Игорь Литвинцев
Везение, прульность и всякое непонятное в моей жизни

И это все в меня запало

И лишь потом во мне очнулось!

Давид Самойлов

Вступление в тему

Здравствуйте! Меня зовут Игорь Юрьевич Литвинцев. Во Франции – просто Игор (прикидываются, что им не выговорить мою совсем не сложную русскую фамилию). Родился в 1948 г. 02.02, учился в Ярославле. После окончания Технологического института в 1971 сразу поступил в аспирантуру МХТИ им. Д. И. Менделеева (теперь РХТУ) кафедры «Технология основного органического и нефтехимического синтеза». То есть, по той же специальности, которую и получил в ЯТИ.

Большую часть своей жизни (свыше 30 лет) я на ней и проработал, не считая годичной стажировки во Франции, двух лет преподавания в Тунисе и многочисленных (иногда достаточно продолжительных) командировок. Самая экзотическая была в Мексике, два месяца в столичном Университете «Ацкапотцалко».

Последние годы – сначала совмещал (с 1998 г.), а потом и на полную ставку работал топ-менеджером в представительстве компании «Эксесс Индастриз». Пенсию и деньги на оставшуюся жизнь именно там и заработал.

На свое 65-летие я получил от сестры Ирины офигительный подарок (у меня было и другое прилагательное, чтобы выразить свое состояние в момент, когда я его впервые увидел, но забраковала цензура): часть небольшого дома, состоящая из двух комнат и большой террасы, прилепившихся к склону горы с прекрасной панорамой на Средиземное море. Административно участок относится к коммуне Вильфранша, но расположен прямо над маленьким городком Болье-сюр-Мер (что переводится как «Прекрасное место у Моря» и полностью соответствует своему названию). Пятнадцать минут спуска, включающего несколько лестниц в семь сотен ступенек, и вы в центре Болье. Мог бы и там жить в современном многоквартирном доме, но выбрал именно этот вариант (из предложенных сестрой).

Так как через год я ушел на пенсию, которой с учетом наших накоплений и стоимости проданной московской квартиры нам с супругой хватает не только на здешнюю спокойную жизнь без излишеств, но и на авто-туристские набеги вглубь Франции и Италии (и даже Испании). Тут я наконец-то получил возможность свободно и спокойно заниматься тем, что мне всегда нравилось.

И не только выискивать новые интересные книги и их читать (одновременно валяясь с котом либо на террасе – загорая, либо в домике – прячась от солнца), но и долго плавать с маской и трубкой вдоль побережья полуострова Кап Ферра. И пытаться собирать грибы в подходящих и совсем не подходящих местах. А также смотреть футбол всей Европы (ну и наш, конечно, – мазохизм никто не отменял) и ковыряться в маленьком саду (стараясь не пугать сильно моих богомолов и древесных лягушек, которых я сам и развожу). Пробовал продолжить собирание марок, но меня финансовая составляющая, в лице супруги, остановила. А в итоге занялся сочинением книг (что явилось для меня совсем новым хобби, но затянуло сильно): про историю окружающей меня территории и про свою непростую жизнь, которую попытался анализировать с разных сторон.

В частности, в этой – своей первой книге серии: «И это все в меня запало и лишь потом во мне очнулось» – я ее исследовал с точки зрения всего странного, необъяснимого и неадекватного, что со мной происходило. И полученные результаты заставили меня очень сильно задуматься. А затем попробовать проклассифицировать все неординарные события с точки зрения возможности (которая иногда была минимальна) их позитивного для меня завершения и постараться найти всему этому объяснение. Или скорее предложить гипотезу, хоть в какой-то степени отвечающую на вопросы: почему этих событий было так много? почему именно со мной они происходили и всегда кончались благополучно? что или кто мог бы за всем этим стоять?

А чтобы во всем разобраться, я решил сделать достаточно подробное и, надеюсь, не скучное описание всех происшествий в деталях, а, соответственно, и этапов моей жизни, с ними связанных. Предлагаю начать с одного из самых любопытных и значимых – моей поездки в Питер для встречи с дамой-целительницей, самым модным экстрасенсом года.

Святые старцы за левым плечом или история о получении толчка от питерских целительниц

По настойчивому желанию своей сестры, только что перебравшейся в Москву, я отправился в Питер для целенаправленной лечебной встречи с некой целительницей-экстрасенсом. Всякие там Чумаки, Кашпировские, Глобы и т. п. уже активно присутствовали в реалиях нашей жизни. Я знал очень неглупых людей, совершенно нормальных психически, которые ставили банки с водой для подзарядки к телевизору при их сеансах. С надеждой: а вдруг и вправду поможет?

– Хуже то уж точно не будет – так моя мама, уважаемый сотрудниками и обожаемый больными главврач ярославской поликлиники, говорила, придвигая табуретки с двумя полными трехлитровыми банками поближе к экрану.

Но это было еще достаточно пассивное действие. А вот Корнелия, моя троюродная сестра в Киеве, очень практичная и разумная по жизни женщина и мать двоих детей, вдруг почувствовала в себе способности белой колдуньи. И, читая лекции на курсах повышения квалификации, что-то по этой теме и там впендюривала доверчивым слушателям. С пользой для своего авторитета и финансового положения! А вот ее муж Юра, кандидат наук, преподающий какие-то точные науки в университете, активно занялся налаживанием хороших отношений с домовушками, якобы обитавшими у них в квартире (без малейшей пользы для улучшения финансового положения семьи, на что ему её женская половина неоднократно намекали открытым текстом).

– А зато с пользой для нас, они за климат семейный отвечают, – так убежденно отвечал он и жене и дочери. И мне с таким напором и так вдохновенно про это рассказывал, что верить с радостью хотелось!

Старый, понятный до отвращения, социалистический мир разлетелся на кусочки, и на его обломках люди придумывали себе иллюзии, по-видимому, помогавшие им как-то выживать в этой безжалостной мешанине социализма, капитализма, идиотизма и бандитизма, лишенной прежних перспектив и иллюзий, новых горизонтов и хотя бы каких-то координат ориентирования.

На этом фоне в появлении еще одной, быстро ставшей очень модной, целительницы из Питера я ничего удивительного не усмотрел. И, постонав для порядка о потере времени, все-таки поехал, хотя никогда не верил (да и сейчас почти не верю) во все эти экстрасенские штучки. Другое дело (причем на своем опыте убедился), что целительные способности у отдельных людей действительно присутствуют. Но жуликов в их рядах много больше, и наши отечественные деятели, активно унаваживающие это поле чудес и дураков, на 99 процентов – сознательные шарлатаны незамутненной воды.

Меня трудно заставить сделать то, чем я принципиально заниматься не хочу. Однако в этой ситуации отказаться было нереально. Я люблю свою младшую, но более сильную духом и очень решительную сестру. Вся организация этой поездки была искренним проявлением заботы обо мне с ее стороны. К тому же все уже было Ирочкой оплачено. И она меня просто поставила перед фактом: «сестра у тебя одна: что, так уж трудно выполнить ее редкую и маленькую просьбу? Они там все, что надо, с тобой сделают. Необходимую информацию я уже отправила. (Меня, оказывается, ждали аж две сестры—целительницы, проинформированные заранее, вот жаль, что не знал, о чем). Ты, главное, побольше молчи и поменьше умничай, а то знаю я тебя и твои дурацкие шуточки. Только все испортишь.»

Я даже не стал спрашивать, про какую информацию идет речь. Пообещал молчать, как немой партизан. Выкрутился в институте с лекциями и прочей кафедральной текучкой и поехал.

Главная целительница, женщина статная и даже крупная, с тщательно уложенной сложной халой светлых волос на голове, очень напоминала повадками и внешним корпускулярным видом заведующую мясным отделом в крупном универмаге. Именно такие тети иногда торжественно выносили себя из внутреннего мира своих кладовых «в народ», чтобы взглянуть собственными глазами на жалких покупателей, теснящихся перед пустыми кормушками в ожидании выброса туда чего-нибудь съедобного, пусть и малопривлекательного на вид.

Вот и тогда она держала себя очень важно, смотрела насквозь, и мне совсем не понравилась. А вот Катерина, вторая целительница, постарше, была полной ее противоположностью. Худощавая, улыбчивая, с добрыми руками, она и проводила надо мной всякие магические обряды, пассы и процедуры с бормотанием молитв и заклинаний, проявляя неподдельную заботу.

Согласно легенде, бурная карьера младшей началась с ее предсказания самому ВВП великого будущего, когда он, еще являясь никем, выходил из моря на берег с группой товарищей. Она там (наверное же на пляже?) случайно оказалась, но зорким внутренним оком сразу заметила что-то типа светящегося венца над головой будущего правителя России. О чем и было немедленно сообщено всем его окружающим с соответствующей трактовкой такого совершенно нетривиального явления.

Все члены компании тогда, наверное, только посмеялись, в том числе и венценосец, но дамочку профессионально запомнили и взяли на карандаш. Ну, а когда предсказание начало реализовываться, то случай вспомнили, и спрос на местную Кассандру быстро пошел в гору. Ясновидящей оставалось только грамотно воспользоваться ситуацией. И так как деловая жилка у нее присутствовала, дамочка быстро трансформировала программу своих возможностей, добавив к ненадежным предсказаниям относительно близкого будущего золотую жилу спасения здоровья клиентов, естественно, связанного с состоянием их ауры. Подтянула к этому беспроигрышному бизнесу и старшую сестру, тем более что уже знала природные Катины способности (в которых я потом и сам убедился) снимать руками некоторые боли.

Легенда эта, с моей точки зрения, весьма и весьма сомнительна. Почему-то не могу представить себе такую картину серьезно: группа молодых мужиков, дружно вылезающих из воды, и дама с халой на голове в расцвете своих форм (наверное, ведь в купальном костюме там была), важно движущаяся им навстречу с криками «Вижу, венец вижу!!». А вы?

Но за что купил, за то и продаю. В качестве уникальной рекламы собственной значимости и экстрасенсости – самое то. Чего мелочиться?

Два дня я терпеливо выдерживал все процедуры, которые включали элементы православия (в коем совсем не силен), какие-то наговоры, манипуляции со свечами и водой и длинные и заунывные песнопения с пластинок. Под них просто спал. В перерывах главная тетя подробно расспрашивала меня о жизни, причем очень профессионально, подходя к каждому событию с разных сторон, как бы перепроверяя ответы. Может и не в гастрономе она раньше работала?

Но все когда-нибудь кончается. Под вечер второго дня мне было сообщено, что курс лечения был проведен очень успешно, защитная аура приведена в порядок и светит мне теперь хорошо защищенная жизнь на ближайшие 3–4 года. «Очень бы на пять хотелось» – я уже с трудом боролся с собственным ехидством (два дня все-таки терпел.) Но оказалось, что реплика пришлась в жилу. «А вот для этого надо будет годика через три обязательно у нас опять появиться, ауру-то подновлять надо.» Я ясно представил, как дама будет штопать мою ауру, одев ее на лампочку, как старый носок (так нас бережливости на уроках труда в образцовой школе № 1 учили), но даже не хихикнул. И только вежливо благодарил и кланялся, пятясь задом и сохраняя последнее терпение.

И мы уже чинно прощались в дверях, когда она неожиданно добавила, что ее внутреннему взору в ходе работы надо мной открылись фигуры неких святых старцев, виртуально находящихся за моим левым плечом. Это именно они с рождения прикрывали меня от всякого рода неприятностей и уже неоднократно спасали от неминуемой смерти.

Вот тут-то я, конечно, сильно заинтересовался, даже в прихожую обратно шагнул за подробностями. Оказалось, что такое благостное наследство досталось нам с сестрой по отцовской линии. Тут меня опять слегка понесло, и я полез с вопросами типа «А можно ли теперь ждать синергизма от совместных усилий и старцев и вас по моей охране? А не помешает ли их заботам обновление моей ауры?» и еще что-то в этом духе. Типа «Наконец-то мне стало понятно, почему левое плечо у меня всегда было ниже правого!»

Но тетя была не лыком шита, никак на мои ехидства не прореагировала. Посмотрела еще раз скрозь и промолчала. Может быть, я просто был ее ответов не достоин, а, может, она значения слова синергизм не знала?

Но про необходимость подновления ауры еще раз напомнила:

– Ждем вас снова через три года, – и добавила: – Но аккуратней жить надо, не думайте, что ваш семейный феномен всесилен.

– Да, да, – я решил блеснуть приобретенной в Тунисе эрудицией. – На Аллаха надейся, но верблюдицу привязывай. – И маханулся, упоминание Аллаха было явно тут неуместно. Не хватало только «Иншааллах» добавить! Она даже передернулась, на чем мы и расстались.

(Неожиданное добавление:

закончив этот раздел, я отдал его на критику любимой сестре. «Да, – написала она. – Начало интригующее, затягивает, жаль только, что руководящая сестра была крупной брюнеткой с короткой стрижкой. Откуда ты взял ее халу и вообще превратил в блондинку, не понимаю». Я и сам не понял, но не хочу ничего менять: каким ее образ мне запечатлелся, пусть таким и остается. А, может быть, она ранее такая и была? А потом уже подстриглась и перекрасилась в брюнетку для добавления своему имиджу некого демонизма? Или следы прошлой жизни заметая? А у меня, может, тогда внутреннее зрение открылось, кто их, эти чакры, знает?)

Конечно, все можно объяснить явлением ложной памяти – парамнезии, – которая запросто способна заставить человека с богатым и живым воображением (мой случай) вспомнить то, чего не было.

Один пример из собственной студенческой жизни: как-то весной мои безбашенные приятели отправились в верховья Кадори на предмет сплавиться к морю по этой абсолютно не судоходной и непроходимой речке. И я должен был ехать с ними. Сам уже не помню, почему пришлось остаться. Может, старцы отвели, но точно помню – никакого страха у меня не было. Тем более, что на этот раз все были полностью экипированы по высшему разряду: новые двухместные надувные спасательные плотики, спасательные шлемы и жилеты, новая кино-, фотоаппаратура. Не помню уж, по какому поводу, но институт щедро спонсировал этот поход. Все было круто и профессионально – не то, что наши первые примитивные конструкции из лодки и надутых автомобильных камер с настилом сверху для сплава по речкам Ярославской области. При испытаниях нового оборудования на Волге был полный восторг. Сам участвовал.

