Пол Трынка
Игги Поп. Вскройся в кровь

Посвящается моим китайским коврикам

Люси и Кертису

Paul Trynka

IGGY POP: OPEN UP AND BLEED

© Paul Trynka, 2007 www.trynka.com

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Пролог: I Never Thought It Would Come To This

Не то чтоб великолепная, но явно война. Скотт Эштон пригнулся, пряча голову под тарелку, которая отчасти выручала. Отсюда, из глубины сцены, ему было видно, как выныривают на свет снаряды: бутылки из-под виски, тяжелые черные из-под шампанского, фляжки из-под рома “Stroh”, стаканы, монеты, зажженные сигареты, а то и пакеты с травой, – выгодная позиция и хорошее зрение позволяли ему засекать их и указывать своему охраннику Джону Коулу, чтоб тот подбирал их и кидал в бас-бочку для сохранности. Он следил за Игги, своим вокалистом и некогда собратом по кайфу, и все больше злился, потому что каждый раз, взвинтив толпу на новый яростный виток, он отходил назад к барабанам, и весь град снарядов летел в сторону Скотта. Но Игги не виноват, просто чуть больше угашен, чем он сам.

Продираясь сквозь тот отчаянный сет морозной ночью 9 февраля 1974 года в “Michigan Palace”, облупленном, мрачном кинотеатре двадцатых годов в центре Детройта, каждый из музыкантов находился в своем собственном мире. Клавишник Скотт Тёрстон был новенький, но уже уважал команду за упертый героизм и простецкую провинциальную надежду, которую хотелось разделить: прорвемся, победим во что бы то ни стало. Но как-то это все… вырождается, думал он. И когда Игги бросился в толпу, чтобы спровоцировать ее еще раз, он почувствовал восхищение, смешанное с жалостью. Парень был готов. Готов ко всему, кроме успеха.

Джеймс Уильямсон, крутой гитарист, для которого The Stooges были прежде всего пропуском в личную славу, известный среди ближайшего окружения под кличкой Череп, сосредоточась на том, чтобы гитара строила, и на своих опасных риффах, поглядывал на Игги почти презрительно. С задних рядов его научно-фантастический костюмчик, работа голливудского дизайнера Билла Уиттена, смотрелся довольно впечатляюще, но вблизи было видно: вещь изрядно ношеная. Еще с месяц назад он тащил группу вперед, хотел нового материала, репетиций, пусть даже без надежды на релиз. Но и он уже начал отчаиваться. Вокалист не тянет, да и сам он не тянет. Повеселиться, конечно, удалось изрядно, но пламенная тяга к успеху иссякла. Раньше хоть интересно было наблюдать весь этот спектакль, а теперь надоело. Игги его предал, а теперь он и сам уже ничего не может. И все же Джеймс чувствовал остатки симпатии к бывшему дружку, зная, каково ему сейчас.

Рон Эштон был опустошен. Его унизили, пересадили с гитары на бас, никакой уже дружбы ни с братом, ни с Игги, только остатки надежды, что группа, которую они вместе создавали, сможет выполнить свою миссию и стать американскими «Роллингами». Но свободный, в отличие от остального состава, от наркотиков, он сознавал с неизбежной ясностью, что этот тур есть битье дохлой лошади, лошади, превращающейся в прах. До сих пор он держался на мрачном юморе, развлекая всех убийственными замечаниями насчет состояния команды и ее солиста. Были девчонки, были времена, были, да сплыли.

И наконец, Игги. Неуязвимый Игги, который всасывает, как пылесос, любые наркотики, что окажутся перед носом, которого тур-менеджер несколько раз за последний месяц вытаскивал на сцену в бесчувственном состоянии, который пару дней назад пострадал в разборке с байкерами, но тут же пригласил их в “Michigan Palace” для продолжения. Который уже настолько физически и морально измучен и самим собой, и окружающими, что порой кажется: его жизненные силы и лучезарная внешность на исходе. Похоже, у него такой тяжелый срыв, что вся нервная система необратимо повреждена. Лицо одутловатое, и морщины собираются вокруг глаз – гипнотических синих глаз, обвороживших столько американских девиц. Сегодня он решил подразнить байкерскую публику, уверенную, что он голубой: вырядился в черное трико и какой-то шарфик, повязанный на манер прозрачной юбочки. Несмотря на идиотский прикид (а может, благодаря?), сообщил он байкерам, их девчонки продолжают его хотеть. И на всякий случай, если кто не понял, объявил следующую песню: “Cock In My Pocket” («Болт в кармане»). Даже сейчас, по-балетному гибко скача по сцене, он какой-то шаманской силой наэлектризовал толпу, наполовину опьяненную, наполовину презрительную, а то и просто отупевшую от кваалюда, дежурной дури “Michigan Palace”. Бандитская, психотическая гитара Джеймса Уильямсона опять и опять бросала Игги вперед, отправляя его в песни вроде “Gimme Danger” («Мне нужна опасность») и “I Got Nothing” («У меня ничего нет»), песни об обреченности, песни, которые он не мог не писать, несмотря на то что ни один рекорд-лейбл им не интересовался. Теперь, похоже, весь зал – и друзья, и враги – знал, что он обречен. И когда он выплевывал: «Можешь бросать в меня весь лед мира, мне все равно, я зарабатываю десять тысяч, и пошла ты…» – все понимали, что это пустая бравада. И даже если Игги Поп не знал этого, то Джим Остерберг, человек, создавший это необузданное альтер эго, – знал.

Переговорив с Джимом перед началом, Майкл Типтон, который собрался записывать концерт на магнитофон, понял, что это будет последний концерт The Stooges, – для Игги повод повалять дурака, поиздеваться над публикой и над собственным отчаянным положением. Многие, и фанаты, и недруги, ходили на Stooges поглазеть, во что Игги нарядится на сей раз, поприкалываться над пикировкой между группой и публикой, но сегодня вечером их ждал цирк еще более абсурдный, чем когда-либо. «Я круче всех!» – кричал Игги в самые смертельные моменты, когда на сцену летели яйца, и одно угодило ему в лицо. Тем временем Рон следил, чтоб летящая из зала зажженная сигарета не попала ему в волосы. Сверкнув в лучах прожекторов, щелкнула по черепу тяжелая монета. Рон пощупал лоб: на пальцах была кровь.

Всему окружению Stooges было ясно, что цирк пора прекращать. Натали Шлоссман, некогда организатор их фан-клуба, опекала их почти четыре года, нянчилась с Игги, когда он терял контроль, зачастую укладывала его в постель и забирала одежду, тщетно надеясь, что он не станет шляться нагишом по гостиничным коридорам в поисках кайфа. Видывала она их и в любых сексуальных комбинациях: Джеймс в заляпанной кровью ванной с двумя, Игги в спальне с тремя, Скотти Тёрстон и Рон в гостиничном номере с одной, двадцать человек в режиме оргии у Игги в номере, – но смотрела на все это сквозь пальцы, с материнской заботой готовила еду, стирала замызганные костюмы. И прекрасно знала, что в любом состоянии, даже самом жалком, на сцене Игги все равно найдет в себе что-то чистое и честное, к чему сможет подключиться. Но сейчас ее раздражала гнетущая атмосфера в группе; всему виной, думала она, прежде всего Джеймс Уильямсон. Чем скорее это кончится, тем лучше для всех.

Подойдя к Типтону, Игги спросил, сыграть ли “Louie Louie”. Уильямсона не прельщала перспектива гонять заезженную гаражную классику, но все же он завел три примитивно-грубых аккорда, и группа рванулась следом. Игги орал: “I never thought it would come to this”, и кочегарилось тупорылое пекло, и “fuck you” летело в толпу, таща за собой непристойный вариант текста, с которым восходила звезда Джима Остерберга, поющего барабанщика, лет десять назад. Песня, открывшая его карьеру, отлично подходила для ее завершения. Тогда, идиллическим летним вечером 1965-го, он тусовался среди мичиганской элиты, и пятнадцатилетние девочки невинно забрасывали сцену его любимыми конфетами. Теперь культурные амбиции аудитории, кажется, доросли до кровавых автокатастроф. Ее интеллектуальному уровню как нельзя лучше соответствовала эта переделка песни Ричарда Берри, тупой детройтский гимн с непристойно-школярскими виршами. “She got a rag on, I move above”, пел он хрипло, но четко; наклонялся к публике и пристально смотрел, желая удостовериться, что они поняли, о чем речь, – о месячных: “it won’t be long before I take it off… I feel a rose down in her hair, her ass is black and her tits are bare”.

На сей раз, пока Джеймс Уильямсон выдавал свое злодейское соло, Игги удержался от прыжка в зал. Через несколько минут стероидное соло сдулось в сравнительно сдержанный основной рифф, и Игги мягко промурлыкал последний куплет. Внезапно все кончилось, Скотти выдал дробь на малом барабане, и Игги объявил: «Ну вот, вы опять промахнулись, желаю удачи в следующий раз», и исчез за кулисами. Но следующего раза не будет.

Этот смешной и жалкий концерт не был самой нижней точкой в их недавней истории. Бывали и худшие унижения, уходили со сцены побитые и опозоренные. Тут хоть сет доиграть удалось. Но боевой дух солиста наконец иссяк. Он хранил верность музыке, с помощью которой надеялся изменить мир, но все превратилось в дерьмо. На следующее утро он обзвонил своих музыкантов и сказал, что больше не может.

Если бы он знал, что ждет впереди, может, и остался бы в компании The Stooges: дно еще далеко, падать еще очень глубоко, до самых низов голливудской тусовки, где на него будут набрасываться, как стервятники на падаль, или развлекаться его хулиганством, чтобы потом публично насмехаться. И он, похоже, наконец отказался от своих амбициозных притязаний и объявил тем немногим, кто еще хотел слушать, что на нем и на Stooges лежит заклятье. И выхода нет.

Потом будет растерянное, полусонное существование, психиатрическая лечебница, заброшенный гараж на пару с голливудским мальчиком по вызову. Потом тюрьма. Забвение, по мнению многих, – заслуженное. Кто-то из друзей умер от героинового передоза или просто от алкоголя, а из Игги сделают посмешище, пример бесславного поражения.

И все же, когда Игги лег на дно, пошел слух о героической кончине группы The Stooges. Для кого-то это было современное воплощение пыльных мифов дикого Запада: несгибаемая пятерка отстреливается в обреченной на поражение схватке. Для других параллель чуть ли не библейская: скоро британский журналист, личный Иоанн Креститель Игги Попа, полетит с этой мичиганской записью из Лос-Анджелеса в Париж, и ее будут передавать из рук в руки, как святыню. И всякий юный фанат, взяв в руки серебряно-черный конверт пластинки Metallic KO с фотографией Игги, распростертого подобно некоему гомоэротическому Иисусу Христу, понимал: тут содержится жизненно важное сообщение. Это было долгожданное противоядие надутой помпезности прогрессив-рока, самодовольной уютности кантри-рока, всей этой искусственной продукции безликих продюсеров и сессионных музыкантов. Игги и The Stooges были настоящие: героически-обреченные и слишком тупые, чтобы это осознать. Их солист стал символом: символом животной силы, тоски, энергии и летаргии – и преданности своей музыке, которая едва не стоила ему жизни, и все еще впереди.

А потом эти юные фанаты пустились в собственные изыскания. Брайан Джеймс, гитарист команды под названием Bastard, отправился на «поиски собственного Игги», в результате чего возникло две ключевых группы: London SS (на развалинах которой позднее возникли The Clash и Generation X) и The Damned, заложившие основы нового движения, окрещенного «панком». Приобрел пластинку и Ян Кертис, подающий надежды парнишка из Манчестера, и поставил ее своим собратьям по группе Warsaw, позже переименованной в Joy Division. Басист Joy Division, Питер Хук, был одним из многих, кто восхитился Metallic KO: «настоящий концерт, настоящая живая запись», единственный живой концерт, в полной мере отражающий, каково это – быть на сцене, где все «балансирует на лезвии ножа», как на их собственных быстро приобретающих популярность хаотичных выступлениях. Послушали пластинку и другие английские ребята, Джон Лайдон и Глен Мэтлок, и приспособили песни The Stooges для своей группы, Sex Pistols. Без конца крутил ее среди ночи со своей новой любовью, в один из приездов в Нью-Йорк, и Джо Страммер, с головой погружаясь в ее напряженный грохот. Десятилетиями позже слушали The Stooges Энтони Кидис и Джек Уайт. Конечно, не все, кто слушал Metallic KO и предыдущие альбомы Stooges, собрали собственные группы. Но их было достаточно для того, чтобы через несколько лет непобедимый Игги восстал из пепла, поддержанный новой публикой. Еще один удивительный поворот судьбы, которая всегда опрокидывает ожидания, как лучшие, так и худшие.

* * *

К 1976 году Игги Поп вернул себе ауру неубиваемости и воскрес из летаргии навстречу новому поколению. Но пока оно дивилось, что этот «забытый миром парень», как он сам себя назвал, вообще выжил, для него готовился новый сюрприз. Дон Уос, знаменитый продюсер The Rolling Stones, Боба Дилана и так далее, который видел The Stooges в молодости и участвовал в возрождении карьеры Игги в 1990-е, говорит об этом так:

«Когда я с ним встретился, я не мог поверить глазам. Не то чтобы это противоречило всему, что я знал о нем. Но я был поражен, что человек, который готов кромсать себя битым стеклом, настолько вменяем. Это не значит, что он был слишком умен для того, чтобы все это творить, и что все это вранье. Но шок был полнейший».

Удивление Дона Уоса понятно: ведь он встретился не только с Игги Попом, но и с Джимом Остербергом – амбициозным, обаятельным, харизматичным парнем из Анн-Арбора, породившим этого легендарного рок-н-ролльного зверюгу. Многие попадавшие в прожектор личного общения с этим человеком говорят о том же. Голос у Джима теплый, интеллигентный, напоминает Джимми Стюарта, и весь он настоящая американская икона: живой, обаятельный, остроумный. Изумительно гибкий, он обитает в своем теле изящно, как кот. Разговор переходит от Бертольта Брехта к греческой мифологии, от авангарда к тай-чи, обсуждается разница между аполлоническим и дионисийским началами. В синих глазах почти обескураживающе пристальное внимание, но иногда он отводит их с какой-то мальчишеской застенчивостью или расплывается в широкой ухмылке, венчая очередной душераздирающий анекдот. Голос его богат и выразителен; он внимательно слушает вопросы, веселясь над смехотворными моментами собственной жизни, метко описывая нелепые обстоятельства, в которые сам себя загонял, карикатурно подражая саморазрушительным голосам, звучавшим в его голове. Для человека, признанного, наверное, наиболее самозабвенным и мощным исполнителем из когда-либо появлявшихся на сцене, он поразительно самокритичен. Но никогда, ни на минуту не позволяет усомниться в том, что его преданность музыке непреклонна и абсолютна.

Когда выходишь от Джима Остерберга, кружится голова – от любви и восхищения, от глубокого уважения и симпатии. Друзья-музыканты, случайные люди из публики, сильные мира сего и медиамагнаты, бесчисленые тысячи людей рассказывают о своих встречах с этим энергичным, талантливым, неукротимым человеком, который побывал на самом дне и вынырнул с неоспоримым достоинством. Все они поражаются, насколько противоречива и полна иронии эта его невероятная судьба. И все же никто не в состоянии полностью прочувствовать все взлеты и падения этого опыта, экстремальные точки которого попросту выше человеческого понимания.

Без сомнения, многие рок-музыканты так же страдали от насмешек и насилия, бесчисленные другие проявляли неплохие способности к саморазрушению, некоторые спустя десятки лет заслужили славу героев среди легионов последователей. И все же никому не удавалось обращаться к поколению за поколением на таком интимном, глубоко личном уровне и поднимать волну за волной новой музыки. Так же как Брайан Джеймс из The Damned свой Fun House в начале 1970-х, раз за разом почти через двадцать лет крутил Raw Power Курт Кобейн из Nirvana, записывая в дневник, что это его любимый альбом всех времен; он даже песню посвятил своему герою. А еще позже, уже в новом столетии, Игги наконец стал появляться на фестивалях наряду со своими именитыми фанатами, вроде The White Stripes или Red Hot Chili Peppers, прыгая, вертясь и визжа перед десятками тысяч юнцов. (А в это время музыканты, которые некогда обгоняли его в чартах, кидались в него лампочками и публично опускали как неудачника, продолжали играть для тающей кучки стареющих поклонников).

Все качества Игги Попа, которые когда-то вызывали возмущение или непонимание, – внешний вид, стремление разрушить преграду между артистом и публикой, красноречивая простота его музыки, вызывающая аномия его текстов – стали неотъемлемыми элементами современной рок-альтернативы. Переворот, практически не имеющий параллелей, и все же нельзя сказать, что это просто такой сказочный конец. Через все физические и ментальные разрушения, катастрофы и отказы, десятилетие за десятилетием, Игги Попа пронес и благополучно вытащил его создатель, Джим Остерберг.

Сегодня легенда и музыка Игги Попа прославлены. И все же за ними стоит бесчисленное множество запутанных историй и тайн. Каким образом один и тот же музыкант мог быть столь почитаем и столь гоним? Как мог один и тот же человек быть так умен и так глуп?

Глава 1. Most Likely To

Шоссе 31, прекрасная дорога на Силвер-лейк, курорт к востоку от озера Мичиган, где зависали летом старшеклассники, которым повезло стать обладателями собственных автомобилей. На дворе 1965 год, и Джим Остерберг только что примкнул к клану автовладельцев, хотя по обыкновению избежал всех формальностей: и получения прав, и даже уроков вождения. На Линн Клавиттер, его постоянную подружку в двенадцатом классе, произвел большое впечатление тот факт, что Джим смог скопить на фургон «шевроле» 1957 года, правда, сам уровень вождения – а до курорта было 200 миль – впечатлил ее гораздо меньше. И чем больше она (мягко, без нажима) просила его ехать помедленнее, тем сильнее ее добродушный, забавный, но ужасно упрямый приятель жал на газ, уверяя, что все под контролем.

До Серебряного озера было уже недалеко, когда Линн начала терять терпение: Джим загонял сопротивляющийся старый красно-белый «шевроле», пытаясь выжать из него 90 миль в час. И вот они уже кричат друг на друга, и внезапно задняя часть фургона завиляла и вышла из-под контроля. Машина вылетела с дороги, перевернулась раз, другой, третий, завалила пару деревьев и застряла в кустах колесами вверх. Щепки и пыль наполнили салон.

Под затихающее урчание мотора ребята выбрались наружу через окна и уставились друг на друга. Машина была совершенно разбита, но, помимо царапин от веток и синяков (у Джима) от руля, оба были чудесным образом невредимы. Вокруг тишина. Джим невозмутимо подобрал оторвавшуюся табличку с номером, и они, взявшись за руки, потопали в сторону курорта, а там легли на пляж загорать.

Через пару дней Остерберг рассказал своему ближайшему другу Джиму Маклафлину, как чудом остался в живых. «Ага, опять Остерберг заливает», – подумал Маклафлин и тут же забыл об этом. Через несколько лет Игги Студж упомянул в одном интервью, что он особенный: выжил в аварии, которая должна была быть смертельной, и, значит, должен оставить след в истории. Намек на собственную рок-звездную неуязвимость, как и прочие в этом роде, был немножко смешным, но в прессе выглядел отлично.

Времена были оптимистичные, бурные, в послевоенной Америке, казалось, все возможно. То время и то место, когда сообразительный отпрыск умных, работящих, амбициозных родителей, выросший в интеллектуальной среде, мог добиться чего угодно. Можно было подружиться с могучими фигурами индустриального мира, можно было сблизиться с людьми искусства, будущими суперзвездами. В таком окружении правильный парень – с драйвом, с обаянием, с яростным интеллектом – мог стать кем угодно, хоть президентом Соединенных Штатов. Такое будущее и пророчили одноклассники и учителя Джиму Остербергу, толковому, опрятному, остроумному парнишке с завидным умением заводить дружбу с сильными мира сего.

Трейлерный поселок Коучвилл-Гарденс утопает в зелени на Карпентер-роуд, на окраине городка Анн-Арбор, формальный адрес – Ипсиланти, штат Мичиган. Несмотря на неизбежную толкучку загородных супермаркетов, место до сих пор симпатичное, спокойное, ничего особенного не происходит. Много отдельно стоящих деревянных домиков, где можно жить без помех, летом наблюдать журавлей и белок, зимой подолгу задумчиво гулять с собакой по хрустящему девственному снегу. Красивая местность, правда, как во всех маленьких городках, отдает клаустрофобией, и здесь встречаются странноватые люди, которые ночь напролет смотрят кабельное телевидение, сидят в интернет-чатах или накачиваются наркотиками класса «А», чтоб развеять тоску.

Сегодня Ипсиланти гордо позиционирует себя как город, хотя на самом деле находится в тени более крупного соседа, Анн-Арбора, с 1837 года известного своим университетом. Мичиганский университет блещет разнообразием учебного плана и либеральным укладом; наряду с компанией «Дженерал моторс» и заводами Форда в близлежащем Детройте, он много лет обеспечивает постоянный приток населения и стимулирует развитие местной инженерии, фармацевтики и электроники.

Благодаря университету Анн-Арбор считался классным городом. Там пили эспрессо, собирались в творческие объединения и брали уроки танцев. Люди из Ипсиланти, наоборот, считались неотесанной среднезападной деревенщиной. Между двумя городками не было вражды: многие из профессоров возвращались с работы в деревенские домики в Ипси, но для каждого, кто выезжал за пределы города, был очевиден водораздел между теми, кто зарабатывает мозгами, и теми, чей недельный доход зависит от тяжелого ручного труда на ферме или фабрике. В этом водоразделе они и выросли – Джим Остерберг и Игги Поп.

Будучи уже рок-звездой, Игги Поп часто рассказывал о детстве в трейлерном поселке, в семье типичных «синих воротничков». Но в школьные годы Джим Остерберг считался мальчиком из среднего класса, которого наверняка ждал успех. Другие ребята восхищались (а кто-то и завидовал) его элегантной одеждой, родительским домом в Анн-Арбор-Хиллс, где жили в основном ученые, архитекторы, хозяева жизни, – и уверенности, которая казалась неколебимой.

В конце 1940-х Анн-Арбор, как и весь Мичиган, переживал экономический бум. Деньги все еще приходили благодаря военным контрактам, в то время как индустриальные гиганты, такие как «Форд» и «Дженерал Моторс», готовились к серьезной экспансии собственного бизнеса, потому что бывшие военнослужащие получали от государства кредит на покупку дома и собирались тратить его по назначению. На востоке штата, в некогда мирных зеленых местностях со звучными индейскими именами, вырастали новые заводские корпуса. Многоэтажными зданиями выстрелил кампус Мичиганского университета, много жилья строилось в городе, и все равно не хватало. В 1948 году несколько бизнесменов во главе с Перри Брауном и братьями Гинграс устроили на Карпентер-роуд трейлерный поселок Коучвилл-Гарденс для привлечения рабочих с заводов Форда и местной телефонной компании. Одним из первых вселился туда осенью 1949 года Джеймс Ньюэлл Остерберг с женой Луэллой и сыном Джеймсом Ньюэллом-младшим, родившимся (преждевременно) в Остеопатической больнице Маскегона 21 апреля 1947 года. Вскоре эту необычно малочисленную семью уже хорошо знали в округе. «Это был маленький трейлер с очень толстой мамой и очень долговязым папой, – говорит живший неподалеку Брэд Джонс, – как в каком-нибудь культовом кино. Трейлер крохотный, и папа такой Икабод Крейн, длинный, худющий, а мама просто квадратная. Но, представьте себе, они отлично уживались. Как-то у них получалось».

Самое раннее воспоминание Джима Остерберга: он сидит у мамы на коленях, и она с ним играет, напевая что-то по-датски, «а на последнем слове чуть не роняет на пол и снова ловит, и хочется, чтоб это было опять и опять». Джим-младший вырос в тепле материнской любви и папиного бейсбольного снаряжения («Он полупрофессионально играл в бейсбол, у него была огромная бита, перчатка и все такое прочее»).

Джеймс Ньюэлл Остерберг-старший, главный, кто влиял на сына, носившего его имя, родился 28 марта 1921 года; он был ирландско-английского происхождения, но детство провел в Мичиганском приюте, одинокий и никому не нужный, пока туда не пришли две старых девы, сестры-еврейки Эстер и Ида Остерберг, и не решили, что четырнадцатилетнему Джеймсу очень нужен дом. Они любили его, заботились, платили за обучение, пока не скончались: одна от горя, что бульдозер снес их чудесный домик, чтоб расчистить место для шоссе, другая от тоски по любимой сестре. Джеймс всю жизнь был благодарен им и старался учиться как можно лучше. Он прекрасно играл в бейсбол, позже выступал, правда, не в высшей лиге, за команду «Бруклин Доджерс», однако контракта как профессиональный спортсмен так и не получил. Образование его, как и всего поколения, было прервано войной, но, будучи способным учеником, он получил профессию радиста в ВВС США (об участии в миссиях над Германией он неоднократно вспоминал впоследствии, предостерегая сына от связей с этой страной). После войны Джеймс-старший пытался обучаться медицине – на дантиста и остеопата, но потом выучился на преподавателя английского, переехал в Ипсиланти и устроился на работу в школу на Паккард-роуд, в четырех минутах езды от Коучвилла.

