Борис Батыршин
Первоград

© Батыршин Борис

* * *

Вместо предисловия – об авторах этой книги

В ноябре 2012-го ушел из жизни Петр Курков. Человек с неуемным воображением, безграничной фантазией; его хорошо помнят ветераны КЛФ-ов (Клубов любителей фантастики – было такое движение в 80-е годы прошлого века). Помнят и те, кто основал в начале 90-х общероссийское движение ролевых игр и так называемых толкиенистов. Рассказы Петра появлялись на страницах журнала «Техника – молодежи» и в сборниках фантастики 90-х. А кое-кто из ценителей интеллектуального чтения не забыл еще редакторскую колонку в компьютерном журнале «Подводная лодка» – там Петр публиковал свои эссе.

Персонаж по имени Александр Казаков впервые появился на страницах «Третьего Меморандума». Главная идея, сюжет и, собственно, литературное воплощение, принадлежали Петру; часть глав добавил значительно позже и автор этих строк.

Моя роль в создании «Третьего меморандума», кроме упомянутых уже глав, сводится по большей части к систематизации и обработке заметок и отдельных кусков текста из архива П. Куркова. Ну и, разумеется, к «обращиванию мясом» некоторых фрагментов сюжетного скелета. Однако же, изрядный процент авторской работы здесь все-таки присутствует, что и дает мне право считать себя полноценным соавтором.

Кроме Петра, к «Третьему Меморандуму» были причастны еще двое его сокурсников по Литературному институту. Но, увы, их имена и степень участия в создании романа мне достоверно не известны. Знаю лишь, что каждый из них «вел» своего персонажа – Маляна и Валери; скорее всего, их участие свелось к придумыванию характеров персонажей и линий их поведения. Эти их герои так и остались на страницах книги – в отличие от персонажа Петра. Все, кто хорошо знал его, помнят, что Александр Казаков – неизменный псевдоним для эссе и публицистики, для игровых проектов и фантастических произведений; автор неизменно ассоциировал себя со своим созданием, причем так, что порой трудно было различить, где действует, пишет, говорит Курков, а где – Казаков.

А теперь несколько слов о самом романе. В наше время читатель пресыщен разнообразными фантастическими произведениями о «попаданцах» и «робинзонадах», в основе сюжетов которых лежит идея о переносе группы людей в чужой мир. Как правило, это наши современники, отягощенные полезными в иномирных приключениях знаниями и умениями. Ну, наверняка ведь читали: спецназовец, исторический реконструктор, мастер-фехтовальщик, инженер-самодельщик, крутой бизнесмен с навыками антикризисного менеджмента…

Так вот, ничего этого у героев «Третьего Меморандума» нет. Нет у них и специальной «выживальщицкой» подготовки, как у школьников из хайнлайновского «Тоннеля в небо». Герои этой книги пришли из той эпохи, когда вообще мало кто слышал термины «выживальщик» и «постапокалипсис». Получается – это самые обычные люди. А ещё они молодые, как и авторы книги на момент ее «старта»: студенты, почти подростки, за спиной у которых в лучшем случае несколько курсов советского ВУЗа да пара лет в армии, причем отнюдь не в десанте. Это важно: герои «Третьего Меморандума» явились в чужой мир из середины 80-х годов прошлого века и принесли с собой образ мыслей, идеалы того времени.

В советские времена почти не писали и не издавали «боевую» фантастику, зато в большом почете была фантастика социальная. Почему так получилось – тема для отдельного разговора. Пока же стоит упомянуть о том, что герои «Третьего Меморандума» решают в основном вопросы социального устройства своего маленького сообщества. И делают это в меру разумения и воспитания, полученного дома, на Старой Земле, в родной стране – Советском Союзе. Поэтому и действия героев книги следует воспринимать через призму 80-х. Сейчас все мы, даже выросшие в те годы, уже стали другими.

Так что для читателя эта книга будет еще и экскурсией (а для кого-то – желанным возвращением) в последние годы СССР – с тогдашними представлениями, взглядами, порой штампами, заблуждениями. И, конечно, идеалами и мечтами. Мы ведь умели тогда мечтать, и не только о персональном благополучии и «успешности», помните?

Конечно, в книге есть и схватки с чужой, опасной природой, и столкновения с людьми, ставшими в этом мире опасными врагами. Но главное все же – те представления о справедливости, добре, порядке и устройстве общества, которое пытаются реализовать герои.

Мир «Третьего Меморандума» продуман до мельчайших деталей, и отнюдь не все они вошли в эту книгу. Астрономия, древняя и новая история, животный мир, география… Перечисление рискует затянуться – так что лучше уж предоставлю судить об этом читателю.

Да, и вот еще что. Речь персонажей «Меморандума» пересыпана словечками, цитатами, понятиями, напрямую заимствованными из популярных в их среде фантастических произведений. Это относится и к знаменитому казаковскому «мн-э-э…» – прямому подражанию Юрковскому из «Стажеров» братьев Стругацких (большинство заимствований как раз из их книг), и к терминологии вроде «Бойцовых Котов», «Следопытов» и прочего, и к географическим и астрономическим названиям. И дело тут не только в литературных пристрастиях авторов – просто в той среде, откуда вышли персонажи (впрочем, и сами авторы, чего уж там…), это считалось в то время своего рода признаком хорошего тона. Мы воздержимся от того, чтобы снабжать ссылками эти заимствования – ищущий да обрящет…

Борис Батыршин

I глава

Предчувствиям не верю и примет

Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда

Я не бегу. На свете смерти нет.

Бессмертны все. Бессмертно все. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.

Мы все уже на берегу морском,

И я из тех, кто выбирает сети,

Когда идет бессмертье косяком.

Арс. Тарковский

Из света и тепла, с трудом преодолев размахавшуюся стеклянную дверь, я вылетел в моросящий сумрак, прошлепал по лужам, втянув голову в плечи. Ничего хорошего и сегодня не произошло… то есть уже вчера, пятнадцать минут, как вчера. А впереди ждало только надсадное зудение родителей. Я бы не пошел домой, если было бы куда идти. Смурно на душе. Ах вы, комплексы мои…

Вот под этими деревьями, густо обступившими тропинку и скрывшими ее от хирургического света фонаря, я в детстве боялся проходить. Сначала мерещились призраки, потом – хулиганы. Всегда боялся хулиганов, будучи сам розовой соплею… Опять комплексы.

И тут все пропало. Темнота, глухота, полное онемение всякого рода чувств, так что нельзя ни паниковать, ни удивляться. Подержав в таком состоянии с минуту, отпустило.

Отпустили?..

Мокрый, оторопевший, я стоял посредине маленькой комнаты, грязными ботинками на мягком пружинистом ковре. Розоватый свет лился с потолка. В одном углу – глубокое мягкое кресло, извечная мечта, в другом – книжный шкаф. Ни окон, ни дверей, довольно странное ощущение. На стене – картина. Как только я ее увидел, сразу понял, что произошло. Это было бы смешно, если бы не было так невероятно, и все же нервное хихиканье вырвалось – видно, анестезию эмоций сняли. Слишком много раз в своих мечтаниях, убегая от действительности, я представлял себе перенос горстки людей неким сверхразумом на иную планету.

Бредовая идея? Но если так, то зачем, скажите, на стене «Сказка королей» Чюрлениса? Два волшебника в коронах склонились над крошечным сверкающим городом. Один король белый, другой – черный.

Я подошел, сел в кресло. Молчание затягивалось, меня начал охватывать мандраж. А вдруг эксперимент на этом и заканчивается, и я – не потенциальный правитель нового человечества, а подопытный кролик в клетке?

– Дальше что? – Мой голос прозвучал неуместно, но хозяева немедленно отреагировали.

* * *

ИНСТРУКТАЖ ЦЕНТРАЛЬНОГО ИЗБРАННИКА

Дальше будет жизнь. Вы, Александр Казаков, избраны одной из фигур нашего воздействия. Цель этого воздействия должна быть вам безразлична. Наша сущность также должна вам быть безразлична. Средства нашего воздействия – а именно, данный Перенос – в значительной степени адекватны тем, что неоднократно порождались вашим сознанием. Это (в числе прочего) и стало причиной выбора вас в качестве репера одного из полигонов нашего воздействия. Вам предстоит жизнь на планете, достаточно отдаленной от Земли, для того чтобы сделать вопрос возвращения неактуальным как минимум на несколько сотен лет.