Уже на месте старта местные аборигены настойчиво уговаривали всех приехавших отказаться от задуманного, доказывая, что весной, в паводок, это будет чистое самоубийство. Водили вниз по реке, показывали с берега страшное Чертово ущелье! Поняв бесполезность попыток взывания к здравому смыслу, наивно, но откровенно предложили все ценности лучше им оставить: «Вам ведь все равно! И сами утонете, и они пропадут без толку. А так нам память останется» – и несли чачу. Но куда там: они плохо представляли, как количество чачи, вливаемое в эти глотки, влияет на способности их обладателей вообще о чем-либо думать. Сплавщики. Естественно, всё выпили и, попросили еще по одной добавить – «на посошок»! Наконец команда стартовала. Нормальный отрезок её пути, когда все держались на плотах, оказался даже еще короче чем предсказывали абхазы. Плавсредства были потеряны на первых же сотнях метров, также как и всё шикарное оборудование. Подводные и надводные камни, непредсказуемые водовороты, перекаты и сумасшедшая скорость течения на отдельных участках – ребята чудом сохранили свои жизни только благодаря спасательным жилетам и каскам. Потом их всех, застрявших на камнях, вытягивали на веревках, бросаемых спасателями с берега. А один – конечно, это был Юрик Адижаев – умудрился и тут с веревки сорваться, да так и просвистел вниз.

Все решили – уж на этот раз точно ему конец! Но оказалось, что нет: просидев несколько часов на таком же псевдоостровке (далеко унесло, с трудом вообще нашли), был все-таки вытащен. Но сначала на веревки не соглашался. Требовал вертолет! С трудом уговорили, было же почти ничего не слышно из-за рева воды. Тщательно себя завязал со всех сторон и на этот раз был вытащен. И тут же потребовал чачи – за перенесенные дважды мучения.

Каждый из них рассказывал мне потом свою версию этого ужаса, как сбрасывало с плотов, как крутило под водой в водоворотах, стукая о камни и, казалось, лишая последней надежды. Я так проникся, что постепенно начал этот сплав вспоминать уже как собственное приключение. И потом так и пересказывал за столом в компаниях. Самое интересное – в основном по просьбам непосредственных участников. Они говорили, что у меня много лучше получается. И сами с восторгом слушали.

Однако вернемся к возможному вкладу парамнезии в моем дальнейшем повествовании. Потом я тщательно перепроверил все изложенные факты именно на предмет её присутствия – ничего выдуманного нет. На 100 процентов. Даже приукрашенного, что мне особенно трудно далось, но наступил на горло собственным песням. Ну а такие детали, как некоторое искажение внешности второстепенных персонажей, – так и на старуху бывает проруха.

Покончив с причудами памяти, самое время возвратиться к моменту моего расставания с главной целительницей. Я выскочил из парадного, вырвался на свежий мокрый воздух из этой хрен знает чем пахнущей квартиры. Было не до аур и феноменов, и так слишком заболтался при прощаниях, как бы не опоздать на поезд!

Старцы, так старцы – спасибо предкам отца, о которых я ничего тогда не знал. И плюхнувшись в кресло вагона, раскрыл свежий «Спорт-Экспресс», попросил кофе с какими-то печенюшками и с чувством полностью выполненного долга поехал в Москву.

Главной дамой сестре сразу было сообщено, что аурой меня прикрыли как надо, защитив от кучи будущих болезней, а, кроме всего прочего, прямо сейчас спасли и от зарождающего уже рака кишечника.

Эта неприятная особа знала, на каких струнах души играть. От рака недавно тяжело умерла наша мама. Ирочка с ней намучилась сполна. Одни ночные дежурства в больнице чего стоили! Уж я-то знаю, как они на психику давят, поучаствовал во время своих приездов в Ярославль. Но это был мизер, а вот сестре досталось. Как и моей второй супруге, Татьяне, которая там дежурила с Ирочкой по очереди. Ну как же такой факт и не использовать для поднятия в ее глазах собственной репутации и оправдания очень нехилой суммы, как я потом узнал, за оплату супер целительных услуг.

Закрутившись в московских проблемах, я довольно быстро забыл все подробности этого визита, но вот святые старцы – мои хранители за левым плечом – в памяти прочно остались. Я их себе представлял почему-то в образе ворчливых волхвов (не до такой степени, как у Высоцкого: «Как вдруг прибежали седые волхвы, К тому же разя перегаром»), но все равно в длинных грязноватых балахонах и с клюками в руках. Часто во сне теперь они ругались на меня и клюками махали, как будто хотели стукнуть. Прямо как моя школьная учительница по математике, которая меня по голове линейкой частенько лупила (и довольно больно), приговаривая: «Умная голова дураку досталась!»

И так эти образы старцев меня достали, что, как только у меня появилась возможность заняться выяснением своей генеалогии, я, конечно, начал с отцовской. И на этом направлении застрял очень надолго – на года. Дело в том, что я почти ничего не знал даже о ближайших предках, и, как потом выяснилось, далеко не случайно. Моя сестра тоже знала не намного больше. Но в поисках всегда была готова финансово помочь. А это было далеко не лишним при работе с архивами и профессиональными поисковиками. Приходилось их привлекать (да ещё жуликов отсеивать) – иного пути не было, так как расспрашивать уже было некого. Все хранители семейной памяти этот мир уже покинули.

А в начале, с помощью глубокого поиска в интернете на фамилию Литвинцев начали мы довольно лихо и успешно. Возможное возникновение родословной нашлось быстро – в 1640 г. вышел некий Стефан Максимов со своими людишками где-то в районе Черкасс на Российскую землю. Ну и на всякий случай нашими гостеприимными государственными структурами (а вдруг казачок-то засланный?) был сразу в Восточную Сибирь отправлен. Правда, по мягкому варианту, как представитель так называемого сословия боярских детей. Ну, а там как выходца из Литвы его Литвинцевым (-овым) и занесли в приказную книгу. Не пропал, однако. Уже сын его Иван в большие местные начальники вышел и деревеньку Литвинцева основал (жаль, Братским водохранилищем затопили.) Ну, а потом замелькали в истории и известные богатые купцы (промышляли от Джунгарии до Аляски), и непростые казаки, и значимые государственные люди. Даже собор Литвинцевский в Иркутске до сих пор стоит! Лет 10 поисков и удалось цепочку протянуть почти полную от Ивана, сына Стефана – (неидентифицированный период) – Степан – Степан – Александр – Николай – Алексей – Юрий и до меня – Игоря.)

Да только потом (относительно недавно) мои дамы засомневались. Другой вариант для ухода в генеалогическую глубину образовался. Вся проблема в том, что очень плодовиты предки были. По десятку сыновей в семье, не предел. Да и имена им иногда одинаковые давали. Вот тут и разберись. Две местные сибирские профи-поисковички (очень квалифицированные и ответственные) помогали и сейчас помогают, между собой ругаются иногда, но это только на пользу делу идет.

(Все подробности найдете в будущих книгах (включая и расшифровку данных ДНК-анализа в лабораториях Швейцарии, США и Российской Академии ДНК по 25 маркерам). Эти результаты выводят меня на общего давнего предка по отцовской линии (гаплогруппы R1a – Z92 ветвь 569) с такими известными личностями, как Мусин-Пушкин, Пржевальский и польский гетман Ходасевич, рода которых берут свое начало в северной части великого княжества литовского. И по материнской: гаплогруппы Урсулы – U4a. Это тоже интересная история – переписка, так как швейцарцы сначала хотели от меня отделаться, прислав коротенький сертификат, результаты которого меня извещали, что я на 69 % восточный славянин, на 16 финно-угорец, на 11 британец, а кроме того содержу 2 % генов с Северо-Востока Азии и 1 %-н из Азии центральной. Просто халтурщики.

А теперь из таких исторических далей опять вернемся к сибирской линии. Нашлись святые старцы! В ходе этого тяжелого распутывания всех возможных вариантов отцовской родословной мы действительно обнаружили среди его предков по обеим линиям целый ряд сибирских священников. И, возможно, именно из-за этого его дед почетным гражданином Иркутска стал так в автобиографии его сына, то есть моего деда было указано (между прочим – раньше это звание детям передавалось.)

Среди священников Литвинцевых подвижников хватало. Один из самых известных на Аляске засветился. Родной брат моего прапрадеда – Петр Литвинцев был ректором Ново-Архангельской духовной семинарии. Его деяния в начале пути запечатлены в книге «Юконский ворон» Сергея Маркова в сборной личности монаха Гермогена. Последний с крестом на голой груди, бесстрашно скитался в рясе по лесам с целью крещения кровожадных индейцев – тлинк(г)итов или калюшей. Они его считали сумасшедшим. Поэтому и не трогали. И, в отличие от смиренных алеутов, креститься что-то совершенно не хотели, а вот сжечь Ново-Архангельск, а всех русских перебить не только мечтали, но и пытались несколько раз.

Значит, наличие моих гипотетических святых старцев, спасающих меня в экстремальных ситуациях, базируется на неких реальных исторических фактах? Да еще многого я пока не знаю. Ведь чем дальше погружаться в глубины истории, тем вероятность обнаружить святого подвижника среди длинной череды священников – моих предков по отцовской линии – только возрастает. И теперь (конечно, не всегда, но в некоторых случаях) объяснить благополучный исход того или иного моего происшествия автоматическим включением всемогущей защиты предков теоретически можно. Конечно, если уж очень хочется. Ну, а в механизмы ее действия лучше и не пытаться вникать. Просто надо верить и все!

А, впрочем, все религии именно на голой вере и базируются. Но меня такое объяснение не устраивало. Просто верить натура моя противилась, и не только потому, что мне так было не интересно. Как-то у меня не так голова устроена. Не привлекает меня даже родное христианство, с его необходимостью страдать в жизни и смиренно выслуживать попадание в Рай. Впрочем, и другие религии, тоже не манят, хотя одно время буддизмом серьезно интересовался.

Да и многие звенья цепочек моих судьбоносных событий, совершенно не связанные ни между собой, ни со мной, даже теоретически не могли от старцев зависеть. И как быть?

Пошел по проверенной дорожке! Разве мы не сами с Валентином Николаичем Сапуновым (мой учитель, руководитель в аспирантуре и начальник группы по работе на кафедре, друг по жизни, далее ВН или Николаич) учили наших аспирантов и соискателей: "прежде чем свои гипотезы, возможно и не совсем бредовые, предлагать, изложите все имеющиеся у вас данные на бумаге, и чем подробнее, тем лучше! А затем – перечитайте их несколько раз и попробуйте сами понять, на чем ваши предположения основаны". А вот потом уже и обсуждать их можно будет начинать сообща. Сам учил – самому мне этой последовательности действий тем боллее следует придерживаться. Вот я и постарался сначала отобрать из своей жизни все события, которые можно было рассматривать, как достаточно нерядовые и в этой книге их изложить. Классифицировать, попробовать проанализировать, а потом вас пригласить по ним прогуляться. Вроде получилось, но вместе с ними увязалось и много беллетристики.

Это присушая мне писательская слабость – постоянно тянет начать «растекаться по древу». Так что тем, кто интересуется только раскруткой основного сюжета (жаждет только экшена), философствование при обсуждении заголовка, да и «Взгляд с высоты и т. д.» можно запросто пропустить, а заодно и раздел про детство (до кучи). Если бы я ориентировался только на удовлетворении интереса читателей, я бы и сам их убрал (ну, процентов на 70 %). Но я ее премущественно только для себя сочинял, вот возникла такая потребность и всё! Так что выбрасывать ничего не стал – пусть будут.

Обсуждение заголовка

Как вы уже поняли в заголовке этой книги отражены элементы классификации всех моих, необъяснимых, сильно неординарных и, скажем так, не особенно тривиальных событий.

ВЕЗЕНИЕ и ПРУЛЬНОСТЬ по достигаемому эффекту относятся к одной категории. И, как правило, достаточно их констатации, чтобы больше не задумываться о происшедшем. И не искать причин случившегося.

А вот всякое НЕПОНЯТНОЕ – явление гораздо более сложное. И если в тексте я употребляю этот термин, значит, на данный момент мной так и не найдено объяснение, почему и каким образом оно могло произойти.

Иногда для описания результата его действия я даже употребляю выражение – «судьбоносное изменение». А как его назвать иначе, если я каким-то чудом оставался в живых либо буквально перерождался внутренне, и у меня с этого момента начиналась иная жизнь?

Однако вернемся к заголовку. Любая классификация событий всегда достаточно условна, но под ВЕЗЕНИЕМ почти всегда понимают что-то одиночное: счастливый случай, внезапное озарение (звездный час) и т. п. А вот последовательность таких счастливых явлений – это уже ПРУЛЬНОСТЬ, то есть некое действие, растянутое во времени. Возможно, выраженное и как дискретное повторение счастливых случайностей. На карточном жаргоне так и говорят: начался пёр; прульная волна пришла. Некоторые из самоуверенных (а, может, самых талантливых) игроков уверяют, что могут такую прульную волну чувствовать (или предчувствовать) и какое-то время держаться на ней наподобие серфингистов.

Отдельные специфические персонажи народного фольклора были способны вызвать или организовать ее подобие самостоятельно. Наверняка все слышали анекдот про Василия Ивановича, случайно попавшего в лондонский карточный клуб для джентльменов! Сначала не везло – ну, как всегда. Но вскоре до него дошло, что здесь при игре в очко объявленный результат не проверяют. А верят джентельменскому слову. Вот тут-то фишка Чапаеву сразу и поперла, и поперла!

Ну и что? Ничего удивительного! Просто он прульную волну сам себе создал. И ее же и оседлал.

Для преферансистов эта тема является любимой. Кому и когда повезло с прикупом на мизере, а кто и какой пёр поймал на распасах и т. п. – такого рода воспоминания сопровождают почти все длительные заседания игроков, особенно старых приятелей. (Бойцы вспоминают минувшие дни и игры, где вместе рубились они – ну чем не Лермонтов?)

Но карточные везения, даже если их вероятность минимальна, не нуждаются в объяснении. И, как правило, достаточно их прокомментировать восклицаниями типа: «Ну ему и повезло!» или «Уф, сегодня играл как прульщик!» И, как я отмечал выше, всем всё становится ясно.

А вот что делать с НЕПОНЯТНЫМ? С этими комплексными и многослойными явлениями, далеко выходящими за рамки двух вышеприведенных категорий?

Для начала давайте отметим, что существуют два варианта, два случая контакта человеческого существа с НЕПОНЯТНЫМ. Можно под него попасть как под каток. Недаром на блатном жаргоне «попасть в непонятное» – это такое необъяснимое, непредсказуемое развитие событий, которое, как правило, всегда очень плохо кончается именно для «попаданца».