Большинство знавших Джеймса Остерберга-старшего говорят о нем как о сдержанном, даже строгом учителе. Кроме английского он вел спортивные занятия. Начинающий учитель сосредоточился в основном на ораторском искусстве. Многие бывшие ученики вспоминают его строгость, хотя, повзрослев, оценили настойчивость и преданность делу; одна из учениц, Мэри Бут, вспоминает его как учителя, которого она «больше всех боялась – и любила». Около 1958 года Остерберг перешел на более высокооплачиваемую работу в Фордсонскую хай-скул на окраине Детройта, в Дирборне, над которым нависал гигантский завод Форда. Благодаря повышению зарплаты семья смогла сменить трейлер “Spirit” на гораздо более просторный, футуристично-современный “New Moon”. В Фордсоне Остерберга уважали как учителя увлеченного, ответственного, не без суховатого юмора. «Мистер О» был идеалист; иногда это усложняло ему жизнь, особенно когда он безрезультатно пытался основать учительский профсоюз. По словам Джима-младшего, его поддержал только один друг, и проект не состоялся.

Не все бывшие ученики помнят уроки мистера Остерберга, но кто помнит, отзывается о них с большим уважением. Патриция Карсон Селюста под его влиянием сама стала учительницей языка и речи; по ее словам, благодаря ему она победила застенчивость и научилась выступать перед аудиторией. «Он учил думать, – вспоминает она. – Помогал осознать какие-то истины, важные для всех». Сейчас она уже на пенсии, но до сих пор вспоминает его как «настоящего учителя» и бережет потрепанный учебник английского, по которому у него училась. «Мистер О» учил убедительности и силе слова, расширял культурный и литературный кругозор школьников. Талантливый, справедливый, преданный делу преподаватель – об этом вспоминают многие ученики. В том числе и Остерберг-младший. Но то были пятидесятые, Джим-старший был не чужд военной дисциплины, так что дома порой шли в ход ремень и розга.

Безусловно, впоследствии Джим-младший не раз огорчал строгого отца, вплоть до открытого и довольно жесткого противостояния, но можно сказать, что ремень и розга возымели действие. Целеустремленностью Джим пошел в папу, хотя в его случае вектор был смягчен обаянием и гибкостью, унаследованными от мягкой и любвеобильной мамы.

Среди соседей мистер Остерберг слыл человеком суровым, хотя кое-кто считал, что все дело в профессии. Жесткий, бескомпромиссный подход Джеймса-старшего («трейлер – это имеет смысл», – так он объяснил нестандартное решение жилищного вопроса) отразился на его внешности: строгий костюм, армейская стрижка. При этом он часто брал сына на долгие идиллические загородные прогулки. Когда по радио крутили Фрэнка Синатру, папа подпевал. Через полвека сын вспоминает эти поездки: папа за рулем «кадиллака» мурлычет “Young At Heart”, а он слушает и мечтает стать певцом.

Луэлла Остерберг, урожденная Кристенсен, полная женщина датских, шведских и норвежских кровей, умудрялась заботиться о своих мужиках, работая при этом на полной ставке в инженерной фирме “Bendix”, которая была одним из главных работодателей в Анн-Арборе. В западном Ипсиланти ее любили. Позже ей придется выступать арбитром в непримиримых спорах отца с сыном. И все же, несмотря на все разногласия и мужскую агрессию, ареной которой станет впоследствии крохотный трейлер, надо признать, что это была счастливая, любящая, пусть и не вполне обычная семья.

Многим жителям Коучвилл-Гарденс трейлерный поселок казался эдаким американским раем, где ребятишки в джинсовых комбинезонах весело играют в полях, мечтая о спутниках и суперменах. Детей можно было спокойно оставлять одних – за ними всегда присмотрят соседи. Наверное, именно эта семейная обстановка, плюс послевоенная нехватка жилплощади, и привлекли Остербергов в парк; прожили они в поселке до самой осени 1982 года, став главными долгожителями Коучвилла. Кругом зеленые поля, напротив через дорогу – однокомнатный каменный домик начальной школы. Среди детей было принято ходить на ферму Левереттов, где можно было заработать карманные деньги на овощных лотках или сборе кукурузы. Больше всего Остербергу-старшему, конечно, нравилось соседство поля для гольфа “Pat’s Par Three”. На задах поселка была тропинка, ведущая к железнодорожным путям. По ночам юный Джеймс слушал тревожные гудки поездов, а днем мог ускользнуть на железку и посмотреть, как несутся вагоны из Нью-Йорка в Чикаго.

Ребята часто играли в бейсбол или футбол на извилистой улице. Лет с двух Джим исправно посещал дни рождения других детей из приличных семей, хотя дома сидел больше, чем они. Джеймс-старший не был снобом, но к окружению сына относился весьма придирчиво. Особенно настораживала его дружба с семейством Бишопов. Позже Джим-младший говорил о них: “bona fide hillbillies” («деревенщина как она есть»), но Бишопы были славные, у них было весело, и Джим, конечно, любил туда ходить. Но когда ему начала нравиться их не по годам бойкая дочка Диана, папа живо почуял опасность и сделал все, чтоб ее предотвратить. При этом другие соседские девочки были вне подозрений. Одна из бывших девочек, Шарон Ральф, вспоминает: «Джим выходил гулять реже, чем другие ребята, хотя на праздники приходил всегда. Его маму все любили, я охотно бывала у них, она была очень добрая, спокойная и милая». Мистера Остерберга, наоборот, побаивались: «Не знаю почему, – говорит Дуэйн Браун. – Это был длинный тощий человек с военно-морской стрижкой, с ним было неуютно. Он никогда не делал нам ничего плохого, просто выглядел мрачным».

В домашней атмосфере Коучвилла, где мамы-домохозяйки заботились о больших семьях, Остерберги – единственный ребенок, оба родителя работают – были исключением. Ранние воспоминания Джима – об одиночестве: как он спал или просто валялся на полке в кухоньке восемнадцатиметрового трейлера, как смотрел Howdy Doody на крошечном экране черно-белого телевизора, как папа сидел на заднем дворике с приехавшим в гости сослуживцем – настоящим ковбоем при полном параде, вплоть до сапог и шляпы «стетсон»: «Я никогда таких не видел, и он мне очень понравился». У Джима была астма, и родители очень за него волновались. Они вынули из «кадиллака» заднее сиденье и оборудовали там специальный домик, где четырехлетний Джим мог лазить или лежать в колыбельке во время воскресных семейных выездов на природу. Позднее он начал совершать вылазки с ребятами в поля или на железную дорогу или подолгу бродил один, но чаще сидел дома или у няни, Миссис Лайт, мечтая о научной фантастике и воображая себя Суперменом или «Атомным Мозгом». Часто пропускал школу из-за приступов астмы и в это время жил в воображаемом мире, который, казалось ему, отделяет его от одноклассников. Прием лекарства от астмы обострял волшебство: «Это был эфедрин. Сейчас вот запрещают псевдоэфедрин, основной ингредиент для спидов. У меня был настоящий эфедрин, это гораздо лучше. Такое от него ощущение… отличное. Что-то в нем есть поэтическое. И, боюсь, это стимулировало во мне творческое начало».

Возможно, благодаря вниманию, которое уделяли ему родители, или словесным спаррингам и интеллектуальным играм, которые постоянно затевал отец, а может, просто в результате сравнения собственного интеллекта с окружающими, но с первых же школьных лет Джим Остерберг считал себя не таким, как все. Кое-кто из ребят и учителей разделял это мнение. Несмотря на хрупкое сложение, Джим-младший был полон энергии. Нахальная и при этом слегка застенчивая улыбка, подпрыгивающая походка, худенькое тело, круглая голова, огромные синие глаза с длинными ресницами – он чем-то напоминал куклу-переростка. Несомненное обаяние спасало от многих проблем; благодаря ему парнишку из интеллигентной семьи, с богатым словарем и врожденной самоуверенностью, в классе не дразнили выскочкой. Наоборот, он стал главарем и заводилой. Для большинства детей первые дни в школе – травматический опыт, но только не для Джима Остерберга.

Почти сто лет Карпентерская начальная школа занимала простую однокомнатную викторианскую постройку прямо напротив того места, где образовался трейлерный поселок Коучвилл-Гарденс. Джим и его соседи первыми вошли в новое здание, гораздо просторнее, из стекла и кирпича, которое выросло рядом с Центральным бульваром и открылось для учеников в 1952 году. Компания Джима: Шарон Ральф, Дуэйн Браун, Кей Деллар, Сандра Селл, Джоан Хоган, Сильвия Шиппи, Стив Бриггс и Джим Разерфорд; в 1956 году добавился переехавший из Сан-Диего Брэд Джонс. Веселый, остроумный, энергичный Джим был несомненным лидером. «Он отлично умел и сам попасться, и всех подставить, – рассказывает Браун. – Однажды в четвертом классе узнал новое слово, а именно “fuck”, и подбил меня сказать его учительнице, Мисс Коннорс. Уж не помню, как он мне его истолковал, но влетело всем».

В четвертом классе юный Остерберг частенько вызывал гнев учительницы Рэйчел Шрайбер и даже получал линейкой по пальцам, но в принципе преподавательский состав ему многое прощал – за явный интеллект, хорошо подвешенный язык и богатый словарь. К четвертому классу он уже хорошо знал, как обратить на себя внимание. Учителя считали синеглазого мальчишку «славным», при этом его стремление к первенству во всем (собственно, амбициозность, если такое слово уместно в столь юном возрасте) не вредило естественному обаянию. «Он хотел очаровывать, – говорит Браун, – он хотел контакта. Понимал, что надо делать, чтобы люди за ним потянулись».

«С самого начала это был занятный тип, – говорит Брэд Джонс. – Всегда забавный, всегда очень разный. При этом его можно было помучить. Мы его буквально ловили, заваливали и щекотали, пока не описается. Знаете, как в пятом-шестом классе детки развлекаются». На уроках Джима особенно увлекали рассказы из истории покорения Дикого Запада. Он воображал себя «Дэниэлом Буном и Джимом Боуи, высоким, как дуб. Я все могу, я там, в первых рядах».

В Карпентерской начальной школе дружить и очаровывать было легко: классы меньше чем по двадцать человек, и все близкие соседи. Карпентерская школа была центром общения западного Ипсиланти. Помимо уроков, ребята проводили время или в школе, или на Левереттовской ферме; да и родители любили приходить в школу пообщаться с соседями, на танцы или другие уютные деревенские праздники, где Луэлла Остерберг часто помогала устраивать угощения и распродажи – естественно, не ради заработка, ведь она единственная из всех мамаш состояла на службе, на полной ставке.

Уже ставший центром своей крошечной вселенной, с шести лет Джим Остерберг нашел новую, более обширную социальную сферу, когда его отец нанялся тренером в спортивный лагерь для детей среднего класса, учрежденный Ирвином «Визом» Висневски на озере Кордли близ Пинкни, штат Мичиган. Но ребята из лагеря вспоминают Джима-младшего с его Икабодом Крейном совсем иначе. «Тренеры забирали нас из дома, – вспоминает Майк Ройстон, который ездил в лагерь с 1954 года, – и вместе с отцом приезжал Джимми. Он был страшно стеснительный, я хорошо помню, как он сидел, съежившись, на переднем сиденье рядом с папой. Это был очень странный мальчик с огромными синими глазами. Поглядывал изучающе, но искоса, стеснялся, отводил глаза. Долго смотреть в глаза не мог. Отец его был чрезвычайно угрюм, необщителен. Смотрели кино «Хладнокровный Люк»? Помните, там парень, глаз нет, одни темные очки? Вот у Джима папа был такой. Особо не разговаривал, просто руководил, без лишних слов. Я никогда не видел, чтоб он улыбался».

Впоследствии Джим-младший часто жаловался новым, более привилегированным одноклассникам на своего папу – да так, что многие думали, что он преувеличивает. Но в счастливом карпентерском детстве он проходил как умный, харизматичный, общительный ребенок. Летними вечерами Виз Висневски часто заходил поиграть в гольф на соседнем поле и, бывало, больше болтал с сыном, чем с отцом: «Мистер Остерберг был человеком сдержанным, но в гольф поиграть любил, и у нас были отличные отношения и с отцом, и с сыном. Юный Джим еще только учился, активный мальчик, играл с левой, с ними было интересно. Хорошо помню эти вечера».

Обычно для американских школьников переход из начальной школы в среднюю (джуниор-хай) – целый обряд посвящения. Несказанное множество фильмов, книг, песен и стихов посвящено крушению иллюзий, психологическим травмам или, наоборот, триумфальным победам подростков, для которых этот переход определял всю дальнейшую взрослую жизнь. Джим Остерберг одолел его с завидной легкостью – он и в средней школе заработал репутацию многообещающего парня. Правда, впоследствии он вспоминал себя как аутсайдера, отчасти потому, что вырос в трейлерном поселке. Унижения, испытанные в юности, на многие годы остались с ним, самоощущение изгоя толкало на новые подвиги. Прежним его карпентерским друзьям, наблюдавшим, как легко Джим вписался в компанию «снобов», это ощущение казалось в лучшем случае необоснованным, а в худшем и вовсе нелепым.

Дуэйн Браун до сих пор вспоминает присущий ему дух соревнования: «Он всегда стремился всех во всем перегнать. И у него получалось». В начальной школе никто из друзей его в этом не упрекал. А потом, говорит Браун, «когда мы все перешли в среднюю и хай-скул, я уже стал думать: он считает себя лучше всех, а почему? Он как-то стал задаваться, когда подрос. Не хотел смешивать ту компанию [в Таппан джуниор-хай] с нами, трейлерскими, типа мы его компрометируем. Вообще в хай-скул он уже ни с кем из нас, из начальной школы, практически не общался».

Шарон Ральф тоже отзывается об этом неодобрительно: «Не знаю, почему он стеснялся, что он из трейлерного поселка. В хай-скул учились снобы, и он хотел попасть в их круг. Вот он с ними и водился, со снобами».

Школа Таппан находится на Стедиум-бульваре, рядом с Мичиганским стадионом, в зеленом тенистом районе Анн-Арбор-Хиллс. Это изящное просторное здание, при виде которого ребенок, особенно приехавший на автобусе по Уоштеноу-авеню из загородного трейлерного поселка, должен слегка оробеть. Соседство Мичиганского университета обеспечивало этой школе и следующей ступени, соседней Анн-Арборской хай-скул, высокий рейтинг в американской образовательной системе. Многие родители преподавали или работали в администрации университета, многие учительницы, прекрасно образованные, работали в хай-скул, пока муж пишет диссертацию. Дело было не в деньгах, а в уровне обучения, вспоминает ровесница Джима Мим Страйфф.

Запах больших денег, однако же, был неизбежен, благодаря присутствию клана обеспеченных детей из Анн-Арбор-Хиллс, где селились архитекторы, профессора, менеджеры компаний и городская администрация. А главное – новое поколение администрации заводов Форда, сознательно ассоциировавшее себя с анн-арборской либерально-интеллектуальной традицией. Фордовские «умные ребята» – десяток бывших офицеров ВВС США во главе с полковником Чарльзом «Тексом» Торнтоном, в том числе два президента компании «Форд»: Роберт Макнамара и Арджей Миллер. Оба поселились в интеллектуально-академическом Анн-Арборе, о чем Миллер, впоследствии декан кафедры бизнеса Стэнфордского университета, до сих пор вспоминает с удовольствием: «Симпатичный, чистенький, совершенно чудесный университетский городок, обособленный от Детройта, со своей культурой, с центром жизни в университете. В то же время всегда можно поехать в Детройт послушать какую-нибудь оперу или симфонию. Мне там очень нравилось».

Присутствие двух ведущих промышленников на концертах в Таппанской школе и прочих культурных мероприятиях Анн-Арбора вносило в атмосферу соблазнительный трепет власти и денег, что, без сомнения, привлекало двенадцатилетнего Джима Остерберга, которому уже скоро суждено было приблизиться к ее источнику.

Многих из детей, поступивших в Таппан, подавляла эта атмосфера власти и космополитизма. Ее частью были некоторые из учеников, например Рик Миллер (никакой связи с Арджеем Миллером), харизматичный светский паренек, частенько с сигарой, объект поклонения для мальчиков и девочек. Он любил поиздеваться над другими, в том числе над Джимом Остербергом. «У нас были уроки плавания, причем по какой-то дурацкой причине надо было раздеваться догола, – говорит Денни Олмстед, который дружил и с Риком, и с Джимом. – У Джима был большой член, и как-то Рик схватил его за это дело и потащил в душевую. Все смеялись над Джимом, он был смущен». Многие мальчишки завидовали этой детали, а также рано наступившему пубертатному периоду, но Рик своей проделкой превратил предмет гордости в нечто унизительное – по крайней мере на тот момент.

Другой популярной фигурой был Джордж Ливингстон, который жил в Анн-Арбор-Хиллс в прекрасном доме, выстроенном по проекту его отца-архитектора. Ливингстон и его приятель Джон Манн были мастерами по восстановлению и ремонту «крайслеров» и выиграли государственный конкурс по диагностике повреждений «плимутов». «Джордж был нахал и часто говорил обидные вещи, не думая о людях, – рассказывает Джон Манн, который помнит, как Ливингстон насмехался над жильем Остербергов. – Посмеяться над чьим-нибудь прыщом или над трейлером – это очень типично для Джорджа». Большинство ребят научилось не обращать внимания, но Джим Остерберг затаил обиду.

Для того, кто станет Игги Попом, Рик Миллер и Джордж Ливингстон станут символами легкомысленной жестокости белого американского подростка среднего класса – при том, что Джим Остерберг был как раз воплощением привилегий белого американца среднего класса. Доказательство – его дружба с Кенни Миллером, сыном Арджея Миллера и крестным сыном Роберта Макнамары. Миллеры выделялись даже на общем фоне Анн-Арбор-Хиллс. И, как выяснилось, Джим Остерберг умеет подружиться с такими людьми.

В доме Миллеров на улице Девоншир, в сердце Анн-Арбора, всегда что-нибудь происходило. На соседей производили впечатление уроки танцев. Частный преподаватель учил Кенни и его одноклассников фокстротам и вальсам в просторной студии позади дома: все ребята в специальных костюмах, вплоть до юбок и перчаток у девочек. На Рождество для развлечения гостей приглашали профессиональный хор; стены были украшены произведениями искусства, сам же дом – чистый красный кирпич с обшивкой из секвойи, с балкончиками, выходящими на зеленые окрестности, – был выдержан в скромном современном стиле. Цветной телевизор в гостиной большинство гостей видели впервые, но Миллеры никогда не хвастались. Шоферы возили детей на гольф, футбол или кола-колу с хот-догом в отель «Ховард Джонсон» на Уоштеноу-авеню. Как-то по дороге домой один из приятелей Кенни расплескал на сиденье «линкольна» молочный коктейль. Никто из семьи и глазом не моргнул, но на следующий день шофер приехал за ребятами на новой машине.

В основном детьми занималась горничная Миллеров Марта, но мама Кенни, Фрэнсис, всегда интересовалась друзьями сына. Арджей тоже не был недоступным – редкий случай для человека, который тащит на себе такую компанию, вдобавок в сложных на тот момент финансовых обстоятельствах. Он был инспектором компании как раз в тот период, когда был запущен и провалился злосчастный «Эдсел». Часть руководства поддалась тогда стрессу или алкоголизму, но Арджей спокойными переговорами прокладывал путь в джунглях «Форда»; после того как Джон Кеннеди переманил его дружка Роберта Макнамару на пост министра обороны, он стал президентом компании и впоследствии контролировал запуск самого удачного проекта «Форда» – «Мустанг». Несмотря на серьезную занятость, Миллер познакомился с Джимом Остербергом настолько, что до сих пор прекрасно его помнит, хотя от подробного разговора вежливо уклонился.

Вскоре после поступления в Таппан Кенни Миллер, скромный, дружелюбный и несколько неуклюжий паренек, крепко подружился с Джимом Остербергом. В самом начале, когда Кенни попросил маму позвать Джима в гости, Фрэнсис ошиблась и пригласила его соседа по алфавиту, Денни Ольмстеда. Как вспоминает Ольмстед, Кенни открыл дверь и говорит: «Я не хочу с тобой играть, я хочу играть с Джимом, он мне больше нравится!», потом крикнул маму, и забракованный Ольмстед был отослан.

Кенни Миллер и Джим Остерберг были ядром маленькой компании (в которую входили также Ливингстон и Джон Манн), которая долгими вечерами играла в гольф на площадке “Pat’s Par Three”. Компания показательная в смысле отбора влиятельных друзей; то же касается его подружки в восьмом классе, Салли Ларком: отец работал в городской администрации, мама – профессор университета. Оба родителя были в восторге от Джима: «Им очень нравилось, что я с ним встречаюсь».

Далекий от стереотипа среднего школьника – для этого он был слишком умен и остроумен – Джим, однако, был всегда аккуратно подстрижен и опрятно одет. Стройное, мускулистое телосложение возмещало недостаточный рост; кроме того, это был безусловно интеллектуал. Уверенный и упрямый, с хорошим чувством юмора, он всегда был готов втянуть взрослых в разговор. Когда Джим дружил с Салли, они часто играли в гольф; если что-то ее в нем и раздражало, то это непобедимое упрямство, «скорее даже авторитарность». Проблема иерархии явно волновала его. Симпатичный, даже сексуально привлекательный, он не был чужд некоторой тревожности, которая только добавляла ему шарма; все же он не мог тягаться в популярности с одноклассниками-футболистами или «королевами бала». Но комплекса неполноценности Салли в этом не замечала: «Скорее наоборот, что совершенно не соответствовало его социальному статусу. Не то чтобы я его осуждала; наоборот, это давало ему стимул». Примерно так же вспоминает Джима Синди Пэйн, с которой он встречался через пару лет после Салли: легкость, с которой он обаял ее отца, врача, та же тревога, лежавшая в основе его амбициозности, и при этом замечательная уверенность в себе: «Это был удивительный юноша, с настоящей пробивной хваткой».

К концу первого года в Таппане Остерберга уже хорошо знали. Одноклассники вспоминают живость его аналитического ума, готовность оспорить избитые истины. Несколько учителей были несомненно очарованы; богатый словарный запас и красноречие сделали его любимчиком учительницы английского, миссис Паури. Он использовал идиомы, которые его одноклассники слышали впервые, причем использовал правильно. Хорошо подвешенный язык сделал его звездой школьных дебатов, где подвизались самые яркие ученики Анн-Арбора; при этом способности к плаванию и гольфу спасали от репутации «ботаника». Особенно, говорит Джон Манн, он преуспел в сарказме. «Помню, смотришь на него и думаешь: что это он такое сказал? Потом понимаешь, что это сарказм. Большинство семи- и восьмиклассников не было к этому готово – он был на голову выше всех нас».

Несмотря на все это, подколки таких ребят, как Джордж Ливингстон и Рик Миллер, не прошли даром: уверенный в своих способностях, Джим в то же время страшно стеснялся своего бэкграунда. Большинство знакомых удивлялись не столько самим жилищным условиям, сколько тому, как много он об этом говорит; на Паккард-стрит был еще один трейлерный поселок, жители которого относились к среднему классу, да и репутация Джеймса Остерберга-старшего как преподавателя была весьма высокой.

Джим-младший так переживал из-за своих обстоятельств, что выдумал себе другие, – впрочем, так поступают многие школьники. Его ученик Дон Кольер вспоминает, как Остерберг говорил о «своих соседях по богатому району Анн-Арбор-Хиллс». Кольер был под впечатлением вплоть до того момента, когда как-то раз несколько лет спустя предложил Джиму подбросить его до дому. И только когда Кольер стал поворачивать налево к Анн-Арбор-Хиллс, Остерберг попросил не сворачивать и везти на Карпентер-роуд, к трейлерному поселку Коучвилл. Внезапную драматическую перемену своих жилищных условий он, казалось, воспринял как нечто само собой разумеющееся. Наверное, сам забыл, что рассказывал три-четыре года назад.

К 1961 году, когда Джим пошел в девятый класс, большинство одноклассников и думать забыли, что он может казаться аутсайдером. Напротив, он добился вполне уважаемого положения. Одевался он в окружении золотой молодежи более чем стильно: мокасины, слаксы, рубашка, хороший свитер. Так одевались многие, но Остерберг довел свой костюм до совершенства и производил впечатление, казалось, врожденным самообладанием и хорошим воспитанием. Никого не смешило его происхождение из трейлерного поселка, наоборот, несколько раздражали ловкость и самоуверенность: «Джим Остерберг? – говорит одноклассница Дана Уиппл. – Он умел вешать лапшу значительно качественнее, чем кто бы то ни было. Он быстро понял: достаточно на шаг опередить других идиотов, и уже произведешь впечатление».