Вместе с вами на эту планету будет перемещено значительное число индивидуумов. Преимущество при этом отдается особям, не достигшим возраста, именуемого у вас зрелым. Хотя здесь возможны отдельные исключения. Полигонов будет несколько. Население каждого из них распределяется по определенной площади в составе групп различной численности.

Особи, подвергшиеся переносу, делятся на две группы: «матрицированные» и «единственно сущие». Матрицированная особь – это идентичная копия особи, оставшейся на Земле. В случае гибели физического тела либо матрицированной, либо исходной особи, ее личность сливается с личностью двойника независимо от места его пребывания. Окончательно личность матрицированной особи гибнет лишь при гибели обоих тел.

Единственно сущая особь не копируется, ее гибель полна. Вместе с тем, единственно сущая особь обладает тем, что в вашей культуре назвали бы биологическим бессмертием. Под этим термином следует понимать остановку биологического старения организма по достижении особью тридцатилетия. Кроме того, единственно сущие особи обладают практически полным иммунитетом к известным болезням, а также лишены наследственных патологий, хотя бы и имевшихся до момента начала воздействия. Однако, они могут получить травмы, ранения, могут и быть физически уничтожены точно так же, как и любая другая особь. Предупреждение – никаких манипуляций с психикой единственно сущих особей не проводилось и не будет проводиться впредь, однако невозможно заранее предсказать, как трансформируется психика особи по мере осознания ею факта своего бессмертия.

Ни матрицированные, ни единственно сущие особи всех полигонов не имеют представления об этих своих особенностях. Единственным исключением являетесь вы – репер, центральная единственно сущая особь одного из полигонов. Кроме того, вам будут известны все единственно сущие вашего полигона, то есть всех групп, расположенных в пределах трехсот километров от реперной точки. Также вам дозволяется привлечь с собой определенное количество матрицированных и единственно сущих особей, однако гарантии того, что данные особи с самого начала окажутся в сфере вашей досягаемости, не дается.

Предупреждение: ваше избранное положение репера еще не означает, что вы по умолчанию становитесь лидером вашего полигона. В вашем распоряжении будут магнитные ключи от хранилищ материальных ценностей, предоставленных вашей группе. Эти ключи персонифицированы и будут действовать только в ваших руках. Подобное положение дел сохраняется в течение семидесяти двух часов после момента начала Воздействия, после чего коды распознавания ключей и хранилищ уничтожаются и они становятся доступны любой особи любого из полигонов.

Необходимо предупреждаем о возможности взаимодействия как разных групп полигона, так и самих полигонов между собой.

Ваш полигон, как и все остальные, будет снабжен необходимым набором имущества, оборудования и материалов, которые позволят группам поддерживать свое существование. Кроме того, в их распоряжении будет достаточно значительный, хотя и конечный запас продуктов питания и расходных материалов. Этого запаса хватит для комфортного существования колонии примерно в течение двух лет.

Поскольку ваша группа является для данного полигона центральной, то и уровень ее материального обеспечения несколько выше, нежели у остальных групп. Приблизительный список имущества, хранящегося на складах, будет вам предоставлен.

Предупреждение: уровень технологий, которые будут предоставлены как вашему полигону, так и всем остальным, в минимальной степени отличается от привычного вам. Его можно с известным приближением уподобить уровню, достигнутому на вашей планете к 50-м годам 20-го века.

В вашем распоряжении будет некоторое количество научно-технической и естественнонаучной информации, большая часть из которой скорее всего не будет востребована ни вами, ни вашими спутниками, ни кем-либо еще в обозримом будущем. Вам следует отнестись к этому факту со всей серьезностью, учитывая имеющуюся уже у вас информацию о единственно сущих.

С момента Переноса наше вмешательство исчерпывается, однако это воздействие не будет прекращено нами никогда. У вас есть возможность задавать вопросы, но лишь касающиеся затронутых выше тем. Кроме того, у вас есть возможность взять с собой двадцать пять килограммов личных вещей из числа тех, что находятся в вашем жилище на данный момент.

Что касается подбора личного состава вашего полигона: вам дозволяется привлечь десять матрицированных и три единственно сущие особи в возрасте от двенадцати до двадцати семи лет. Остальные особи вашего полигона будут отобраны с учетом вашего реперства, однако вы не будете поставлены в известность об их составе и лишь в самых общих чертах – о численности. В вашем распоряжении – два часа. Можете задавать вопросы.

* * *

ДНЕВНИК КАЗАКОВА

Изд. Первоградского Университета, 2186/199 г. т. э.

«…Мне неудобно вспоминать себя в последние минуты в том розовом отстойнике. Сидел в кресле, стиснув кулаки, и меня швыряло из крайности в крайность: я то грезил планетарным могуществом, то отчаянно праздновал труса: «Скинут! Убьют! Ничего не выйдет, и все подохнем с голоду!». Мысли расползались: «В армии отделением-то не мог. собрать своих в кулак. Может, сразу отстраниться?..». Тут еще история, как в анекдоте: «Ольгу твою «переведем», а куда – не скажем». Вот и давай, отстраняйся. Короче, тот коктейль из предвкушений, опасений и ольгований мне после стольких лет кажется чем-то нереальным.

Самое забавное, что моральный аспект предстоящего выбора почему-то затмил тогда все остальное – вместо того чтобы лихорадочно обдумывать вопросы к Ним, вместо того чтобы спокойно, взвешенно оценивать каждого из своих избранников, в голове мелькала какая-то ерунда: а имею ли я право подвергать своих друзей такому испытанию? А чем обернется для каждого их них этот выбор – ведь я, конечно, заберу их одних, без родных, близких, руководствуясь лишь тем, что знаю об их привязанностях – здесь и сейчас? Вспоминались сказанные когда-то слова о том, что у Лени Крапивки, например, есть какая-то давняя подруга, даже не в Москве – старая школьная любовь, которая уже вышла замуж, но он все. А что мы, по сути, знаем о жизни друг друга, за исключением той, что у нас на виду, в нашей теплой компании со Стругацкими, словесными играми в придуманные миры и песнями под гитару?

Вот, примерно так. А потом оказалось, что последние четверть часа из выделенных мне двух стремительно катятся к финалу, и я принялся лихорадочно корректировать итоговый список – не опоздать! Успеть! Учесть все! Помню последнюю мысль – мало кто из наших, кроме меня, Голубева и еще пары ребят, хотя бы армии служил, не говоря уже об офицерских погонах. Правда, Валериан, вроде, был комиссаром стройотряда прошлым летом? Пригодится? Или нет? Да что я, с ума сошел – ни одного человека с серьезным опытом командования, не говоря уж о военном, на такую толпу, оказавшуюся в условиях самой что ни на есть настоящей робинзонады? Или это первое мое шкурничество: так и не решился отобрать сильного, толкового лидера, который непременно отодвинул бы в сторону меня любимого и стал бы диктатором маленькой колонии? А если.

… Все. Время вышло.

Как это произошло, помню плохо. Единственное – мне вдруг сразу расхотелось спать, ну совершенно расхотелось, а ведь все то время в «комнатке выбора» глаза буквально слипались, я это очень хорошо помню, потому что это мешало сосредоточиться и все время отчаянно хотелось кофе. И опять тьма, и – такое же кресло. И тот же Чюрленис. Только во внезапно появившиеся окна бьет яркий солнечный свет, и танцуют пылинки в луче, в углу рюкзак с книгами, тетрадями и разной милой ерундой.

Окно распахнулось от порыва ветра, и в комнату сразу же хлынул шум волн – и запах, литоральный смрад гниющих водорослей, который принято почему-то называть «запахом моря»… Связка серебристых пластин – магнитные ключи на столе. На отрывном календаре 4 марта 1986 года, день образования Абхазской АССР. Рядом с календарем веселенькая голубая папка, а поверх нее револьвер, большой, протертый до металлического блеска на кромках и выступающих частях. Наган? Нет, у этого ствол длиннее, такими размахивают техасские ковбои в фильмах вроде «Всадника без головы» и «Апачей». или в «Апачах» не было револьверов? Дома я почти не смотрел телевизор и редко ходил в кино. Это, наверное, плохо, ведь телевизора больше никогда не будет, и в револьверах я тоже не разбираюсь. О чем я думаю, какой на хрен телевизор???