Случалось и такое в моей жизни и должно было бы непременно плохо кончиться, но в последний момент что-то для этого не складывалось, что-то в механизме этого «наезда» не срабатывало и я из-под него в последний момент выворачивался.

Но, к моему счастью, в большинстве случаев не я под/в него попадал, а НЕПОНЯТНОЕ работало избирательно в мою пользу, и результат, соответственно, был позитивным, а иногда (повторюсь) и судьбоносным!

Но только один раз, через много лет после необъяснимого происшествия (причем для всех в нем поучаствовавших) мне удалось найти и понять его причину. Это был просто классический пример «попадания в непонятное», последствия которого и так стали ужасны, а могли бы быть и много хуже!

Но во всех остальных сложных случаях НЕПОНЯТНОЕ так им и осталось, то есть и сегодня для меня – необъяснимо! И на собственном опыте знаю, что каждое такое явление, как заноза, надолго застревает в памяти и потом занудливо не дает покоя (особенно по ночам.)

По мере чтения вы сами сможете прикинуть и оценить, сколько же их было, таких явлений, которые можно классифицировать, как результат действия НЕПОНЯТНОГО.

Позвольте вас заверить, что я не такой уж глупый и достаточно хорошо эрудированный человек (все-таки пословица «себя не похвалишь – ходишь как оплеванный» не зря придумана). Много и старательно думал и пытался понять, что же это было? Но только один раз (опять повторюсь) мне удалось найти приемлемое с научной точки зрения объяснение происшедшего. А все остальные случаи так и остались для меня загадками!

Взгляд с высоты и предпосылки к началу расследования природы моих странных происшествий

Серьезно задумываться над всеми своими приключениями я начал только в заключительный отрезок жизни. После выхода на пенсию. Как ни странно, свободного времени при этом почти не прибавилось, но зато я являюсь теперь его полным хозяином (теоретически.) А с учетом накопленного опыта и мудрости (хочется все-таки думать, что возраст и мудрость пришли вместе) могу более грамотно и эффективно, чем ранее, им распоряжаться.

Чтобы лучше представлять ход моих поисков и рассуждений, коротко пробежимся по результатам моей попытки взглянуть сверху на собственную жизнь. И начнем со студенческой. Несколько слов о том, почему я выбрал именно этот период:

во-первых, возможно именно тогда и началось то, что я отношу к категории НЕПОНЯТНОЕ. А мне очень хотелось именно это понять;

во-вторых, и сам я помню студенческую жизнь достаточно хорошо, и проконсультироваться по некоторым моментам еще пока есть у кого.

Для себя я разделил этот период на две составляющие – учебную и личную.

Если резюмировать коротко, то начало учебной жизни было лихое и удачное. Как и итоги сессии первого семестра, которую я прульно проскочил, сдав все экзамены на пятерки и получив повышенную стипендию. После второго семестра с сессией тоже все получилось. Но, увы! – по собственной дурости и непонимания ситуации кроме пятерок за экзамены появилась и тройка по черчению (зачет оказался дифференцированный). Она не только стипендии меня лишила (а я к ней уже привык!). Никаких мыслей про красный диплом и его значимость тогда еще вообще не было. Да, зачет мою финансовую базу сильно подкосил, так ведь сам и виноват. А вот на экзаменах и везение и прульность были со мной по-прежнему. И к концу года я даже прозвище в группе соответствующее получил – «прульщик».

После первого курса студенческий отряд, сформированный в основном на базе нашей группы, получил возможность поработать в садах и виноградниках Тамани, собирая разные фрукты-мрукты. Ну и в выходные поваляться на берегу Керченского пролива и наплаваться в море. Там и произошла первая тройная серия личных событий, в каждом из которых я мог бы легко расстаться с жизнью. Насколько они прульные, а насколько необъяснимые – решайте сами, прочитав их детальное описание ниже в главе «Страшная Тамань». Я для себя, начав с них весь анализ, так и не определился с однозначным ответом.

Вернувшись в Ярославль по очень настойчивой просьбе родителей, подкрепленной всякими обещаниями материального плана, я так и не стал пробовать варианты перевода в Москву, изначально мне железно обещанные. Все это в совокупности привело к тому, что к началу второго учебного года мой внутренний мир сильно изменился. Оптимизма в оценке перспектив моей жизни значительно поубавилось, а степень безразличия к происходящему возросла. Оживал я только во время сессий, когда бился за стипендию. Мне нельхя было иметь даже одной четверки – такие тогда существовали правила.

Второй год учебы ничем, выходящим за рамки обыденности, не запомнился. Нельзя сказать, что с экзаменами проблем вообще не было. Были и даже очень не простые, но прульность оставалась мне верна. Поэтому пятерки исправно пополняли мою зачетку (да и она уже начала на меня работать).

Представляете, пытался вспомнить что я делал летом и не смог. Наверно просто болтался в городе.

К третьему курсу из Камбоджи (два года преподавательской деятельности отца, очень хотевшего иметь машину) вернулись родители, и пришлось мне из отдельной комнаты опять перебираться на диван в общую центрально-проходную. Прощай вольная жизнь. Очень тяжело было перестраиваться к режиму прежнего, почти школьного, существования. Я в нем уже не помещался. Но выхода никакого не было.

И продолжилась моя, какая-то бессмысленная, учеба в Технологе. По этому поводу я даже не особенно рыпался, наверно еще год назад внутренне с этим смирился. И среда засосала и, по всей видимости, все-таки не было у меня настоящего стремления к цели (в отличие, кстати, от Джеральда Даррелла[1]). Более того, появилась еще и некая философии непротивления судьбе: если течение несет, то и пусть, само куда-нибудь да и выбросит. Наверно, во многом под влиянием таманских событий. Тогда именно так со мной всё и произошло.

И в последующие студенческие годы учебная жизнь моя протекала без эксцессов (ну почти). Иногда очень сильно везло при сдачах экзаменов (заниматься практически переслал), ближе к окончанию – реже. Безделье все таки начало сказываться. А вот на последнем курсе, где преподаватели профилирующей кафедры ТОО и НХС (технологии основного органического и нефте-химического синтеза) старательно пытались сделать из нас химиков-технологов, началось моё мучение. И учиться то оставалось немного, но мне вдруг все так обрыдло, что я даже за главный экзамен – специальность – два раза подряд четверку у самого Марка Иосифовича Фарберова (одного из отзов советской промышленной органической химии) умудрился получить. И даже не задумывался о перездаче. Сам удивляясь собственному полному равнодушию и безразличию.

Почему удивлялся? Безразличие вообще не свойственно моему характеру. А вот честолюбие (правда в небольшой мере), но все-таки присутствовало. Пару раз за все годы в институте, когда что-то не складывалось с первого раза с предметом, я за него брался серьезно, помню, даже на лекции ходил! И выучивал материал для следующего экзамена так, чтобы и сомнений в конечной общей отметке не было. Например, так было с органикой у профессора Мусабекова, которому я по ряду причин лично не нравился. Его дочь училась в соседней группе, а среди наших отличниц имела подружек. И я хорошо представляю, какая информация могла поступать по этой линии. Но пять баллов на втором экзамене он все равно (после долгих гоняний меня по всем темам) поставил!

А тут даже позыва что-то доказывать и повышать общий балл на второй сдаче не было. Что-то во мне сломалось. Ничего не хотелось, да и уверенность пропала. Оба раза все шло не так, даже лекции нормальные достать не мог (группа-то на специальности была одна), и хорошо еще четверку, а не меньше, профессор Фарберов второй раз поставил за мое бормотание.

Я, конечно, могу начать оправдываться, что на лекциях по специальности мухи от тоски дохли. Они (к сожалению не мухи) были такими скучными, часто просто описательными. Материал надо было только зубрить и зубрить, а вот думать при этом просто не требовалось.

Сейчас с высоты своего опыта вспоминаю – а ведь действительно, за редкими исключениями, так и было. И хотя голова у меня была не глупая, а память, хоть и не длинная во времени, но очень неплохая, тут требовалось другое – просто обычная зубрежка. Или хорошие шпоры, но мне и их было неохота делать.

Я и сейчас считаю, после долгих лет моего преподавания и этих, и других химических и технологических дисциплин в РХТУ и за рубежом, что применяемая метода была принципиально неверна. Хорошо, что мне просто повезло потом возродиться, заново научиться думать, а не отупеть окончательно и полностью. И ещё, что это был последний лекционный курс перед дипломной работой. И даже с четверкой по профилирующей дисциплине красный диплом у меня все равно получался (поскольку на кафедре черчения мне популярно обьяснили сколько в спиртовом эквиваленте стоит повышение оценки диплома с тройки на пятерку и я этот план претворил в жизнь).

Иногда в ходе всей учебы меня посещали грустные мысли на тему, а что было бы, если бы я все таки попробовал податься в Москву?.. (Честно скажу – чем дольше она продолжалась, тем реже они приходили.) Скорее всего, в МГУ я бы со своей серебряной медалью поступил на географию или на экономику зарубежных стран. Профилирующие дисциплины – и география, и математика у меня от зубов отскакивали. И с каким удовольствием я бы там учился!

Но только сам виноват, что после первого курса не настоял на своем. А двух лет имитации учебы в Ярославле, к которой я уже с успехом приспособился, мне хватило, чтобы не особенно дергаться и не пытаться из этой уже образовавшейся колеи выбраться. Привык: друзья, подруги, книги, команда КВН, да ещё и кусочек своей жилплощади в начале имел. Так меня эта ситуация и засосала.

Про будущее тогда вообще не думал. Все казалось игрой, ну как-нибудь само собой и образуется. Или течение вынесет. Пофигизм продолжался. А потом, когда на пятом курсе подошел час расплаты, я и сам не понимал – чего ждал. На этот момент мне казалось, что жизнь моя молодая зашла в полный тупик, и что-то выхода из него совсем не видно. Так меня и донесло течение до диплома, ну а там все уже было расписано.

Бросим обещанный взгляд на этот этап. За все года моей ярославской «учебы», всяких странных явлений, удивительных совпадений и т. п. хватало. Но, в отличие от личных происшествий, все они, если не придираться к нюансам, вполне могут быть отнесены к категориям везения и прульности. (По крайней мере с большей степенью вероятности, чем личные, хотя доля субъективизма в оценке остается значительной.)

Естественно, что тогда я на этом вопросе вообще не зацикливался. А вот сейчас мне кажется, что уже в те времена какое-то влияние со стороны Сущности (скоро вы уже поймете. что я под этим термином понимаю) уже существовало. И чтобы к чему-то прийти сейчас, я решил: а) продолжить разбирательство со всеми происшествиями, не ограничиваясь только этим периодом; и проводить такой анализ уже на более глубоком уровне, то- есть перейти к проработке всех фактов с ними связанных. При этом стараться оценивать и свое состояние до них и после.

Защита дипломной работы на отлично ничего не изменила, я хорошо знал ее истинную цену. Наоборот, пессимизм мой после получения диплома только усилился. Казалось, что все дальнейшие возможные варианты моего трудоустройства – сплошь тупиковые. Ничего интересного и яркого уже не будет. Нелюбимая работа/учеба пусть даже в аспирантуре какого-либо НИИ Ярославля. Убивание свободного времени в уже привычной, давно сложившейся компании в основном пьянством. Давно назревшая необходимость жить отдельно от родителей, что тогда означало неизбежную женитьбу. И даже было как бы запрограммировано – на ком. В общем, сплошная бытовуха – и всё вокруг неё – в серых тонах. Складывалось ощущение, что судьба уже загнала меня в отстойник и ни на какое течение надеяться не приходится. Такое вот было у меня состояние.

Вот именно тогда и случилось действительно нечто совершенно необъяснимое! Многогранное и комплексное. И произошел первый судьбоносный перево рот, причем главным образом в моей голове и сознании.

Но для достижения этого самые различные события с самыми разными людьми должны были не только случиться, но и, главное, правильно совместиться и во времени, и в пространстве. Объяснить такое максимально благоприятное для меня стечение абсолютно всех обстоятельств просто везением или даже супер-пупер прульностью было уже невозможно. Более того— надо прямо признать, что такого практически не могло быть. Однако, вся мозаика сложилась именно так, как мне и было надо!

И мой, казалось бы уже навсегда потерянный шанс на учебу в Москве вдруг превратился в реальность. И я стал аспирантом кафедры ТОО и НХС в Менделеевском Институте!

Когда я рассказывал каким образом это случилось, причем в разного рода компаниях, реакция, как правило, была недоверчиво-скептической, и это в лучшем случае. Самая распостраненная версия: да он просто какой – то хитрый блат скрывает, самому наверно стыдно в нем признаться! Вот и сочинил историю, но довольно складно слепил! Их понять можно – даже сейчас, когда я вспоминаю, как все это происходило, мне и самому не верится. Такого просто не могло быть. И надо признаться: в ходе рассказов я тогда действительно мог что-то сознательно приукрасить (да еще хлебнув кваску, да на фоне скепсиса в глазах окружающих.)

Но обманывать самого себя сейчас (как и вас) мне нет никакого смысла. События то ведь реально имели место быть. Поэтому сами читайте дальше подробное описание всего происшедшего и оценивайте и вероятность каждого события по-отдельности. А потом общую прикиньте. И какой результат получите? Близкий к абсолютному нулю. А я же там оказался!!

И вот уже находясь в новом состоянии после поступления в аспирантуру, я начал жить в столице ярко, творчески и с оптимизмом. Правда, пока только а кафедре. Достопримечательностей Москвы почти не видел, ограничиваясь маршрутом метро от Сокола до Новослободской и обратно. Зато постепенно вернул способность думать и уверенность в себе. Вернее мне ВН их восстановил. А после трех трудных, но чудесных лет в аспирантуре меня оставили работать на кафедре, что было вообще вершиной мечты. Но в данном случае ничего про НЕПОНЯТНОЕ не оворю, все что мог сам, для этого сделал.

Там так и проработал тридцать лет. Работал бы и дальше, но ушел наш великий шеф – Лебедев Николай Николаевич, смотался на временную работу в Вену мой любимый начальник – Сапунов, начались конфликты с новым заведующим, который явно не хотел никакой конкуренции с моей стороны, хотя мне было совершенно не до нее. И я не стал участвовать ни в каких разборках, хотя новый ректор был совсем не против кой с кем разобраться используя меня в своих хитрых стратегиях. Просто ушел, посчитав что мое время на любимой кафедре, бывшей моим домом, кончилось. Каждый роман должен кончаться вовремя.