С завистью поглядывая на своих более обеспеченных одноклассников, Остерберг вряд ли сознавал, что у них тоже есть свои проблемы. Ибо, как показали беседы со многими из них, за благополучным фасадом зачастую скрывались истории о финансовых трудностях, алкоголизме и боязни потерять с таким трудом завоеванный статус.

У четырнадцатилетнего Джима Остерберга было сверхъестественное чутье, подсказывающее ему, как произвести впечатление на окружающих. Взять хотя бы выборы вице-президента класса. Политические взгляды у Джима были смелые: в строго республиканском окружении он поддерживал Джека Кеннеди и профсоюзное движение – несмотря на разногласия с отцом, он разделял его политический либерализм. Денни Ольмстед, тоже популярная в классе фигура, хотел баллотироваться в президенты, но его поразила мудрость Остерберга: «Он тоже хотел стать президентом, но он был реалистом. Он сказал, что вряд ли кто-то сможет обогнать Билла Вуда, популярного парня, который метит в президенты, а вот вице-президентом можно попробовать. И был абсолютно прав».

Ольмстед, чью избирательную кампанию вел Брэд Джонс, сражался как лев. Но Остерберг точно знал, чем взять таппанскую публику. «Я сказал речь, – говорит Ольмстед, – и в конце, отходя от подиума, сделал такое движение бровями – смешное, из рекламы. Джим был просто в ярости. Он отвел меня в сторону и говорит: ты положил Билла на лопатки, твоя речь была лучше, программа лучше, а теперь из-за этой дурацкой гримасы проиграешь выборы!» Предчувствие не подвело Остерберга: он с легкостью прошел в вице-президенты, настоящий подвиг, учитывая его основной лозунг – «обуздать зло большого бизнеса», а Ольмстед проиграл Вуду. К тому времени Джим уже убедил одноклассников, что мог бы стать президентом Соединенных Штатов.

К девятому классу проявился интерес Джима к музыке. Подобно многим сверстникам, он обожал Сэнди Нельсона и The Ventures, и в 1962 с приятелем из хора Джимом Маклафлином образовал дуэт The Megaton Two, где играл на барабанах. Маклафлин, милый, скромный мальчик, неплохой гитарист, некоторое время был ближайшим другом Остерберга, заменив Кенни Миллера, который перешел в частную школу. Вскоре музыка станет главной страстью Остерберга, но в Таппане это было просто хобби. Сегодня однокашники вспоминают скорее его политические таланты, чем музыкальные амбиции: он поддерживал Джона Кеннеди и предсказывал, что он окажется в Белом доме прежде, чем достигнет сорока пяти лет. («Это было бы гораздо лучше, чем то, что мы имеем сейчас», – смеется его одноклассник Дэн Кетт).

В 1962 году, последнем в Таппан джуниор-хай, одноклассники проголосовали за Джима Остерберга как за парня, который, «скорее всего, добьется успеха». Его подписи на их выпускных альбомах чаще всего шуточные, но Теду Фосдику он подписал серьезно: «От 43-го президента Соединенных Штатов: Джим Остерберг».

К моменту перехода Джима и его одноклассников из десятого класса в соседнюю Анн-Арбор хай-скул его уже хорошо знали в этой огромной новой школе напротив Мичиганского стадиона. Благодаря беби-буму Анн-Арбор-Хай (впоследствии переименованная в Анн-Арбор-Пионер) была переполнена до краев, поступило сразу 800 учеников, но даже в этой огромной толпе Джим был заметен. О том, что интерес к политике сменился интересом к музыке, знали немногие. Рок-н-ролл скоро станет новым двигателем для амбиций Джима, но пока, сталкиваясь с ним в гладких, чистых коридорах Анн-Арбор-Хай – элегантного, модернового здания, настолько современного, что там был даже свой планетарий, – школьники все еще принимали его за столп истеблишмента. «Цивильный», как сказал о нем младший соученик по Анн-Арбор-Хай, Рон Эштон.

За первый год Остерберг обеспечил себе желанное место участника программы Американского легиона «Государство мальчишек». Интенсивный летний курс на базе Мичиганского государственного университета в Лэнсинге принимал по пять-шесть учеников из лучших мичиганских школ, выбранных «за выдающиеся качества в лидерстве, характере, учебе, лояльности и поведении в школе и обществе». Многие школы тренировали участников для этого мероприятия, устроенного как модель политической структуры государства; всех мальчиков распределяли по комнатам в общежитии, каждая из которых выполняла роль города, а ее обитатели формировали структуру управления. Майк Уолл, с которым Джим учился в Анн-Арбор-Хай, баллотировался в вице-губернаторы; он прошел два-три раунда, а кампания Джима продолжалась. «Он посмотрел на это, – говорит Уолл, – и сказал мне: “Слушай, я понял, как эта штука работает. Я хочу баллотироваться в губернаторы штата Мичиган!”»

Соревнуясь с ребятами, которые приехали со своими партиями и старательно написанными манифестами, Остерберг опрокидывал оппонентов с обескураживающей легкостью. У него были великолепные задатки оратора, но в данном случае успех требовал гораздо более сложных способностей: «Требовалось хитроумие, изощренность, – говорит Уолл. – В политической жизни нужны коалиции, люди, которые готовы отдать за тебя свои голоса. Он был очень проницательный, очень хитрый, умел извлечь выгоду из момента».

Именно на конференции «Государства мальчишек» в Литтл-Роке всего годом раньше, в 1963 году, парнишка из Арканзаса по имени Билл Клинтон совершил первый шаг в политической карьере, став делегатом от штата на «Национальную конференцию мальчишек» в Вашингтоне. Похоже, та же судьба ожидала Остерберга: он проходил раунд за раундом и наконец дошел до последнего. «Это был невероятный успех, – говорит Уолл. – Он со своими маневрами прошел почти до конца. Губернатором, правда, так и не стал, победила другая партия, но все равно достижение потрясающее. А что Джим? Да ничего. Типа, идите нафиг, я развлекаюсь. Все равно я в оппозиции, и вы по-любому проголосуете за меня».

Может быть, благодаря ощущению, что доступ к школьной верхушке уже обеспечен, Джиму стало легче повернуться к ней спиной: последние пару лет парень, который, «скорее всего, добьется успеха», уже перестал так болезненно добиваться одобрения товарищей, и снобизм, процветавший в средней школе, похоже, улетучился. Рикки Ходжес был одним из немногих черных учеников Анн-Арбор-Хай. В первый же школьный день его поразил тамошний уровень благосостояния: «В те времена в хай-скул было две парковки: одна для студентов, другая для преподавателей. Заедешь на студенческую и думаешь: перепутал, что ли? У студентов машины были лучше!» Ходжес предполагал, что Остерберг – «Окс», как он его называл, – из числа «богатеньких» деток, и с удивлением обнаружил, что в школе, где между черными и белыми общения практически не было, Джим часто подходит поболтать, «и это было очень необычно. Без сомнения».

Джим стал проявлять физическое бесстрашие, мог заступиться за кого-то. В конце первого года обучения на конкурсе талантов одна девочка пела а капелла, и тут старший студент стал выкрикивать из публики: «дескать, песня фиговая, сопливая, – говорит Рон Айдсон, который сидел рядом с Остербергом. – Джим обернулся и несколько раз со всей силы врезал ему кулаком, сердито говоря: “Заткнись!” За себя он не боялся, заступился за девушку на сцене, причем вряд ли знакомую».

Бывшие таппанцы заметили, что Джим переменился и уже не так рвется влиться в истеблишмент. В 1965 году он еще раз пытался попасть в студенческое правление, на этот раз в президенты. В резюме перечислялись все его достижения, спортивные, учебные и политические. Для этих выборов он, однако, подчеркивал новое направление: игру на барабанах в «профессиональном рок-н-ролльном ансамбле» под названием The Iguanas, расширенной версии The Megaton Two. То ли слишком высоко метил, то ли сочли слишком левым, но на этот раз его политические таланты не достигли цели, и он проиграл выборы высокому красавцу, футболисту и отличнику Дэвиду Ри.

В тот период конфликтующих влияний – давление родителей, увлечение политикой и восхищение появившимися в 1963 году The Beatles – стремление Джима чего-то достичь было очевидно, но еще не сфокусировалось. Дженни Денсмор, тогдашная подружка Джима, смутно припоминает, что «в семье у него дела шли так себе. А он был очень амбициозен, помню, как он увлекался своей музыкой, да и политикой, – прирожденный лидер. Я всегда считала, что ему суждено нечто большее, чем просто вырасти, жениться, жить и умереть в Анн-Арборе».

За те месяцы, что они встречались с Джимом, прежде чем уехать с мамой в Новый Орлеан к ее новому мужу, Дженни ни разу больше не была приглашена к Джиму в трейлер. То же самое касалось и других девочек. Перед первым свиданием Джим нервничал, выбрал в конфиденты Клэренса «Расти» Элдриджа, и они забрались в семейный бар Элдриджей: «Мы взяли пустую банку из-под соуса “Miracle Whip”, отлили понемножку из каждой бутылки, долили апельсиновым соком, пошли к Дженни и там нафигачились», – вспоминает Расти.

Однажды вечером, сказав родителям, что идет с друзьями в боулинг Колониал-Лэйнс, Джим отправился на романтическое свидание к Дженни. Он начал изучать содержимое бара, но был застигнут ее рано вернувшейся мамашей. Полупьяный Остерберг с подружкой побежали в боулинг, где встретились со своим алиби, Джимом Маклафлином: «Он был совершенно пьян, и ему все нравилось. Улыбался, хихикал, находился в каком-то своем мирке. А она даже смотреть не могла ни на него, ни на меня – сидеть спокойно не могла, так разозлилась!»

И с Дженни, и с Маклафлином Джим Остерберг, похоже, достиг определенной степени обособленности и контроля; оба знали его невероятную способность быть разным для разных людей. Скорее всего, это делалось инстинктивно и функцию зачастую несло чисто развлекательную. В то время как «спортсмены» потешались над хилыми ребятами в душевой, а компании шпаны преследовали парней с длинными волосами (иногда, по словам ученика Анн-Арбор-Хай Скотта Моргана, стригли насильно прямо на месте), Джим Остерберг все чаще появлялся в коридорах в образе Гиацинта, персонажа из собственного стишка, в котором он представлял себя цветком. «Это было уморительно, – смеется одноклассник Джимми Уэйд. – Он ходил, расставив руки, и смотрел на всех, как будто он цветочек, слегка наклонялся, помахивал руками, словно листьями на легком ветерке, так смешно!» Линн Клавиттер добавляет: «Полное безумие! Но такой уж он был!» В 1965 году волосы восемнадцатилетнего Джима чуть-чуть отросли и закрывали лоб. Не настолько длинные, чтоб обзывать его гризером или рокером, они все же обозначали, что это уже не совсем тот чистенький честолюбивый политик, что прежде.

К счастью, эксцентричность Гиацинта дополнялась положением Джима Остерберга в школьной иерархии, и его роль в организации выпускного вечера талантов обеспечила участие его альтер эго в качестве конферансье 10 марта 1965 года. Его партнер по конферансу, Рикки Ходжес (по словам Джима, «очень занятный черный парень, вроде местного Криса Рока»), говорит, что у него была просто роль «напарника» в комическом дуэте. После пары репетиций у Рикки дома и в трейлере «Окса» «Гиацинт и Ходжес» открыли вечер. Рикки достал лейку и полил воображаемой водой партнера, который постепенно «распустился и расцвел», и они стали на пару развлекать 2000 школьников, сидевших в зале, сыпать шутками и импровизированными стишками. Ходжес отпускал остроты, а Гиацинт хихикал, кривлялся и сюрреалистически скакал по сцене. Сегодня, конечно, все это звучит двусмысленно, и Джим Остерберг даже немножко защищает свое новаторское альтер эго («Я и слова-то такого не знал – голубой!»), но представление было веселое, смелое, и аудитория покатывалась со смеху.

Парнишка помладше, который скоро станет одним из самых ярких певцов Анн-Арбора, был зачарован представлением. Ему понравилась и пара номеров, которые Джим сыграл со своей группой The Iguanas, но самое большое впечатление оставили ни на что не похожие ужимки и прыжки Гиацинта. «Никто ничего подобного не ожидал, – говорит Скотт Морган. – Гиацинт был такой занятный, такой харизматичный. Это было как предвестие того, чем он станет потом».

Через три года Морган увидит Джима Остерберга в качестве Игги Студжа в детройтском Гранд-Боллруме. Он вспомнит Гиацинта и поймет, что все это уже видел.

Через сорок лет после этого вечера выпуск 65-го года собирается в огромной аудитории Анн-Арбор-Хай. Электричество ремонтируют, в аудитории полутьма, но все же можно рассмотреть прекрасное помещение, перед которым меркнут многие провинциальные театры и выставочные залы. Прошлым вечером одноклассники Джима Остерберга праздновали сорокалетие выпуска в боулинге Колониал-Лэйнс, сегодня официальный прием. Изредка мелькают вспышки прежнего школьного соперничества, воспоминания о «таппанских снобах», но преобладает теплая, дружеская атмосфера, полная рассказов о тех, кто счастливо женат на бывших школьных подружках, или побаловал себя ранним уходом на пенсию, или сделал удачную карьеру в академической, инженерной, правовой сфере.

Большинство одноклассников вспоминают Джима с улыбкой, вспоминают его политические взгляды и забавное чувство юмора; пара-тройка людей считает его заблудшим, эксцентричным существом, чья музыка никогда не сравнится с их любимым детройтским певцом Бобом Сигером. Многие женщины охотно говорят о его обаятельном остроумии и чарующих синих глазах и утверждают, что его самоощущение изгоя или отщепенца – какая-то ерунда, как сказала одноклассница Дебора Уорд: «Давайте по-честному: все-таки он не Эминем».

Мим Страйфф – элегантная, энергичная женщина – в старшем классе хай-скул встречалась с Сэмом Свишером, высоким, обеспеченным, очень классным парнем, одногодком Джима. Она тоже тепло вспоминает Джима, «очень умного мальчика», «одаренного, из верхнего эшелона», который заявлял, что когда-нибудь станет президентом Соединенных Штатов. Но когда мы идем по темным кирпичным холлам с безупречными мозаичными полами и надписями в стиле модерн, она улыбается, хладнокровно препарируя остерберговские достижения: «Я думаю, Джим перепробовал все. Он не был самым лучшим в гольфе; нельзя сказать, чтоб он был спортсменом. Он не был самым лучшим пловцом. Он был прекрасным оратором на дебатах, но тоже не самым лучшим. Он не был самым крутым парнем, и девушки у него были не самые крутые. И все же он хотел быть самым крутым. Он старался… и все же никогда не становился первым».

Тогда, в 1965 году, один парень в Анн-Арборе знал эту жестокую правду; у него была жаркая вера в себя и яростная жажда успеха, и это был Джим Остерберг, который так изящно шел к победе, но всегда приходил вторым. И все же он был уверен в своей исключительности. В чем-то он должен стать первым. Оставалось выяснить, в чем.

Глава 2. Night of the Iguana

Почтенный гуру чикагской блюзово-джазовой сцены и представить себе не мог, в какую пытку превратится этот холодный зимний вечер. Энтузиаст черной музыки, патрон подающего надежды молодняка вроде Мэджик Сэма или Джуниор Уэллса, владелец самого классного в Чикаго пластиночного магазина, Боб Кёстер привык, что даже самые задиристые музыканты относятся к нему с симпатией, по крайней мере с уважением. Но сегодня один из самых интересных, культурных музыкантов, которых он когда-либо встречал, взялся испытывать его терпение, и вот-вот оно лопнет.

С момента знакомства Кёстер был в восторге от интеллекта и увлеченности молодого блюзового барабанщика. Юноша произвел такое впечатление, что Кёстер поставил его играть с блюзменом Биг Уолтером Хортоном в Унитарной церкви, роскошном здании в Оук-парке по проекту Фрэнка Ллойда Райта: демонстрационный сет должен был сопровождать лекцию Кёстера о блюзе перед восторженной публикой мелкобуржуазного пошиба. Игги показал себя неплохим музыкантом, а умом и обходительностью подкупил самых крутых чикагских блюзменов. Но тем зимним вечером 1966 года в квартире Кёстера на первом этаже дома номер 530, Норт-Уобаш, все очарование исчезло. Вместо него была враждебность.

Все началось, когда Игги спросил Кёстера, у которого он жил уже около недели, можно ли зайти в гости его друзьям. Эти друзья были, по выражению Кёстера, «психоделические чуваки», но с миром и любовью у них было туго. Из пяти человек более или менее ничего была Вивьен Шевитц, но сейчас она отправилась на поиски своего приятеля Сэма Лэя, который попал в больницу, случайно прострелив себе мошонку. Была несносная парочка – братья Эштоны, Рон и Скотт; Рон играл в гестаповца на допросе, направлял Кёстеру в лицо лампу и шипел с немецким акцентом: «Мы застаффим тебя говорить!» Скотт был физически сильнее и опаснее; этот смазливый мрачный юноша, похожий на молодого Элвиса Пресли, все норовил поиграть во фрисби драгоценными блюзовыми пластинками на 78 оборотов. Четвертый психоделический чувак, Скотт Ричардсон, похожий на Джеггера вокалист, говорил, что любит Хаулин Вулфа, но к статусу Кёстера, блюзового гуру, был равнодушен и издевался над ним наравне с другими. Они слонялись по квартире, боролись друг с другом, передразнивали его и хохотали над Игги – Кёстер переименовал его в Иго[1],– который плясал голый, зажав член между бедер, и кричал: «Я девочка, я девочка!»

Голова уже болела так, будто ее зажали в тиски, а юные мучители не унимались. Обхватив голову руками, он попросил у Игги стакан воды. Игги поспешил в ванную со стаканом. Вернувшись, он подал Кёстеру стакан, тот не глядя поднес его к губам, но жидкость оказалась подозрительно теплой и вонючей. Мелкий пакостник пытался напоить Кёстера мочой! В ярости он швырнул стаканом в Остерберга, тот заслонился рукой, стакан разбился, поранил ему палец и забрызгал своим содержимым комнату. Вне себя от гнева, Кёстер заорал, чтобы вся эта сволочь убиралась прочь, распахнул дверь и вытолкал их на мороз.

По дороге, в поисках круглосуточного кинотеатра, Игги вел себя так, будто ему все равно. Он сказал Рону Эштону, что раздумал быть блюзовым барабанщиком. Он хотел собрать рок-группу. И предлагал Рону и Скотту присоединиться. Он решил сделать что-то новенькое.

Ударные отвлекли Джеймса Остерберга от политики. В школе он барабанил в маршевом оркестре, потом перешел в настоящий школьный оркестр, а когда первые сполохи рок-н-ролла докатились до Мичигана, то, собираясь в летний лагерь, прихватил с собой барабан. Как-то утром седьмые и восьмые классы подняли на сбор, и Джим с барабанной дробью повел их по обсаженным деревьями аллеям, как Гамельнский Крысолов. «Он здорово играл, и ребята выстроились и пошли маршем, – говорит Денни Ольмстед. – Без рубашки, такой спортивный, подтянутый, стрижка-“площадка”, как у всех нас. Барабанил отлично, и все построились за ним и пошли по дорожке».

Это стало ритуалом и продолжалось несколько дней подряд. И какими бы ни были его амбиции насчет Джона Кеннеди и риторики, лидером Остерберг впервые стал благодаря первобытному барабанному ритму.

Вскоре гости остерберговского трейлера, например Брэд Джонс, заметили, что он обзавелся тренировочной ударной установкой – скромной, в виде кружков, наклеенных на фанеру. Только в 1961 году Остерберг, тогда пятнадцатилетний, впервые столкнулся с рок-н-роллом, познакомившись в школьном маршевом оркестре с Джимом Маклафлином: «особо не блистал, но парень был хороший», по словам Игги. Отец Маклафлина был радиолюбитель, вроде местного Лео Фендера: его дом на Эрмитаж-роуд, рядом с Таппаном, был весь завален микрофонами и усилительной аппаратурой, и именно там Остерберг впервые услышал Дуэйна Эдди, Рэя Чарльза и Чака Берри. «Ух ты, – подумал я, – вот это дело».

Маклафлин стал ближайшим другом Остерберга, и после школы они вдвоем подолгу зависали в трейлере: Остерберг стучал на своей крошечной установке, Маклафлин извлекал из гитары буги-риффы. Неглупый, скромный человек, сейчас он занимается промышленными выставками и до сих пор вспоминает, каким уверенным и «совершенно бесстрашным» был его приятель. Его поражало яростное мужское соперничество между старшим и младшим Остербергами: «У них были самые состязательные отношения на свете, они каждую секунду готовы были вцепиться друг другу в глотку, во что бы то ни стало доказать свое превосходство: кто положит другого на лопатки, кто умнее. Беспрестанно ходили играть в гольф, каждый день, как на войну. Парадокс, ведь чувак именно от отца унаследовал и литературные интересы, и спортивные, гольф в том числе».

Маклафлин нервничал перед публичным дебютом рок-н-ролльного дуэта, но новый товарищ уговорил его сыграть на Таппанском конкурсе талантов в марте 1962 года; сыграли две вещи, “Let There Be Drums” Сэнди Нельсона и самодельный 12-тактный рок-н-ролл на риффах Дуэйна Эдди и Чака Берри. Друг Остерберга Брэд Джонс представил их как Megaton Duo. Первый номер сорвал заслуженные аплодисменты, «а на втором люди уже танцевали в проходах, и учителя бегали, пытаясь всех усадить, – говорит Маклафлин. – После концерта подходили амбалы-старшеклассники, сдержанно хлопали по плечу: “Ну, Остерберг, нормально сыграли, молодцы”. Девочкам тоже вроде понравилось. Вот так все и началось».

Как бы то ни было, а эта сдержанная похвала и некоторое внимание девочек стали отправной точкой рок-карьеры, – на протяжении которой реакция публики будет варьироваться от экстаза до насилия. Пройдет еще два года, прежде чем музыкальные амбиции Остерберга явно возобладают над политическими, но основания на то были очевидные. Как политик Остерберг полагался на свое красноречие, чувство аудитории и природную наглость. Все эти качества годились и для музыкальной карьеры, требовалось и немало труда, но музыку он полюбил как таковую, а не просто как средство произвести впечатление.

С этого момента они с Маклафлином после уроков упорно репетировали, а с переходом в Анн-Арбор-Хай еще интенсивнее, ибо к составу добавился саксофонист Сэм Свишер, сын анн-арборского риелтора, который жил недалеко от Маклафлинов, а в 1964 году басист Дон Свикерэт и гитарист Ник Колокитас, которые знали Маклафлина через местного преподавателя гитары Боба Рихтера. Остерберг назвал ансамбль The Iguanas («Игуаны»), в честь самого клевого[2] животного. За два года выступлений на школьных и университетских вечеринках они приблизили свой сет к мичиганской музыкальной моде, и популярные у студентов песенки с саксофоном вроде “Wild Weekend” или “Walk, Don’t Run” уступили место вещам из репертуара «Битлз», «Роллингов» и «Кинкс», а полосатые серферские рубашки – узким синтетическим костюмчикам из так называемой «акульей кожи».

Маклафлин и Свикерэт были частыми гостями в трейлере, в отличие от подружек Джима, Дженни Денсмор и потом Линн Клавиттер, которые никогда не приходили к нему и не встречались с его родителями. С точки зрения Свикерэта, Остерберг вел «одинокую жизнь. С утра родители его расталкивали, типа: Джим, вставай, и надо было вставать, завтракать и отправляться в школу, а родители шли на работу». Что казалось странным тогда, сейчас вполне нормально. Но воспитание и статус единственного ребенка, безусловно, способствовали независимому и даже одинокому существованию Остерберга, и уже в те невинные времена он явно склонялся к наркотикам и рок-н-роллу. Незадолго до выпуска из Анн-Арбор-Хай его подруга Линн Клавиттер заметила, что он «стал принимать повышенные дозы лекарства от астмы. Помню, мы с «Игуанами» поехали на какой-то курорт, и он высветлил волосы, и я поняла, что что-то в нем изменилось. Он стал совершать экстравагантные поступки».

За годы хай-скул любимое место Джима поменялось: теперь это было уже не поле для гольфа, а анн-арборский музыкальный магазин “Discount Records”. Держал его местный «свенгали» Джип Холланд. Это под его руководством поднялись в чартах The Rationals со своим «голубоглазым соулом»; он вел целый бизнес из телефонной будки, распугивая амфетаминовым зраком желающих позвонить. Несмотря на то что The Iguanas составляли конкуренцию его собственным подопечным, Холланд положил глаз на юного Остерберга и вскоре взял его в магазин подрабатывать после школы, разбирать на складе сорокапятки Stax и Volt: «Только он всегда опаздывал. Потом смотрю: вокруг него столько ошивается девчонок, какая уж тут работа. Пришлось переместить его со всей складской работой в подвал». Спец по соулу и ритм-энд-блюзу, в которых подвизались все его протеже, Холланд посмеивался над битломанской группой Джима и каждый раз, когда он поднимался по лесенке из подвала, кричал: «Берегись, Игуана идет!»