Накатил внезапный страх: надо немедленно что-то делать, энергично, уверенно, а меня сковывает апатия. Где ты, решимость?!».

II глава

На волоске судьба твоя

Враги полны отваги,

Но, слава богу, есть друзья,

И, слава богу, у друзей есть шпаги!

Ю. Ряшенцев

Мало-помалу из ящика извлекли целый ряд самых разнообразных предметов и разложили их на песке…

Жюль Верн «Таинственный остров»

– Валерьян! Лена! Андрюха, Голубев! Это ты, что ли? Погодите, я сейчас!..

Они обернулись. Стоявший на гребне дюны долговязый тип призывно махал какой-то тряпкой, все столпившиеся на пляже разом замолкли и уставились на него. Почувствовав себя центром всеобщего внимания, тип умолк и принялся торопливо спускаться. Песок осыпался, съезжал под его ногами маленькими оползнями. Дважды он чуть не упал, но всякий раз ухитрялся сохранить равновесие.

– Слушайте, – неуверенно произнесла Лена. – Или у меня глюки, или это Саня…

– Точно! – Выдохнул Голубев. – Он-то откуда?

– А откуда все мы тут? – Отозвался Валерьян. – Ладно, потом разберемся. Привет, старик!

Набежавший Казаков кинулся обниматься сначала с Валерьяном, потом с Голубевым. Тот, вообще-то не одобрявший подобных проявлений чувства, было отстранился, но необычность ситуации взяла верх. Лена, напротив, кинулась Казакову на шею. При ее росте, пожалуй, не сильно уступавшем росту Александра, который был каланчой в любой компании, это получилось очень логично – не жалобно и не трогательно, отметил Валерьян, а именно что логично. Спасибо хоть целоваться не стали.

Казаков, мягко отстранив Лену, обратился к парням:

– Остальных не видели? Маляна, Лёню, Стаса?

– Так они все тоже здесь? – Удивился Голубев. – Саш, что вообще происходит?

Взгляд его зацепился за торчащую из-за пояса Казакова рукоять револьвера, и Андрей спросил сразу севшим, придушенным голосом:

– Так это что, выходит. ты из этих?

– Ерунду не мели! – Казаков нетерпеливо отмахнулся. – Ну да, конечно, а еще я принц Корвин. Ребят, я знаю не больше вашего! Просто решил – раз вы все здесь, то, наверное, и остальные.

– А это тогда откуда? – Палец Голубева обвинительным жестом уставился на револьвер.

– Сам не знаю, – отрезал Казаков. – Было. Как и ключи, – и он продемонстрировал собеседникам связку серебристых пластинок размером с проездной билет каждая. – И не спрашивайте сейчас, кто и зачем, ладно? Давайте так: Лен, ты стой вон на том бугорке, – он кивнул на дюну, с которой только что спустился, – а мы разбежимся и поищем наскоро, кого сможем. Сбор прямо здесь, скажем. – он взглянул на часы, – через десять минут. Лен, побудь пока тут, чтобы мы не растерялись, а то примемся снова друг друга разыскивать. Лады?

– Лады, – нехотя согласился Голубев. Было видно, что ответ его нисколько не устроил, но он готов отложить объяснение – пока, во всяком случае. Валерьян ограничился кивком.

– А ты, Лен? Побудешь?

Валерьян обернулся к Простевой. Та, задрав голову, не мигая смотрела в небо. Он поднял взгляд вверх и.

– Парни. – придушенно просипел Голубев. – Здесь, мать его, две луны!..

– А вы что, только заметили? – удивился Казаков. – Я вот сразу, как вышел, посмотрел.

– Вышел? Откуда? – Валериан сделал шаг назад и вслед за Голубевым, уставился на друга с нескрываемым подозрением.

– Вон из того домика, что с краю. – Казаков мотнул головой в сторону ряда домиков, весело белевших на фоне кирпичной пятиэтажки. – Я там пришел в себя. Гляжу – на столе револьвер и вот эти магнитные ключи. Ну, я и подумал: наверное, должен найтись и кто-то из своих? И вот – вы…

– Сань, по-моему, ты темнишь, – решительно заявил Валериан. – Ну ладно, с этим потом разберемся. А сейчас и правда, давай делать, как ты сказал. Я пойду в ту сторону, а ты, Андрюх.

– Андрей Михалыч, это вы? Андрей Михалыч, мы здесь, смотрите!

Голубев обернулся на мальчишеский голос – и расплылся в улыбке. К нему, увязая в песке, бежали трое подростков: два паренька в возрасте лет пятнадцати и девочка, немного постарше, скорее, даже девушка.

– Толик! Сереня! Машка! – голос его предательски дрогнул. – Ребят, это же мои! Сань, помнишь, ты видел Толика Майкова и Машку неделю назад, у нас во Дворце? Ну, мы еще чай пили потом у нас в клубе! Ну все, теперь живем…

* * *

– Карабины мосинские – это хорошо. – Голубев любовно нянчил в руках короткую винтовку. – И «калаши» – самое то в нашем положении.

– Какое такое, интересно, наше положение? – поморщился Казаков. – Ты с кем воевать собрался? И вообще, я автоматы только в школе, на уроках НВП, в руках держал. А в армии, в роте охраны аэродрома, у нас были карабины – очень вот на этот похожи, тоже заряжать надо было обоймой… – и он, как знакомого пса по загривку, погладил шейку приклада. – Да и патронов они поменьше потребляют.

– А револьверы у вас тоже в роте охраны были? – осведомился Голубев, покосившись на казаковский кольт.

– Ага, хренольверы. Рядовым не положено. А этот – ну был он с самого начала у меня на столе. Я и прибрал, чего оружию без присмотра валяться? Еще зайдет кто… и вообще, – Казаков покосился на РПД в руках приятеля. – Ты бы оставил пулемет, что ли… Возьми, вон, тоже ТТ. А заодно отбери по штуке для всех наших. С кобурами, ремнями, что там еще к ним полагается… сколько нас – семь, десять?

– Двенадцать, с девчонками, – прикинул Голубев. – Только Ленка Простева пистолет ведь не возьмет. Насчет Вики не уверен…

Казаков пожал плечами и скептически скривился – их, мол, дело. Голубев с сожалением вернул в пирамиду пулемет (предварительно отстегнув коробку с лентой), пошарил на полке и извлек зеленую брезентовую сумку. Выложив белесую, с гофрированным шлангом, противогазную маску, Голубев зачем-то вывернул сумку, потряс и принялся складывать в нее ТТ в новеньких, скрипучих кобурах и картонные пачки с патронами. Закончив, он с сожалением покосился на пирамиду, где сиротливо стоял вожделенный РПД.

– Ладно, бери, чего уж там… – разрешил Казаков. – Будешь олицетворять мощь режима. Где там Димка?

Из-за ближайшего стеллажа раздался шум, что-то с грохотом упало. Показался Колосов – щека расцарапана, на плече агрегат вроде акваланга: с ярко-желтыми баллонами, украшенными сверху гроздью хромированных вентилей. В руках короткая трубка, с пистолетной рукоятью, на конце трубки – широкий сплющенный раструб. Казаков сразу подумал о садовых распылителях, с помощью которых опрыскивают кусты от вредного жучка-паучка.

– Во, глядите! – Димка гордо предъявил устройство с раструбом и небольшую брошюрку на плохой желтоватой бумаге, – тут написано, что при вдыхании этой смеси наступает временный паралич. Короче, двигаться не сможешь и говорить тоже. Действует два часа, потом проходит без вредных последствий, если не считать головной боли. Там таких десятка два с половиной. Возьмем парочку?

– Не надо, – покачал головой Голубев. – Черт знает, как эта штуковина на самом деле действует. Надо бы опробовать, а вот так, с лету – я бы не рискнул.

– Ну, нет так нет, – покладисто согласился Колосов и поволок распылитель назад.