За время преподовательской и научно-исследовательской работы, да еще и в эпоху перемен, опять попадал в другие непонятные ситуации, разные по значимости. Одну из них – невозможный прорыв на стажировку во Францию – считаю второй судьбоносной. И опять объяснить, каким образом и почему такое случилось, не могу. И это был чудесный год открывший для меня совсем иную жизнь, которую ранее я вообще не представлял.

Ну а дальше – когда вернулся, началась жизнь обыденная. Куда только меня по стране (и два раза по миру) носило. Разводился долго, очень трудно и плохо (для своего внутреннего состояния). Остался на несколько лет в Москве без жилья (чего никому не пожелаю). Но как-то умудрялся справляться с многочисленными разноплановыми проблемами (правда, жилищная меня чуть не угробила, но и с ней разошлись краями, благодаря обычным житейским чудесам, и на сей раз тоже без обращения к непонятному).

После 65, еще годик покрутившись в Москве уже на руководящей должности в одном из иностранных представительств (для заработка достойной пенсии) пенсии, усилиями своей очень сильно разбогатевшей сестры получил возможность бросить якорь на склоне французской горы у самого Средиземного моря.

И, наконец-то, здесь, на Лазурном берегу, наступило время определенной стабильности и комфортности. Более-менее спокойное, когда я с позиции человека, уже много прожившего и испытавшего, многое прочитавшего и, надеюсь, способного критически мыслить, попытался все-таки понять, что же под всеми этими событиями скрывалось? И почему я до сих пор еще жив?

И, как я уже написал выше, попробовать по-новому взглянуть на события студенческого этапа. Но прежний вывод смог только повторить: с одной стороны, действительно странных случаев хватало, даже с избытком. Некоторые объяснению не очень поддаются. Но только для анализа их совокупности не стоило, наверное, ни огород городить, ни какие-то углубленные разборки.

И это было бы обосновано, если рассматривать его в отрыве от последующей жизни, а вот если представить как подготовку или неосознанную тренировку к ней – то картина совсем иная вырисовывается. Ну а что началось дальше, уже в рамки прежних представлений совсем не вписывалось: необъяснимые, чаще многофакторные, случаи начали иметь место в моей жизни на её разных этапах. Причем, с каких сторон я не пытался их анализировать, так они и остались для меня загадками. И просто отмахнуться от такого набора явно нетривиальных событий было бы неправильно, а для меня- любителя фантастики того направления, которое только начинало формироваться под девизом: "А что было бы, если бы?" просто стыдно.

Как я уже отмечал выше, взяться по-настоящему за эту проблему мне удалось только здесь (теперь понимаете, почему я такой стихотворный эпиграф для книги выбрал – все то, что так долго во мне накапливолось – взяло и проснулось). Внутренняя потребность во всем разобраться, свобода распоряжаться своим временем, ну и, конечно, благотворное влияние окружающей среды дали очень большой синергетический эффект. Я практически перестал болетьЮ голова заработала как в молодости и появилось желание писательского творчества. И все это легло, как говорил Николаич "на хорошо унавоженную почву". Так он называл трансформацию моего мозга, проишедшую под его руководством за время нашей плодотворной работы. Без профессиональной подготовки к предстоящему анализу, ничего бы у меня не вышло. Ведь, до определенного времени я просто не умел грамотно анализировать совокупность фактов и явлений. Без разницы, в научной работе или в жизни. Именно специфика нашей с ним работы на кафедре очень даже способствовала развитию моих способностей именно в этом направлении. Права моя любимая Марина Цветаева: «Само – что дерево трясти! – в срок яблоко спадает спелое…»

А за «спелость фрукта» преогромное спасибо моему учителю и другу профессору ВН. Сапунову. Именно он (потихоньку и не без трудностей), в ходе моей учебы в аспирантуре и работы на любимой кафедре, все-таки сумел сделать из меня приличного специалиста, способного предлагать более-менее вразумительные гипотезы, объясняющие закономерности исследуемого процесса. Для этого, ему, тогда молодому научному сотруднику, сначала просто пришлось приложить весь свой врожденный педагогический талант, чтобы вернуть мне способность думать, почти полностью утраченную за время моей учебы в ярославском Технологе.

Основа нашей совместной деятельности в целом напоминала следовательскую работу, за тем исключением, что мы не собирали на месте происшествия случайные улики, а добывали их сами (то есть руками аспирантов и сотрудников, ставящих кинетические и тестовые опыты). А в случае нехватки имеющихся данных для проверки рабочей гипотезы механизма (вот их то ВН сочинял как нечего делать) всегда можно было уже целенаправленно поставить дополнительные серии экспериментов или провести необходимые физико-химические анализы. Ну, дальше все уже зависело от грамотного анализа совокупности полученных характеристик изучаемого объекта. Вот какую красивую и, главное, наукообразную фразу выдал! Не правда ли?

Вот подобные и вставлял затем в рефераты диссертаций членов нашей команды. А было их защищено больше пятидесяти, выражаясь словами Николаича – «а это вам – далеко не мышка»!

И так как именно я в основном и писал эти штампы, то самому потом и читать их было тошно. Что, однако, совсем не мешало набираться опыта и развивать мыслительные (в том числе и аналитические) способности.

Но недостаточно иметь только накопленный материал для анализа, способность и желание этим делом заняться. Это только необходимые предпосылки. Так же, как и фактор свободного времени, играющий очень значительную роль.

Нужен был еще и начальный толчок, импульс! И он мог уже находиться в голове и ждать своего часа, как это и случилось у меня. А вот как он попал в мою голову вы уже знаете из главы про целительницу и святых старцев. Именно в Питере я его получил при выходе из этого «святилища». Оказалось вполне достаточно, чтобы мои смутные обломовские прожекты в направлении поиска предков. Поездка сыграл роль инициатора, заставившего меня сначала начать генеалогические поиски моих предполагаемых защитников и спасителей по жизни. Они шли тяжело и долго, но их результаты только еще больше убедили меня в том, что продолжать «искать и не сдаваться» надо даже в тех случаях, когда выхода не видно совсем.

Вот таким образом, в результате совпадения и необходимого и достаточного, причем в нужное время, и в нужном месте на свет и появилась эта книга. Все факты в ней приведены и подробно описаны, методика подхода к их анализу тоже. А так как объяснить все изложенное, оставаясь исключительно в рамках обыденности (то есть реальности), у меня не получилось (хотя честно пытался), пришлось предложить читателям нетривиальную гипотезу, а вот принимать ее или нет – это уже ваше дело.

Мне она, честно говоря, нравится! Вернее, она меня устраивает с точки зрения именно моего персонального и ближайшего посмертного (как ни крути – никуда от этого не деться) существования. Но чтобы до детального разбора этой гипотезы добраться (предварительно уже кинув беглый взгляд сверху на всю мою жизнь) предлагаю сначала вернуться к самому ее началу.

Уже такое далекое детство

Рождение оставим для второй книги и возьмёмся сразу за этап дошкольного возраста. Честно говоря, я сам из него очень мало могу вспомнить (в отличие от Джерри Даррелла, уверяющего что даже первые три года жизни дали его памяти многое.) В основном привожу почерпнутое из семейных рассказов и рассматривания альбомов с фотографиями, в сопровождении вытекающих вопросов и получаемых ответов. То, что каким-то образом запомнилось самому (как мне сейчас кажется), связанной картиной не является. Это отдельные моменты, совершенно разные, всплывают в моей памяти беспорядочно в виде ярких картинок или кадров. Я именно их воспринимаю и запоминаю, фотографий таких нет. Вот с чужой ладошки ем смесь земляники и черники (именно смесь, так вижу.) Вот качусь с поросшего травой откоса, как мне кажется, с огромной скоростью. Вот с бабушкой в Туношне стоим, на дороге, ждем приезда моих родителей, а их всё нет. А тут папа тянет бредень, а другой раз – куча живых рыб на траве и среди них – уж. С прабабушкой, совсем старенькой (лицо не помню), стоим, смотрим на домашнюю живность, обитавшую в сарайках. Я рукой трогаю козу. И эти отдельные картинки или кадры отвечают цепочке разных событий, воспоминания о которых тоже иногда выплывают. Но все-таки скорее из прослушанных в детстве рассказов.

Даже сейчас, когда в промежутке между тюканьем валялся на спине, отдыхал и пытался медитировать, опять кое-что про себя маленького вспомнил. Или рассказы про это, уже не различить. Наверное, процентов 10–15 идет от кадров, не больше. Остальное – уже наведенная память.

Поскольку основная тема книги – описание разных событий, то с них и начнем.

Оказывается, в раннем детстве два раза я чуть не утонул. Меня в последний момент вытаскивали из речки, откачивали и т. п. Случилось все это за месяц моего пребывания в летнем лагере Ярославского детского дома для одаренных детей. Моя любимая бабушка Лидия Карловна работала там воспитателем и даже, кажется, старшим. И была на очень хорошем счету. По-видимому, ей разрешили в качестве поощрения и внучка с собой на природу прихватить.

Я думаю, старшие детдомовские девочки, которые ее реально любили и рады были помочь, с удовольствием присматривали за мной, когда она была занята по лагерю. И не только присматривали, но и угощали собранными лесными ягодами. В детском доме желание добровольно разделить с кем-то свою лично добытую вкусную еду стоило многого. Ну и, конечно, добровольное опекунство позволяло девам уклоняться от всяких хозяйственных работ (это я сейчас додумал). Они даже ссорились: чья очередь со мной оставаться? (а вот это реально вспомнил.)

Еще бы, я совершенно не мешал им собирать ягоды, так как от природы был спокойным и созерцательным ребенком. Они вскоре убедились, что всегда найдут меня там, где оставили, и неплохо этим пользовались. А я часами мог наблюдать за всякой лесной живностью. И я дев никогда не подводил. А вот бабушку – бывало. Иногда тихонько сбегал из ее комнаты, где меня одного оставляли рассматривать картинки в книжках, и отправлялся в самостоятельные походы. Наверное, мне было ну совершенно необходимо срочно проверить на природе какие-то мысли, иногда достаточно странные.

Например, я забирался на вершину косогора, ложился на бок и скатывался вниз, на луг. И потом опять, но головой в другую сторону. И так несколько раз, после чего возвращался удовлетворенный. Зачем я это делал? Может, интуитивно хотел скорее вырасти? А, может, просто получал кайф и адреналин от быстрого верчения? А заодно и бессознательно тренировал мой никуда не годный вестибулярный аппарат.

А однажды меня понесло на берег Туношны: почему-то я был уверен, что приду и найду там кем-то забытую удочку. И будет у меня счастье! Может, сон такой увидел? Удочки, естественно, не нашел, но, видно, засмотрелся на мальков, хотел поймать одного ладошкой и клюнул носом под свисающий над маленьким омутом куст. Кто-то был рядом, и меня быстро выдернули.

Со слезами клялся больше ну никогда и ни за чем один не бегать, а к берегу вообще не приближаться.

Но второй раз сознательно пошел к речке, так как было просто необходимо простирнуть свои закаканные штанишки. Наверное, ягод переел и не успел их снять или о чем-то сильно задумался. Такое отключение от действительности со мной часто случалось (и в детстве и сейчас присутствует, правда уже иного рода). Но картинку помню – куст, который обхожу стороной, даже вообще не приближаюсь, но забираюсь на камень и с голой попой занимаюсь стиркой. Как я оказался в воде, не помню. Но меня опять выловили. И знаете, что я их якобы спросил в первую очередь? Спасли ли они и мои штанишки? Такая вот версия фигурировала. Практичный, аккуратный и заботливый значит, был мальчик (во что мне с трудом верится.)

Таким образом, мои первые нырки вглубь кончились удачно (для меня и бабушки). Детдомовские, они как муравьи: были везде и всё всегда видели. Потом бабушке с подробностями докладывали. Но в экстренных случаях кто-то из мелких вопил сразу и поднимал тревогу, а герой постарше прибегал и вылавливал.

А моя бедная бабушка! Теперь-то я представляю, как она переживала мои нырки. Вернее, начал понимать, оказавшись в сходной ситуации.

Однажды, в своей первой семейной жизни я остался с детьми – Ярославом 6-и лет и Маришей 4-х – на берегу не очень спокойного Черного моря, где-то под Геленджиком. В роли смотрящего, так как супруга ушла в домик что-то приготовить. Но отвлекся на клубок змей, шлепнувшийся с обрыва на пляж. Пока разобрались, что это безобидные, но редкие полозы, пока я занимался их спасением от горе-защитников отдыхающего человечества (по их мнению, любую змею для начала надо прибить, а уж потом соображать насчет ее вида и редкости), прошло минут 15. Но когда вернулся глазами к пляжу – детей нигде не было.

Ох, как я перепугался! Метаюсь, у всех спрашиваю. И всякие жуткие картины в голове крутятся. Тем более, что хоть оба и были в надувных нарукавниках, но бросались в волны слишком уж лихо. Особенно дочка, с радостным смехом, ну как камикадзе. Хорошо, что кто-то заметил, что вроде они по направлению к устью маленькой, недалеко впадающей в море, речушке уходили. И действительно, оказывается, взяли сами и ушлепали вверх по её руслу к нашему коттеджу! Я, когда при подходе их голоса услышал, аж на бережок присел (отпустило, но далеко не сразу).

И теперь понимаю, почему это был первый и последний эксперимент со стороны бабушки: отважиться возложить на себя столько ответственности одновременно. И за меня, и за других детей! По крайней мере, больше меня летом с детским домом в лагерь Туношна не брали.

Еще я умудрился слегка попасть под грузовичок на нашей тихой улице Собинова, по которой машины-то проезжали от силы два раза в день. Шок был у шофера. Он уверял всех, что я сам выскочил на улицу и побежал прямо под колеса. Но, наверное, передвигался не быстро, так как он успел толи затормозить, толи увернуться и меня только слегка подножкой зацепить. Я бы вообще это не упоминал, тем более что в моей памяти ничего подобного не отложилось. Но вот его последствия помню хорошо. Во дворе оно так долго обсуждалось, что превратилось прямо в спектакль. И картинка: я как отрицательный пример в центре круга, и в меня пальцами взрослые соседки тыкают. Дети, не делайте, как он!