Именно в то время Остерберг и заметил двух парней, тоже из Анн-Арбор-Хай, болтавшихся на Либерти-стрит возле магазина: это были Рон Эштон, который мечтал быть рок-звездой и носил прическу под Брайана Джонса (впервые они с Джимом встретились в школьном хоре), и его младший брат Скотт, выше ростом, харизматичный мрачный хулиган. Они с матерью Энн и сестрой Кэти переехали в Анн-Арбор вскоре после смерти отца, 31 декабря 1963 года. По сей день Игги говорит, что Скотт имел вид «магнетический, нечто среднее между молодым Сонни Листоном и Элвисом Пресли». Через много лет после этой первой встречи он вспоминает в песне “Dum Dum Boys”, как они «смотрели в землю». Но в следующие несколько месяцев дальше «привет – привет» в школьных коридорах дело не пошло.

С характерным для него напором в листовках своей неудачной президентской кампании 1965 года лидер «Игуан» заявлял себя «профессиональным барабанщиком». Инстинкт самовозвышения достиг новых высот, в буквальном смысле: на конкурсе талантов он с установкой возвышался над всей командой на гомерическом семифутовом подиуме. (Его однокашник и фанат Дэйв Уизерс, один из самых высоких в школе, усматривает тут классический «комплекс Наполеона».) Однако в июле 1965 года, когда Остерберг, Свишер и Маклафлин закончили хай-скул, «профессиональность» обрела почву: группа устроилась на постоянную работу в клуб “Ponytail” в Харбор-Спрингс, и до сих пор члены ее вспоминают это как самое идиллическое лето своей жизни.

На изящные викторианские дачи Харбор-Спрингс, нарядного курорта на озере Мичиган, съезжались на лето хозяева или арендаторы – богатейшие промышленные магнаты Среднего Запада, чьи дочки были непрочь повеселиться ночь напролет. Сообразив это, местный бизнесмен Джим Дуглас открыл молодежный ночной клуб в «Понитейле», викторианском особняке, который, говорят, когда-то, в годы «сухого закона», служил базой детройтских бутлеггеров. «Игуаны» были наняты развлекать юных светских львиц, и вскоре стало ясно, что главная приманка – Джим Остерберг собственной персоной. Двухэтажный клуб «Понитейл» на обочине двухполосной дороги, снабженный огромным дощатым рекламным щитом – силуэтом курносой блондинки с прической «понитейл» («конский хвост»), – стал самым модным местом в городке.

Пять вечеров в неделю «Игуаны» играли сет из нескольких битловских вещей – “I Feel Fine”, “Eight Days A Week”, “Slow Down” и других, плюс “Tell Me” «Роллингов», “Mona” Бо Диддли и, несколько раз за вечер, главный хит того лета, “Satisfaction”; пели в большинстве номеров Маклафлин и Колокитас. К тому моменту Остерберг заявил, что саксофон Сэма Свишера – это лишнее, и сын агента по недвижимости был пересажен на тамбурин (неизменно на первую долю) и заведование денежным вопросом. По словам подруги Сэма, Мим Страйфф, он компенсировал это унижение финансовым контролем за музыкантами, выдавая им авансы за следующую неделю и забирая 20 процентов прибыли. Чем, естественно, вызвал негодование своего барабанщика, который до сих пор звереет при его упоминании.

Поднаторев в режиме «пять дней в неделю, два сета за вечер», «Игуаны» превратились в крепкий составчик, голоса их огрубели и закалились от постоянного употребления. Каб Кода, впоследствии лидер группы Brownsville Station, видел в то лето их много раз и говорит, что это были «крутые рок-н-ролльщики». Джим был хорошим барабанщиком. Тарелка у него была снабжена заклепками для более скользкого звука: «Видели бы вы, как плясали эти заклепки», – говорит Кода. Нравились ему и непристойные версии песен “Wild Weekend” и “Louie Louie”; Остерберг переделал по-своему их тексты, которыми с удовольствием мерились мичиганские группы. Подростковая команда The Fugitives хвасталась, что еще в 1963 году первой снабдила гаражную классику Ричарда Берри “Louie Louie” словом “fuck”, но после серьезных предупреждений Дугласа Маклафлин научился убирать уровень на микрофоне в оскорбительных местах, дабы уберечь ранимое юношество Харбор-Спрингс от строчек вроде “Girl, I’d like to lay you again” или “Her ass is black and her tits are bare”.

Маклафлин любил и уважал Остерберга, но сомневался, что подобной непристойностью удастся завоевать аудиторию. Как правило, барабанщик настолько тащился сам, что даже не замечал, что его визжащий вокал никто не слышит. Да и публике, похоже, было все равно – она билась в экстазе, сподвигая его на следующий вокальный номер – джингл из телерекламы зерновых хлопьев “Sugar Crisp” («Сахарные хрустики»). И как-то «Игуаны» с изумлением увидели, что женское население курорта притащило с собой коробки этих самых «хрустиков» и закидывает ими барабанщика, как дрессированную обезьяну.

К середине лета Маклафлин, Свикерэт и Колокитас заметили, что на выходных, когда они ездят в Анн-Арбор к родителям или подружкам, Джим неизменно остается в их домике в Харбор-Спрингс, где ему к тому моменту выделили отдельную комнату в тщетном стремлении избежать завала плесневелых арахисовых плиток и гниющих яблочных огрызков, копившихся за общим диваном. Джим в основном сидел дома и крутил одни и те же пластинки: Bringing It All Back Home Дилана и The Rolling Stones Now. «Не было дня, чтобы я не слушал эти вещи часами». Но товарищи по команде понятия не имели, чем еще он занимался в выходные, пока как-то раз он не позвал их в роскошный особняк с видом на залив. В просторной гостиной изумленных Свикерэта и Колокитаса встретил благородного вида джентльмен, которого Остерберг представил: «Мистер Рейнольдс, владелец Алюминиевой компании Рейнольдса». Дружелюбный магнат побеседовал с «Игуанами», сообщил, что его дочь – большая поклонница их музыки, затем вручил каждому по стамеске и попросил нацарапать свои имена на огромном алюминиевом столе. Вскоре выяснилось, что Джим водит знакомство и с дочками семьи Ригли, владельцев компании по производству жевательной резинки Wrigley’s, а в следующие выходные он очаровал Чака Баубира, хозяина арт-кафе Depot House («Депо»), устроенного в железнодорожном вагоне, и договорился провести там свой поэтический вечер. Приглашал ли Джим кого-то, кроме Линн Клавиттер, в их жилье, товарищи не знали, но Маклафлин, которому как-то пришлось спать с ним в этом крошечном домике в одной кровати, больше этого не делал, заметив на простынях недвусмысленные следы. «Прошу прощения, – отшутился Остерберг, – пришлось выбирать: или так, или отцовство».

Магия Остерберга распространилась и на приезжих музыкантов. Когда прибыла знаменитая пышноволосая девичья группа The Shangri-Las, весь состав был в холодном поту от идеи аккомпанировать вокальному квартету. «Я был в ужасе, – говорит Маклафлин, – но Джим сказал: это же здорово, плевать на детали, ты только представь себе: мы сыграем с Шангрилами!» После часовой репетиции с их «зализанным гитаристом, он же директор, он же дорожный менеджер», они вывалились на сцену, Маклафлин – бормоча: «Что играть, какая из них про кондитерскую, какие там аккорды, ничего не получится!» Но «Джим молодец. Он был уверен: никаких ошибок никто не заметит. Никто и не заметил».

Брюнетки на бэк-вокале Маклафлину и компании не понравились, но они подозревали, что у Джима что-то было с блондинкой. С кем бы они ни играли, он всегда норовил задружиться, будь то Four Tops или Бобби Голдсборо – «такой нервный, его аж трясло, зато на сцене полностью расслаблялся», несмотря на тот факт, что, по словам Ника Колокитаса, основное время Остерберг тратил на обучение его попугая по кличке Грек Зорба кричать “fuck Sally” и “niggers”, – умение, которым дрессированная птица овладела как раз вовремя, когда «Игуаны» принимали у себя в гостях Four Tops. Колокитас восхищался Остербергом как барабанщиком, но не как дрессировщиком, тем более что Джим имел привычку проводить пальцами по прутьям зорбиной клетки, будя благородную птицу металлическим звоном.

Однако природа, как это часто бывает, взяла свое. В один прекрасный день до слуха Колокитаса донеслись из гостиной нечеловеческие вопли. Поспешив на крик, он обнаружил, что Остерберг и Зорба сплелись в роковой схватке: попугай намертво вцепился клювом Джиму в палец, а Джим скакал по комнате, пытаясь его стряхнуть. Наконец ему это удалось, и Зорба убрался, довольный, что отомстил. Ник так и не выяснил, кто открыл клетку. Честно говоря, подозреваемых было слишком много.

Купаясь в обожании местной молодежи, «Игуаны» чувствовали себя знаменитостями и часто раздавали автографы. Но заметили их и власти. Из Совета церквей Харбор-Спрингс поступила жалоба на непристойный текст “Louie Louie”. Кроме того, выступая в «Понитейле», The Kingsmen, питавшие отцовские чувства к молодым музыкантам, упомянули, что любят бегать по городу в нижнем белье. Это зародило мысль в мозгу Остерберга; вскоре группа заявила свой протест против потогонной системы Джима Дугласа, выйдя на сцену в пижамах. Остерберг подбил Дона Свикерэта на ночной пижамный мотопробег по городу на его мотоцикле, но когда Джим скинул плащ, оказалось, что его пижама – это, собственно, в чем мать родила. Вихрем промчавшись по главной улице, они поспешили вернуться в свой домик напротив «Понитейла».

К концу лета отношения с Дугласом испортились: он был скуп и на зарплату, и на привилегии. Некоторую сатисфакцию можно было извлечь из мелких нарушений: Дон Свикерэт, например, обнаружил под «Понитейлом» тайный ход, через который можно было воровать мороженое под самым носом у хозяина. Все были рады окончанию контракта и переместились на пару дополнительных концертов к Чаку Баубиру в «Депо». В восторге от барабанщика и от команды, Чак похвастался связями с «Коламбией» и другими лейблами. Вдохновленные этими новостями и растущим количеством поклонников, группа договорилась с детройтской фирмой «Юнайтед» на запись своего кавера песни Бо Диддли “Mona”. По поводу стороны В возникли серьезные внутренние разногласия. Джим хотел, чтобы это была его собственная песня “Again And Again” – мрачная, почти готическая вещь, где на фоне монотонно повторяющегося риффа выкрикивался диланоидный текст («Я иду по полю унылой смерти» и так далее), а остальная команда была за более удобоваримую битлообразную песню Ника “I Don’t Know Why”. «Мы не понимали, к чему клонит Джим, – признается Маклафлин. – Ему хотелось больше Дилана, но нам Дилан нравился только в виде каверов The Byrds».

В сентябре «Игуаны» приехали обратно в Анн-Арбор, где их ожидало несколько более серьезных концертов и – большинство из них – неизбежное возвращение в колледж. Свикерэт и Колокитас уже были студентами Восточно-Мичиганского университета в Ипсиланти; для Джима Остерберга уже было приготовлено место на факультете антропологии более престижного Мичиганского университета, занимавшего великолепные викторианские здания в центре Анн-Арбора. Мичиган придерживался щедрой приемной политики, позволяя даже не самым лучшим студентам резервировать места и обращаться за грантами в Мичиганское Управление высшего образования. Приятели Джима ни на минуту не сомневались, что ему прямая дорога в университет; как говорит Маклафлин, «он мог дурить сколько угодно, но при необходимости тут же брал себя в руки. Например, можете себе представить, какая нужна внутренняя дисциплина, чтобы писать стихи?»

В горячие денечки начала 1965 года «Игуаны» считались одной из самых модных команд Анн-Арбора. Но с наступлением осени оказалось, что их мажорный саунд а-ля «британское вторжение» устарел. Мичиганский музыкальный климат быстро менялся. Такие местные составы, как Johnny and the Hurricanes, в конце 1950-х выдававшие большие инструментальные хиты, на пластинках звучали слишком гладко, но славились крутыми живыми концертами; другие артисты, например Билли Ли, могли тягаться с детройтскими черными соул-составами; Билли Ли даже записал R&B-сингл для госпел-лейбла Carrie, а потом нанял местный бэнд The Rivieras и подобрал себе в телефонной книге новое имя – Митч Райдер.

Другие местные антрепренеры пестовали собственных протеже. Джим Холланд занимался студентом Анн-Арбор-Хай Скоттом Морганом и его группой The Rationals – в 1966 году они выстрелили хитом “Respect”, чем привлекли внимание будущей первой леди детройтского соула Ареты Франклин. В это же время Дэйв Леоне и Эд «Панч» Эндрюс открыли в Харпер-Вудс клуб “Hideout” («Убежище»), чтобы предоставить площадку крутой рок-н-ролльной группе The Fugitives, сколоченной заносчивыми, но чертовски одаренными братьями Квакенбуш, – дважды в неделю на них собиралось человек по 700. Были и другие начинающие промоутеры: так, Пит Эндрюс открыл в помещении Анн-арборского Арсенала молодежный ночной клуб “Mothers”, привлекавший огромные толпы студентов и гризеров.

Развитию мичиганского рок-движения способствовал один важный концерт. 24 октября в детройтском «Кобо-холле» выступил вернувшийся с европейских гастролей Дилан; он только что обзавелся электрическим составом и заработал за это «иуду», что его только пуще раззадорило. Детройтская публика была готова к оскорбительно электрифицированному Дилану не больше, чем кардигановые английские фолкеры, и, когда Дилан с черным «стратокастером», в четырехпуговичном фланелевом костюме и битловских ботинках вышел на электрический сет, разразился настоящий ад. Остерберг с Маклафлином были в толпе. Дилан вышел на сцену спиной к музыкантам, но когда на счет Робби Робертсона они заиграли, он, лихо подпрыгнув, повернулся к ним лицом. «Прямо как наши школьные рок-н-ролльщики, – с удовольствием вспоминает Остерберг. – Я знаю этот фокус, у нас в Анн-Арборе все крутые парни с битловскими челками так делали». Благодаря рокерской крутизне Дилана Остерберг еще сильнее отождествился со своим героем, особенно когда Дилан и The Hawks загрохотали “Like A Rolling Stone” и “Subterranean Homesick Blues”, и крики “Sell out!” («Продался!», «Предатель!») прокатились по залу. Остерберг был ошеломлен – и музыкой, и тем, насколько Дилан опередил свою публику и насколько ему было плевать на ее реакцию. «Это произвело на Джима огромное впечатление, – говорит Маклафлин. – Он был потрясен. Не только самой музыкой, но и тем, как толпа освистывала Дилана, а ему было как будто все равно».

Была одна группа в Анн-Арборе, которая могла похвастать особой связью с этой революционной, скандальной музыкой. The Prime Movers образовались этим летом, и заправляли там Майкл и Дэн Эрлуайны вместе с пианистом Бобом Шеффом. Майкл Эрлуайн был уверенный, амбициозный, стильный интеллектуал – «Я был крут и отчасти сволочь» – битник-умник, в начале 60-х катался с Диланом автостопом и уже экспериментировал с травой и кислотой; Дэн был хороший гитарист («гитарная машина», как решили «Игуаны») и дружил с чикагским блюз-бэндом Пола Баттерфилда, который сопровождал первые электрические экскурсы Дилана. Шефф, интересный, эклектичный музыкант, олицетворял собой новую артистическую атмосферу Анн-Арбора. Он родился в Сан-Антонио, штат Техас; получил премию BMI как лучший студент-композитор и стипендию в Джуллиарде, но предпочел вскочить в автобус и поехать в Анн-Арбор. Интеллектуал и гомосексуал, воспитанный на блюзе Техаса и Дельты, он уже исполнял, в некоторых случаях впервые, вещи Джона Кейджа, Ламонта Янга и Йоко Оно и через некоторое время стал ключевым участником The Once Group, авангардного мультимедийного арт-коллектива под руководством профессора архитектуры Джо Верера (архитектор Гарольд Боркин, киношник Джордж Манупелли, художник Милтон Коэн, композиторы Роберт Эшли и Гордон Мамма).

Со своими разговорами про битников, авангард и гегельянство, с пуристским блюзовым репертуаром из Литтл Уолтера и Джуниор Уэллса, The Prime Movers считали себя серьезными интеллектуалами по сравнению с легковесными командами а-ля «британское вторжение» вроде «Игуан»: «Нам до них дела не было», – заявляет Майкл Эрлуайн. И каждый раз, встречая барабанщика «Игуан» в магазине уцененных пластинок или в клубах типа “Mothers”, они считали своим долгом довести это до его сведения: вслед за Джипом Холландом дразнили Игуаной, сокращенно – Игги. «Сначала это было уничижительно – Игуана, – говорит Эрлуайн. – Потом, когда подружились, превратилось в Игги». В ноябре 1965 года, когда от них ушел первый барабанщик, Спайдер Уинн, Майкл Эрлуайн без труда переманил Остерберга из «Игуан» в свой передовой состав. Сыграв с «Игуанами» на вечере для первокурсников, Джим сообщил Маклафлину и другим, что уходит. Когда-то ближайший друг Остерберга, Маклафлин не удивился: «Джима трудно было раскусить, он всегда был себе на уме. Многие годы мы не говорили с ним ни о чем, кроме музыки и нашей группы. Он не объяснил, почему уходит, но это было предсказуемо: я знал, что ему скучно, что мы со своим звуком и подходом ему надоели».

В «Игуанах» Джим был несомненным лидером. В The Prime Movers, говорит Майкл Эрлуайн, он был «скорее ведомым», просто одним из участников. Но год, проведенный в команде, оказался очень важным для него по двум причинам. Во-первых, он научился самоотдаче. Во-вторых, получил имя.

«Игуаны» были уютной компанией: звонкие аккорды, мажорный оптимизм. Но к концу 1965 года их музыка была уже сравнительно архаичной; The Prime Movers со своим богемным цинизмом соответствовали духу времени, а музыка становилась все более тяжелой и наркоманской. И не только музыка: в их круг общения входили такие навороченные интеллектуалы, как Дэвид «Пантера» Уайт, приехавший той осенью из Шейкер-Хайтс под Кливлендом, и Линн Голдсмит (позже знаменитый фотограф, одна из первых женщин в рок-фотографии). Пантера был природный комик с живым остроумием ленни-брюсовского толка, получал премии за свои арт-фильмы и вскоре вместе со своим другом Джесси Кроуфордом стал сотрудничать с «Белыми пантерами» и группой MC5. Попал в орбиту The Prime Movers и Рон Эштон, старый школьный знакомый Джима, – пробовался на бас и даже сыграл пару концертов, но был разжалован в технические помощники. Рон и другие говорят, что Игги «постоянно соперничал с Пантерой», но Пантера, как правило, оставлял его позади. Например, как-то раз он сказал Дэну Эрлуайну, что достал какую-то особенную траву, и протянул ему трубку. На глазах у Пантеры, Рона и всех остальных Дэн сделал глубокую затяжку и вдруг… «Это был ДМТ – сильнейший наркотик, все равно что за пять секунд взлететь на самый пик кислоты, – говорит Рон. – Пантера никому спуску не давал». Именно Пантера позаботился о том, чтобы Игги остался при этой своей кличке. Барабанщик не жаловался, что его прозвали именем прежней, не такой крутой команды. Могло быть хуже: Рона Эштона, с его прыщавой подростковой внешностью, прозвали Джавелиной (это кабанчик-пекари, который водится в Техасе и которого, как утверждают натуралисты, можно унюхать раньше, чем увидеть).

Через три месяца по окончании хай-скул с опрятной школьной внешностью восемнадцатилетнего Остерберга было покончено. И если в хай-скул он всячески старался произвести впечатление на товарищей мощью интеллекта, то университет посещал нерадиво и явно предпочитал лекциям библиотеки и кофейни. Линн Голдсмит столкнулась с Игги на построении в день поступления в Мичиганский университет; между ними сразу возникло притяжение, и они назначили на вечер свидание – на которое оба не пришли. Встретившись вновь, они признались друг другу, что оба, будучи девственниками, просто-напросто струсили. «Игги был симпатичный. Девочки любят симпатичных, все просто», – говорит Голдсмит. Но она вспоминает, что если Пантера был уникален по природе, то «Игги работал над своей уникальностью. Он шел в кофейню в кампусе, сидел там, копался в носу и ел козявки. Но только когда на него смотрели. Такое у меня сложилось впечатление».

Вспоминая Джима в тот период, очевидцы часто употребляют слово «застенчивый». Джанет Уизерс влюбилась в «Ости» сразу же, как только ее сестра Дейл познакомила их в хай-скул, и ходила в кампус и в музыкальный магазин, чтобы хоть мельком увидеть это неуловимое существо. Она вела дневник этих встреч, описывая, как Ости оглядывал ее с ног до головы и с головы до ног и отводил глаза, эдакая кокетка. «Он примерно моего роста [5’9”][3], худой, но очень хорошо сложен, черные волосы – длинная «битловка» [прическа], огромные прекрасные синие глаза и длинный прямой нос, – признается она дневнику. – Рот естественно-привлекательный, правильных пропорций. У него, конечно, мускулы, и – ах! – по мне, так просто идеальный парень». Эта ее тяга так и не получила удовлетворения, как, впрочем, и ничья. «Джим был очень кокетливый, флиртовал, заигрывал, но это ни к чему не вело, – говорит Дэн Эрлуайн, который в 1966 году делил со своим ударником однокомнатную квартиру на Стейт-стрит. – Ничего дурного тут нет, просто стеснялся». Общая спальня позволяла Дэну узнать о товарище больше, чем хотелось бы, особенно когда в гости приходила Барбара Оливер, на пару лет старше Игги и, очевидно, подружка Майка, брата Дэна. Тщетно пытаясь уснуть, Дэн слышал, как Джим дразнит ее: «Смотреть можно, трогать нельзя». Приглашать девчонок и дразнить их своей «штукой» стало для него регулярным ритуалом. «Я бы ни за что не стал проделывать такое при нем, – говорит Эрлуайн, – а он при мне делал». Братья Эрлуайны знали, что внушительных размеров «штука» очень важна для самосознания Остерберга. Поэтому никто не удивился, что в качестве вокального номера он выбрал именно “I’m A Man” («Я мужик»).

Соблазняя (или терзая) подружку Майкла Эрлуайна, Джим реализовал свой эдипов комплекс по отношению к отцеподобной фигуре. Впоследствии Джим презрительно называл The Prime Movers «упаднической богемой», но в 1966 году влияние Эрлуайнов было огромным. «[Игги], как губка, впитывал наши идеи, – говорит Скотт Ричардсон, в то время вокалист The Chosen Few. – Майкл любил командовать, но он оказывал большое влияние».

Боб Шефф наблюдал Игги вблизи и в The Stooges, и в The Prime Movers и чувствовал, что Майкл Эрлуайн «не то чтобы ментор, но во многом сделал его. Опыт [с The Prime Movers] был очень важен для Игги в эмоциональном отношении. Майкл любил эмоциональные ситуации и вкладывал это в музыку. И Игги тоже такой».

Интеллектуальный, до сих пор вдохновляющий, зачастую возмутительный – иногда трудно узнать его мнение о людях, ибо он гораздо больше интересуется самим собой, – Майкл Эрлуайн был беззаветно предан своей музыке. И это не была самовлюбленная преданность – он стремился повести за собой публику, зачастую буквально. Как-то поздно вечером, после концерта The Prime Movers в «Клинтс-клубе», где он вогнал публику в экстаз, Майкл повел группу и еще человек двадцать по улицам Анн-Арбора, проповедуя и призывая их восхищаться красотой окружающего. Они бродили до шести утра, проникаясь высокодуховным превращением ночи в рассвет, и наконец завалились в круглосуточный греческий ресторан для удовлетворения более земных потребностей. «Невероятный был опыт, – вспоминает Шефф. – Харизматичный опыт». Мало кто из артистов пошел бы на подобный риск, но такое отношение к публике было важнейшим уроком. И впоследствии ученик превзошел своего учителя.

В каком-то смысле Игги уже тогда намного обогнал своего ментора; как и в случае с «Игуанами», среди поклонниц The Prime Movers было принято тащиться от барабанщика. В числе их была Кэти Эштон, сестра Рона и Скотта: «Я подписала еще пару подружек, и мы образовали фан-клуб и выполняли роль визжащих фанаток. Он мне ужасно нравился. Одно время мы с ним ходили по улице, держась за руки, сама невинность, или сидели у него на кровати… Для меня все это имело огромное значение».