– Кстати, там, дальше стоит здоровенный пулемет. На колесиках, с щитком. Как «максим», только больше раза в два, и ствол без водяного кожуха. Я такие в фильме «Освобождение» видел.

– ДШК, – буркнул Казаков, сверившись с бумажкой. – Одна штука. Написано «универсальный станок» – это значит, что и по воздушным целям тоже. Интересно, на кой ляд нам это? По самолетам стрелять?

– По драконам, – хмыкнул Голубев. С ручным пулеметом на брезентовом ремне он выглядел чрезвычайно воинственно. Для завершения образа не хватало ленты через плечо. – А ты, Саш, взял бы кобуру, а то отстрелишь себе что-нибудь… нужное.

– Давай, – согласился Казаков. Кольт за поясом, и правда, мешал – он то норовил выпасть, то проваливался под ремень, упираясь стволом в пах. Ходить так было очень неудобно, садиться и вовсе немыслимо. – Кстати, Андрюх, ты откуда эту хреновину знаешь, с армии?

– Ага, – подтвердил Голубев. – С РПД столько возился, с закрытыми глазами теперь могу разобрать-собрать. Вещь, скажу я тебе!

– Вот и ладно, – кивнул Казаков. – Тогда прямо сейчас и составь цидулку – кому раздал оружие. И чтобы по всем правилам: разграфи листочек, номер там, подпись, «принял», все как полагается. Да, и прикинь, кого в караул у складов поставить. А то ключи ключами, но береженого, сам понимаешь…

– Это я мигом, – засуетился Голубев. – Да хоть ребят своих, старших, из отряда, пойдет? Мы в этом году на республиканской «Зарнице» были, от Дворца, в дивизии Дзержинского. Там и нормативы по сборке-разборке, и стреляли даже. Ребята надежные, ручаюсь за них.

– А стоит? – осведомился Баграт. – Автоматы школьникам… Сколько им годков?

– Четырнадцать-пятнадцать, есть и десятиклассники, – немедленно ответил Голубев. – Я пока только старшим, Толику Майкову, Немирычу… Да я за них, как за себя!

– Ну, смотри… – покачал головой Казаков. – Что-то мне это сомнительно. Оружие – пацанам, еле-еле обученным… Трупы потом считать замучаемся!

– Баграт прав, – заявил молчавший до сих пор Валерьян. – Вот соберем народ на площади – мало ли кто что крикнет, и вообще… Уверен, что у твоих мальчиков нервы не сыграют? Оружие, сам понимаешь, чувство власти… Нам это надо?

– Вот именно, что надо, – не сдавался Голубев. – Сам же сказал: народ соберется, мало ли, кто что учудит? А тут ты, весь из себя такой непреклонный, ребятки мои с калашами, да и я… Сразу зауважают!

– Уважать, значит, за калаши будут? – саркастически улыбнулся Валерьян. – Ну-ну… хорошо начинаешь, Капитан Бойцовых Котов!

– Бойцовые Коты, говоришь? – сощурился Голубев. – А что, спасибо за идею – сегодня же предложу ребятам!

– Ладно, закончили, – пресек нарождающуюся склоку Казаков. – Андрей, бери автоматы и пошли. Три, не больше – пока дашь этому… Майкову и тем двум, а там посмотрим. Да, и матюгальник прихватите, вроде, лежал на первом стеллаже. Такой жестяной раструб – а ты что, думал, тебе тут будет мегафон на батарейках? Ну, так извини, друг, они на Земле остались!

Обрадованный Голубев снова полез в пирамиду за автоматами. Пулемет на плече лязгал, мешался, цепляясь за тяжелую противогазную сумку с пистолетами. Валериан посмотрел на его мытарства и тяжко вздохнул:

– Ладно, давай помогу… капитан! Вешай на меня эти ваши игрушки, поработаю вьючным ишаком.

– Сань! – из-за стеллажа с деревянными зелеными (цвет горохового супа, здравствуй, Советская Армия!) ящиками выбрался Колосов с охотничьим ружьем. На плече у него висел патронташ, из гнезд выглядывали латунные донца патронов. Казаков хлопнул себя по лбу:

– Во, блин! Ты куда запропал-то? Мы тебя чуть тут не заперли!

– А и ладно, запирайте, – согласился Димка. – Только потом открыть не забудьте. А я пока тут инвентаризацию наскоро проведу, хотя бы по оружию и транспорту. Карандаш и пара листочков найдется? Не поверишь, Сань, там дальше ТАКОЕ стоит…

– Знаю я твое «такое», – проворчал Казаков. – Что-нибудь ползающее и лязгающее. Ты вот что, лучше посмотри, что у нас из продуктов по списку на поверхности лежит. Народ сейчас от шока отойдет, жрать запросит. Тушенка, крупы какие ни есть, макароны… Да, чай с сахаром – обязательно. Палатки опять же, поищи, котелки, спальники всякие… Вот список, не потеряй только.

Колосов, заметно поскучнев, кивнул. Ружье, тем не менее, из рук не выпустил – держал на плече, уставив стволы в крышу ангара.

– Запирать я тебя не буду, – продолжал Казаков. – А то мало ли – вдруг меня драконы сожрут, что тебе тут, с голоду подыхать?

– Ну, с голоду он точно не помрет, – ухмыльнулся Валерьян. Он стоял возле штабеля картонных ящиков и вертел в руках тусклую жестяную банку, заляпанную комьями машинного масла. – «Тушенка свиная», прям склад Госрезерва!

– Ну, тогда от жажды, – буркнул Казаков. – Ящиков с «Боржоми» тут, кажется, нету. Все равно, Андрюх, наряди двоих своих… хм… Котят в караул, к складам, и чтоб ни одна сволочь!.. И вообще, хорош болтать, пошли, дел по уши.

III глава

Разворачивайтесь в марше!

Словесной не место кляузе.

Тише, ораторы!

Ваше слово, товарищ маузер.

Вл. Маяковский

Винтовка рождает власть.

Мао Цзедун

Снаружи ангары выглядели капитально – куда основательнее здания интерната, сиротливо приткнувшегося у кромки песчаных дюн, за которыми начиналась узкая полоска пляжа. За пятиэтажкой виднелась еще одна капитальная постройка – одноэтажная, широченно-приплюснутая, с плоской крышей, частоколом жестяных труб, прямоугольными венткоробами и выкрашенными в красновато-бурый цвет улитками промышленных вентиляторов. Казаков подумал, что Хозяева, наверное, перенесли и подвал, и все сопутствующее пятиэтажке хозяйство обоих зданий – канализацию, насосы какие-нибудь, или что там еще может оказаться. Под ногами хрустело стекло – блестящее крошево усыпало песок вокруг корпуса: видимо, окна интерната не пережили толчка при Переносе. «Что в комнатах, наверное, творится… – хозяйственно подумал Александр. – А ведь еще придется рамы заделывать…»

«Что в комнатах, наверное, творится… – хозяйственно подумал Александр. – А ведь еще придется рамы заделывать…»

В пятиэтажку (вывеска у входа гласила, что это интернат при научно-производственном объединении «Энергомаш», город Химки) заявились походным порядком; навстречу хлынула бурлящая толпа подростков и расступилась, увидев увешанных оружием визитеров. Особенно эффектен был, конечно, Голубев с пулеметом; пацаны вышагивали за своим командиром с автоматами и чуть ли не лопались от сознания собственной значимости. Казаков следовал за этой троицей; не то чтобы он чего-то опасался, просто так было удобнее. Клин из Голубева и «котят» (похоже, словечко прилипнет, вон, как Валериан ухмыляется!) рассекал толпу, как таранный форштевень броненосца тонкий ноябрьский ледок. Интернатские замолкали, расступались, очищая крыльцо и монументальную парадную лестницу, слабо сочетавшуюся с обликом районного интерната.

– Здравствуйте, молодые люди… кхм… товарищи! Вы не объясните нам, что здесь происходит?

Их встречали. Здание было, наверное, 50-х годов постройки; холл с лестницей рассекал первые два этажа пополам, и от него, как и от верхней площадки, по обе стороны разбегались коридоры со спальнями и классами. Интернатское начальство скопилось на этой самой площадке, и теперь директор – крупный, рыхлый лысоватый мужчина с лицом в мелких капельках пота – надменно взирал на Казакова и его свиту сверху вниз.