Ну, а последнее происшествие было мне потом под страшным секретом рассказано моими одногодками-подругами, соседками по коммуналке: Риткой и Рейнухой. Оказывается, когда старшая сестра Рейнуши, Галия, вывела нас втроем в парк на аттракционы, я умудрился свалиться с карусели куда-то внутрь (мой вестибулярный аппарат и сейчас оставляет желать лучшего, а тогда вообще был никаким). А потом карусель как-то выкинула меня наружу, но уже без сознания. Сначала все решили, что самое плохое уже случилось, но через какое-то время я голубыми глазками заморгал (передаю по тексту их рассказа), заулыбался и спросил:

– Дык, а чего это с вами?

Все девы к этому моменту уже дружно и громко ревели. А Галя, для порядка прилично всех подшлепнув, взяла с меня страшную клятву: дома про это не рассказывать никому и ничего. Это было легко, ведь я так и не понял, что же со мной приключилось. И зачем меня ощупывали со всех сторон, обливаясь горючими слезами?

А так как Галя нас слегка наказав, потом и мороженым наделила, то на таком хорошем фоне завершения похода я все тут же и забыл.

Открылась мне эта страшная тайна, когда я с девами в очередной раз «смертельно» поругался. Классе так во втором. И вечером, сидя в темном коридоре на сундуке, они дружно заявили, что я, может, даже и не виноват, что я такой дурак ненормальный, а к тому же еще и псих. Это потому, что по голове ушибленный! Ну а потом, слово за слово, и открылся факт моего падения в карусель.

Как вы видите, с некоторыми приключениями, но до семилетнего возраста я добрался. И началась иная история, школьная – двухсерийная.

Сначала было три года в начальной четырехклассной образцовой школе № 1. Поиски в моей памяти всяких школьных ЧП их совершенно отсеивают и быстренько приводят сразу к средним классам уже другой школы. В начальной всё в моей жизни протекало относительно мирно и спокойно. Первая серия была образцово-показательная.

Ну, если не считать полного набора всяких детских болезней, особенно простудных, которые ко мне привязывались часто. Чахлое я был создание. И все боялись появления туберкулеза. По наследству он мог легко достаться от сибирского деда, который от чахотки молодым и умер (опять же, потом узнал.) Легкие-то были реально слабые. Что-то такое в одном (кажется, левом) и нашли, какой-то очажок туберкулезный, но, к счастью, его удалось зарубцевать. Чтобы как-то их укрепить, два года подряд летом меня отправляли в детский легочный санаторий на высоком берегу Волги в сосновом бору. Почему-то он назывался Лесная школа (хотя никаких занятий с нами там точно не было).

Там я тоже (как в Туношне) иногда потихоньку отправлялся в самостоятельные походы: скатывался на боку с косогора, но уже реже. Больше лазил по крутому склону Волги, искал всякие окаменелости. Иногда в лес убегал, на вырубке вылавливать ящериц с толстыми желтыми животами, которые должны были потом у меня в банке откладывать яйца. Или проверял, как протекает поедание внутренностей убитой воспитателем гадюки, брошенной потом нами в огромный муравейник. Надо было обязательно не пропустить момент и первому получить ее кожу. И домой привезти!

Главное было самому не потеряться, так как способность к ориентированию в лесу у меня до сих пор так и не проклюнулась. (ВН говорит, что со мной очень хорошо за грибами ходить в незнакомой местности. Если сомнения появляются, куда идти, то нужно только узнать мое мнение, а выслушав его, смело отправляться в противоположном направлении. И обязательно выйдем куда надо! И добавлял, что он только двух таких людей знает – меня и свою жену).

Как помнится, пребывание моё и в этой санаторной школе протекало без каких-то негативных последствий. Там, в целом, было не плохо. Только скучал сильно, особенно когда болел и лежал в изоляторе. Насчет памяти – в процессе письма выскочил кадр: «я, набрав воды из Волги в тюбетейку, пью ее, процеженную, откинув голову». С помощью подручных средств реализую родительскую заповедь – грязную воду ни в коем случае не пить. По крайней мере, от всякой водяной мелочи, такой фильтр точно помогал.

Из этого этапа школьной жизни вспомнился еще стригущий лишай, который я подцепил в первом классе. Долго сидел дома в косыночке на выбритой начисто голове. К веселью всего двора. У них появилась развлекуха: собирались кучкой и кричали – «Девочка Игошка, выгляни в окошко! К тебе Ритка пришла, свое платье принесла»! И выпихивали мою соседку вперед. А та противно так хихикала. Ну, я ей это еще припомнил потом.

Неожиданное падение гипсового бюста какого-то вождя с постамента во время общей праздничной линейки в третьем классе меня не коснулось, хотя он вдребезги разлетелся! Теперь-то это смешно, а тогда вся школа была в панике. Но так как я был в стороне от тумбы, с которой он брякнулся, и тогда в хулиганах не числился, моих родителей даже в школу не вызывали. Забыл вскоре вообще про этот факт, только уже в институте одногруппница напомнила. Она, оказывается, на год младше училась в этой же школе. И ей осколок вождя попал в щеку, чем она очень гордилась. Так нас с Ириной Сальниковой, оказывается, с детства судьба сводила.

Вообще, первые три школьных года я был очень примерным учеником, даже председателем совета отряда и свято верил в пионерские идеалы. Вот только излишняя чувствительность подводила. Хотел на день рождения одноклассницу пригласить, очень она мне нравилась, даже сейчас помню, что ее Галя Лучко звали. Но в школе застеснялся подойти. Ждал, ждал на вершине сугроба после окончания уроков, пока меня самого домой родители не забрали. Как-то я ее пропустил от волнения, весь продрог и, естественно, заболел. Вот вместо дня рождения и провалялся в кровати.

Ну а потом – здравствуй, школа 49, и реальность бытия. Вот там жизнь моя изменилась сильно. И где-то уже в классе шестом, классно-уличный друган Шурка Тарас спас меня от встречи с низко натянутыми проводами, вовремя подбив ноги и опрокинув на спину. Куда-то мы на крышах вагонов ехали в краснодомовской компании. Они меня тогда в первый раз с собой взяли и, по—видимому, от эйфории присутствия и от страха я начал демонстрировать лихость. Подскакивать (может, дурная украинская кровь заиграла?) и что-то выкрикивать (вряд ли фразу: «кто не скачет – тот москаль».) Ну, и если бы не Шурка, то и превратился бы в скакуна без головы!

Он случайно (к моему большому счастью) оказался моим соседом по парте, когда в четвертый класс я уже пошел в 49-ю школу, которая тогда представлялась на окраине города. Контраст с первой образцовой был чудовищным. Раньше по утрам нас встречала директриса по фамилии Безобразова, заслуженная учительница СССР, гладила по головам и некоторых даже целовала в лобик. А в 49-й, начиная с раздевалки, царил закон улицы.

Бараки и самострой, с одной стороны школы в сторону Которосли, и квартал старых заводских домов (от угла улиц Свободы и Толбухина к заводу топливной аппаратуры) во многом определяли специфику школьного контингента. Особенно своей дурной славой был знаменит этот перенаселенный квартал, здания которого, когда-то красного, а теперь обшарпанного цвета и дали ему название.

В классе на мое удивление «куда я попал?» смеялись и говорили, что мне еще повезло. Вот года два назад в три смены учились, и такое творилось! Но потом, относительно недалеко, но поближе к центру, открыли французскую школу № 42, и всех, кто был получше, туда и перевели. За это оставшиеся в 49-й ученики лупили перешедших при каждом удобном случае (наверно, чтобы альма-матер не забывали!)

Переход был вынужденным, нам впервые и довольно неожиданно (для меня, конечно) дали отдельную, да еще и двухкомнатную квартиру в новом доме, на тогдашней окраине Ярославля. Теперь эти представления смешно даже вспоминать. До нового дома пешком от исторического центра ну максимум полчаса ходьбы было. А в то время считалось – глушь, за ним только Вокзал и Всполье! Теперь эту территорию занимают сплошные жилые кварталы. А тогда гнездились разбросанные вкривь-вкось маленькие деревянные домишки с огородами.

Однажды, провожая папу на вокзал, мы с мамой на обратном пути даже ежонка там поймали (и как вы думаете, где он поселился? Конечно, у нас под кроватью, шуршал по ночам, спать не давал, чавкал чем-то и воздух отнюдь не озонировал).

По короткому пути в школу я должен был проходить дворами через квартал этих самых красных домов. Если бы Шурик был не оттуда, а его старший брат у краснодомовцев не ходил в авторитете, мне пришлось бы очень несладко. Особенно с моими представлениями, принесенными с собой из прошлой школьной жизни. Я там первый и последний раз в жизни занимал ответственный общественный пост. И, будучи председателем пионерского отряда, поднимал руку на контрольной и, гордый собой, сообщал учительнице, что Витя с соседней парты списывает! Своего же однодворника Витьку Колбасника закладывал. До сих пор стыдно! И он меня даже не побил.

А тут у меня сработал инстинкт самосохранения (а, может и реально мудрость предков – не следует приходить в чужой монастырь со своими уставами). То есть, не нужно высовываться на уроках, тянуть руку, показывая готовность к ответу, и вообще, необходимо как можно меньше напоминать старательного отличника. А лучше всего – положить голову на скрещенные на парте руки и делать вид, что дремлешь. И тем самым как бы провоцировать училку задать тебе внезапный вопрос – а о чем это мы сейчас говорили? Но я-то только вид дремательный делал, а сам прислушивался ко всему происходящему. И был готов правильно прореагировать. А за такой ответ, да еще и на экспресс-вопрос получить 5 в журнал – святое дело и законная добыча!

А с другой стороны – первым на переменах ни в какие разборки не лезть, но никому и ничего не спускать. Пару раз приходил домой весь в синяках и быстро заработал в классе репутацию психа. Кому-то пеналом нос разбил, сам от себя не ожидал. До этого во дворе на Собинова мы только боролись с Витьком, для выяснения – кто сильнее!

Правда, при виде явной несправедливости я сразу вспыхивал и хватал в руку, что попало. За что и заработал первое прозвище – Игореха психованный. Но никаких особых драк в этой образцовой Первой школе на переменах вообще не было. Все культурно гуляли парами! Через несколько лет, встретившись случайно в пионерлагере с моим соседом по парте и по паре Сережкой Лесным, вспомнили этот позорный для нормальных пацанов факт и даже не могли себе представить, что мы могли это делать!

Но зато уже через месяц после перехода меня впихнули в футбольную загородку краснодомовских дворов со словами: «Это Литва, Тараса кореш». Там постоянно рубились в дворовый футбол. Ну и как самого неумеху, поставили на ворота. Хорошо, что они были маленькие и в основном надо было подставлять под мяч самого себя. И главное – не бояться, что сейчас нос разобьют! (Вот трусом я никогда не был, поэтому и прижился, набираясь по ходу дела дворовой лексики, нельзя было из коллектива выделяться.)

А уж потом, потолкавшись пару лет таким манером и научившись попадать по мячу, поиграв без суеты и толкучки трое на трое в коробочке, я перебрался на площадки побольше, определившись окончательно в полузащиту. И там играл долго, в том числе и на настоящих полях, рядом с моим соседом по парте Шуркой, у которого любовь к футболу была на первом месте. Кстати, сильно спасая его от бытового дворового пьянства. Как и меня, впрочем!

«Не, я бы хлебнул, да не могу, завтра игра», – такая отмазка прокатывала. Но не всегда, так как реальный взрослый футбольный мир держался на правиле: «Пивка для рывка, водочки для обводочки!»

К десятому классу быстрое ухудшение зрения и проблемы колена оставили меня без большого футбола навсегда. Но до сих пор тянет выскочить на поле, а любовь и, надеюсь, его понимание остались на всю жизнь! И просмотр хорошего матча предпочту любому театру или кино. И даже книжке, хотя тут многое уже от её содержания зависит и ожиданий от игры.

Таким образом, с внедрением меня в краснодомовскую среду одной большой проблемой в школьной жизни стало меньше, но сколько новых появилось! Теперь они кажутся смешными, но тогда все нюансы отношений с девочками в классе, распределение грузов для совместных недельных походов летом по окрестностям Ярославля во главе с нашей англичанкой Ольгой Сергеевной, даже наличие модного спортивного мешка для посещения тренировок, представлялись очень важными.

Однако, коренная перестройка моего сознания и, соответственно, поведения произошли на удивление быстро. Через полгода я уже требовал у родителей купить мне ватник и фетровые ботинки «прощай молодость», чтобы быть в новой дворовой компании как все! И не выделяться в коллективных вечерних выходах на каток стадиона «Шинник», где, кроме всякого рода забав на льду, проходили разборки разного рода с пацанами из других компаний. Но довольно редко: на краснодомовских мало кто задирался, известность была солидная.

Росту моего авторитета среди пацанов неожиданно способствовала наша поездка с бабушкой в Киев летом после 4 класса. Там жила ее родная сестра Лиза, полненькая разбитная и веселая тетенька, совершенно не похожая на строгую, худощавую и относительно высокую бабушку Лиду. И ее дети с семьями, в общем, вся наша украинская родня, разбросанная по городу. В своей комнатке в коммуналке бабушка Лиза практически не жила – кочевала по квартирам детей и вместе с оказанием им всяческой помощи устраивала «веселую жизнь!», как сама потом смеялась! На мой вопрос, а что это такое и как будет по- украински она отвечала «та, веселя життя, щоб вона им медом не здавалося!». Но на украинском не любила разговаривать, хотя лихо включала «мову» при контакте, с милиционерами. Например, после пересечения Крещатика в неположенном месте, на что сама меня и подбила. И очень не любила природных хохлов за жадность и скопидомство. Называла их редкими жлобами и даже рогулями и нелюдями: «От обжорства лопнут, но с умирающим от голода не поделятся». Видно нелегко ей пришлось в свое время, с двумя детьми и без погибшего мужа. Я её как-то попросил показать мне среди киевских «громодян» пример таких жлобских обжор, но она сказала, что они все в основном на хуторах сидят и «ховаются».

Ее сын Юрий, «гарний хлопець», после армии женился на дочке академика. Как она прокомментировала этот случай, исключительно для меня на мове: «скочив с грязи в князи»!

Академическая квартира около Крещатика, в которой была даже отдельная комната для бильярда и библиотеки (с полным собранием серии «Библиотека приключений», а также Жюль Верна, Фенимора Купера и иных подростковых авторов, фамилии которых я даже не знал), напоминала мне музей.