Другая фанатка The Prime Movers, Джоан Бойл, несмотря на все фокусы («говорил людям гадости, показывал язык»), говорит, что Джим был милым, деликатным и «чутким. Совершенно точно. Он помогал мне наладить отношения с мужем [Дэном Эрлуайном], давал советы». Тяга к женскому полу вдохновила Игги на колонку полезных советов в листке The Prime Movers, в целом довольно скучном, – на общем фоне смотрится как фотка ню в сталинской листовке. Он там делится мудростью с влюбленными тинейджерами:

«Дорогой Игги,

может ли девочка поцеловать мальчика на первом свидании?

С любовью, Вероника»

«Вероника,

смотря куда поцеловать.

С любовью, Игги»

Довольный своим успехом у противоположного пола, Игги при этом проявлял неожиданную скромность, что только добавляло ему очарования. Дэйл Уизерс была с Джимом в Мичиганском университете и часто видела, как он ходит по кабинкам полуподвальной университетской столовой «Юнион-гриль». «Джим останавливался возле каждой кабинки или столика и скромно, опустив глаза, повторял буквально следующее: “Приходите к нам на концерт, пожалуйста-пожалуйста”».

Дейл удивлялась этой скромности – такой редкой для мужчины, особенно для начинающей рок-звезды, тем более для такого экстравагантного человека. Сам Игги вспоминает, насколько его отношение к публике отличалось от отношения товарищей по составу. «Помню, однажды с The Prime Movers играли в баре, и в перерыве братья [Эрлуайны] всё говорили, мол, какие две толстые уродины стояли в первом ряду. А я говорю: “Вы с ума сошли? У вас там было две поклонницы! Какая нафиг разница, как они выглядят? Это же так ценно, целых два человека обратили на вас внимание!” Понимаете?»

Это внимание к публике, нестандартная прямота контакта остались с Джимом Остербергом на всю жизнь, пусть даже такое замечание и показалось бы смешным кому-то из тогдашних товарищей, в том числе Питу Эндрюсу, регулярно нанимавшему The Prime Movers играть в клубе “Mothers”. Он считал Игги «хорошим, крепким» барабанщиком, но поражался некоторым его выходкам. Как-то во время выступления он пошел взглянуть на сцену и увидел, что она пуста, за исключением неприглядной картонной телефонной будки. Потом из нее выбрался барабанщик в чем-то вроде костюма супергероя, забрался по веревке на балкон, где находилась вся группа, и сел за барабаны, присоединившись к зажигательному вступлению. «Мы так и ахнули», – вспоминает Эндрюс.

Уйдя со второго семестра первого курса антропологического факультета Мичиганского университета – самообразование в университетской библиотеке, заявил он, гораздо полезнее, – Джим перебрался из квартиры на задах гитарного магазина Херба Дэвида, которую делил с Дэном Эрлуайном, в подвальный этаж запущенного викторианского здания напротив, где снял жилье пополам со Скоттом Ричардсоном. Линн Клавиттер, переехавшая в Калифорнию школьная подружка, нашла его там летом 1966 года. Перемена поразила ее: «Я уверена, что он серьезно употреблял наркотики, он был завернут в какое-то одеяло, вокруг дикий бардак». Тогда же видела его Лори Ингбер, работавшая в избирательной комиссии Анн-Арбор-Хай, и до сих пор уверена, что некогда аккуратно стриженый школьник был тогда под героином. Но беспорядок происходил скорее от бедности, чем от марихуаны, дежурного вещества тех лет, которую он курил только «насильно», так как она обостряла астму. Жил он тогда на скудные заработки от концертов The Prime Movers и работы в пластиночном магазине, а также на вспомоществование родителей. «Мы были нищими, половину времени на голодном пайке, – говорит Скотт Ричардсон. – Одежда висела на водопроводных трубах, на полу валялись газеты, мы жили, как Курт Кобейн под полотном автострады. Но я помню, как мы валялись и разговаривали всю ночь напролет. Восхитительное на самом деле было время. Вот этот болезненный период, когда ты молод, еще не понял, кто ты на самом деле, вокруг разные влияния».

Одно время The Prime Movers взял под крыло анн-арборский «свенгали» Джип Холланд. Его тяга к тотальному контролю была неизбывна, например, он настаивал, чтобы они выступали в костюмах. Но в критических ситуациях это качество оказывалось полезным, в том числе в перспективе военного призыва во Вьетнам. С 1966 года многие музыканты Анн-Арбора стали обнаруживать на пороге повестки – под угрозой оказался и Игги, к тому времени вылетевший из университета и потерявший студенческую отсрочку, и его дружок Рон Эштон. К счастью, Джип усмотрел в покушении военных на его музыкальную империю личный вызов и разработал вдохновенно наглый и пугающе детальный план контрнаступления.

Тут все дело в психологии, объяснял Холланд напуганным анн-арборским музыкантам. Творческая, ранимая натура по природе своей не способна вынести жестокость военных действий или казарменную клаустрофобию. Тактика Джипа состояла в том, чтобы подчеркнуть и даже раздуть (в том числе с помощью своих любимых амфетаминов) такие черты личности подопечных, чтобы сразу было видно: это конченые психи.

Джип усердно занимался с ребятами всю неделю перед решающей проверкой в Анн-Арборском Арсенале (на этот случай военные решили превратить рок-н-ролльное заведение в призывной пункт!), и благодаря его религиозному рвению все страхи улетучились. Один из примеров, которые он любил приводить, – Гленн Квакенбуш, клавишник The Fugitives, а впоследствии The Scot Richard Case, или SRC: «Как большинство клавишников, он был высокомерен и не особо любил людей». С годами, однако, пришлось научиться каким-то мелочам, чтобы общаться с окружающими. Джипу достаточно было просто отменить все эти мелочи. Так что когда Квакенбуш встал в строй в Арсенале, хвастал Джип, «с обеих сторон от него был просвет в четыре человека, никто не хотел стоять рядом, все просто понимали, что что-то тут очень сильно не так».

Игги Остерберг выступил несколько более изощренным, но все же успешным образом. Заполнив анкету, призывники должны были раздеться до трусов и ждать медосмотра. Остерберг послушно встал в общий строй, при этом обеими руками вцепившись в своё хозяйство, что было сразу замечено военной полицией. «Не трогать мой член!» – заорал Остерберг. «Не волнуйся, сынок, никто тебя не тронет», – успокаивали его. Потом два здоровых военных полицейских схватили его за локти и попытались заставить выпустить сокровище из рук, но не тут-то было: «Джим же барабанщик, руки стальные, – хихикает Холланд. – Они подняли его на воздух, но руки отцепить не смогли! Через полчаса его выставили!»

Холланд подсчитал общее количество спасенных им от призыва музыкантов: двадцать один, в том числе большинство будущих The Stooges, The Rationals и SRC. Многим из их ровесников повезло гораздо меньше. Двое близких друзей Джима, Рикки Ходжес и Деннис Дикманн, были призваны, но остались живы. Несколько других одноклассников были искалечены или убиты в Юго-Восточной Азии.

Избавившись от армии, The Prime Movers всецело отдались миссии обращения масс в свою аутентично-блюзовую конфессию. У них хватило миссионерского запала – или мазохизма – перенести свою проповедь в сердце крохотного черного квартала Анн-Арбора и в течение года раз в неделю играть в «Клинтс-клубе» на Энн-стрит. Местная публика их терпела, ценила их усилия, понимала, что надо поддержать и не особо издеваться. Часто сет заканчивался в тишине, пока кто-нибудь не крикнет: «Ну что, похлопаем?» – «Имелась в виду гонорея, конечно», – поясняет Эрлуайн[4]. Порой такое же непонимание они встречали в подростковых ночных клубах типа “Mothers”, но избранное меньшинство считало их самым крутым бэндом в округе. Гитарист Chosen Few и будущий «студж» Джеймс Уильямсон говорит, что это был лучший состав из всех, в которых Игги когда-либо играл. «То, что они делали, было довольно эзотерично, – говорит Дэйл Уизерс (она, ее сестра Джанет и будущий муж Ларри были самыми преданными фанатами группы). – Но мы верили, что у них большое будущее, что они смогут подняться, как “Роллинги”». Музыканты были превосходные. Они часто включали в программу неожиданные госпельные номера; мастерские, изобретательные клавиши Шеффа на целый год опередили саунд The Doors, Дэн Эрлуайн едва ли не первым в США извлек аутентичный неотесанный блюзовый звук из гитары «Гибсон Лес Пол». Сам Игги достиг впечатляющих барабанных успехов, но особенно старался в тех песнях, которые пел: “Mystery Train” и “I’m A Man”. «Помню, как он переделал ее в “I’m A Tricycle” («Я трехколесный велосипед»), – вспоминает Билл Кирхен, впоследствии известный исполнитель корневой музыки. – Все пел точно по Мадди Уотерсу, раскладывая на буквы: “T-R-I–C-Y-C–L-E”. Я был впечатлен!»

Несмотря на подобные выходки, в целом Игги вел себя на сцене гораздо сдержаннее, чем в «Игуанах». «Они вели себя на сцене довольно скромно, – вспоминает Дэйл Уизерс. – Никаких особых шуточек, приколов и выпендрежа. Но какая-то мистика в них была».

Дружба Эрлуайнов с The Butterfield Blues Band, годом раньше оживившими американскую блюзовую сцену своим дебютным альбомом, обеспечила им прямую связь с истоками чикагского блюза: оригинальная ритм-секция группы, барабанщик Сэм Лэй и басист Джером Арнольд, была опорой группы Хаулин Вулфа, но они ушли оттуда на более высокое жалованье. Сэм стал лучшим блюзовым барабанщиком своего поколения и сыграл бесчисленные сессии с Мадди Уотерсом, Джуниор Уэллсом и другими; кроме того, он изобрел «двойной шаффл» – хитрую вариацию стандартного блюзового бита, которую несколько приджазовал, вдохновленный ритмом тамбуринщиков церковного госпел-хора. И когда Игги за многие часы репетиций, при поддержке Рона Эштона на басу, овладел этим хитрым битом, он очень гордился. Но, несмотря на прорывы такого рода, музыкальное окружение, некогда раскрепощавшее, теперь стало сковывать. Группа все еще держала Игги за младшего, а он уже решил уйти. Осенью 1966 года он не упустил шанса сделать шаг вперед, когда Вивьен Шевитц, помощница менеджера в магазине «Дискаунт Рекордс» и басистка ритм-энд-блюзовой команды The Charging Rhinoceros Of Soul, познакомилась с бывшим барабанщиком Баттерфилда Сэмом Лэем. Для Игги это была уникальная возможность поучиться у лучшего блюзового барабанщика.

Игги решил сообщить о своем уходе не самому Майклу, а Дэну Эрлуайну – весьма осмотрительно, по словам Рона Эштона, ибо «Дэн Эрлуайн был вроде Геринга при Майкле-Гитлере, что очень смешно, когда речь идет о двух евреях!» (К сожалению для роновской исторической аналогии, на самом деле Эрлуайны были католики.) Дэн говорит, что расставание было горьким: «Он боялся сказать брату, Майкл был диктатор, и это была бы серьезная ссора. Сообщил в последний момент, типа: завтра я ухожу. Я говорю: не может быть. И всё». На следующий день молодой барабанщик втиснулся в красную “MGB” Вивьен Шевитц вместе с ее подружками и блюзовыми фанатками Барбарой Крамер и Шарлоттой Уолтер и отправился за 200 миль – в Чикаго. Они проехали весь Саут-Сайд (Южную сторону) в поисках Сэма и наконец откопали его на Вест-Сайде в клубе “Curley’s”.

Клуб “Curley’s” на углу Мэдисон и Хоман, типичный вестсайдский клуб, славился «продвинутой» кухней и музыкой от младшего поколения чикагских блюзменов, которые зачастую выходили на сцену в три часа ночи и потом видели, как публика отбывает на работу в семь пятнадцать, прямо с коробочками для завтрака. Говорили, что клубом владеют бандиты, и его завсегдатаем был Отис Раш – у него были свои терки с чикагской мафией, и он зачастую становился невольным свидетелем перестрелок и поножовщины. «Клуб не виноват, – говорит Сэм Лэй, – но я переименовал бы West Side в Wild Side, потому что так оно и было. Сплошные проститутки и грабители».

«Место было стремное, – подтверждает Барбара Крамер, – но мы, к счастью, были слишком молоды и глупы, чтобы испугаться». Шарлотта Уолтер говорит, что Игги смотрел на все это «невинными круглыми глазами», «как и все мы».

Увлеченные блюзом подростки думали, что в клубе будут польщены их интересом. Вместо этого их встретили как явление забавное, но подозрительное. Один дядька даже угрожал физическим насилием, но, к счастью, три девицы заинтересовали его больше, чем Игги. Наконец появился Сэм Лэй, высокий, вежливый, одетый ради концерта в костюм с галстуком, и приютил их в своей гримерке, где анн-арборский квартет смог перевести дух. Он сочувственно выслушал их взволнованные признания насчет того, как это круто – услышать музыку в ее родном духовном доме. На следующий вечер, переночевав в заштатной гостинице у озера, четверка опять встретилась с Сэмом, и Игги окончательно завоевал доверие барабанщика и заручился его поддержкой. «Я его почти не знал, но уже был в нем уверен», – говорит Лэй. Через несколько телефонных звонков Сэм выяснил, что его бывшему харперу Биг Уолтеру Хортону нужен ударник, и пригласил Игги остановиться у себя.

У Сэма и Элизабет Лэй на Флорес была квартира с одной спальней, шестилетний сын Бобби спал на диване в гостиной. Начинающему блюзмену было отведено место на кухонном полу. Он был идеальным гостем, складывал свои немногочисленные пожитки как можно компактнее, вел себя скромно и очаровывал соседей, которые даже как-то радовались появившемуся на улице новому лицу.

К концу 1966 года существование рядового чикагского блюзмена стало менее рискованным благодаря таким личностям, как харпер Пол Баттерфилд, пробившийся в новые заведения для белых, где больше платили (например, “Big John” на Уэллс-стрит), и таким деятелям звукозаписывающей индустрии, как Боб Кёстер и Сэм Чартерс, которые представляли новой белой аудитории старых и новых блюзовых музыкантов. Уолтер Хортон и другие блюзмены обнаружили, что в клубах для белых можно заработать едва ли не вдвое больше. Кроме того, нанимая белых музыкантов, можно было сократить издержки – они хотели меньше денег. Хортон не потрудился даже прослушать молодого барабанщика – просто в машине по дороге на концерт продудел рифф на гармошке и предложил Игги подстучать. По словам Игги, дабы взбодрить нового музыканта, Хортон вынул ножик и спросил, уверен ли он, что сможет держать ритм. «Слушай, старик, – невозмутимо отвечал Игги, – я могу все то же, что и ты, оставь меня в покое».

В последующие недели Игги не раз играл с Хортоном, плюс Дж. Б. Хутто, – ранее неизвестным слайд-гитаристом, который засветился на альбоме Чартерса, – и Джеймсом Коттоном, дружелюбным, симпатичным гармошечником, который в юные годы играл с Хаулин Вулфом и сейчас переживал скромное возрождение карьеры благодаря новой чикагской белой публике. Через Вивьен Шевитц Игги нашел покровителя в лице Боба Кёстера, который издавал на своем лейбле Delmark новых вестсайдских блюзменов, явно наслушавшихся соула, вроде Бадди Гая и Мэджик Сэма. Кёстер водил по городу многих блюзовых фанатов, в том числе Майкла и Дэна Эрлуайнов, он был фигурой известной и уважаемой, воспитал целое поколение будущих боссов звукозаписывающих компаний, поддерживал многих музыкантов, в том числе Биг Джо Уильямса, блюзмена из Дельты с дурным характером, который зажал ключ от подвала пластиночной лавки Кёстера “Record Mart”. Уильямс играл на казу, гармошке и девятиструнной гитаре, прикрепляя к комбику металлические пластины или пивные банки для загрязнения звука. Когда ему лень было забираться к себе на третий этаж в том же здании, Уильямс укладывался в подвале, и Кёстер вместе с работниками и покупателями вынужден был ждать, пока он проснется и отопрет.

В подвале “Record Mart” зависали многие работники компании и блюзовые фанаты, в том числе Игги. Бескорыстный энтузиазм юноши покорил главу рекорд-компании, он помог ему устроиться барабанщиком к Дж. Б. Хутто и иногда кормил в кафе за углом. В этом кафе он познакомил его с отчисленным из Уэйнского государственного университета любителем блюза Джоном Синклером, который был настолько впечатлен «худым и каким-то потрепанным рок-парнишкой», что отметил для себя его имя. «Он не был ни наглым, ни нахальным. Он был интересным».

Сегодня Кёстер отзывается о своем юном протеже иначе: «Он был эгоистичен. Говорил о Митче Райдере: дескать, если попадет в верхнюю пятерку чартов, надо к нему присоединиться. Позже я случайно, оговорившись, назвал его Иго[5]. Что было правильно».

Кёстер вспоминает, что Игги жил в его двухкомнатной квартире дважды, а в промежутке зависал в центре, в районе Чикаго-Луп. Это был грохочущий деловой район с линиями наземного метро и шикарными апартаментами по берегам реки Чикаго. Именно там молодой барабанщик спустился по двадцати ступенькам посидеть на пристани. Он думал о том, как играл с Дж. Б. Хутто в клубе на 64-й улице, весь в поту от усердия, стараясь не сбиться с ритма, пока простые, но внушительные риффы стекали, как мед, с пальцев гитариста, который, казалось, сам того не замечал. Игги выкурил раздобытый им толстый косяк и впервые затянулся до упора, глядя на реку. Тогда-то он и понял, что не судьба ему быть блюзовым музыкантом. Но в этой простоте содержался «словарь».

Потребовался целый год, прежде чем предчувствие переросло в музыкальный манифест. Но он знал, что его время в Чикаго истекло, позвонил Вивьен Шевитц и Рону Эштону и спросил, могут ли они забрать его. Жил он тогда у Боба Кёстера.

Немало времени потребовалось Бобу Кёстеру, чтобы преодолеть травму от визита Игги, братьев Эштонов, Скотта Ричардсона и Вивьен Шевитц. Вивьен вреда не принесла: на второй день она пошла навестить Сэма Лэя. Незадолго до того Сэм, вооруженный, отправился в чикагский клуб, узнав, что один недавно откинувшийся гармошечник собирается порезать его товарища по группе Джеймса Коттона, который якобы путался с его женой, пока он сидел. Готовый защитить друга, Сэм уселся за столик с кольтом в кармане, а кольт возьми да и разрядись прямо ему в мошонку. «Вивьен так переживала, что Сэм в больнице, – говорит Скотт Ричардсон, – что не замечала, что происходит». А происходило издевательство над Бобом Кёстером. «Он как-то все время ошивался вокруг, и это всех достало, – объясняет Ричардсон. – Чистый панковский садизм, и всё».

Кёстер приписывает возникшее напряжение тому факту, что он попросил «психоделических чуваков» не курить наркотики в его квартире. Игги намекает на сексуальные мотивы и винит во всем Скотта Ричардсона. Рон Эштон весело уточняет, что они напряглись от того, что сочли Кёстера голубым, – чушь какая-то, говорит Кёстер. И, несомненно, Джим Остерберг хотел доказать дружкам, что он не менее крут, чем они.

«Мы его провоцировали, – вспоминает Рон. – Это нехорошо, но мы же были еще маленькие».

«Мы были как “droogs” из “Заводного апельсина”, – объясняет Скотт Ричардсон. – Нам вообще на все было плевать».

Одна ночь была сравнительно нормальная: они слушали редкие пластинки и записи Кёстера, а потом забаррикадировались в комнате диванными подушками. Все изменилось на следующую ночь, когда анн-арборский квартет стал пить вино «Бали Хай», – «и его напоили, – говорит Рон. – И дразнили».

Братья Эштоны, Скотт и Игги пытались всячески смущать и мучить Кёстера, ходили голыми (Игги), боролись на полу и снова вскакивали, светили ему в лицо настольной лампой, а бедняга босс рекорд-компании не мог понять, что происходит. «Они устраивали стриптизы, которые меня совершенно не интересовали, я им сразу сказал: давайте без наркотиков, а тут еще какая-то вирусная инфекция, состояние отвратительное… короче, кошмарный сон».

Когда Кёстеру поднесли стакан мочи и он наконец рассвирепел и выгнал гостей, это странным образом сообщило будущим «студжам» что-то вроде катарсиса. Пересказывать эту историю им как бы отчасти стыдно, и в то же время они дорожат этим воспоминанием. «Это было начало, – говорит Рон. – Именно тогда Игги сказал: надо основать группу и начать что-то делать».

Глава 3. The Dum Dum Boys

Суббота, 5 июля 1969 года, ясный летний день на Поттауатами-бич. The Stooges завершают свой первый номер, великолепно-тупоголовый “1969”, Игги Студж безучастно смотрит в публику фестиваля “Saugatuck” и произносит: «Я хотел бы посвятить сегодняшнее выступление Брайану Джонсу, мертвому “Роллингу”. Лучше быть мертвым, чем тут играть».

Они с боем берут свой сет, и где-то около четверти аудитории – отчисленные студенты, кучка интеллектуалов и разные аутсайдеры – в трансе, прочие же индифферентны или активно враждебны. Один фанат, Каб Кода из Brownswille Station, стоит сбоку на сцене, в восторге от свободного, полного фидбэков джема, венчающего двадцатиминутное выступление. Динамики истекают неконтролируемым визгом, Дэйв Александер хватает свой бас «Мосрайт» за гриф, вгоняет в щель между двумя «маршалловскими» кабинетами и начинает их трахать. Рон Эштон, в темных очках-«авиаторах» и кожаной куртке, швыряет свой «Фендер стратокастер» на пол, топчет рычаг тремоло, гитара стонет и воет. Барабанщик Рок Экшн, внезапно потеряв ритм, в припадке детского гнева пинает ударную установку.

В это время Игги Студж катается по полу в шаманском трансе, а может, просто в приступе астмы, на верхней губе кровь – разбил об микрофон.

Игги наклоняется и блюет прямо на сцену, Кода смотрит – и вдруг чувствует: сзади кто-то подошел. Оборачивается и видит Мадди Уотерса, великого патриарха чикагского блюза, которому через пару часов выступать хедлайнером фестиваля.

Мадди несколько секунд глядит на все это, потрясенный и, возможно, шокированный. Потом, указывая на сцену, кричит сквозь фидбэк: «Мне не нравится. Парням надо учиться делать шоу!»

«Мадди! – смеется Каб. – Это у них такое шоу!»

1967-й – ключевой год для молодого поколения. Джим Остерберг был одним из тех, кто этим судьбоносным летом потерял невинность, попробовал кислоту и навсегда ушел из дома. И еще более важная инициация: именно в тот момент его амбициозная одинокая фигура стала частью братства безобразников, властно вошедшего и в его, и в их жизни, повлиявшего на формирование и необратимое изменение его личности. К лучшему или к худшему, The Stooges создали Джима Остерберга.

The Stooges могли образоваться только в Анн-Арборе, ибо не найти было города умнее и одновременно тупее. Высокое искусство соседствовало тут с гризерским хулиганством, интеллект с девиацией. Эта коллизия в полной мере проявилась, когда Джим Остерберг связался с братьями Эштонами, – Парень, у Которого Наверняка Получится, became “corrupted!” («испортился!»).

Кое-кто из людей, близких к Stooges, предполагает, что Игги программировал своих музыкантов. «Они были его stooges[6]. Подростки-токсикоманы, не сочтите за клевету», – говорит Джон Синклер. Другие, наоборот, говорят, что братья Эштоны имели сильное влияние на своего лидера, который перенял их систему ценностей и крутые замашки. Некоторые друзья-музыканты, например Скотт Ричардсон, считают: «Для тех, кто действительно в курсе, Рон Эштон был главной творческой силой во всем этом деле». Студент Анн-Арбор-Хай Билл Читэм, позднее сам dum dum boy в полном смысле слова, говорит, что Джим Остерберг «чувствовал себя изгоем. А мы, Ронни, Скотти и я, изгоями были». И, несомненно, характерные для Игги Попа отчуждение, скука и безбашенный юмор позаимствованы им у приятелей – Скотта Эштона и Рональда Ф. Эштона-младшего.

В декабре 1963 года, сразу после смерти своего мужа Рональда, Энн Эштон перевезла двух сыновей и дочь из Дэвенпорта, штат Айова, в Анн-Арбор; жизнь ее была борьбой за выживание, содержать семью на скудную пенсию за мужа было невозможно, пришлось пойти на работу в анн-арборскую гостиницу «Рамада», а при этом еще растить троих смышленых, но трудных подростков.

