто́ит становиться развлечением для посторонних, а возможно и оказаться в неволе у жестоких людей? О чём только она думала?

Да она вообще не думала. Надо признать, она совершенно потеряла голову от тоски, и чтобы окончательно не сойти с ума была готова бежать куда угодно, а первое, что пришло в голову – тот город, откуда явился незнакомец в поисках русалки.

Амелия неловко попятилась от птичьих чучел, словно следящих за ней пустыми блестящими бусинками глаз, и наткнулась на пожилого джентльмена, – опять в высоком цилиндре, так непохожем на шерстяную шапочку, которую Джек надевал перед выходом в море, – который её отчитал за рассеянность. Тогда она метнулась в угол, подальше от толкотни, но и там оказалось очередное чучело – огромная серая туша, хотя и помельче некоторых океанских обитателей, с длинным щупальцем между глаз вместо носа, как у осьминога, только без присосок. Глаза у него тоже были стеклянные, застывший взгляд напоминал акулий, но из-за длинных ресниц казался каким-то неестественно нежным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Шутливое оправдание малодушия У. Шекспир «Король Генрих IV»

Вернуться