Неуютно я там себя чувствовал даже с бабушкой Лизой, которая почему-то звалась Карповна, а не Карловна. Смелости не хватило сразу поинтересоваться, почему так? Моя бабушка молчала.

(А за день до отъезда я все-таки решился и задал бабушке Лизе этот, как мне тогда казалось, неприличный, вопрос. Но ее ответ еще больше запутал ситуацию: «Почему? Да чтобы среди этих хохлов немецким отчеством не светиться. Пидмазала тут одного в паспортном столе – вот он мне буковку-то и подправил. Был Карл, царствие ему небесное, стал Карп. Делов-то!» Это как же понимать: значит, папа моей бабушки, а, значит, и мой прадедушка был немцем? Какой ужас! (Подробности этой непонятки потом, уже в Ярославле, выпытывал у своей мамы.)

А Юрина молодая супруга Виктория небрежно продолжала перечислять все сокровища библиотеки. Это было такое порхающее по квартире эфемерное (совершенно не ярославское) создание. Мне она представлялась некой принцессой или феей – обладательницей неисчислимых сокровищ! Кроме книг, у нее были записи первых песен Окуджавы и иных, совсем неизвестных мне еще бардов. Но, к моему расстройству, сам магнитофон (тоже первый раз увидел это чудо в действии) включался очень редко, а на робкие просьбы послушать Булата она странно реагировала: «Давай в другой раз! Надоело.» Как Окуджава может надоесть? В голове не укладывалось. «Та, не обращай внимания, так-то она ничего, не дуже вредная (шкидлива), только не понимает (не разумие ничого) ничего и мявкает много (мявкает богато)!» – так успокаивала меня и характеризовала ее совершенно неудержимая и независимая на язык бабушка Карповна.

(Это уже потом моя бабушка, мне отдельные слова на украинский переводила, а я их записывал и заучивал. Зачем, не знаю, может чтобы потом в Ярославле блеснуть.)

Гораздо привычнее (даже по тесноте) было проживать у ее дочки, ставшей в последствии моей любимой тетечкой Лилечкой. Уровень их жизни мало отличался от нашей. Детей у нее было двое. Младший, Дима, поразил меня тем, что был так похож на меня на детских фото, что я сразу проникся к нему родственным чувством. Но он был еще мальком в моем понимании: не о чем было с ним гутарить.

А вот с моей троюродной сестренкой общий язык мы нашли очень быстро! Почему-то на несколько дней я был подкинут к ней один, без ридной бабушки, в маленькую домик-избушку на самом верху крутого склона горы. Даже улица Нагорной называлась. Внизу лежал Подол. Во дворе росло старое ореховое дерево, увешанное еще зелеными плодами, а, лазя по склону, можно было запросто найти кисленькие ягодки барбариса. Я такую природу в первый раз увидел и был ею просто ошарашен. Но не только ею. Как уже отметил, на хозяйстве осталась только дочка тети Лили Ненка (Корнелия), которая была не так чтобы и старше меня, но уже гораздо самостоятельней. Девочки вообще взрослеют и умнеют быстрее. Так что меня опекала уже вполне себе барышня.

И, пользуясь отсутствием старших, по вечерам во дворе их маленькой избушки собирались ее ухажеры, разбитные хлопцы с обязательной гитарой, выдавая весь приблатненный репертуар Нагорного района и Подола. Я сидел на орехе с открытым ртом. Для меня это был совершенно новый мир! В голове все тексты сразу впечатывались, вот бы в школе так. В итоге я вернулся в Ярославль с полным репертуаром песен, начиная с вариантов «Жил был на Подоле Гоп со Смыком» и кончая всякими слезливо-сентиментальными про молоденьких воров, плачущих над могилой матери или оставленную британским моряком японку. Не откладывая в долгий ящик, я гордо продемонстрировал свои достижения бабушкам, к ужасу моей и к полному восторгу киевской. «Це ж наша кровь!» – заявила она и тут же продолжила мое обучение уже одесским песенкам. До сих пор помню, как она с выражением исполняла: «Я ж тоби не спрашиваю, хто будет платить! Я же тоби спрашиваю, шо ты будешь пить?». И не менее успешно, чем Нэнкины ухажеры. Тем более, что и моя бабушка потом, под легким нажимом, но даже с некоторым удовольствием помогала вспомнить забываемые куплеты – из песенок их молодости.

Вообще, Киев очень сильно потряс меня и значительно расширил представление о жизни вообще и о ценностях и возможностях моего маленького мирка в частности. А главное! – в подворотне около марочного магазина на Червоноармейской из-под полы продавали серии марок со зверушками. Увидеть и умереть от восторга! Да еще из таких таинственных мест, как Танжер, Ифни или Испанская Сахара!

Я был больной филателией с детства. Кто мне может объяснить – почему? И здесь, в этом Эльдорадо, готов был на все, лишь бы ими завладеть. Но финансовые возможности бабушек были не того масштаба. И интересы тоже: посещение кафе-мороженого на бульваре их привлекало гораздо больше. Они меня совершенно не понимали в этом вопросе! В отличие от дяди Юры, который как-то аж 10 рублей мне подкинул на марки, еще и пообещал найти свой старый альбом с колониями. В моих глазах он так и остался всемогущим красавцем-мужчиной. С червонцем в кармане я подошел к продавцам и заявил важно: «сейчас куплю все!» Ох они и ржали. Но на червонец несколько серий выдали. И даже не сильно надули. Главное было спрятать это сокровище от бабушек. (На всякий случай.)

А вот заветных колоний я так и не дождался. Наверное, просто забыл дядя Юра про свое обещание. Кто я был для него? А напомнить я стеснялся, эх, надо было тогда бабушку Лизу на него напустить. Но известно, что умная мысля приходит опосля.

И я все ждал и надеялся на его появление с кляссером (даже находясь уже в вагоне) до отъезда поезда, прилипнув носом к окошку. А как только поезд тронулся, лег на полку лицом к стенке, чтобы никого не видеть. Так обиделся на весь мир. (Потом, через много лет, брательник Дима, в самый последний момент передавший мне на вокзале трехлитровый баллон с квакшами, смог реабилитировать своего дядьку.)

Но из всего нового, приобретенного и запечатленного в голове навсегда, все-таки освоение дворового репертуара (даже при моих никаких певческих способностях) резко подняло мой авторитет. Если бы вы могли себе представить, как меня слушали в пятом классе на переменах и после школы, когда я их выдавал! А слова списать в очередь вставали. Правда, попытка поменять тексты песен на марки не удалась по причине отсутствия последних у малолетних ярославских любителей тогдашнего шансона.

Но вот одно творение нам и самим пригодилось. У моего школьного другана Димки со слухом и голосом было не лучше, чем у меня. Но это ничуть не помешало нам с ним выучить слова жалостливой песни «Они любили друг друга с детства, хотя и были еще детьми» и исполнять ее, завывая на два голоса, во время всяких подпольных мероприятий, которые не заставили себя долго ждать. Уже в 7-м классе в классной стенгазете появилась заметка в стихах, нас бичующая: «Народ ликует и поет, встречая годовщину, – они ж сбежали из рядов, устроили складчину». C карикатурой, изображающей четырех свинюшек за столом с большой бутылкой портвейна и подписью: Литвинцев, Делисовская, Коновалова, Судиловский! Прямо по фамилиям, без имен, ну прямо как в «Крокодиле.» (Долго эту газету хранил, но в первой семейной жизни осталась).

Из этой школы я хорошо помню классную деятельность. Не ту, которая шла на уроках, а в классе – на переменах и после, без вмешательства учителей. Кипела и очень бурно. Но внешкольную, дворовую, помню еще лучше! Она протекала во второй половине дня в компании ближнего круга краснодомовских приятелей: того же Шурки, еще одного моего друга и одноклассника – вышеупомянутого Димки Судиловского (никакое прозвище почему-то к его симпатичной физиономии не прилипало) и его соседа по подъезду Игорехи Шаляпина (погоняло – Шалый). Зачастую я и до дома не доходил, бросали портфели у Димона, быстро молотили оставленный ему обед и на улицу! Благо, что школьную форму еще не придумали.

А вот домашнюю составляющую моего бытия после переезда почему-то не помню почти совсем. А ведь она была, я же приходил в квартиру, чем-то питался (все-таки в большей степени дома), общался с родителями и с бабушкой (много чаще), да и уроки делал время от времени. Перебирал картошку в вырытом нами погребе (загоняли), организовывал (то есть добровольно вскопал землю) под окном маленький садик (с бабушкой коринку сажали, название осталось в памяти, а что представляло из себя это растение – забыл. Потом, через много лет, специально разыскал в интернете – ирга. И уже в Москве на даче в память о бабушке посадили.) Даже ходил за молоком сестре по утрам, до школы, выстаивая длинные очереди с номерным талончиком, зажатым в руке (или с фиолетовым номером – прямо на ладони). Иногда еще исполнял роль караульного на улице около коляски, когда ее вывозили «погулять». Но неохотно и редко, для этого меня надо было сначала еще отловить. Опять кусочек памяти всплыл – куда-то отвлекся от коляски, возвращаюсь, а около неё на задних лапах собака стоит и морду внутрь сунула. Но Ирочка молчит. Я реально испугался, барбоса прогнал – заглядываю, а она спит. Зато потом, уже в сознательном возрасте (но после моего рассказа) начала придумывать, как ей теперь кошмар в виде собачьей морды снится. А она тогда якобы и не спала вовсе, а от страха спящей только прикидывалась. Но это время домашней жизни вспоминается только обрывками: целиком ушел в новый для меня мир. И он меня принял!

Помню, как в классе шестом на перемене, когда наша классная, добрейшая англичанка Ольга Сергеевна, нам что-то воспитательное продолжала внушать, из коридора влетел весь взъерошенный краснодомовский третьеклассник с криком:

– Тарас, Литва, там на нас нижние залупаются!

И мы важно пошли с Шуркой наводить порядок, при этом пообещав по дороге нашей классной потом персонально объяснить, что такое «залупаются».

Или мои спортивные события. Очень удачные – например, выигрыш последнего этапа городской эстафеты среди школьных команд. Герой школы на неделю! (И опять фарт – палочку получил четвертым, а на спуске к Советской площади у Медвежьего оврага первый бегущий споткнулся и упал, второй за него зацепился, а третий стал их обегать. Я был почти у него за спиной, упавших перелетел и меня понесло, как на крыльях!) Или обидные – вышел в финал спринта в городских соревнованиях по 47–48 годам рождения, просил у тренера нормальные шиповки, но тот не дал. Бежал вторым и метров за 15 до финиша часть подметки с шипами оторвалась. Прибежал только четвертым.

Летом, когда меня не отправляли в лагеря, мы (краснодомовские) большой разновозрастной компанией на чем попало добирались до ближайших пионерлагерей, выбирая те, где были свои. И чтобы сыграть в футбол с их сборными, и для обеспечения необходимой морально-силовой поддержки пацанам, если требовалось. Но, как правило, они и сами прекрасно справлялись. И нам ещё и провианта подтаскивали.

Или пропадали на городском пляже на Которосли целыми днями, при этом старшие где-то добывали и подгоняли пару легких фанерных лодок. Вокруг них, как правило, всё и крутилось, включая абордаж с переворотом противника. Но значительно больший интерес предстояло прессовать других, особенно если на них какие-нибудь приличные мальчики своих девочек катали. С мальчиков, как трофей, важно было содрать трусики, чтобы они грозя в наш адрес всеми карами, под радостный гогот на берег голыми вылезали или сидели в воде до посинения. Девочек не трогали (ну почти).

Ну а весной краснодомовские пацаны из всех классов дружно сбегали из школы и отправлялись на обрывчики Которосли. С разбега «на слабо» прыгали (а кто сам не прыгал – скидывали) в еще холоднющую воду, согреваясь потом сигаретным дымком у костра.

При этом я как-то еще умудрялся заниматься вместе с Сашкой Левченко (моим другом в классе и основным соперником по учебе) в секции легкой атлетики и неплохо прыгал и бегал спринт. А с Шуркой – футболом на самом «Шиннике»! С Димкой и Шалым втроем на одном старом велосипеде пускались в однодневные путешествия вверх по Которосли, переплавляя его вплавь через ее притоки. Я их заразил поисками тритонов и прочей водной живности, которую тащил домой.

С ними же и с Тарасом как-то раз забрались в заброшенные строения старого кремля с идеей найти и срезать пряжки с ремней карет. Откуда нам стукнуло в голову про старые кареты – не помню. Но это было не просто, не один день проводили разведку, выбрали небольшое окно, которое фомочкой вскрыли. По одному протискивались туда, спуская первого головой вперед. Потом он следующего принимал – в общем сами себе приключение на одно место придумали не хилое. Вылезать то оттуда первому вообще было очень тяжко. Жребий тянули, мне повезло быть вторым.

Кроме того, я уже так увлекся чтением, что несколько дней в месяц вместо школы целыми днями пропадал в читальном зале соседней библиотеки, заглатывая все, на что падал взгляд. Но путешествия, природа и фантастика – в первую очередь!

Ну а марки (уже писал) – это была просто болезнь! Еще маленький, с улицы Собинова я убегал на Главпочтамт (это было самое страшное нарушение всех запретов, но ничего с собой поделать не мог. Наверное, в первый раз в жизни я именно там увидел изображение марок с фауной) и был способен долго с открытым ртом стоять там перед плакатом с марками венгерских сторожевых собак. А став постарше, также застывать потом у витрины маленького марочного магазина. Как сейчас помню – выставили коллекцию золотых китайских рыбок, но купить можно было только по абонементу, которого у меня, естественно, не было. Какое было горе – видит око, да зуб неймет!

С возрастом не сильно поумнел в этом смысле. Но в Ярославле не было таких неотразимых и экзотических соблазнов, как в Киеве, где я вообще чуть с ума не на почве филателии не сдвинулся. Все знакомые родителей и соседей, все гости знали, что лучший подарок мне – это марки с фауной. Вот иногда что-то и притаскивали. Наверное, в таком хобби соединились мои стремления к географии и животному миру.

После 8 класса в нашем «А» (который учителя называли восьмой «О» – от слова орда) и соседнем «Б» старичков почти не осталось (третий восьмой вообще ликвидировали, не набрали на него новичков). Все мои самые лихие приятели ушли, кто в ШРМ, кто в техникумы или просто в рабочий класс. Потом многие из них либо спились, либо были отправлены в колонию.