Рональд Эштон, как и Джим Остерберг, был уверен, что ему суждено достичь в жизни чего-то важного, тем более что в 1960 году ему выпала сногсшибательная встреча с Джоном Кеннеди, когда тот, кандидат от демократов, в ходе предвыборной кампании посетил Дэвенпорт. Юный Рональд в скаутской форме, вынесенный толпой навстречу будущему президенту, ткнулся ему лицом прямо в пах. Когда охранник попытался оттащить его за скаутский галстук, будущий президент вмешался, дабы спасти несчастного скаута от удушения, и велел охраннику «оставить ребенка в покое». Прежде чем Рональда затолкали обратно в толпу, его пальцы успели скользнуть по пальцам харизматичного кандитата. Так Джон Кеннеди был включен в его пантеон героев шоу-бизнеса наряду с Адольфом Гитлером и кинокомиками «Три балбеса». Скоро эта избранная компания пополнилась «Битлами» и «Роллингами», вдохновившими Рона на пару с одноклассником Дэйвом Александером бросить школу и отправиться в Лондон в надежде встретить Джона Леннона или Мика Джеггера на Карнаби-стрит. Пришлось удовлетвориться достойной альтернативой – попасть на концерт TheWho на пике их разрушительного мод-взлета и привезти трофей – кусочек разнесенной в щепки гитары «Рикенбекер». Пит Таунсенд стал его идеалом, правда, начал он с бас-гитары. Вылетев из The Prime Movers, Рон присоединился к снобской англоманской ритм-энд-блюзовой команде Скотта Ричардсона The Chosen Few и вскоре, в октябре 1966 года, удостоился чести открыть первый рок-концерт в детройтском зале “The Grande Ballroom”: с его басового вступления к песне The Rolling Stones “Everybody Needs Somebody” начался сет The Chosen Few на разогреве у быстро набирающей популярность команды MC5.

Скотт Эштон тоже был знатный dum dum boy, начинающий барабанщик, одно время он играл с Роном, Дэйвом Александером и Биллом Читэмом в гаражной команде The Dirty Shames. Все детство он проговорил с отцом о картинге, мечтал собрать гоночный карт V8, но с безвременной смертью отца весь его мир развалился. После этого он слетел с катушек, был выгнан матерью из дому, болтался с хулиганами по улицам Либерти и Стейт и плевал в прохожих. Высокий, похожий на Марлона Брандо, с замашками крутого парня и циничным эштоновским юмором, он сразу понравился Джиму Остербергу.

Игги с Эштонами вернулись из Чикаго как раз тогда, когда Анн-Арбор захлестнула волна психоделической революции. Многочисленное студенчество, космополитизм и демократическая администрация способствовали либерализму, так что штрафы за наркотики были ниже, чем в соседнем Детройте, и вскоре в городе образовалось собственное мини-Хейт-Эшбери, на углу Либерти и Стейт, рядом с университетским кампусом.

Джим с Роном и Скоттом Эштонами решили создать рок-группу. Правда, пока не решили, кто на чем будет играть, – сначала считалось, что Скотт, как главный красавец, будет петь, а Игги останется при барабанах. На немедленный доход от проекта надежды не было, надо было на что-то жить, и ниша была найдена в зарождающейся хиппи-культуре Анн-Арбора: покупали марихуану в виде растений, сушили и продавали как траву. После Чикаго Джим вернулся в родительский трейлер, и они с Роном обнаружили, что коммунальная прачечная Коучвилла – прекрасное место для просушки листьев. Увы, накурившись собственной продукции, они зачастую пересушивали ее, так что листья прожаривались, издавая запах паленой травы. Приходилось ретироваться в трейлер и, когда Джеймс Остерберг-старший принюхивался и недоумевал, притворяться, что они ни при чем.

Джим Остерберг все еще зависел от родительского кошелька, особенно когда музыкальные эксперименты трио потребовали серьезных затрат. В начале 1967 года он положил глаз на орган «Фарфиза» и начал кампанию по убалтыванию Джеймса-старшего и Луэллы, убеждая их, что это предмет первой необходимости. Наконец Луэлла согласилась, при условии, что Джим пострижется; последовали сложные переговоры насчет того, какая стрижка может считаться достаточно короткой. Джим выбрал вариант: сзади коротко, спереди длинная челка. Получилось так странно, что, как говорит Рон, на Джима обратила внимание анн-арборская полиция. «Он шел в своих мешковатых белых штанах сюда, к моей маме, на репетицию, и менты остановили его, подумали, что он сбежал из дурдома. Больно уж по-дурацки выглядел с этой своей причесочкой и глазищами». От Коучвилла до дома Эштонов на улице Лэйк было 40 минут на автобусе, и, по словам Джима, добравшись дотуда, ему часто приходилось подолгу ждать, пока братцы пробудятся от своего утреннего сна или марихуанового ступора и впустят его.

Вскоре Рон, Скотт и Джим кооптировали дружка Эштонов Дэйва Александера – «испорченного мальчишку и хулигана», как называет его Скотт. Исчерпав долготерпение Энн Эштон, квартет перенес свои репетиции к Александерам; Дэйв поил Рона, Скотта и Джима солодовым ликером[7] «Кольт-45», пока они изготовляли зачаточную рок-оперу. Поначалу решили, что барабанщиков будет двое – Джим и Скотт, но появилась «Фарфиза», Джим пересел на клавиши, Рон пропустил свой бас через фузз и «квакушку», Скотти стучал на барабанах, и в результате вышел эпохальный 45-минутный инструментал под названием «Лезвие бритвы».

Летом 1967 года команда перебралась в свой первый дом, викторианское строение на Форест-Корт, в сердце кампуса. Они подсняли его у студентов Мичиганского университета, наивно полагавших, что честный парень Джим Остерберг и его товарищи посерьезнее, чем другие претенденты – компания девчонок. «Но чуваки прокляли тот день, когда пустили нас в дом, – радостно сообщает Рон, – потому что мы разнесли его к чертям».

Именно там, на Форест-Корт, у группы появился тот стиль жизни, который Кэти Эштон охарактеризовала как «безголовое свинство и холостяцкую развлекуху». Джима Остерберга еще можно было опознать по глазам и личному обаянию, но в принципе вся компания до раннего утра валялась обкуренная перед телевизором, хихикая над фильмами ужасов или старыми комедиями. Постепенно, подобно пещерным людям, они выработали свой язык. Сначала Джим расчистил подвал, и там уже завязывались какие-то зародыши песен, но соседи стали жаловаться на шум, и пришлось искать другие занятия. Иногда, как банда мародеров, они совершали набеги на родичей и соседей и опустошали закрома. Полезными мероприятиями оказались студенческие вечеринки – четверо налетчиков успевали набить брюхо и свалить, прихватив выпивку, пока никто не спохватился. Тем не менее в известном смысле они умудрялись даже как-то блистать. «Они были первопроходцы, клевые, ни на кого не похожие, – говорит Кэти Эштон. – Они пользовались вниманием, особенно у девочек, люди тянулись к ним, считали крутыми».

В этот психоделический период потеряли девственность и Рон, и Джим. На самом деле оба они, как воспитанные мальчики Среднего Запада, долго откладывали этот судьбоносный момент, но одна из подружек, Мэри Рифер, постарше, подпала под большеглазое обаяние Джима и решила его соблазнить. Наконец ей это удалось, да с таким успехом, что, совершив черное дело, Джим вскочил на велосипед и помчался куда-то в полном трансе; он столкнулся с машиной, перекувырнулся через нее, приземлился на ноги и вернулся с искалеченным велосипедом и блаженной улыбкой.

К концу пребывания на Форест-Корт новым увлечением группы стала кислота. В этом деле у них был старший советчик в лице Рона Ричардсона, красивого, несколько нервного интеллектуала, преподавателя Sumpter Townships в Ипсиланти и менеджера The Chosen Few. Постепенно он начал заниматься группой. У Рона было два важных преимущества: он владел старым фургоном Plymouth Washer Service[8] и принимал участие в экспериментах с ЛСД, проводившихся Мичиганским университетом, так что имел доступ к этому легальному тогда веществу. К знакомству своих питомцев с кислотой Ричардсон подошел со всей серьезностью и перед первым трипом обязал их одолеть целый список литературы. Вскоре коллективные психоделические опыты стали важной частью жизни группы. Первыми отправились в путешествие Рон, Скотт и Джим; позже, принимая в команду Дэйва Александера, Джим повел его в трип, и они попали в книгу «Ветер в ивах», причем оказалось, что Дэйв – это Рэтти, а Джим – Тоуд.

Регулярные кислотные опыты стали основой их культурного рациона, наряду с книжками по оккультизму, которые приносил Дэйв Александер, пластинками Freak Out Фрэнка Заппы, Are You Experienced? Джими Хендрикса, Tauhid Фэроу Сандерса, Gris-Gris Доктора Джона и постоянным фоном ночного телевизора, в том числе любимым сериалом Рона The Three Stooges. Рон обожал это комическое трио, которое еще в детстве видел на Иллинойской ярмарке, и его собственный юмор, будь то сухой, дурацкий или черный, определял атмосферу дома. Рон утверждает, что именно он заявил тем летом: «Нам нравятся “Студжиз”, но мы психоделические. Давайте назовемся The Psychedelic Stooges!»

Волны интереса к тому, что там варится в кухне Джима Остерберга и Рона Эштона, расходились по всему Анн-Арбору – благодаря своей роли в The Iguanas и The Prime Movers Джим был известен в музыкальных кругах, и затянувшийся внутриутробный период его нового проекта стал предметом разговоров. «В середине лета я встретил Джима и спросил, что он поделывает. Он говорит: репетируем! – рассказывает бывший товарищ по команде Джим Маклафлин. – Полгода репетировал, смешно, я вообще не помню, чтоб он с нами репетировал дольше пятнадцати минут». Заинтригованы были и местные группы, такие как The Rationals и SRC (супергруппа в составе Скотта Ричардсона, вокалиста Chosen Few, и популярного гризер-бэнда The Fugitives), и другие фигуры, например Джип Холланд, к тому моменту менеджер The Rationals и SRC, и главный новый альянс тамошней сцены – МС5 и Джон Синклер. МС5, самая крутая и энергичная из детройтских команд, поняла, что пора присоединиться к захлестнувшей Штаты хипповой революции, и в августе 1967 года заключила союз с Синклером, психоделическим гуру Детройта. Они собирались революционизировать Детройт и всю страну по полной программе: оглушительный рок-н-ролл, наркотики, секс на улице.

Прямая связь The Psychedelic Stooges с МС5 осуществлялась через сестру Рона и Скотта, Кэти Эштон, которой интересовался гитарист МС5 Фред «Соник» Смит; лидер МС5 Уэйн Крамер знал Джима со времен Prime Movers и даже как-то хотел заманить его в собственный состав. Так что когда The Psychedelic Stooges решили обнародовать результаты своих музыкальных экспериментов, Синклер и МС5, естественно, были приглашены. Назначили событие на Хеллоуин, Ночь всех святых – подходящая дата, поворот на зиму, когда по земле бродят духи умерших. Слух пошел по городу за несколько недель.

Местом публичного дебюта The Psychedelic Stooges выбрали дом Рона Ричардсона на Стейт-стрит. Ричардсону было поручено составить список приглашенных, а его жена по имени Навзикая должна была придумать Джиму сценический костюм. Проспорив с ним несколько дней насчет викторианской ночной рубашки из анн-арборской комиссионки, Навзикая решила, что требуется нечто большее: несколько дней она резала бахрому из алюминиевой фольги и клеила на резиновую купальную шапочку, чтобы получился серебряный парик. Под влиянием американского авангардного композитора Гарри Парча, который специализировался на странных самодельных инструментах, Джим накуривался и подолгу рылся на свалке за домом Рона в поисках подходящего мусора. Скотт Эштон тоже готовился к своему барабанному дебюту, украшая импровизированную установку из спасенных со свалки бензиновых канистр: расписал их символами, как нельзя лучше отражающими свойственную новой группе смесь высокого с низким. Яркими красками он изобразил «ом», крылатый глаз Гора и прочие духовные символы из Дэйвовских книжек по восточной мистике, а непристойные слова, вроде “shit” и “pussy”, написал ультрафиолетовой краской, видной только при клубном «черном» свете.

31 октября – популярная дата в тусовочном календаре, и многие из тех, кто попал на вечеринку, собирались потом куда-то еще. Лучше всех охарактеризовал атмосферу Билл Кирхен из психоделической группы The Seventh Seal (позже Commander Cody): «Главным наркотиком был ДМТ, особенно в тот вечер. Из всего, что я пробовал, он вызывал у тебя самые стойкие опасения, что ты сделал со своим мозгом что-то непоправимое. Кто-нибудь должен был держать для тебя трубку, и надо было опереться на что-то затылком, а то упадешь, жуткая вещь».

Десятки людей приходили и опять уходили, отметилась почти вся анн-арборская тусовка, включая Джона Синклера и его друзей Майкла Маклэтчи и Джимми Сильвера, друга «Пантеры» Джесси Кроуфорда и Роба Тайнера из МС5. Помещение украшали цветные полотнища, в воздухе витал густой травяной дух, и когда все началось, общий шум продолжался. Игги сидел скрестив ноги на полу и лупил по гавайской гитаре, все струны которой были настроены на одну ноту – ми. Рон играл на басу, пропущенном через несколько примочек, Скотт держал стабильный бит а-ля Бо Диддли. Роль Дэйва Александера сводилась к тому, чтобы крутить ручки усилителей или сталкивать роновский усилитель “Kustom” с кабинетом, рассылая размноженный эхом рев по залу, а также по окружающим соседям, ибо уровень громкости был, как все отмечают, просто невероятный: «Это были длинные инструменталы, и слушать их было все равно что подвергаться серьезным побоям», – с удовольствием вспоминает Игги.

Билла Кирхена зрелище не впечатлило («Это вряд ли покатит, – думал я»), но те, кому оно было адресовано, Джон Синклер и его команда, вставились. «Мне страшно понравилось, полное безумие, но в рок-н-ролльном контексте. Берется этот стерильный европейский авангард и превращается в такую штуку, которую толпа может слушать», – вспоминает Синклер, который был потрясен – в прямом и переносном смысле – оглушительными звуками в гостиной Рона Ричардсона и разнообразием веществ, циркулировавших в крошечной аудитории. Один из приятелей Синклера принес маленький чемоданчик с почти сотней косяков: заранее аккуратно скрученные, они были бесплатно розданы публике; народ, набившийся в кухню, дышал фреоном, опустошая аэрозоли в воздушные шарики и затем высасывая содержимое, и поглощал амилнитрат. Гремучая фармацевтическая смесь усугублялась свирепой звуковой атакой. Ритмическая подкладка Рона и Скотта порой спотыкалась, в перегруженном усилителе перегорали лампы, а Игги переключился с гавайской гитары на другие, более оригинальные инструменты, в том числе пылесос, так называемый «Остерайзер» (блендер, наполовину наполненный водой, куда он засовывал микрофон, производя булькающий белый шум, напоминающий водопад) и призрачно-загадочный терменвокс (он звучит, например, на альбоме The Beach Boys Good Vibrations).

К тому моменту, как лопнула последняя лампа и роновский усилитель наконец испустил дух, немалая часть публики уже покинула помещение, многие, как Синклер, в состоянии, близком к психозу: «Меня охватила паранойя, что я такой обдолбанный, а полиция всего в двух милях и наверняка услышит грохот». Закрывать вечер пришлось брату Джей-Си Кроуфорду, который позже прославится благодаря своей хипповой, начиненной «мазафаками» проповедью, открывающей альбом МС5 Kick Out The Jams. «Это волшебная ночь, первая ночь кельтского Нового года», – объявил он. Несмотря на свой ранний уход, Джон Синклер был впечатлен в полной мере. Захваченный харизмой и танцевальной пластикой бывшего барабанщика, главный хиппи-мечтатель Детройта пришел к заключению, что новой команде все же необходима «какая-то прокладка между ними и остальным миром». Он имел в виду звук, но это высказывание можно отнести и к личной ранимости участников группы.

Не удивительно, что бешеный, громкий и накачанный наркотиками дебют Psychedelic Stooges запомнился и даже понравился, так что можно было планировать следующий концерт. Но это еще не была та музыка, которую впоследствии будут ассоциировать с The Stooges. К тому моменту альтернативная арт-сцена Анн-Арбора развилась и укрепилась, и группа «Сразу» (The Once Group), разношерстная компания музыкальных, театральных и киношных авангардистов, преодолев предубеждения Мичиганского университета, начала собирать единомышленников со всей страны. Безудержная экспериментальность и импровизационный инструментарий Stooges прекрасно вписывались в эту нишу. Для большинства свидетелей Джим был прежде всего интеллектуал, а потом уже рок-н-ролльщик. Той же осенью Роб Тайнер познакомил Остерберга с Рассом Гиббом, университетским преподавателем, по наущению Синклера открывшим “The Grande Ballroom”[9], которого тоже обаял преданный искусству юноша. «МС5 были парни с рабочих окраин Детройта. У Игги, сына учителя прекрасной анн-арборской школы, социальный статус был гораздо выше».

Гибб, одна из основных фигур быстро развивающейся мичиганской рок-тусовки, с одинаковым успехом общался и с обкуренными революционерами типа Джона Синклера, и с цивильными ребятами вроде своего банковского менеджера. Подобно многим умельцам без мыла влезать в труднодоступные места, он в полной мере оценил аналогичные достоинства нового знакомого. «Обаятельный был человек. Он играл как бы вторую скрипку при МС5, но ясно было, что его не проведешь». По словам Гибба, имея дело с менеджером Psychedelic Stooges Роном Ричардсоном, он никогда не сомневался, что на самом деле всем заправляет Игги. Так что Stooges получили предложение сыграть в «Гранде», как только будут готовы.

Рон Ричардсон был неглупый интеллектуал, но тоже не от мира сего. Бабушка Рона Эштона прозвала его Безумным Профессором: он постоянно возился с какими-то устройствами, пытаясь починить то, что восстановлению не подлежало. Он работал с «трудными» детьми в бедной части Ипсиланти, но быть «вожатым» The Psychedelic Stooges было, пожалуй, посложнее. Перебравшись вместе Навзикаей и всей командой в Тоуд-Холл, деревенский дом на Вриланд-роуд в Ипсиланти, Ричардсон тщетно пытался справиться с бесконечными жалобами соседей на шум, оклеивая стены картонными упаковками из-под яиц. Рону казалось, что вся банда живет на его учительскую зарплату, хотя Джим вроде бы зарабатывал что-то как официант в ресторане, а Рон Эштон служил продавцом в местном хипповом магазинчике «Краски воображения» (“The Pigments of the Imagination”), где в основном, обкуренный, добродушно наблюдал, как покупатели обчищают полки. В конце концов терпение Ричардсона лопнуло. Как-то раз, когда их с Навзикаей еда в очередной раз исчезла из холодильника, он решил перекрыть отопление, пока преступник не признается. Вместо этого Игги взял микрофон и вместе со всеми стал распевать: «Долой Безумного Профессора!» «Они доводили меня, – говорит профессор, – и я вышел из себя». Случай, однако, имел немаловажные музыкальные последствия: как сказал впоследствии Джим Остерберг, это пропущенное через усилитель хоровое пение впервые вывело Stooges на мощный, угрожающий музыкальный грув. Это новое открытие совпало с влиянием Джима Моррисона: Остерберг был восхищен его пьяным выступлением в Мичиганском университете 20 октября 67-го, когда он «рычал, как горилла, и бесил студентов». Провокативные повадки Моррисона убедили Джима, что он тоже может быть вокалистом, и побудили переключиться на более традиционный состав инструментов, с Роном на гитаре и Дэйвом Александером на басу.

Несмотря на всю свою безбашенность, Джим Остерберг был достаточно разумен и уже нашел человека на смену Безумному Профессору в лице Джимми Сильвера. Близкий друг Джона Синклера, Джимми происходил из талантливой интеллигентной еврейской семьи – его отец работал в админстрации президента Джонсона помощником советника по здравоохранению, и сам он приехал в Анн-Арбор учиться в Школе общественного здравоохранения Мичиганского университета. Рон Ричардсон уже обращался к нему за помощью, но получил отказ. Вокалист, однако, оказался настойчивее. «Он умудрился убедить меня, что я стану частью его великой миссии». Первым заданием Сильвера было сообщить своему предшественнику, что его услуги больше не нужны, – а также уговорить его оставить для нужд группы свой автофургон Plymouth Washer Service. Профессор был счастлив избавиться от бремени и с радостью согласился.

Умный, энергичный, харизматичный Джимми Сильвер, которому помогала жена Сьюзен, оказался идеальным руководителем для команды. Относился он к ним по-отечески и мог как-то организовать. Научился разруливать сложные взаимоотношения со «старшими братьями», МС5, и уговаривать сомневающихся местных промоутеров устраивать концерты своим подопечным. Он занимался даже вопросами питания – посадил всю компанию на здоровую макробиотическую диету, которой придерживались они с женой. Но все же приходилось нелегко: «Все равно что котов пасти, – вспоминает он. – В большинстве вопросов они были совершенно незрелыми. А алкоголь и наркотики это только усугубляли».

Джим Остерберг был в группе одновременно ведущим и ведомым. Он многому научился у своих собратьев и зачастую, как в истории с Бобом Кёстером, старался их переплюнуть, чтобы заслужить уважение компании. Так что он вполне мог проявляться как «капризный ребенок, который все ломает», говорит Сильвер. Но в спокойные моменты – особенно когда Джимми и Сьюзен пересаживали его с наркотиков и алкоголя на макробиотику, снимая приступы астмы, – проявлял высокий интеллект, которым славился в школе. «В один из таких дней, когда мы ухаживали за ним, я осознал, до чего у него отличные аналитические мозги. Он умел четко определить, что нравится людям и как заставить их захотеть делать то, чего ему от них нужно». Через несколько месяцев Сильверу стало ясно, что в известной степени им тоже манипулируют, что Джим выделяет специальное время на общение с ним. При этом Джим делал это с совершенно честным, открытым видом – ни за что не заподозришь какой-то расчет или манипуляцию. Только с течением времени Сильвер осознал, что Джим уговорил его заниматься группой, как бы предоставляя ему шанс стать частью чего-то большего, чем он сам, – интуитивно угадав главный вектор его, сильверовской, жизни.

С начала 1968 года Джимми и Сьюзен поселились вместе с Psychedelic Stooges в знаменитом Fun House, просторной фахверковой постройке (номер 2666 по Паккард-стрит) на выезде из Анн-Арбора в Ипсиланти. Этот дом нашла для них Энн Эштон. Он сдавался по сниженной цене как подлежащий сносу – на этом месте должно было пройти шоссе. (Позже хозяин, фермер Бейлис по прозванию Медведь, заезжал туда и был огорчен разрухой, которую учинили там съемщики.) Дом стал резиденцией группы и был окрещен Студж-Холлом, или Фан-Хаусом. Название подходящее, ибо все окрестные парни и девчонки рвались к ним в гости, – хотя, что касается девчонок, они могли подвергнуться преследованию в полной темноте под музыку Гарри Парча, что сегодня, без сомнения, квалифицировалось бы как жестокое и бесчеловечное обращение.

В те первые месяцы The Psychedelic Stooges усердно репетировали, примерно по полчаса каждый вечер, на умопомрачительной громкости. Джимми Сильвер слышал эти упражнения и отметил, что парни прекрасно пародировали своих анн-арборских соперников: «Они могли имитировать стиль Боба Сигера, Теда Ньюджента, The Rationals, причем получалось лучше, чем в оригинале». Сильвер подумал, что из этого можно извлечь выгоду, и попытался убедить ребят записать демо-материал для других ансамблей, но получил отказ. Джим с Роном, наоборот, сосредоточились на производстве музыки, не связанной ни с одним стилем, неструктурированной и существующей на чисто бессознательной, интуитивной основе. Это должно было быть идеальное сочетание высоколобости и дурацкости. Джим привнес все, что знал от Боба Шеффа об авангарде, а Рон и Скотт – честную тупую рок-н-ролльную агрессию. Хотя на самом деле сочетание было несколько сложнее: как отмечает Джим, «Рон как инструменталист и автор обладает изяществом, которого мне недостает». Впоследствии возникли споры, кто что написал, и Игги Поп заявлял, что всю музыку до последней ноты сделал сам, однако ясно, что большинство ранних песен возникло из роновских идей и риффов. Гитарный стиль Эштона прост, его умный минимализм и мощная подача носят сильное влияние ультраагрессивной гитары Пита Таунсенда, которого он когда-то слышал в Лондоне. Но слепить песню из хаоса идей – медленный процесс. Как вспоминает Джимми Сильвер, репетировать больше сорока пяти минут был для них страшный напряг, они «физически не могли играть больше пятнадцати, максимум двадцати минут подряд».

Хотя участники группы, как правило, называют своим первым профессиональным выступлением разогрев перед Blood Sweat and Tears в «Гранде» 3 марта 1968 года, на самом деле дебютом можо назвать 20 января, когда они заменили The Amboy Dukes перед новым составом Скотта Ричардсона Scot Richard Case. Хиппово-торчковая публика, собравшаяся на этот концерт, понятия не имела, что ей предстоит.