Поймав на себе этот взгляд, Александр немедленно завелся.

– С вами говорит временный коменд… координатор Александр Казаков!

– объявил он, вызывающе выпятив челюсть. – Мы все, и вы в том числе, невольно стали участниками эксперимента, который проводит некий сверхразум. Мы находимся на другой планете, на огромном расстоянии от Земли, и главная задача на текущий момент – организоваться и выжить!

Произнеся эту эпическую речь, Казаков обвел глазами воспитанников интерната, забивших все свободное пространство холла, только вокруг их пятерки остался островок свободного пространства. Подростки потрясенно молчали, не понимая, как относиться к заявлениям странных гостей. С одной стороны – очевидный бред, а с другой – почти все уже успели выглянуть на улицу и полюбоваться окружающими видами, в том числе и двумя призрачными лунами над горизонтом. Это был сильный аргумент, ребята и девчонки помалкивали и ждали продолжения.

– Ерунду вы мелете, молодой человек, – истерически выкрикнула поджарая рыжая училка лет тридцати, стоявшая рядом с толстяком-директором.

– Какие там еще эксперименты! Здесь государственное учреждение! Здесь дети! Как вы посмели явиться сюда с ружьями? И вообще, предъявите ваши документы! Потребуйте у него, Сан Саныч! – обратилась она к соседу, типу в синем рабочем халате, такие в школах носили учителя труда. Тип был тощий, высокий, голову имел круглую, почти совсем лысую, и вообще, походил чем-то на позднего Вицина.

За спиной Казакова кашлянули. Новоиспеченный «координатор» обернулся – Валериан делал выразительные гримасы, указывая на лысого трудовика в халате. Александр кивнул.

– А вы, мнэ-э-э… простите, не имею чести… учитель труда? – спросил Казаков. Валерьян поморщился: и здесь Саня старательно копировал Юрковского из «Стажеров». Вот уж нашел время для позерства… или он просто счастлив, что, наконец, дорвался? А ведь не надо бы так с этими педагогами, не расхлебаем потом…

Трудовик неуверенно откашлялся, оглядел коллег. Те молчали, предоставляя бедняге выкручиваться самому.

– Да, видите ли… – голос у него оказался сиплый, но довольно высокий. Валериан сразу подумал, что мужик не дурак выпить. – Я веду… гхм… простите… уроки по трудовому воспитанию, а по совместительству завхоз интерната…

– Отлично! – обрадовался Казаков. – Вы-то нам и нужны. Пойдете с нами, надо составить список всего оборудования, и вообще, технических средств, имеющихся в интернате. И, вот что, – обратился он уже к педагогам, молча взирающим с площадки. – Прямо сейчас заприте все помещения, кроме спален и игровых комнат, – так, кажется, они у вас называются? – и сдайте ключи Андре… капитану Голубеву. Проследите, капитан.

Услышав это «капитан», Голубев дернулся, но справился с собой.

– И вот что еще… Александр Александрович, так ведь? – подал голос Валерьян.

– Александр Иваныч, – грустно ответил трудовик-завхоз. – Это просто привыкли так…

В толпе школьников захихикали. Казаков немедленно вперил в нарушителей неистово-яростный взгляд. Те немедленно заткнулись. В задних рядах что-то обсуждали, но в меру, шуметь пока еще никто не решался.

– Хорошо, Александр… Сан Саныч, – продолжал меж тем Валерьян. – Вы, вот что, пока… отберите из ваших учеников несколько ребят порукастее, кто и с пассатижами, и с отверткой может справиться. Если в электрике еще понимает – совсем хорошо. Наверняка ведь есть такие, кто вам тут по хозяйству помогает, верно? А то скоро понадобится протянуть от вашего здания наружу временные провода, ну и лампочки там…

– А с какой стати вы тут распоряжаетесь? – директор, которому надоело демонстративное равнодушие новоявленных «властей», не выдержал и двинулся вниз с площадки. Спускался он с весьма решительным видом, за ним семенила давешняя рыжая тетка. Остальные педагоги нерешительно переминались на прежнем месте. Среди них выделялся высокий, атлетически сложенный мужчина лет тридцати пяти в футболке, оставлявшей открытыми загорелые, мускулистые руки. «Физрук – мелькнуло у Валерьяна в голове. – Пока молчит, вот и хорошо. А здоровый мужик, таких пацанва охотно слушает».

– …и по какому праву? Я, между прочим, директор этого учреждения, так что извольте… – продолжал разоряться директор, но вдруг умолк на полуслове, увидев, как Казаков, недобро улыбаясь, положил руку на револьвер. Крышка кобуры не застегивалась, монструозный кольт был для нее не по размеру, пришлось срезать нижний угол, чтобы влез ствол, и теперь он, как и изогнутая рукоять, недобро торчали наружу. Разглядев жест Александра, директор замер, лицо его, густо усеянное капельками, покраснело. По холлу остро запахло потом.

«Запах страха? – подумал Валерьян. – Тьфу, что-то и меня на позу пробивает, черт бы побрал Сашку. Пафос – это, оказывается, заразно…».

Директор и координатор (что, теперь так его называть?) стояли лицом к лицу. За правым плечом Казакова пристроился Голубев и по-доброму улыбался интернатскому начальству, что в сочетании с пулеметом на плече производило двойственное впечатление. «А ведь Андрюха терпеть не может таких бюрократов от образования – вспомнил Валерьян. – То-то он осклабился… каждый раз, когда собираемся, рассказывает про очередные мытарства с деятелями из РОНО и методистами по внешкольной работе. Как бы он сейчас не того…».

– А по тому праву, – медленно, с расстановкой произнес Казаков, – что если вы прямо сейчас не начнете исполнять мои ПРИКАЗАНИЯ… – он с нажимом выговорил это слово, одновременно поправив кольт – директор при этом снова дернулся, – …так вот, если вы не будете выполнять мои приказания, я прикажу вас арестовать. У кого-нибудь есть еще вопросы?

И Александр обвел толпу в холле бешеным взглядом. Знаменитая казаковская челюсть была, как положено, выпячена.

Вопросов не было.

«Переигрывает Саня, – отметил Валерьян. – Одна надежда, что директора этого здесь, похоже, недолюбливают. А если нет? Не дай бог сейчас ошибиться…».

– Итак! – В голосе Казакова бритвенно прорезался металл. – Через полчаса жду список учащихся и сотрудников интерната, а также ключи от всех внутренних помещений. Капитан Голубев, останьтесь и проследите. Товарищ… кхм… завхоз, отберите учеников и идите с нами. Жду вас на улице.

И, не дожидаясь ответа, новоявленный координатор повернулся и зашагал к выходу. Валериан последовал за ним, взглянув напоследок на враз обмякшего, сгорбившегося директора.

Первый тур, похоже, за нами. Сколько там времени прошло? Мама дорогая, всего-то сорок семь минут… ну, дела…

* * *

– Сань, ты что творишь? – на ходу выговаривал Казакову Валериан. – Ты что, забыл – все это взаправду? Мы с тобой, знаешь ли, не в «Робинзонах космоса», нам тут жить. Вот полез бы на тебя этот жирдяй, и что делать? Валить его? Так не факт, что рука еще поднимется.

Казаков немного подумал.

– Не полез бы. Я видел, как он на Андрюху косился. А полез бы… что ж, сам дурак. Нам сейчас некогда церемонии разводить. Прострелить ногу – враз заткнется.

– Что ты несешь, а? – обозлился Валериан. – Нет, ну сам подумай, что ты несешь? Я понимаю, сама по себе ситуация дикая, но мы-то с тобой не дикари? И вокруг нас не дикари, а самые обычные люди!

– Ты еще скажи «простые советские люди», – фыркнул Казаков. – Знаем, насмотрелись…

– Да чего такого ты насмотрелся? Тоже мне, великий жизненный опыт – два года в роте охраны аэродрома! Понимаю, если бы в Афгане, а то…

– Ну да, ты мне еще скажи, что я от Афгана откосил! – немедленно вызверился Казаков. – Я, между прочим, во флоте служил, от нас вообще никого туда не брали, только морпехов!