Но к нам пришли новенькие, потихоньку перезнакомились, и новая наша компания сложилась уже на школьной основе, включая и моего верного друга Димку. Его заботливая и предусмотрительная мамаша от греха подальше перевела ради хорошего аттестата к знакомой директорше в другую школу. Не сильно помогло – душой (а очень часто и телом) он постоянно был с нами.

Так постепенно краснодомовские (моя уличная «крыша») стали отходить в сторону. Мы теперь и сами постоять за себя могли и досуг себе организовать. И вообще стали уже известной в масштабе города компанией (естественно, в определенной среде).

Хотя до конца школы привычка у меня так и осталась – смотаться вечерком к пацанам и вместе покурить и потрындеть за жизнь, беззлобно задевая прохожих, сидя верхом на лавочке в скверике напротив аптеки на Толбухина.

Не помню уже, кто из наших руководителей страны придумал такую дурь (скорее всего, без Никиты Сергеевича не обошлось), но в последних классах два дня в неделю мы якобы овладевали рабочей профессией на заводе топливной аппаратуры. Это было производственное обучение. И нам за это даже что-то платили. Вот после таких выплат все приключения и начинались. Тем более, что и с завода выходили все вместе, а старшие товарищи, наши наставники, нам уже на собственных примерах показали, что коллективное пропивание заработка – это святое мужское дело.

Последние школьные годы лучше подробно не вспоминать. Вместе с приятелями влипал в такие переделки, что до сих пор удивляюсь, куда и зачем нас заносило. И ведь совсем по краешку ходили, в том числе и по краешку криминала, но каким-то чудом все-таки обошлось. И во время наших наглых набегов на чужие садовые участки за клубникой, и в процессе расколачивания витрины какого-то маленького магазина на темной улочке, где призывно смотрелись запыленные бутылки с бормотухой. (И клубника, и вино нам было совершенно необходимы для организации приема девочек из 4-й школы у Димки, родители которого куда-то уехали. Пыль пустить в глаза! В гостеприимстве не откажешь! Как и в идиотизме.) И в подломленном киоске прямо на Волжской набережной в людный вечер (просто от избытка дурости) и будке-складе спортинвентаря в Бутусовском парке (ниппельных мячей захотелось.)

Однажды вечером на местном Бродвее (бульваре от Волги до Волковского театра) к нам подкатили парни из сильно приблатненной компании, о которой уже давно ходили нехорошие слухи. Предложили выпить за знакомство. Как-то мне хватило ума и знания пацанской политграмотности, чтобы тема «Так ВЫ ЧЕГО, выпить с нами не хотите? А может ВООЩЕ не уважаете?» не была поставлена ребром, отговориться и наших увести.

А вот псевдоблатарей через пару часов милиция взяла всех прямо с поличным. Выпитого не хватило, и начали снимать шапки с прилично одетых прохожих – чтобы тут-же за углом продать и добавить! А если бы мы пошли с ними?

Как правило, и инициатором, и движущей силой попаданий в непонятное (теперь именно в уголовной трактовке этого термина) был Юрка, он же Барон. Не предводителем, а именно эпицентром всяких совершенно странных событий. Наш новый с Димкой дружок из соседнего класса. Он являл собой совершенно отмороженную личность, имел способность непонятно зачем влезать в любую драку, которая вообще нас не касалась, и никогда никого и ничего не боялся. Помню, на танцплощадке в Бутусовском парке стоит в центре чужой заварушки и молотит сложенными в замок руками. Влево-вправо, с развороту! И выражение полного счастья на физиономии.

А, кроме того, он был очень влюбчивым, и по его договоренностям (естественно, от имени всех нас) мы попадали в совершенно разные компании: как в супер положительные, например, с отличницами английской 4-й школы, так и в весьма сомнительные (и это мягко выражаясь) – с какими-то редкими оторвами даже из Коровников. Про Пятерку вообще молчу, как-то на Новый год нас туда втроем случайные девы пригласили, а потом, отбиваясь от заглянувших на огонек их местных приятелей, размахивая в квартире же найденным кинжалом (конечно, махал отступая к двери спиной перед собой Барон) еле вырвались. Чтобы вы его образ лучше представляли, приведу достаточно рядовой случай.

Вечером свистит под балконом. Это был скорее 9-й класс – возраст, когда наши платонические мечтания еще ни во что большее не переросли. И начинает мне туманно нести ахинею про свое назначенное свидание с какой-то санитаркой, готовой ну на все. Он это сразу понял! Но как-то плохо имя ее запомнил, и вообще нам ну совершенно необходимо пойти вместе. Наверняка у нее есть подруга, и тоже такая же раскованная, симпатичная и фигуристая. Которая тоже будет не против!

– Да, именно так она и говорила, – он якобы вспомнил и т. п. и т. д. – Но вот имя забыл – Пошел по второму кругу. – Вроде Даша, но не уверен. Неудобно будет одному то. – И т. д., безостановочный бессвязный поток!

Именно тот случай, когда легче согласиться. Да и интересно, честно говоря, было!

В итоге мы долго лазили по каким-то темным и пустым околобольничным переулкам. Юрка все уверял, что вот-вот он вспомнит, где же это свидание должно состояться. Но все менее уверенно. И вдруг нас кто-то окликнул из телефонной будки: «Пацаны, помогите!» Дверь ее со скрипом открылась, и к нам шагнул мужик, босой и в больничном халате. Он его распахнул, а из живота его торчала рукоятка ножа и текла кровь. А дальше просто повалился к нам на руки, и ничего не оставалось делать, как дотащить его до двери приемного отделения. Хорошо хоть путь туда мы уже представляли. По дороге он вместо благодарности вдруг ожил и бузить начал, умудрился вытащить из себя нож и стал им на нас махать. Но еле-еле и недолго, так как почти сразу же отключился. Юрка финку забрал и мы этого типа неблагодарного хотели тут и бросить, но, дураки, дотащили!

Дураки, потому что потом начались вопросы: это кто, где взяли, как, когда и почему мы его притащили и что мы там вообще тут делали? Последнее – уже в милиции. Вопросы превратились в настоящий допрос. В общем, еще раз подтвердилась народная мудрость: «каждое доброе дело должно быть наказуемо!» А у Юрки еще и окровавленный нож был в кармане. Если бы его отец не был большим начальником в КГБ Ярославской области, мы бы там надолго застряли и, думаю, не только до утра. А так, после перезвонов, нас отпустили, даже без обещания обязательного сигнала в школу.

В итоге поздно, но домой я пришел. Ну и потом бурные объяснения: почему и зачем по ночам где-то надо обязательно путаться без предупреждения, да еще приходить перемазанным в крови! Инфаркта маминого захотел? И т. п. Что-то я врал о помощи потерпевшему прохожему, но не прокатывало.

И на Барона все свалить нельзя было, его и так родители (мама) не сильно любили, в отличие от всегда вежливого и приятного во всех отношениях хитрована Димона. А утром на первой же перемене в школе Юрик мне говорит как ни в чем не бывало:

– Слушай, я ночью вспомнил – там надо было за третьим углом в окошко постучать! Пойдем сегодня, а?

Могу про него и ещё одно происшествие вспомнить. Как-то возвращались они после удачного набега за чужой клубникой с пацаном Коляном (года на 3–4 нас младше из Юркиного двора, который ему в рот с восхищением смотрел и везде за ним таскался) с неполным ведерком добычи по узкой дорожке через болото. А навстречу шли два мужика, которым эта пара подозрительной показалась. И так как на вопросы: «а вы чьи? С какой дачи?» и т. п. у Барона ответа не было, то он недолго думая одному мужику своим коронным сцепом рук залепил по уху сбоку. А второму ведро с клубникой на голову нахлобучил. И дернули они с Колькой вдвоем с тропы через болоту. Хорошо. что оно не глубоким оказалось. Ошарашенные таким развитием событий мужики даже не дернулись их преследовать. А Юркин авторитет в Колиных глазах до небес вырос. (Можете себе представить, мы потом с Николаем в Москве по общей работе пересеклись. Он мне этот случай и напомнил.)

У меня всяких иных происшествий тоже хватало. Самое яркое и пахучее произошло после урока в химической лаборатории. Мы что-то в проходе не поделили со здоровой спортивного сложения девицей – баскетболисткой Кульбакиной (в классе, но за глаза ее звали Бякой). Которая меня на полголовы повыше была и спуска никому не давала, особенно за Бяку. Кто там кого пихнул, трудно сказать. Конечно, она утверждала, что я ее. Думаю, приврала от страха за последствия. Но на шкаф то я полетел, лихо так она меня бедрышком бокранула! И в результате здоровый шкаф от контакта со мной повалился на стену, и все сразу зашипело, завоняло, и лабораторию заволокло дымом. Как еще ничего сильно не взорвалось, удивительно. Там же всякие разные соли, сильные кислоты и щелочи были. К счастью, никто не пострадал, в том числе и я. Шкаф упал дверцами в правильную сторону, и осколки и ядовитые брызги в основном остались внутри.

Мои родители были немедленно вызваны к директору. В итоге сложных переговоров происшествие было расценено как случайность, но только по моей вине. (Нога подвернулась и упал.) И бедный отец долго потом таскал в школу всякие реактивы из института. Это кроме приличного штрафа. А я остался без чего-то обещанного, достаточно существенного, а вот названия этой потери вспомнить сейчас так и не смог.

Но, как ни странно, самыми серьезным последствием моей активной жизни в старших классах оказалась разбитая голова. Это случилось, когда я просто за компанию, от нечего делать, потащился с новой порослью краснодомовских пацанов вечером на каток и нарвался на жесткую драку с пришлыми с Пятерки. Новый район заявился самоутверждаться. Мне до крови голову здорово разбили коньками, хорошо еще, что лезвие прилетело по касательной.

На старших курсах института мы оказались с этим парнем, который меня тогда приложил, в одной компании и со смехом вспоминали эту историю. Он был с механического факультета, но за одной девицей из нашей группы серьезно ухаживал. На всех пикниках худо-бедно бренчал на гитаре и пришелся ко двору, особенно за городом у костра! А запомнился навсегда тем, что как-то познакомил нас со своим приятелем и одногруппником Колей Стаховым. Этот бывший гимнаст небольшого роста тоже очень быстро вписался к нам в компанию и скоро вообще стал своим во всех мероприятиях и сборищах. Потребовалось немного времени, чтобы мы с Димкой (тот был рядом всегда) пришли к единому мнению, что по бесшабашности своей он даже Барона в его памятные школьные годы превосходит.

Но ни о какой особенной собственной удаче или моей прульности я тогда и не задумывался. Вообще, мало о чем задумывался. На моих глазах со знакомыми пацанами случались всякие вещи много хуже разбитой головы или привода в милицию. Фатализм был полный: пронесло на этот раз и дальше пронесет. И это даже у меня, которого в нашей компании всегда считали сдерживающей силой и самым разумным.

Но в 11-м классе Барон уехал, отца перевели в другой город, и накал наших приключений заметно снизился. Надо отметить, что вовремя! Предстояли выпускные экзамены, которые мне неожиданно дали возможность проверить свои способности к мобилизации всех внутренних ресурсов, в том числе и работоспособности в почти экстремальных условиях! У меня за школу была серебряная медаль (почти честно заработанная. Хотя мои ошибки в сочинении и правили коллективно, все равно больше 4 не получилось. А тут ещё физичка мне все грехи припомнила на четыре балла – в общем в притык пролез в медалисты), и я очень хотел попробовать поступить на географию или экономику зарубежных стран в МГУ. Меня действительно с детства тянуло к географии, но не к физической, а например, к географической истории открытия мира.

Когда в школьной библиотеке в пятом классе случайно наткнулся на «Всеобщую историю географических открытий» Жюля Верна, то аж затрясся и не успокоился, пока ее не прицыганил, обменял у равнодушной библиотекарши на какие-то иные книги под предлогом потери. Мне совершенно не было стыдно, я первый за много лет ее оценил и взял читать, пылилась на полке, никому не нужная. И до сих пор время от времени с удовольствием перечитываю и пальцем корешок поглаживаю. (А что с ней после меня будет – лучше и не думать).

Но, как ни странно, еще и к экономике возник интерес. Ну, география, великие путешествия – это в общем-то понятно. А вот экономика? Не знаю, почему, но еще читая исторические книги, я все время удивлялся – а почему про экономику то этих древних цивилизаций в них нет ни единого слова? Хотелось бы понять, на какие средства и как римляне строили свои шикарные дороги и акведуки? До сих пор прекрасно сохранившиеся. Ведь кто-то их проектировал и создавал? Ну, не верилось в картину, которую нам в учебниках излагали – это все рабы под кнутами гнусных рабовладельцев делали. Ну и в продолжении вопросов, а на какие средства содержали и как экипировали армии всех этих древних цивилизаций? и т. д.

А новейшая история? Что сейчас происходит реально в английских и французских колониях? Кроме пустых фраз о «беспощадной эксплуатации коренного населения и бесправных аборигенов» никакой информации. Отец, увидев у меня книгу «Особенности экономики Южного Судана», решил, что я совсем рехнулся. Если бы он еще знал, что я сам ее купил в букинисте, и недешево! На это мое увлечение реакция родителей была примерно такая же, как на мои футбольные тетрадочки, где я переписывал составы всех команд, включая дублеров: «Просто дурью мается, ну да ладно! Все лучше, чем с ненормальными дружками непонятно где мотаться».

Описания всяких путешествий, от Козлова с Пржевальским до Ливингстона, даже их сухие дневники – это было мне интересно. Про Дерсу Узала даже говорить не надо. Как и о книгах про путешествия натуралистов. Я знал, кто такие масаи, тутси, готтентоты, зулусы и даже догоны в Африке, даяки, гуркхи, айны и мяо в Азии. Мог перечислить названия всех основных индейских племен в Америке. Можете себе представить подростка, часами простаивающего у карты мира, которую я сам купил и дома повесил в коридоре? Все столицы всех государств наизусть знал! Сам добровольно выучил. Ну, про страны и даже колонии и говорить нечего. И, стоя спиной к карте, тренировался – называл, а потом показывал их сам себе: от Гамбии до Бутана и от Пуэрто-Рико до Самоа (мне как некая аналогия только подросток Савенко приходит, ставший в последствии писателем и бунтарем Лимоновым.)

Странно, но при всей моей любви к разным живым существам, которой половина второй книги будет посвящена, зоология или биология вообще не всплывала в моих планах. Но всё когда-нибудь кончается. Кончилась и школьная, в общем то очень вольготная и веселая жизнь.