На первых концертах в «Гранде» Джим Остерберг наконец оставил дома гавайскую гитару и выступил как фронтмен. Сам он описывает эти ранние выступления как наивные, под сильным влиянием своих тогдашних героев: «Быть Джимом Моррисоном и Миком Джеггером – вот чего мне хотелось. Это было настолько очевидно, что меня следовало бы называть Миком Моррисоном!» Но Джим Моррисон никогда не выходил на сцену в белой викторианской ночнушке, самодельном серебряном парике, белом гриме и вооруженный пылесосом. Выглядела группа так, что в течение 45-минутной поездки, по словам Рона Эштона, реднеки несколько раз пытались столкнуть их с дороги, а охранник клуба взглянул на Игги, украшенного алюминиевой бахромой, и произнес: «Это что еще такое? Механический человек, что ли?»

Хозяин клуба Расс Гибб принял костюм вокалиста невозмутимо («Он напоминал жестяного человека из “Волшебника страны Оз”») и терпеливо выслушал его объяснения относительно трудностей с подключением «Остерайзера», который показался Рассу чем-то вроде туалетного бачка. Доброжелательный энтузиаст, всегда готовый к тому, что «ребята» выдумают что-нибудь новенькое, Расс вышел из офиса глянуть их выступление и нашел его впечатляющим: энергичный рок-н-ролл в духе The Who и Хендрикса или, скажем, MC5, но гораздо больше свободы. Игги пел в пылесос, Рон и Дэйв подхватывали его вокальные линии и превращали их в длинные повторяющиеся риффы, а Скотт Эштон держал первобытный бит а-ля Бо Диддли на 55-галлоновых бензиновых баках, тимбалах и видавшем виды железе.

Психоделическое начальство в лице Джона Синклера и Расса Гибба билось в экстазе. «Чистое шаманство, иначе не скажешь, – заявляет Синклер. – Говорят о шаманстве Джима Моррисона, но это было гораздо круче». MC5, которые почти в полном составе были на концерте, сочли его «просто невероятным», говорит Бекки Тайнер, подружка и впоследствии жена их вокалиста Роба Тайнера. За следующие несколько месяцев Игги хорошо узнает, что такое смотреть на застывшую в ужасе публику, чьей единственной явной реакцией было – смеяться или уходить. Ближе к ночи в офис Расса явилась девушка с вопросом, какого черта он нанимает таких «странных» музыкантов. «Он был слишком альтернативен для этих провинциальных ребят, – поясняет Гибб. – Наверное, она никогда не видела ничего более захватывающего, чем кино с Дорис Дэй». Несмотря на равнодушие публики, местный репортер Стив Сильвермен назвал The Stooges самым впечатляющим из всего, что можно увидеть в «Гранде», а аккуратных, базирующихся на каверах Scot Richard Case припечатал слабеньким поощрением. The Stooges, писал Сильвермен в этом первом упоминании их в прессе, «играют электронную музыку с контролируемым фидбэком, “квакушкой”, слайд-гитарой и подгруженным басом, а также вокальным скэтом и нео-первобытным воем».

В течение следующих недель Stooges вновь и вновь возвращались в «Гранд», где разогревали Blood Sweat and Tears, Слая Стоуна и Джуниор Уэллса. Чаще всего, однако, они делили сцену с MC5, которые уже могли собирать в старый викторианский зал по 800 человек и продвигать своих, как они их называли, «младших братцев». Мессианское рвение Джона Синклера захватило Джимми Сильвера и его подопечных, это была заразительная вещь, особенно для музыкантов, которые, говорит Сильвер, «считали себя звездами с первого же дня» – при этом в основном находились под травой или кислотой.

Кислота, однако, могла быть и жестокой подругой, и лучшая иллюстрация тут – 21 апреля 1968 года, день, ознаменовавший двадцать один год пребывания Джима Остерберга на этой планете; день великолепного трипа для гитариста Stooges и ужасающего – для вокалиста.

Рон Эштон вспоминает, как в этот ветреный, солнечный день вместе с прекрасной девушкой запускал воздушного змея, оба они были слегка под кислотой и видели лица в облаках. В тот день он потерял невинность и, вернувшись в Fun House, вместе с подругой слушал новую пластинку The Byrds The Notorious Byrd Brothers. Причудливая нежность таких песен, как “Goin’ Back” или “Dolphin Smile”, прекрасно подходила к этому дню, настолько совершенному и ничем не испорченному, что Рон никогда больше не принимал кислоту, зная, что ни один будущий трип не сравнится с этим.

Не все песни на этом альбоме The Byrds были такими выдающимися; один из наименее удачных треков, “Tribal Gathering”, представлял собой достойную забвения хипповую размазню на пять четвертей, под сильным влиянием “Take Five” Дэйва Брубека. Песня бесцельно и монотонно катится, пока музыкантам не надоедает, и на восемь тактов они просто меняют бит на жесткий примитивный двухнотный рифф. Этот фрагмент ничем другим не примечательной песенки застрял в психоделизированном мозгу Рона.

Вечер должен был стать достойным продолжением дня, ведь они опять выступали в «Гранде», на разогреве у The James Gang, в то время как на афише значилась группа Cream. Как и на все тогдашние выступления, был запланирован совершенно новый сет, и Джим Остерберг заранее заезжал на неделе в клуб, чтобы привезти и водрузить перед сценой пятифутовый бензиновый бак, «играть» на котором должен был Джимми Сильвер. Ради праздника Игги закинулся двойной дозой кислоты “Owsley Orange Sunshine”. Но едва выйдя на сцену, музыканты обнаружили, что из-за ошибки подключения вместо всепобеждающего грохота из «маршалловских» усилителей доносится лишь жалкое урчание: «Звуковой эквивалент эректильной дисфункции», – с содроганием вспоминает Игги. Пришлось оборвать вступительный номер и ждать, пока починят технику. Толпа же в нетерпении принялась распевать: «“Крим” да-вай! “Крим” да-вай!»

Игги решил принять вызов. Он забрался на огромный бензиновый бак и встал в позу ренессансной статуи, «чтобы стать громоотводом для этой ненависти», в то время как толпа распевала все громче и агрессивнее. Наконец «маршаллы» вернулись к жизни, и шоу продолжалось. «Но хорошо сыграть не получилось», – говорит Игги, который, несмотря на всю свою браваду, был чрезвычайно огорчен враждебностью толпы, особенно в своем «чувствительном» галлюцинаторном состоянии.

В глубокой скорби он вернулся в Анн-Арбор и провел вечер с Дэйвом Александером и его родителями, но даже именинный чизбургер со свечкой не помог преодолеть ощущение провала. «И если я когда-нибудь готов был сдаться, то именно в тот момент. Не было стимула продолжать».

Тут, конечно, чувствительный хиппи сдался бы. Но Джим Остерберг – это вам не чувствительный хиппи. Это парень, у которого, скорее всего, получится, и ему надо было сладить с этой ненавистью.

Но как отвечать на ненависть?

Джим Остерберг говорит, что в результате он «стал бесстрашнее. Меня можно было объявлять: Человек, Которого Вы Любите Ненавидеть».

Джимми Сильвер говорит, что Джим Остерберг построил своего рода психическую защиту, броню. «Ему пришлось. Потому что эти люди ненавидели его. И существовала возможность физического нападения».

Каб Кода, приятель-музыкант и фанат, заметил, что «отказ аудитории принять это поп-арт-представление родил в нем враждебность – и он пошел напролом, физически так или иначе провоцируя публику на ответ».

Кэти Эштон, друг, а потом и подруга, заключает: «Он знал, что люди злы. Трудно было бы не начать к ним относиться соответствующим образом. Он не стремился шокировать, это вышло естественно».

Этим новым человеком, бесстрашным, неуязвимым, конфликтным, злым, был Игги Студж.

Идея альтер эго, которое начинает жить своей жизнью, не нова. Она воплотилась в готической литературе 19 века и заново завоевала популярность в послевоенной Америке, вскормившей Джима Остерберга, мальчишку, который мечтал стать «Атомным мозгом». Двадцатилетний артист столкнулся с враждебной аудиторией и, чтобы выжить, должен был призвать на помощь сверхчеловеческое альтер эго. Но, как мы знаем из бесчисленных дешевых ужастиков, альтер эго может выйти из-под контроля.

В последующие годы те, кто был близок к Джиму Остербергу, в большинстве своем научились уважать Игги Попа, как он станет себя называть. Им нравилось делить сцену с Игги или обедать с Джимом (упаси Бог перепутать). Они научились прощать Игги поведение, которое было бы непростительно для его обаятельного создателя. В конце концов, Джим Остерберг сотворил того, кто для многих является величайшим из когда-либо выходивших на сцену рок-фронтменов. Но постепенно это существо переключило на себя все внимание, уделявшееся группе, и, кроме того, нельзя игнорировать законы дешевого фильма ужасов. Как говорит Рон Эштон, «долгое время это работало: честные, цельные эмоции, которые сделали его Игги Попом. Потом оно вышло из берегов. И он не смог больше отделять представление от жизни».

Когда имя «Игги», поначалу обидная кличка, превратилось в официальный сценический псевдоним, стало ясно, что супергерою требуется особый наряд. Идея пришла Джиму, по его словам, в библиотеке Мичиганского университета, которую он все еще иногда посещал: «Я смотрел книгу о Древнем Египте. И понял: фараоны никогда не носили рубашек. И я подумал: ага, в этом что-то есть!»

Конечно, стороннему наблюдателю это покажется удивительным: Дикарь мичиганского рока черпает идею концертного костюма из тома по древней антропологии. Но так оно и было, и свидетель тому роуди группы Рой Сигер: «Мы часто собирались, накуривались и слушали рассказы Джима об антропологии и людях древности. Он страшно интересовался прошлым человечества, ранними стадиями развития, когда оно еще так близко стояло к природе, к животному миру. И совершенно явно использовал это в музыке».

Голый торс явно соответствовал дикарскому посылу The Psychedelic Stooges, но Джим решил придумать еще что-нибудь живописное в области штанов, вдохновляясь прежде всего вызывающим сценическим имиджем MC5. В начале 1968 года Stooges регулярно зависали по ночам у MC5 в «Художественных мастерских», выходящих на детройтское шоссе Джон-Си Лодж, и часто оставались сидеть с женами и подругами MC5, которые боялись стремных местных персонажей, норовивших ворваться в здание. Бекки Тайнер и Крис Ховнанина, подруги Роба Тайнера и Уэйна Крамера, преуспели в создании сценических костюмов для своих партнеров, так что Бекки вызвалась сшить Джиму концертные брюки из дешевого кожзаменителя. Методом проб и ошибок были скроены штаны, идеально подходившие к его «прекрасному телу», говорит Бекки. Получилось в облипку и с «очень, очень низкой талией – едва закрывали пах. И очень-очень тесные».

Концертные костюмы пригодились, когда The Psychedelic Stooges вышли за рамки «Гранда» и пустились в гастроли по маленьким клубам промышленной и деревенской мичиганской глубинки. Один из таких клубов, “Mothers”, открыл летом 1968 года в городишке под названием Ромео Люк Энгель. Посетив Анн-Арбор, он зашел к Джипу Холланду, у которого уже было свое агентство (а не телефонная будка) под названием “А2”, или «А в квадрате». Посмотрев на одну из их ранних «репетиций», Джип особых надежд на Psychedelic Stooges не возлагал, но все же помогал им с организацией концертов, к тому же в тот день в агентстве оказался Джимми Сильвер. Через час Джимми удалось уболтать Энгеля взять его команду на разогрев к The Jagged Edge 11 августа 1968 года.

Когда группа прибыла в клуб в фургоне, «Понтиаке» Роя Сигера, Энгель мило поболтал со славным смышленым «пареньком в узких брючках». Но как только они заиграли свою примитивную музыку, он был крайне удивлен, увидев, как тот, кого он считал техником, подошел к микрофону и запел – увы, беззвучно, потому что звук издать не получилось. Паренек с отвращением швырнул провинившийся микрофон об сцену, после чего увидел, как техник The Jagged Edge вылез на сцену, поставил микрофон на место, включил кнопку и ушел. Пытаясь спасти положение, расстроенный Игги пустился в бешеный танец перед равнодушной толпой. «Он спрыгнул со сцены и стал наскакивать на девчонок, как большая собака», – говорит Энгель, с восторгом вспоминая, как местные деревенские парни стояли в шоке, совершенно дезориентированные: их основной инстинкт «беги или дерись» был тут неприменим. Толпа была полностью парализована «этим мелким психом».

К тому моменту Игги уже скинул рубашку – и внезапно изогнулся назад в почти невозможную дугу, свой фирменный «мостик». Тут-то, не выдержав предельного натяжения, и лопнули штаны из кожзаменителя, впервые явив зрителям ту часть, которой впоследствии суждено было немало публичных выступлений. «Клуб загудел от волнения и смущения, – говорит Энгель, – и двое охранников рванулись ко мне, а я побежал искать Джимми Сильвера, чтобы прекратить концерт!»

Клуб мгновенно заполонила полиция, вызванная, как уверен Энгель, его соперником – хозяином клуба, а Игги, уже нагишом, сбежал через заднюю дверь в сопровождении Роя Сигера. Пока полиция прочесывала помещение, Джимми Сильвер вычислил начальника и, употребив все свои дипломатические способности, договорился о гарантии, что артист не будет бит разъяренными ментами, уверенными, что они накрыли какой-то гомоизвращенческий стриптиз. Тогда только Игги извлекли из фургона, где он прятался, и предали в руки правосудия.

Поскольку ни музыканты, ни менеджер не располагали достаточной суммой, чтобы выкупить злосчастного вокалиста, Джимми Сильвер был вынужден обратиться за помощью к Джеймсу Остербергу-старшему. Он прибыл на следующее утро. На другой день дело уже было выслушано, и судья Шок присудил нарушителю штраф – 41 доллар, плюс 9 за издержки производства. Остерберг-старший заплатил и вообще отнесся к инциденту удивительно добродушно, когда Джим-младший предложил ему партию в гольф на “Pat’s Par Three”.

После этого знаменитого случая группа впервые попала на первую полосу – в местную газету Observer. Реклама, правда, получилась так себе: Джеймс Остерберг назван там «танцором и шоуменом». И вообще дело представлено так, будто полиция накрыла гомосексуальный стрип-клуб. Люк Энгель был скомпрометирован, и хозяин здания на следующий же день разорвал с ним договор аренды; вскоре начинающий промоутер покинул город.

Скорее благодаря, чем вопреки подобным случаям вокруг The Psychedelic Stooges стал собираться круг преданных фанатов, в основном, по словам Джима, «студентов и старших школьников, которые были или хотели быть плохими. Плюс некоторое количество более музыкально образованных людей». Такая публика соответствовала присущей группе полярности: брутальность и антиинтеллектуализм музыки и возмутительный театральный авангардизм самого зрелища. Дэйв Марш, впоследствии один из главных соратников и помощников The Stooges, видел, как на выступлении в Мичиганском университете в Дирборне «цивильная студенческая парочка стала уходить, а Игги стал на них наезжать, кричать им прямо в лицо, – результатом чего стала песня “Goodbye Bozos”». Этот конфликт, захватывающий и «глубоко театральный», предвосхитил снятую позже Брайаном Де Пальмой противоречивую пьесу Dionysus 1969, где были похожие эксперименты с психодраматизмом, конфронтацией и наготой. Однако Stooges ничего не изображали, все было всерьез, и брутальная монотонность музыки усиливала ощущение угрозы. В том случае, правда, когда ее удавалось удержать, ибо неумелость Psychedelic Stooges стала для кучки местных музыкантов, которым действительно нравилось, что они делают, частью программы. У зачаточных песен типа «Астматического приступа» были запоминающиеся риффы, но не было коды, и зачастую они просто распадались. Толпа становилась свидетелем того, как Игги и Скотт Эштон посреди песни начинали спорить о ритмическом рисунке, наконец Игги хватал палочки и показывал Скотту, что играть. Или, например, когда разваливалась очередная песня, мог лечь на спину и без сопровождения мурлыкать “Shadow Of Your Smile”.

Каб Кода из Brownsville Station неоднократно делил сцену с The Stooges и с восторгом вспоминает, что «многие, вроде Теда Ньюджента или The Frost, которые считали себя крутыми, не любили выступать с ними в одном концерте. А мы наоборот: здорово, Stooges, интересно, что будет? Потому что они могли отлично отыграть двадцать минут, а потом внезапно все валилось в тартарары. Как на пластинке Metallic KO, хотя там другой состав – они могли прямо вот так взять и развалиться посреди песни. Потому что у них был лидер-антилидер, лидер хаоса, состав просто стоял и ждал, куда его поведут дальше».

Несмотря на весь хаос и насмешки, четверо неизвестных парней со Среднего Запада с непомерными эго не сомневались в себе. Аутсайдеры, противопоставившие себя миру, который считали мелким и банальным, они положились на волю ветра и ждали, куда их вынесет. Джим Остерберг, школьный политик, был, наверное, единственным из них, кто был способен жить в этом внешнем мире. Но, по словам Джимми Сильвера, для этого надо было «делать лицо, а ему этого больше не хотелось. Он сделал свой выбор: играть эту музыку. Это было его призвание». И пути назад не было.

Сегодня, когда детройтская сцена конца 1960-х признана колыбелью жесткого гаражного рока, легко забыть, что The Stooges взросли на хипповом евангелизме. Лучшее напоминание об этом – Джон Синклер, в то время верховный жрец детройтской арт-сцены, а ныне бочкообразный дяденька-радиоведущий в Новом Орлеане.

Большая известность пришла к Синклеру, когда Джон Леннон прославил его как схлопотавшего «десять за два» – десять лет тюрьмы за два косяка. Его преследовали за учреждение партии «Белых пантер», которых обвиняли в подготовке терактов, в том числе взрыва здания ЦРУ в Детройте. Седовласый, с хрипловато-джазовой речью в стиле Доктора Джона, сегодня Синклер напоминает нечто между Санта-Клаусом без костюма и ленивым хиппи из комикса Гилберта Шелтона «Кот Толстого Фредди». Днем он ведет передачу о старой музыке на нью-орлеанском радио, а вечерами допоздна слушает виниловые пластинки Альберта Айлера или Чарли Паттона.

Это интересный собеседник и увлекательный рассказчик. Но в течение наших бесед за щедрыми нью-орлеанскими обедами становится все очевиднее, почему в Америке так и не случилось революции. Несмотря на все обаяние, это совершенно непрактичный, сосредоточенный на самом себе человек, переполненный идеями, но постоянно жалующийся на отсутствие денег.

Синклер сыграл решающую роль в судьбе молодого Джима Остерберга: связал его с «Электрой», познакомил с фри-джазом и помог группе обзавестись «Маршаллами». Но было и кое-что поважнее. Поощряя их арт-роковые эксперименты, он, сам того не желая, спровоцировал их неприятие среди неподготовленной мичиганской публики. То, что начиналось как оптимистический авангардный хипповый эксперимент, обернулось мрачным, враждебным противостоянием. Эта враждебность решительным и болезненным образом сказалась на Игги и его команде. Но именно она способствовала появлению великой музыки.

Глава 4. Oh My, Boo Hoo

«Впервые я услышал The Stooges 22 сентября, в воскресенье. Точно помню, потому что это день свадьбы моих родителей. Я застыл на пороге в гипнотическом состоянии. Что это? В жизни не очень много таких моментов. Какие-то фильмы, какие-то места из книг, “Над пропастью во ржи” например. Ради таких моментов, собственно, и живешь. Во всяком случае, я живу. Вот это был один из таких моментов».

Дэнни Филдса, увлеченного, обаятельно-энергичного персонажа с убийственным чувством юмора, порой называют «братом» Джима Остерберга, но чаще – первооткрывателем Игги Попа. Человек, который представил The Stooges Нью-Йорку и в конечном счете всему миру, кустарь-одиночка, продвигавший революционную музыку, которую никто не понимал, за все свои заслуги он получил только неблагодарность, бесконечные звонки с утра пораньше и огромные долги на кредитке. Невзирая на то, что в целом его главные протеже принесли ему одни хлопоты, воспоминания мечтателя, благодаря которому они записали самые радикальные свои пластинки, – сплошь великодушие и юмор. А также секс, наркотики и революционные мантры.

В середине 1960-х каждая уважающая себя рекорд-компания обзавелась собственным «штатным фриком» – хиппаном, который был бы в курсе, что там у ребят в моде, и мог помочь лейблу сделать из этого деньги. Основатель компании Elektra Records Джек Хольцман был большим энтузиастом звукозаписи. Он записывал фолкеров вроде Фила Оукса, переиздавал европейскую музыку, но на золотую жилу напал в лице Дэнни Филдса, который в 1967 году сделал сильный ход – настоял на выпуске сингла “Light My Fire”, ставшего прорывом для The Doors. К несчастью для карьеры Филдса на «Электре», все его заслуги были перечеркнуты возней с The Stooges и связанным с ней конфликтом с руководством компании.

MC5 и The Stooges связались с «Электрой» благодаря все тому же мессианскому рвению Джона Синклера. Прострадав пару лет от полиции и прочих реднеков, Синклер и MC5 перебрались из Детройта в Анн-Арбор, где была более благоприятная богемная атмосфера, и с мая 1968 года обосновались в домах номер 1510 и 1520 по Хилл-стрит. Совместно с Джимми Сильвером и братом Джона Дэвидом, менеджером The Up, они учредили свободный менеджерский кооператив “Trans Love Energies”. Бесконечные пресс-релизы и манифесты викторианского синклеровского штаба привлекли внимание радиоведущих и журналистов Денниса Фроули и Боба Рудника, которые вели передачу Kocaine Karma на передовой независимой радиостанции WFMU в Нью-Джерси. Летом 1968 года, получив от Синклера сингл MC5 “Looking At You” / “Borderline”, они взяли его в тяжелую ротацию. Одним из первых заметил его Дэнни Филдс из «Электры», который тоже вещал на WFMU. В восторге от сингла и от радикальных высказываний Синклера, он вылетел в Детройт на концерт MC5 в «Гранде» в субботу, 21 сентября 1968 года. Счел их «прекрасно подходящими для шоу-бизнеса» и согласился подписать для них контракт с «Электрой», предполагая огромную прибыль.

Только в Детройте Филдс узнал от Синклера и Уэйна Крамера о «младших братцах» – The Psychedelic Stooges. «The Stooges – особое дело, тут промо-пакет не вышлешь, – говорит Синклер. – Высылать демо-запись смысла не было, с тем же успехом можно выслать пылесос. Пока живьем не увидишь, ничего не поймешь». На следующий вечер Stooges участвовали в сборном концерте “Trans Love”, вместе с The Up и MC5, в университетском зале. «Двадцать минут великолепной херни, – говорит Синклер. – И как только Дэнни увидел нашего Ига, он все понял. И пропал».

«Я не знал их песен, никаких там вступлений, гармоний и так далее, – говорит Филдс. – Полностью свободная форма. Мне дико понравился саунд. Как будто до нас наконец добрался Бетховен или Вагнер. Такой увесистый звук, современный и совершенно не блюзовый. Сколько нужно было времени, чтобы врубиться, что это нечто особенное? Пять секунд».

Прямо после выступления Филдс ворвался в крохотную гримерку, загроможденную стопками стульев, и выпалил Джиму Остербергу: «Ты звезда!» Вокалист решил, что его «попросту хотят снять» (Филдс явно и очень откровенно гомосексуален). Реакция Рона Эштона: «Что это за мудак?»

Только когда Филдс поговорил с Джимми Сильвером, ребята сообразили, что это человек из «Электры» и его вторжение сулит им великое будущее. Но первая встреча оказалась роковой: она посеяла идею, что Филдс в восторге не столько от их музыки, сколько от фронтмена. А это, настаивает Филдс, заблуждение: «Меня прежде всего привлекла музыка, а не эта его харизма». Тем не менее последующие отношения между «Электрой» и командой зависели от отношений между Дэнни Филдсом, Джимом Остербергом и Игги Попом. При этом Игги Поп был втянут в экстравагантную тусовку Дэнни, а Эштоны остались за бортом.

Филдс специально приехал в Анн-Арбор подписать контракт с MC5, и сумма аванса обсуждалась с Синклером в субботу вечером. В понедельник Филдс позвонил Хольцману и сказал, что MC5 полностью оправдали его ожидания, но он нашел еще один состав, с которым хотелось бы заключить контракт. По словам Филдса, Хольцман ответил: «Попробуй подписать большую группу за двадцать тысяч, а маленькую за пять».

Ни Сильвер, ни музыканты совершенно не удивились, что в самом начале карьеры им уже предлагают контракт. «Мои надежды были столь несбыточны, что ничего особенного я в этом не увидел. Правда, из-за размеров аванса они чувствовали себя гражданами второго сорта – но при этом общее настроение было: “Мы вам всем еще покажем!”»

В следующий четверг Синклер объявил в журнале 5th Estate, что обе команды заключили контракт с «Электрой», но никаких бумаг подписано не было, пока Джек Хольцман и вице-президент компании Билл Харви не увидели их вживую в «Пятом измерении» (“The Fifth Dimension”) – модном хип-клубе в помещении бывшего боулинга. По словам Джима, за неделю перед прослушиванием он донервничался до обострения астмы, так что «специально к концерту» The Stooges сочинили две песни: “I’m Sick” («Я болен») и “Asthma Attack” («Астматический приступ»). «Мы сыграли эти две песни, я поизвивался на сцене, и договор был подписан. Они подумали: ну психи, народу нравятся психи, вроде у этого парня есть харизма или что-то такое, берем».