– Да бог с ним с Афганом, не о том речь, – махнул рукой Валериан. – Вот Малян успел мне кое-что рассказать. Ты хоть знаешь, что за интернат нам достался?

– Интернат как интернат, – буркнул Казаков. – Что я, интернатов не видел? Трудные дети и все такое…

– Это ты у нас трудный ребенок, – ласково ответствовал Валерьян. – Потому что умственно отсталый. А интернат этот в прошлой, так сказать, жизни, располагался не где-нибудь, а в Химках, при «Энергомаше», уловил? Я уже успел выяснить, пока ты тут… Половина детей из семей энергомашевских инженеров. Мамы с папой оборону, значит, крепят, а сынок или дочка в интернате. Понял, что тут за народ? А ты – за револьвер! Представь, что тут такие же детишки, как в «Москве-Кассиопее», только их много. Ну, как вы сами были в вашем астрономическом кружке во Дворце? Ну, где вы, еще школьниками, с Ленкой Простевой и Андреем… или кто у вас там еще был?

– Крайновский, – машинально ответил Казаков. – Он, правда, недолго прозанимался, меньше года, а потом ушел в парусный спорт. У него батя при МИФИ тамошней яхтенной секцией заведует. Кстати, ему тут и карты в руки – море под боком, а, судя по описи, у нас есть кое-какие плавсредства.

– Ну, я сейчас не о том, – отмахнулся Валерьян. – Важно другое. Эти ребятишки – такие же в точности, как мы с тобой в их возрасте. А кто постарше – мало отличаются от нас самих сейчас. Ну, или наших однокурсников. А ты – оружием размахивать, пургу гнать! Самому-то не стыдно? Нет, чтобы собрать людей, толкнуть речугу, внятно объяснить, что и как: мол, мы попали в трудную ситуацию, впереди у нас период мучительного становления колонии землян на чужой планете, и только все вместе…

– Это я, значит, пургу гоню? – разозлился Казаков. – Из мучительного тут будет только агония. Причем не очень долгая. Ровно такая, сколько продлится судорожная дележка ресурсов над убитым трупом Казакова. И если ты считаешь, что из этих интеллигентных детишек не найдется того, кто угрохает меня ради того, чтобы завладеть ключами, то ты сильно ошибаешься. Вот сегодня, край, завтра, первый шок пройдет, и кто-нибудь пошустрее разыщет запасы медицинского спирта… хотя бы в медкабинете интерната! А если ты сейчас думаешь, что семейное воспитание сможет укоротить желающих вмазать – то ты так больше не думай. А дальше будет не «ударная комсомольская стройка», а банальная свара, дня на три, «кто в доме главный!»

– Я, конечно, всегда подозревал, что ты параноик, – медленно выговорил Валерьян, – но чтобы настолько? Откуда такое неверие в людей и в себя самого? Ну да, я понимаю, ситуация аховая. Но давай не будем нагнетать, а? Мы, когда два года назад в первый раз приехали квартирьерами на Абакан, так положение не лучше здешнего было. Пара вечно пьяных бульдозеристов, хитрый и вороватый прораб-армянин и полсотни студентов, которые пилы в руках не держали. А через месяц должны были прибыть еще четыре сотни, так что, вынь да положь для них и барак, и временные кухни, и прочие удобства быта!

– Сравнил! Там вас, по крайней мере, никто не убивал!

– Так и здесь нас никто не убивает! – отпарировал Валерьян. – Во всяком случае, пока голубевские пацаны не начнут сдуру палить во все стороны, просто так, без задней мысли, в порядке освоения матчасти.

– Это ненадолго. Знал бы ты… – начал, было, Казаков и вдруг поперхнулся.

– Что – «знал бы я»? Ты уж давай, договаривай… – и тоже замолк. От интерната бежал Голубев. Добежав, встал, почти по стойке смирно.

«Сейчас козырнет, – подумал Валерьян. – Хотя нет, голова непокрыта, а Андрюха все же всего два года как с дембеля, службу помнит…».

Голубев тем временем лихо отрапортовал:

– Задание выполнено, тащ координатор! Список сотрудников изъят из сейфа директора – честь по чести, с указанием профессий и года рождения. Ну и списки учащихся, разумеется, тоже. Выставлены два поста: у кабинета директора, где сейф с документацией, и на первом этаже, возле продсклада. Ключи у меня, – и он похлопал себя по нагрудному карману. Там забренчало.

– Директор упирался? – неприязненно осведомился Казаков. Было видно, что ему очень хотелось услышать описание ареста.

– Скривился, будто лимон сожрал, но отдал. Смотрел правда, волком… – Голубев перешел на неформальный тон. – Слышь, Сань, подкинь еще пяток калашей, а? Надо бы дополнительные посты расставить – возле пирса, где лодки, ну и к УПК, а то Маркелов разорался… Да, и отдыхающую смену невредно вооружить – пусть матчасть учат.

– Ну, разошелся… – шепнул «координатору» Валериан. – Вот увидишь, через пару дней он своих заставит строем ходить и подворотнички пришивать…

Казаков поморщился. Голубев, расслышавший реплику Валериана, недовольно покосился, но смолчал.

– Это вы… мнэ-э-э… молодцы. Это правильно, насчет постов у продсклада, я сразу не сообразил. И вот что – вы там перенесите к директору в кабинет спирт из медицинского кабинета и заприте, что ли, в сейф… Места хватит?

– Спирт? – недоуменно переспросил Голубев, но тут же понял. – Ах да, спирт, конечно! Будет сделано, Сань… тащ координатор. Так что насчет оружия? Времени ведь нет, скорее бы надо…

– Ладно, пошли, что с тобой поделаешь, – вздохнул Казаков, нашаривая в кармане связку магнитных пластин. – Так что ты там, Валери, о стройотрядовских методах говорил? Давай, излагай, может и пригодится. Ты же у нас комиссар – вот и покомиссаришь. Первая забота: надо устроить перепись населения. Бери Крапивку, Крайновского, девчонок, и приступайте. Андрюх, дашь из своих еще человек с пяток? Только таких, чтобы писать умели и цифирки знали.

– Ты лучше Маляна припаши, – посоветовал Голубев. – Бумажки писать – это как раз для него занятие.

– А что, и припашу, – согласился координатор. – Между прочим, зря иронизируешь, для нас сейчас очень важно точно знать, сколько народу сюда занесло. Тут ведь не только посчитать надо, а хотя бы наскоро провести опрос: кто что умеет, кто чему учился, ну и всякое такое: возраст, заболевания…

– Да я и не спорю, – согласно кивнул Голубев. – «Кадры решают все», да? Только я бы на вашем месте послал какую ни то разведку в тот лесок – и он ткнул рукой в чернеющую за складами полосу растительности. – Пока беды не случилось – а то во-он видишь, туда уже кто-то направился… А вдруг там змеи какие ни то, или прочие крокодилы? Все-таки другая планета.

– Да, – кивнул Казаков, присматриваясь. На опушке черного, заманчиво-непривычного леса маячили фигурки в легкомысленных футболках и джинсах.

– Ну вот, начинается… – проворчал Валерьян. – Нафиг нам нужны самодеятельные следопыты, мало ли чего они там отыщут!

– Верно, Андрей, – кивнул Казаков. – Как посты в интернате расставишь, займись этим, лады? А тем, кто отправится в лес, выдай оружие. И насчет распылителей – может, на постах внутри лагеря лучше с ними, а не с автоматами?

– Следопытам – ну, тем, кто в лес пойдет, – автоматы ни к чему, – прикинул Голубев, сделав вид, что не заметил захода координатора. – На складе вроде были карабины и двустволки. Может, их?..

Валериан покосился на капитана:

– Только проинструктируй сначала, чтобы друг друга не поубивали.

– Следопыты, говоришь? – переспросил Казаков. – А что, так и назовем, пацанва довольна будет. Короче, займись, лады, Андрюх?

– Да хоть горшком назови… – пробурчал Валерьян. Очень тянуло сострить насчет всего этого фейерверка эффектных названий: «Бойцовые Коты», «Следопыты», «координатор»… – Вы еще поспорьте, как планету наименовать!