Студенческие годы («заловили аспида, руки ему за спину и зачем-то бросили в этот Технолог»)

Родители (мама в основном) как узнали, что вопрос с поездкой в Камбоджу на год почти решен, начали меня усиленно обрабатывать, чтобы я в их отсутствие остался дома в Ярославле. То есть тут и поступил в ВУЗ. Хотя до этого очень поощрялось желание уехать учиться в Москву.

Давили на сознательность – если бабушку любишь, ей же надо помочь с сестрой справляться! И пряник подвешивали: марки со зверушками отовсюду привезем, а еще и магнитофон, приемник, джинсы. И торжественное обещание давали, обязательно в Москву через год отправить (но уже повзрослевшим и поумневшим) для поступления! А, может, и перевестись можно будет? Да точно, можно! Время… а что такое год? Так он же пролетит быстро, и сам не заметишь!

Я бабушку действительно любил, может, даже больше родителей. И даже не магнитофон и шмотки, а портативный приемник и, конечно, марки мне душу грели. Хотелось всякие радио свободно слушать, и не столько политику, сколько Галича и другие запрещенные песни бардовские, ну и прозу, типа Алешковского – тоже. В общем, в итоге я поломался, поломался – и поддался.

А пока, в ожидании прекрасного будущего, чтобы в армию после 11 классов сразу не загреметь, надо было поступить куда-нибудь в Ярославле. А выбор был не особенно велик: Мед, Пед и Технолог. Врачом я себя представить не мог. Поступление в Пед, что на географию, что на английский (особенно последний) было бы просто в жилу. Но вот от армии – совершенно не спасало! А туда я вообще идти не хотел. Единственный институт, где была военная кафедра, – Технологический (ЯТИ). Это и решило дело.

Документы я отнес на химический факультет, так как механический был ну совсем не про меня, потому как требовал наличие способностей, которых у меня не было, в частности, к черчению. Еще в школе я понял, что изображение чего-либо на чистом листе бумаги – это не мое (даже домашнее рисование за меня в школе Димка делал, обязательно что-то долго выпрашивая за это, но все-таки малевал в последний момент), ну никоим образом не мое!

Также и к железкам и всяким механизмам никакой тяги с детства не было; вот всякая живность – совсем другое дело!

А какое может быть черчение на химии? Так я наивно думал. И как же я ошибался! К тому же, органическая химия в школе мне давалась на удивление легко! Ну годик то запросто продержусь, самоуверенно решил.

Еще в присутствии родителей я, сдав на пятерку один профильный экзамен по химии, в институт поступил, и меня, как и других медалистов, отправили до начала занятий на реставрацию Волковского театра. Вернее, его крыши. Работа была не бей лежачего. Отметился с утра и свободен. У них самих какой-то застой был, чего-то вовремя не подвезли. Хочешь загорай тут или с новыми друзьями в город (на пляж и т. п.) подавайся. И за знакомство с ними Волковскому театру большое спасибо!

В итоге папа с мамой, спокойные за меня, поехали в Камбоджу исполнять «интернациональный долг», то есть зарабатывать чеки на машину – папину мечту. А я остался ждать начала студенческого учебного года, дав им ряд клятвенных обещаний: бабушке во всем помогать, нервы ей не мотать (имелось в виду, как маме), сестру не обижать, отца в институте не позорить и т. п.

И сразу после их отбытия все прелести жизни только с бабушкой и в отдельной комнате стали очевидны. Может, поэтому, осваиваясь в новых условиях и имея возможность свободно валяться на диване с котом и читать в свое удовольствие, а также приглашать к себе кого и когда хочу, год прошел практически без ЧП.

Свободно распоряжаться собой и своим жильем – это был такой огромный плюс, о котором я раньше и понятия не имел. Я же впервые получил возможность жить в отдельной комнате. Где можно было закрыть дверь изнутри! И приходить со своим ключом, без всяких допросов.

Наше семейство только недавно получило эту трехкомнатную квартиру, в которой в моем распоряжении, к сожалению, был только диван в общей проходной комнате. До этого было еще хуже – маленькая двушка на первом этаже. А начиналась моя жизнь вообще в коммуналке, в деревянном двухэтажном доме на улице Собинова. И детство протекало в единственной комнатке и в длинном коридоре с общей кухней. Вернее, в основном в полутемном коридоре, где мы втроем и играли, а иногда и крыс гоняли. Остается упомянуть единственный туалет на семь комнатушек.

Бабушка у меня действительно была золотая, да и я старался нервы ей особенно не трепать. Так мне тогда казалось. Но по сравнению с тем, что творили с домашними мои приятели, это так и было. Да и я ей был нужен рядом чисто для психологической устойчивости и уверенности. А вдруг что случится? А она и не одна! То, что бабушка просила, делал. Всякие походы в магазин, вынос мусора, ну разве что поворчав слегка для порядка. А вот в присмотре за сестрой (восемь лет разницы) толку от меня явно мало было.

Разве только когда меня вызывали в спорных ситуациях. Устав бороться с Ирочкой по каким-то принципиальным вопросам, бабушка взывала к моему якобы третейскому вмешательству. Например, по утрам: «Игорь, ну скажи ты ей, она опять не хочет» что-то там надевать в школу, какую-то шапку с завязками или теплые штаны». И я появлялся заспанный и мрачно, но грозно занимал нужную бабушке сторону.

Но миром моей маленькой сестры я совершенно не интересовался. Училась она во французской школе хорошо, с бабушкой в целом ладила, что еще надо?

По сравнению со школьной жизнью (как я уже отмечал), степень моей свободы и самостоятельности резко выросла, но и потребности увеличились еще больше. Карманные деньги мне стали очень нужны. Конечно, что-то я получал дома официально, а иногда и выпрашивал ещё немножко сверху у бабушки. Но надо-то было в разы больше!

Одна причина была достаточно специфическая. Я еще в школе подсел на книги: моя мама, очень хороший терапевт, перед отъездом познакомила меня со своей постоянной пациенткой, которая чем-то важным заведовала в центральном книжном. Так что после каждой стипендии я бежал к ней, получал доступ к новинкам, которые до прилавка никогда не доходили, и половина денег сразу там и оставалась!

И еще я был фанат марок фауны, правда, в Ярославле с этим хобби было особенно не развернуться, но в маленьком отделе филателии все-таки что-то появлялось время от времени. Хотя это были незначимые траты по сравнению с книжными и бытовыми расходами.

Несколько слов о последних. Они были достаточно внушительные, поменьше пока, чем на книги и марки, но уже почти сопоставимы. Частое коллективное распитие всего, что можно и нельзя было пить, уже практиковалось очень активно. И скидывание для начала по рублю редко этим и заканчивалось. А вообще-то хорошее тогда было для студента время: червонца было достаточно на поход в ресторан. А повышенная стипендия составляла 45 руб.! Не баран чихнул.

Поэтому, хотя лекциями я себя не сильно утруждал, во время сессий пахал как зверь. У меня это получалось, и мне даже нравилось – взяться и выучить незнакомый материал за три дня да еще и по чужим лекциям! В голове аккуратно разложить по полочкам и на экзамене красиво и внешне легко выдать!

Я еще во время школьных выпускных экзаменов к этой методе – быстрого и эффективного поглощения знаний – самостоятельно пришел, борясь за медаль. И даже научился спать как йог, не больше 3–4 часов в сутки. Для промежуточного отдыха (между штудированием отдельных тем) по 20–30 мин представлял себя облачком в небесах или птичкой над безбрежным океаном, реально чувствуя себя после таких медитаций полностью отдохнувшим. Вот так и вникал (и даже с интересом) в школьный, давно и напрочь позабытый, материал.

Обнаружив в себе такую способность, я активно стал ее эксплуатировать и дальше. Правда, требовалась специфическая подготовка. Так как своих лекций у меня за редкими исключениями не было, то заранее надо было договориться с какой-нибудь аккуратной сокурсницей из другой группы с хорошим почерком, чтобы не пролететь в последний момент в их поисках. И тут иногда помогали дефицитные книги женской тематики (тогда это было искусство!), но больше – личное обаяние. Иногда и без всяких «шуров-муров», уважительного отношения хватало. Скоро система была выстроена. Утром перед экзаменом я уже знал о предмете почти всё! Правда, потом это всё так же быстро и вылетало из головы, но это же потом! Пятерка то уже стояла в зачетке!

Выше я отмечал, что начиная со второго курса меня только материальный стимул и заставлял выкладываться на сессиях на полную катушку. Стипендию я мог получить или высшую или никакую. А получать то ее очень хотелось! Пример первой сессии стоял перед глазами. И наглой самоуверенности пока хватало. Я, с полной верой в себя, брал незнакомые лекции и впихивал в свою голову за несколько дней перед экзаменом весь содержащийся в них материал. Иногда он был изначально абсолютно новым. Но это не имело значения и только повышало спортивный интерес. Ну, а на экзаменах оставалось сначала вспомнить и хорошо проработать билет, а потом донести содержание ответов до препода. И, как правило, мне удавалось делать это так убедительно, что у «матросов не было вопросов».

Уже на первоначальном этапе анализа студенческого периода я пришел к выводу, что, кроме этого субъективного фактора, еще два объективных (известная фамилия и грамотные шпаргалки) очень помогают. Иногда совсем неожиданно и, к счастью, в критических ситуациях.

Фамилия моя в институте была действительно хорошо известна. Но совсем не потому, что мой отец доцентом на механическом факультете работал. Экая невидаль, доцентов в Технологе хватало. И не потому, что мой родитель репутацию в студенческих кругах специфическую имел, гоняя в хвост и гриву бедолаг, проходящих через его кафедру металловедения.

А реноме принципиального и неподкупного препода, увы, все меньше котировалось. Время-то уже было застойное. Не туда ветры перемен дули. На меня жертвы его принципиальности даже приходили специально посмотреть. Хорошо, что только посмотреть. Могли бы, особо нервные, и приложиться к физиономии!

Но им, в основном, было просто интересно разузнать, а какой же сын вырос у такого деспота из прежнего времени. Особенно мой папочка прославился, когда старшего Жоркиного брата Виктора несколько раз выгонял с пересдачи. Никакие уговоры и подходы ни коллег, ни мои, ни мамины не действовали. Довод у него был один, но железный: «Так он же вообще ничего не знает, как же я могу тройку поставить?»

Единственное – не стал принципиально упираться, когда его коллега по кафедре все-таки у Виктора экзамен принял (четверку поставил – на пять не решился, однако).

Так что дело было вовсе не в отцовском доцентстве. Только в нашей группе было с десяток деток, у которых родители в институте сильно покруче были: профессора, доктора наук, кафедрами заведовали или отделами. А у Жорки отец вообще был в масштабе города известной фигурой.

Но только мой отец, поступивший учиться сразу после войны, был единственным Сталинским стипендиатом ЯТИ, его знаменитостью. И многие, теперь уже пожилые, преподы это еще хорошо помнили. А другие, его возраста, вместе учились и потом тоже преподавать стали. Так что тень славы отца и на меня иногда падала и выручала.

Иногда в Технологе меня посещали грустные мысли на тему, а что было бы, если бы?.. Скорее всего, в МГУ я бы и поступил со своей серебряной медалью на географию или на экономику зарубежных стран. Профилирующие дисциплины – и география, и математика у меня от зубов отскакивали. И с каким удовольствием бы учился!

Но, честно говоря, сам виноват, что после первого курса не настоял на своем. А двух лет имитации учебы в Ярославле, к которой я уже с успехом приспособился, мне хватило, чтобы не особенно дергаться для того, чтобы из этой колеи выбраться. Привык как-то: друзья, подруги, команда КВН, так меня эта ситуация и засосала. Да я про это уже выше отмечал.

Ну вот круг воспоминаний, начатый с обзора (взгляда сверху) студенческой жизни, провел вас через детство и школу и опять к институту вернулся. И теперь остается (согласно собственному решению) перейти к серьезной проработке всех фактов. Начнём с самых неординарных.

Страшный месяц в Тамани

Летом поехали в Тамань, оформленные от института как сборный студенческий отряд для работы в садах и виноградниках. В основном, в него входили все наши приятели-знакомые однокурсники и совсем небольшая групка пятикурсниц.

Привезли нас на место уже к вечеру и поселили в пустом здании какого-то прибрежного поселка. В одной длинной комнате с окнами на степь на полу на матрасиках спали парни, в другой – девицы. Начальство – в отдельных помещениях этажом ниже.

Утром встали, а море рядом шумит! Ну, все к нему и побежали до завтрака, никто больше ни о чем и не думал. Мы с Колей Ивановым как бывшие легкоатлеты самые первые в воду влетели. А место-то было незнакомое, и угодили мы прямо на длинную подводную песчаную косу. Все идем по ней и идем, и по-прежнему довольно мелко, а когда стало по грудь – поплыли. И не так далеко и заплыли, когда вдруг начались странные вещи. Откуда-то взялось очень сильное течение, которое потащило нас прямо в море. Попробовали встать, а дна под ногами нет, да и течение такое, что против него, как ни старались, не выгребли. Еще и штормило немножко, но не это было главное. Нас несло от берега, а мы не могли ничего сделать, не получалось вернуться, хотя и старались плыть обратно изо всех сил!

Те, кто находились сзади на косе, отчаянно орали, там тоже началась жуткая паника. Почему – было совсем не понятно и тем более страшно! Волны казались огромными, мы с Колей, уже почти обессиленные, держались вместе, когда он что-то выкрикнул и вдруг сразу и внезапно отключился. Вот плыл рядом мой друг Коля, отплевывался и ворчал, что плохо дело, сильно выдохся, а я утешал – сейчас перевернемся на спину, отдохнем, далеко то не унесет. А потом он вдруг меня рукой за плечо прихватил и замолчал. И плыть перестал. Я к нему повернулся, пытался голову на плаву держать, что-то говорить, но он просто молча висел на мне. Рост у него был под два метра, ну и вес соответственно под 90 кг. Из меня пловец тот еще: с маской и трубкой могу плавать сколько угодно, или на спине, в общем, когда дышать можно без помех. А так – всякими брассами, кролями – на средне-никаком уровне метров на 50-100 хватит и пипец, дыхалки (как говорил мой тренер) не хватает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Джеральд Малкольм Даррелл – великий натуралист-любитель и известный английский писатель (читайте вторую книгу этой серии, где я разбираю странные случаи, имевшие место и в его жизни).

Вернуться