Филдс говорит, что Хольцман и Харви «совершенно остолбенели. MC5 они еще могли понять, это было что-то более предсказуемое и вписывалось в какие-то рамки».

Сам Хольцман с готовностью признает, что подписал контракт с целью подбодрить Филдса. «Дэнни страшно торчал от The Stooges, и я просто согласился. Мне всегда нравились какие-то странные, но интересные вещи, и они как раз были из этой серии. Но для “Электры”, конечно, имели второстепенное значение». Хольцман был культурный, сравнительно скромный человек, на удивление молод и в теме для босса рекорд-компании, носил слаксы и свитер, но никогда не пытался сойти за своего – это он оставлял штатным фрикам типа Дэнни. Контракт был подписан 4 октября 1968 года. В нем группа именовалась просто The Stooges, хотя на афишах и в других бумагах слово “Psychedelic” держалось еще около месяца. «По-моему, Джек Хольцман сказал нам, что это слово уже не в моде», – смеется Джимми Сильвер.

Договор с «Электрой» вызвал бурную деятельность в стане MC5; 30 и 31 октября в «Гранде» был записан живьем их первый альбом, а в начале ноября Синклер объявил о создании «Партии Белых пантер» – по аналогии с «Черными пантерами», радикальной формацией Хьюи Ньютона. В это время, по словам Джимми Сильвера, его собственные питомцы вели себя куда расслабленнее. «Они вообще не напрягались. В основном что-то обдумывали и вели разговоры. Вместо того чтобы приложить какие-то усилия к совершенствованию своей способности показать то, что хотелось показать… по-моему, они не то что ленились, но как-то разменивались по мелочам».

Сильвер на них не давил, следил, чтоб не уставали. Репетировали каждый вечер по двадцать минут, неизменно на смертоубийственной громкости. Основное внимание уделялось разработке групповой ментальности, внутреннего словаря и так называемого “O-Mind” – коллективной вибрации (или наркотического ступора). Скоро у них появился собственный жаргон, порой раздражавший Джимми и Сьюзен, при всей их толерантности и уравновешенности. «Кто работает в больнице, может рассказать вам про полнолуние, когда происходит всякая фигня. Я присоединяюсь. Скоро я заметил, что каждое полнолуние они начинают повышенно хотеть того, что они называли “три в одном: торки, тутки и коголь” – наркотики, девки и алкоголь. С регулярностью прилива они начинали хотеть денег, чтоб вырубить кайф и все остальное. Меня это, в общем, доставало. На самом деле страшно доставало… Четыре таких бодрых чувака».

Временами Джим Остерберг бывал весьма вменяем и объяснял, что медленное продвижение оптимально, по крайней мере оно выносимо для его товарищей: если торопить и подталкивать, все распадется. Но в принципе он был не менее иррациональным ленивцем, чем они, и курил очень много травы, что провоцировало астму, которая становилась главной заботой Джимми и Сьюзен. Тогда они сажали его на макробиотическую диету, лечили чаем из корня лотоса и писали Дэнни Филдсу, прося отложить запись до выздоровления Игги.

После первого же аванса жизнь в «Фан-хаусе» стала сравнительно роскошной. Поделили территорию: Джим угнездился на чердаке, Джимми, Сьюзен и малютка Рэйчел, она же Банчи, в отдельной квартире на верхнем этаже, Скотт в соседней комнате, Рон и Дэйв на нижнем этаже, а рядом – общая гостиная с телевизором, украшенная портретами: Малкольм Икс, Элдридж Кливер, Брайан Джонс, Элвис Пресли и Адольф Гитлер, плюс постер прежней группы Рона The Chosen Few.

Осенью в подвале появился новый жилец: Джон Адамс, приятель Джимми Сильвера по Иллинойскому университету. Адамс происходил из богатой чикагской семьи, поднявшейся на железных дорогах; он был фанатом Дэймона Раньона, считал себя завзятым бильярдистом и восхищался всяческим «дном». «Как у [Джозефа] Конрада в “Сердце тьмы” – “чарующая сила в отвратительном”, – Джон был весь в этом», – говорит Джимми Сильвер. Он обнаружил, что со студенческих времен его друг успел подсесть на героин и слезть с него. Адамс был «весьма неглуп, чрезвычайно лоялен и очень хотел работать», так что ему было предоставлено пристанище и должность роуди – дорожного менеджера. Связавшись с группой, он отрастил рыжую проволочную гриву, за что получил кличку Кучерявый. «Я вообще никогда не видел, чтоб у человека было столько кличек, – замечает Билл Читэм, который тоже вскоре стал их роуди. – Мы называли его еще Хиппи-Гангстер, Гривенник, Арахис, Сфинкс, Голди и Приятель». К тому времени заработал дополнительную кличку и Джим – Скотт, Рон и Дэйв окрестили его Попом (никто из музыкантов, кстати, никогда не называл его Игги, разве что говоря о сценических выступлениях), когда он сбрил брови и стал якобы похож на одного анн-арборского персонажа по имени Джим Попп, у которого выпали волосы. Но как артист Джим чаще всего именовался Игги Студж.

В противоположность своим протеже, Филдс развил бешеную деятельность по технической подготовке записи MC5 и поискам продюсера для первого альбома The Stooges. Скоро ему на ум пришел Джон Кейл, только что создавший сногсшибательные аранжировки для The Marble Index, пластинки Нико: они оба когда-то подвизались в The Velvet Underground и оба покинули эту группу. Не понаслышке знакомый как с авангардом, так и с высокоэлектризованным рок-н-роллом, он казался самой подходящей кандидатурой, так что Филдс позвонил и пригласил его на запись MC5 в «Гранде». Через несколько дней Кейл был уже в Детройте и воочию увидел обе команды.

«Я возненавидел MC5! – восклицает он сегодня своим глубоким валлийским тоном. – От всей души! Не потому что это обычный рок-н-ролл, а потому что насилие. Нюрнбергская демонстрация какая-то! Вот они, блядь, ебаные нацисты, живы-здоровы». Другое дело разогрев: «Там в центре был этот вертлявый чувачок, грандиозное чувство юмора, на самом деле очень тонко, но агрессивно, – плюс самопародия, очень веселая!»

Как и надеялся Филдс, Кейл «врубился». Высокий нью-йоркский гость «врубился» в музыку The Stooges, хотя и был несколько шокирован их стилем жизни. Явившись в Анн-Арбор обсудить проект, он осмотрел «Фан-хаус», открыл холодильник и увидел «десятки бутылок пива “Bud”. Еды ноль. Я говорю: вы что вообще, блядь, едите? Да так, говорит Игги, что попало». Кейл был впечатлен их протопанковским обиходом; анн-арборскую команду, в свою очередь, поразили его интеллектуальные замашки и то, что он носил черные плавки и пил вино; обе детали подчеркивали, какая он столичная штучка. «С одной стороны, авторитет и умник, а с другой – эксцентрик и раздолбай, – говорит Сильвер. – У него была жена, [дизайнер] Бетси Джонсон, но он ухлестывал за девками, он пил и торчал, но точно так же мог не пить и не торчать, ему было все равно». Кейл распознал в молодом вокалисте родственную душу, особенно когда взял в руки гавайскую гитару, которая участвовала в дебютном концерте на Хеллоуин, и обнаружил, что все шесть струн настроены одинаково – техника, с которой «Вельветы» экспериментировали в ранней песне “The Ostrich”. Узнав, что Игги играл на ней обдолбанный, подключив к мощным «Маршаллам», темный князь нью-йоркского авангарда подумал: «Должно быть, звучало ужасающе!» И в то же время решил: «Да, вот это настоящая вещь. Поехали!»

Благодаря энтузиазму Джона Кейла и Дэнни Филдса The Stooges стали любимцами нью-йоркской богемы, и через пару недель после визита Кейла в Анн-Арбор команда полетела в Нью-Йорк, где Дэнни Филдс опрокинул на них рог изобилия радостей земных. Перед ними распахнулись все злачные места: «Фабрика» Энди Уорхола, ночной клуб Стива Пола “The Scene” и “Max’s Kansas City”, приют приспешников Энди Уорхола, художественных натур и сторонников экзотических сексуальных предпочтений всех мастей. Однако, по словам Дэнни, Игги не нуждался в особом представлении. «Хорошие мозги и уверенность в себе у него от природы. Он был звездой раньше, чем стал звездой. Он был Игги. В кулуарах “У Макса” его уже знали». Игги с легкостью дрейфовал по всем группировкам «Макса», главной из которых были «Дреллы» – тусовка Уорхола. Были еще «Бедняжки» (“The Miseries”) – «все эти худые беременные женщины в черном, с вечно несчастным видом», – говорит Филдс, а также «Бананы» – голубые кубинские беженцы, и «Фебы», – «“помощники официантов”; я причислял себя к “Фебам”». Кроме того, были загадочные персонажи неопределенного пола и ориентации из труппы «Театра странностей» (“Play House of the Ridiculous”) Джона Ваккаро и Чарлза Ладлема. Братья Эштоны, по признанию Рона, были не в восторге: «Мы простые парни со Среднего Запада и никогда не одобряли эту херню, когда всякое дерьмо и извращенцы считаются крутыми, так что мы с Игги и Скотти сразу такие: не, нахуй надо».

Другим модным местом была «Сцена», клуб Стива Пола – пугающе хитроумного дружка Дэнни Филдса, который всегда одевался в голубое. Именно там Игги встретил Нико, германскую снежную королеву, чей недавний альбом снискал аплодисменты критики, хотя продавался слабо. Очень скоро, говорит Джон Кейл, «Нико влюбилась в Игги. По тем же причинам, что и в Моррисона. Как всегда». Несмотря на разницу в происхождении и личной истории, они были в восторге друг от друга, хотя дружки-«студжи» фыркали при виде этой парочки: «Джим рядом с ней был похож на черного карлика!» – смеется Джимми Сильвер. Через несколько коротких ночей они стали звездной парой «Макса», где Игги был в центре всеобщего внимания, и у мальчиков, и у девочек. Лии Блэк Чайлдерс из команды Уорхола болтал с актером Джейми Эндрюсом, который впоследствии работал на MainMan, и они заметили, что Нико, стоя рядом с Игги, запустила руку ему в штаны. «Интересно, а мне можно?» – сказал Эндрюс Чайлдерсу и подошел к ним. Нико вынула руку, Эндрюс засунул свою. Игги стоял, довольный всеобщим вниманием.

Нико настолько увлеклась молодым вокалистом, что сказала ему: «Хочу уехать из города, хочу в Детройт». Через несколько недель она прилетела, и влюбленные провели две недели на чердаке «Фан-хауса». «Это было ужасно странно, – говорит Джимми Сильвер. – Это потрясающее царственное существо, совершенно нереальное, живет у нас на чердаке». В принципе, музыкантам не нравилось, что в их мужской клуб вторглась какая-то иностранка, но Нико подкупила их: она любовно готовила овощное карри и оставляла открытыми бутылки вина по 25 долларов, чтоб они попробовали. Несмотря на подозрительное отношение к манерным европейским штучкам, сердца их были завоеваны. Сам Джим весело признает: «Она развратила меня без особого труда» – в те невинные времена развращение состояло в питье европейского вина и обучении тонкостям орального секса. На последние несколько дней к Нико присоединился Франсуа де Мениль – наследник техасской династии нефтяных королей и коллекционеров искусства – с небольшой съемочной группой, чтобы снять в полях за домом промо-ленту для песни Нико “Evening Of Light”. Собственно, по словам де Мениля, трехминутный ролик был снят не столько по заказу лейбла, сколько для собственного удовольствия. Получилось нечто среднее между европейским арт-хаусом и малобюджетным ужастиком: хмурая снежная королева в стылом мичиганском пейзаже, среди расчлененных манекенов, Игги в своем прежнем образе с выбеленным под мима лицом, а усатый роуди Джон Адамс постапокалиптически таскает пылающий крест. Нико уехала, оставив Джимми и Сьюзен в благодарность за гостеприимство красивую индийскую шаль, и вскоре отбыла в Европу. Джим вернулся к беспечному холостяцкому житью. Примерно в то же время выяснилось, что он должен стать отцом, – рожать от него собралась Полетт Бенсон, подруга Сигрид Добат, девушки гитариста MC5 Фреда Смита. Сын Джима Эрик Бенсон родился 26 февраля 1969 года. По понятным причинам Полетт решила растить его без отца; она переехала в Калифорнию, и в течение следующих десяти лет Джим мало что знал о ребенке.

Всю весну 1969 года The Stooges старались произвести достаточное количество песен для альбома. Джон Кейл согласился быть продюсером при условии, что они «будут записывать пластинку и забудут, что они делали на сцене». Поэтому, кроме дразнящих намеков, от концертных записей тех лет ничего не осталось, и ранние вещи свободной формы, в том числе “I’m Sick”, “Asthma Attack”, “Goodbye Bozos” и “Dance Of Romance”, были отбракованы или переделаны. За три месяца двадцатиминутных репетиций из первичной материи изначальных риффов были по кусочкам слеплены какие-то минимальные песни.

Главный номер был сделан из фрагмента песни The Byrds “Tribal Gathering”, которую Рон впервые услышал во время того апрельского кислотного трипа. Идеальная иллюстрация максимы «талант заимствует, гений крадет»: двухнотная гитарная линия позаимствована полностью и легла в основу песни “1969”. Но в то время как любой другой ансамбль, включая The Byrds, ощутил бы необходимость как-то разнообразить настолько простой рифф, The Stooges раскрыли его бесхитростную красоту, просто оставив как есть. Песня замечательна не только тем, что в нее вошло, но и тем, что осталось за бортом; там, где вроде бы положено усложнить двухаккордную гармонию или хотя бы разрешить ее в третий аккорд, просто повторяется: “Another year for me and you. Another year with nothing to do”. Музыкальный тупик, ловушка из двух аккордов, как нельзя лучше отражает тоску и клаустрофобию, полностью соответствуя бесстрастному отчаянию этой песни.

“I Wanna Be Your Dog” получилась из другого риффа, который Рон начал играть в своей комнате; Джим тут же заметил: «это хороший». Простой мотив, напоминающий стандартный блюзовый рифф из “Eastern Market” Юсефа Латифа, которого часто слушали в «Фан-хаусе», но здесь он превращается в нечто элементарное, неумолимое и куда более злонамеренное. Позже Джим утверждал, что текст там скорее романтичный и выражает просто желание лежать у девушки на коленях, но садомазохистские обертона безошибочно выдают влияние «Венеры в мехах» The Velvet Underground. Песня “No Fun”, которую они к весне уже играли вживую, был построена на несложной гармонии из “96 Tears”, известного гаражного номера Question Mark and the Mysterians, правда, в этом случае несколько видоизмененной, чтобы сделать ее, по выражению Дэнни Филдса, «не-блюзовой». Что касается траурного “Dance Of Romance” (как сегодня сказали бы, «типичный стоунер»), то тут лиричное, романтическое вступление дало Джиму возможность спеть слова “I Love You”. Песня получила название “Ann”, отчасти в честь Энн Эштон с ее материнским терпением, – хотя, по словам «министра культуры Белых пантер» Гайаваты Бейли, на Хилл-стрит ходили слухи, что она посвящена Энн Опи Верер, харизматичной гранд-даме анн-арборского авангарда: «Она была без ноги, ей отняли ногу из-за рака, и когда Джим видел, что она зажата в толпе и не может пройти, он бросал свои дикарские повадки, брал ее на руки и бережно нес туда, куда ей нужно».

Пока The Stooges трудились с беспрецедентным для себя рвением, из Нью-Йорка поступали тревожные новости. В конце января Дэнни Филдс злословил в нью-йоркском офисе компании о ее вице-президенте Билле Харви, который всегда был его заклятым врагом: «Неплохой арт-директор, но последний человек на земле, которого я назвал бы привлекательным». Услышав, что Филдс говорит, будто предстоящая свадьба его дочери – брак поневоле, Билл не выдержал: «Он дал мне по башке! – рассказывает Филдс. – Он давно ждал повода [меня выгнать]». И выгнал.

С уходом Филдса на новую работу в “Atlantic” продвигать его главных протеже на «Электре» стало некому. Кроме того, 13 февраля Синклер дал в анн-арборской газете Argus объявление “fuck Hudsons” – в знак протеста против детройтского музыкального магазина, который снял с полок пластинку MC5 Kick Out The Jams, поскольку Джей-Си Кроуфорд употребляет там слово “motherfucker”. Хольцман заявил, что группа дискредитирует его компанию, и разорвал контракт. Это сыграло на руку «младшим братцам»: Джимми Сильвер сообразил, что Хольцман не захочет терять еще один перспективный коллектив, и решил поднять сумму аванса. «Джон Ландау, журналист, будущий продюсер MC5, приехал к ним на концерт в Анн-Арбор и вывел меня на фантастического юриста Алана Бомзера, прозванного за свою крутизну Бомзер-Момзер[10]». Сильвер с Бомзером полетели к Хольцману в Нью-Йорк, и когда тот начал пыхтеть насчет своей «ответственности перед акционерами», Бомзер попросил Сильвера выйти. «Через пять минут Бомзер приглашает меня обратно и сообщает, что Джек согласен на нашу сумму – 25 000 долларов. Уж не знаю, как он его уболтал. Может, у Алана было фото, где Джек трахает муравьеда!»

Многочисленных недоброжелателей The Stooges не удивило бы, что запись на нью-йоркской студии Hit Factory началась в День дурака, 1 апреля, в час дня. По словам Джима, студия находилась на Таймс-сквер, над помещением пип-шоу. Сразу возник конфликт: звукоинженер сказал, что их «Маршаллы» чересчур громкие, вот, мол, у соул-музыкантов, которых записывает тут хозяин студии Джерри Раговой, комбы гораздо меньше. Игги сразу пошел на скандал: «Набрал в грудь побольше воздуха и говорю: мне насрать, кто такой Джерри Раговой, а в этом вы не смыслите ни черта! Я с ними всегда так: молчать, пошел вон! И мы выставили полное усиление».

Рон Эштон вспоминает, что они устроили сидячую забастовку и сидели в углу, куря гашиш, пока Джон Кейл не предложил прибрать громкость с полной на девятку, чтобы на записи было меньше грязи. Но проблемы все равно были. «Очень трудно было держать темп, – вспоминает Игги. – На публике темпы держались сами, чисто на нервах. То есть мы каждый раз коллективно накладывали в штанишки. Но без публики трава побеждала». Наконец Игги с Кейлом поняли, что если вокалист будет танцевать в студии, пока записывается подкладка, музыканты смогут как-то преодолеть гашишный ступор.

Изначально у них были готовы “1969”, “No Fun”, “I Wanna Be Your Dog” и “Ann”; поняв, что этого не хватит, добавили похоронную “We Will Fall” на базе песнопений индийского гуру Свами Рамдаса, чью биографию Дэйв Александер взял почитать у Джимми Сильвера. Кроме того, был записан свободный джем, вполне возможно, версия «Астматического приступа», – хаотичная смесь из электрогитары с примочкой, барабанов и неразборчивых стонов, много лет пролежавшая в «Электре» на полке. К каждой песне полагался длинный расколбас, так что шести песен отлично хватало на полчаса с лишним, вполне достаточно для пластинки, считала группа. Но, отслушав первые миксы, Хольцман спросил, есть ли у них еще песни. «Есть», – сказал Рон, и они вернулись в отель «Челси», где написали “Little Doll”, “Not Right” и “Real Cool Time”, по его словам, «в течение часа». «Волшебное времечко The Stooges, когда я мог просто сесть и сочинить любую фигню». Все тексты были написаны на их домашнем жаргоне: «“Куколка”, “клевые дела”, мы так разговаривали». “Real Cool Time” и “Not Right” успешно развивают тему песни “I Wanna Be Your Dog”; бас “Little Doll” напрямую взят из середины композиции “Upper And Lower Egypt” Фэроу Сандерса, саксофониста и пионера нового джаза, который играл с Колтрейном и по совпадению разделял интерес Игги к Древнему Египту.

По словам Кейла, запись на Hit Factory происходила слишком лихорадочно, чтобы Нико могла приезжать надолго, но Джим вспоминает ее там: «Сидит такая свирепая в звукорежиссерской будке и вяжет, а рядом Кейл в трансильванском черном плаще. Это создавало атмосферу».

Кейл, при всем своем опыте, впервые рулил чужой записью и с непривычки немного нервничал: «Я в этом был новичок, и приходилось нелегко. Я ловил себя на том, что с большим удовольствием был бы просто участником группы». Джимми Сильвер вспоминает, что Кейл был увлечен, готов к диалогу и полон идей. «Джим рассказывает, какой он хочет звук, и Кейл сразу же: есть такой кубинский инструмент – гуиро, тут рядом круглосуточный музыкальный магазин, хочешь, пошлем за ним? И тут же они переключались на студжевскую ментальность: ой, да ладно, не будем заморачиваться».

Несмотря ни на что, Кейлу удалось зафиксировать на ленте их «односложный шумовой монолит» с примесью некоторого количества собственной европейской искушенности. Но когда он попытался поколдовать над миксом с целью придать голосу Игги больше «искусства» в духе Курта Вайля, то встретил яростное сопротивление. «Я пытался добавить вокалу характерности, сделать его более зловещим, – признается Кейл. – И стал крутить ручки [на пульте], к ужасу Джима, который сидел рядом и слушал, как его голос становится все тоньше и тоньше». Для новичка в студии Джим очень хорошо знал, чего хочет, – на самом деле сегодня он утверждает, что после крупной ссоры пересвел все сам, без Кейла, с помощью босса «Электры» Джека Хольцмана. Кейл вспоминает, что он бросил свои попытки, и звукоинженер Льюис Меренстин помог создать компромиссный вариант сведения. Сегодня Хольцман не может вспомнить ничего относительно пересведения, а Льюис Меренстин, знаменитый продюсер, который делал Astral Weeks Вэна Моррисона, подтверждает версию Кейла: «Все было, как говорит Джон. Я знаю наверняка, что без Джона альбома бы не было». Тем не менее Игги позже заявил: «Джон Кейл не имеет никакого отношения к саунду. Ему там вообще было не место», – каковое заявление Дэнни Филдс расценивает как «недостойное».

Как бы то ни было, Кейл проявил похвальную преданность делу, когда музыканты превысили пятидневный срок на Hit Factory, и им пришлось перебраться в студию Mastertone на 42-й улице. Ричард Босуорт и Jennifer’s Friends, записанные на это время, вынуждены были сидеть и ждать, пока The Stooges закончат затянувшуюся сессию. «Джон Кейл отказывался освободить студию! Его побаивались, и никто не смел с ним спорить. Но тут вышел серьезный конфликт, прямо драка, потому что Джон не хотел, чтобы им урезали время». Мнение Босуорта, который одним из первых вне круга The Stooges услышал их дебютную запись, предвосхитило реакцию большинства американской публики. «Это было нечто совершенно чужое. Ни на что не похожее, раздражающее, сырое, с визжащим вокалом. Полностью отличающееся от всего, что я когда-либо слышал. И, помню, я подумал: нет, такое вряд ли прокатит».

Последующий отказ Игги от Кейла был классическим проявлением эдипова комплекса, стремлением доказать, что он превзошел своих менторов. Однако во многих отношениях The Stooges, включая Джима, были далеко не так опытны, как хотелось бы. В начале мая Билл Харви нанял фотографа Джоэла Бродски снимать обложку. Прибывшие к нему в студию на 27-й улице ребята на контакт шли туго. Но он слыхал, что вокалист, Игги, «спортивный парень», и предложил ему сфотографироваться в прыжке. «Без проблем», – был ответ. Наконец Бродски сделал снимок: Игги парит в воздухе, не думая о том, как приземлится, а Рон и Скотт зажмурились, предвидя его неизбежное падение, – которое и случилось, и прямо лицом об пол. Бродски срочно повез вокалиста в неотложное отделение больницы «Сент-Винсент», где ему поставили пять швов на подбородок. На финальном варианте обложки, сильно напоминающем обложку первого «электровского» альбома The Doors, швы заретушированы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ego, т. е. Эго. – Здесь и далее подстрочные примечания переводчика.

Вернуться

2

По-английски буквально coolest, «самого прохладного».

Вернуться

3

5 футов 9 дюймов, около 176 см.

Вернуться

4

Игра слов: give a clap – «похлопать», а на сленге – «заразить гонореей».

Вернуться

5

Т. е. Эго, см. выше.

Вернуться

6

Здесь – козлы отпущения, мальчики для битья.

Вернуться

7

Т. е. крепким пивом.

Вернуться

8

Очевидно, машина раньше принадлежала мастерской, где чинили стиральные машины.

Вернуться

9

Далее «Гранд».

Вернуться

10

Нечто вроде “Бомзер-пройдоха”, см. примечание в конце книги.

Вернуться