– Планету? – удивился Казаков. – А ведь и правда…

– Теллур, – раздался женский голос. Казаков вслед за Валерианом обернулся. Это была Вика, подруга Лены Простевой и неизменная участница сборов их прежней КЛФ-ной компании. – Теллур, как у Карсака.

– По-моему, в «Робинзонах Космоса» был Теллус… – принялся было возражать Голубев, но Казаков не дал ему договорить:

– А мне нравится! По-моему, Теллур куда лучше. Ну ладно, вечером соберемся, обсудим…

– Ты что, Вик? – Спросил Валерьян. Вид у нее был сердитый и встрепанный. – Что-то случилось?

– Пока, слава богу, нет, – тряхнула она головой. – Но если эта малышня и дальше будет купаться, где ни попадя – точно случится. Во-первых, вода холодная, а во-вторых, мало ли что за дрянь там водится? Нет, ребят, в самом деле, так нельзя!

– Еще одна забота, – вздохнул Казаков. – Валерьян, займись. Возьми вон мегафон и пару голубевских орлов…

– Котят, – съязвил Валерьян. – Ладно, не парься, Сань, все сделаем.

* * *

– Дядь Саша… товарищ координатор!

Со стороны интерната мчался со всех ног пацаненок лет тринадцати. Голубев немедленно подобрался – это был один из тех, кого он отрядил в распоряжение Крапивки, на склады. Вид у посланца был взъерошенный, выражение физиономии не предвещало ничего хорошего.

– Там Димка… Колосов то есть, зовет – в склады ломятся, взрослые парни! Их много, с палками, щас драка будет!

Со стороны ангаров, скрытых пятиэтажной коробкой интерната, гулко ударило дуплетом. «Димкина двустволка, – узнал Казаков. – беда…»

Соображал он это уже на бегу, изо всех сил стараясь не споткнуться – вязкий, рыхлый песок предательски хватал за ноги. Впереди мощно рысил Голубев с пулеметом на плече. «Не дай бог, добежит первым, и тогда…».

– Ан… дрю… ха! – взахлеб выдохнул Казаков. – Ты… это… легче, а?

Голубев на бегу обернулся, оскалился и вдруг запнулся, кубарем полетел через голову; пулемет зарылся в песок. Казаков перепрыгнул через лежащего и припустил с удвоенной скоростью. Обогнул угол интерната – из-под ног прыснула во все стороны разномастная детвора… Револьвер Александр сжимал в потной ладони, американская железяка ходила туда-сюда, рука предательски дрожала.

Колосов стоял перед распахнутыми воротами ангара. Ружье он держал как дубину, угрожающе занеся приклад. За его спиной маячили двое мальчишек с «калашниковыми». Лица бледные, перепуганные, но пальцы решительно стискивают автоматы. Вон, даже костяшки побледнели, стволы гуляют туда-сюда. Стоит кому-то дернуться, и…

Перед Димкой сгрудились десятка полтора парней постарше, лет по шестнадцать. У нескольких в руках палки; один, в форменном школьном пиджачке с обрезанными рукавами, надетом на голое тело, воинственно размахивал топором. Топор был целиком выкрашен в красный цвет. «С интернатского пожарного щита, – сообразил Казаков. – Ну вот, началось…».

– А ну стоять! – хрипло прокаркал Колосов. – Еще шаг – и прикажу стрелять, я не шучу!

– Да слабо те в коленках, чмо! – ответствовал владелец топора. – У твоих марамоев сопливых, небось, и автоматы на предохранителях! Да и обосруутся они стрелять!

Гопники за его спиной возбужденно загомонили, надвинулись. Мальчишка, справа от Димки, побледнел еще больше и вскинул к плечу автомат. В глазах Колосова мелькнула растерянность, но с места он не двинулся.

– А ну, падла, обернись – посмотрим, кто тут обосрётся!

Голубев. Всего на пару секунд он отстал от Казакова, и вот теперь стоял, широко разведя ноги и уперев приклад пулемета себе в живот. Ствол РПД смотрел поверх крыши ангара, в веселенькое голубое небо.

– Смотрите, ребят, еще один гребаный Рэмбо! – заржал вожак с топором.

– А ну дай сюда, а то очко порву нах…! – И шагнул навстречу Голубеву. Уверенно шагнул, нисколько не сомневаясь в том, что тот подчинится, бросит пулемет и вообще, уберется с поля боя на полусогнутых.

– И-эк! – приклад двустволки описал дугу и обрушился на затылок смутьяна, и тот, нелепо взмахнув руками, нырнул вперед и повалился к ногам своего визави. Голубев отшатнулся и, оскалившись, дал очередь поверх голов – и согнулся от отдачи, пришедшейся в живот. И тут же отозвались «калашниковы»

– оба разом, заполошно, длинными, на полрожка, очередями, запрещенными любыми наставлениями.

– Прекратить огонь! – дико заорал Казаков. Он сразу понял, что Котята, как и их командир, стреляют поверх голов. – А вы, ушлепки, на землю! Кто пасть разинет – пристрелю!

И шагнул, вскидывая револьвер. В зрачках ближайшего гопника (лет шестнадцати, соломенноволосого, худощавого, в супермодной адидасовской тенниске) плеснулся дикий ужас, и он торопливо повалился, прикрывая голову руками. Слева от Казакова встал Голубев, от его пулемета остро воняло пороховой гарью. Парни, отшатнувшиеся было назад, принялись торопливо укладываться. Казаков скосил глаза на вожака – тот трудно возился в песке, ощупывая разбитый в кровь затылок.

Вокруг улегшихся «бунтовщиков» начала собираться толпа. Но приближаться никто не решался – Александр с удовлетворением отметил, как опомнившийся от потрясения Голубев споро выставляет оцепление из своих пацанов. Народ, что называется, безмолвствовал – надолго ли?

– Группа мародеров… – голос Казакова сбился – …группа анархических элементов попыталась захватить материальное обеспечение колонии. То есть то, что предназначено для нашего с вами выживания. Я понимаю, вы все сейчас потрясены и не понимаете, что происходит. Давайте так: через полчаса общий сбор перед крыльцом интерната. Там все получат объяснения, а также я, как координатор колонии, объявлю, что каждый из вас будет делать дальше.

Его жадно слушали. Казалось, ни один из сгрудившихся перед ангарами не решается громко выдохнуть. Слышно было, как копошится в песке оглушенный главарь.

– Раз возражений нет, все пока расходятся. И вот что еще – найдется десятка два добровольцев? Надо обежать весь лагерь и сообщить людям о предстоящем собрании.

IV глава

Тихо горы спят.

Южный крест залез на небо,

Поднялись из долины облака.

Осторожнее, друг,

Ведь никто из нас здесь не был,

В таинственной стране Мадагаскар!

Ю. Визбор

– Однако ж, мощную речь Сашка толкнул, – сказал Леня Крапивко, провожая взглядом Казакова. Тот вышагивал в окружении толпы к домику, который решено было отвести под сегодняшнее заседание Совета. – Я и не ждал, что его будут так слушать. Подростки все же…

– Они же не все идиоты, – лениво заметил Валерьян. – Должны понимать, что сейчас не время и не место для детского визга на лужайке. Жить-то всем хочется. Да и ерунды с пальбой на сегодня всем хватило, вон, как народ напуган…

Он лежал на расстеленной на песке куртке и бездумно таращился в небо. Общий митинг уже полчаса как закончился, до назначенного Совета оставалось еще столько же, а сейчас можно было урвать минутку отдыха, чуть ли не первую за весь этот сумасшедший день. Говорить не хотелось, не хотелось даже думать. По небу ползли две луны, рисунок созвездий, понятное дело, не имел ничего общего с земным. Млечный Путь, правда, присутствовал – ярко-белая полоса, перерезающая небо под непривычным углом. Вспомнилось, что Простева вроде говорила, что эта планетная система несколько ближе к центру Галактики, чем наша, Солнечная… или он что-то напутал?

– Жить – да, хочется, – ответил Леонид. – Только знаешь, Валерка, мне вот до сих пор кажется, что утром я проснусь и примусь припоминать, что за сон такой мне приснился? А потом кинусь звонить тебе и рассказывать…

– Ни фига. Не кинешься. На пары в институт ты поскачешь, и так все время опаздываешь!

Валерьян осторожно переменил позу – кобура врезалась в бок и мешала удобно лежать. Вот, кстати, еще одно свидетельство реальности происходящего: до сих пор он не слышал о снах, в которых что-то впивается в бок. Или слышал? Да, если простыня собьется комком – снятся кошмары, и утром просыпаешься разбитым. Но во сне ведь нельзя убрать этот комок, верно?

Валерьян вытащил из-под бока кобуру и пристроил ее под голову. По идее, вот сейчас кошмары и должны прекратиться. Или ему просто не хочется, чтобы они прекращались?

Из-за зданий интерната и УПК, смутно чернеющих вдалеке, из полосы леса, вплотную подступавшего к ангарам, раздался протяжный, скрипучий вой. Валерьян вскочил, как подброшенный. Леонид уже стоял с пистолетом в руке. Капли пота блестели в свете двух лун, рука с оружием крупно дрожала. Вой повторился, и еще, и еще… Потом неведомому зверю ответил родственник, совсем с другой стороны – и поехало. Двойная луна катилась с небес, а неизвестные твари сопровождали их неспешное движение нарастающим хором. После каждой рулады Валерьяна пробирало, словно миллионы жгучих мурашей когтили тело вдоль нервных стволов…

– Жуть… – прошептал Леонид. – Слушай, может, пошли к координатору, пусть он нам тоже автоматы даст? А то зверькам с таким громким голосом наши пистолетики будут вроде трубочек с жеваной бумагой…

– Есть такая тварюшка – лягушка-бык, – подумав, ответил Валерьян. – Здоровая, раза в два больше жабы. И звуки издает такие громкие, что не отличишь от мычания буйвола. Я сам не слышал, но читал, что когда лягушко-быки устраивают хор, то кажется, будто на тебя прет целое стадо.

– Ты, и правда, веришь, что это местные лягушки? – Осведомился Крапивко. Пистолет он не убрал. Руки, правда, больше не дрожали, но Леонид все равно нервно озирался по сторонам. Народ повылезал из палаток – разумеется, те, кто успел их поставить, – и потихоньку сползался к интернату. Пробежал Голубев, за ним трое Котят с автоматами. Последний из этой группы на бегу ковырялся в какой-то круглой кастрюле. Вдруг яркой вспышкой ударило по глазам – из кастрюли, оказавшейся переносным прожектором, вырвался столб ярчайшего света и тут же погас. По зрителям прошел ропот; ослепленный Котенок помотал головой, прозрел и резво взбежал на гребень дюны. Белый луч возник снова, мигнул и скользнул в сторону леса.

– «Когда сайва спросит – надо успеть ответить…» – медленно процитировал Валерьян. – Вот, значит, какие тут визги на лужайке…

* * *

Ночь была угольно-темной, и тем резче выделялся на небе не поземному яркий Млечный Путь. На небо вообще не хотелось смотреть – чужой рисунок созвездий и, главное, две луны, неспешно катившиеся к горизонту, навязчиво напоминали о том, где они, собственно, находятся.

Лена поежилась и покрепче закуталась в куртку Стаса. Да, здесь тоже март. Как и у нас. Только не в Москве, а, скажем, в Сочи или в Феодосии. Но все равно холодновато – то-то народ к кострам жмется… Впрочем, нет, не поэтому. У костров их собирает что-то другое: с одной стороны, новизна походной жизни, такая привлекательная для городской ребятни и студиозусов, а с другой – древний инстинкт, повелевающий искать места у огня, когда трудно, мутно на душе, когда не знаешь, что будет дальше.

Стась молча шел за Простевой. За спиной его не утихал бубнеж: Баграт уже четверть часа препирался с Маркеловым. Стась не прислушивался – надоело, устал. Хотелось уйти в тень, пропустить друзей-приятелей мимо и подсесть к одному из костров, к подросткам. Да хоть к тому, у которого раздается знакомая мелодия на гитаре. Суета, вызванная концертом местной живности, постепенно улеглась, и народ предсказуемо разбивается на кучки вокруг костров. Возле ближайшего, где побренькивали струны, блеснул оружейный металл.

– Голубевские Котята, – уловил ее мысли Стась. – «Бодрствующая смена». Андрюха носится, проверяет караулы, а эти – в резерве…

Подошли поближе (Баграт с собеседником, не умолкая, проследовали мимо) и пристроились за спинами, напротив гитариста. По обе стороны от огня в песок были воткнуты узловатые, корявые, черные ветки местного кустарника; его густые заросли начинались сразу за складами. Над костром висел чайник и круглый, закопченный котелок. Крышка его, неожиданно блестящая, чистая, валялась на песке рядом.

«Уже успели закоптить, – подумалось Стасю. – А ведь наверняка только сегодня со склада получили…».

Паренек справа уставился в огонь, нянча на коленях полуразобранный АК. У ног, на песке, на аккуратно разложенной тряпице лежали масленка и ершик, рядом из высокой круглой коробки с нарисованными на синем боку засахаренными лимонными дольками торчал блестящий затвор с длинным стержнем газового поршня. Оранжевые отблески костра играли на полированной стали. Видно было, что пацан собирался чистить оружие, да отвлекся, заслушался.

– Хорошо им, – шепнул Стась Лене. – Почистил ствол – и никаких проблем с Переносом, знай, слушай да чаек прихлебывай. Не то, что мы, грешные…

– Ну да, – тоже шепотом отозвалась Лена. – «Каждый раз, как только тебя скрутит, садись и чисти автомат». Так, что ли?

– Так, – кивнул Стась. – Вообще, полезно, когда есть чем руки занять… и мозги. Проще жить, знаешь ли.

– Проще больше не будет, – покачала головой Простева. – Для них это пока что поход, забавное приключение. А назавтра взрослые наверняка что-нибудь придумают и вернут их к папам и мамам. И никто еще не понял, что взрослые ничего не придумают, и это все – навсегда.

«А мы-то сами это разве поняли?» – подумал Крайновский, но кивнул.

Спорить с Леной не хотелось.

– Голубевским все-таки легче, – продолжала Лена. – Они не первый год вместе, ездят по походам, и вообще, привыкли друг за друга держаться. Книги Владислава Петровича, знаешь ли, к этому располагают…

Стась пожал плечами. В отличие от остальных казаковских друзей, он не был поклонником творчества Крапивина. Но тут с Леной трудно было не согласиться – в их ситуации книжное противопоставление «мира детей» «миру взрослых» могло, пожалуй, и сыграть на руку.

Сидящий по ту сторону костра гитарист перестал играть, подкрутил колки и снова взял аккорд. Ему сразу стали подпевать. Стас припомнил – эту песню как-то пел Голубев, и Малян тогда еще едко о ней отзывался. Андрюха, помнится, здорово бесился, он всегда не ладил с Багратом. Но здесь песня звучала… уместно, что ли?

Надежда, я вернусь тогда,
Когда трубач отбой сыграет,
Когда трубу к губам приблизит
И острый локоть отведет.
Надежда, я останусь цел:
Не для меня земля сырая,
А для меня – твои тревоги
И добрый мир твоих забот.

«Не заигрались бы только, – подумал про себя Стась. – А то ведь у этих мальчиков автоматы вполне себе взрослые…».

У костра пели все громче. Из темноты появлялись новые слушатели и вставали за спинами. Кое-кто уже подтягивал:

Но если целый век пройдет,
И ты надеяться устанешь,
Надежда, если надо мною
Смерть распахнет свои крыла,
Ты прикажи, пускай тогда
Трубач израненный привстанет,
Чтобы последняя граната
Меня прикончить не смогла.

«…Удивительно. Ведь слова-то те же, что каждый из нас каких-то лет пять- семь назад пел на школьных линейках. Ну, может не эти, может, похожие… только там это было тоскливой повинностью, надоедливой формальностью, и все мы ждали, когда это кончится и можно будет заняться чем-то действительно важным: скажем, списать задачку на урок математики, поиграть в школьном вестибюле в “конный бой”, а то и вовсе сорваться в кино… А потом, уже в институте, мы хихикали, когда застроенные институтской самодеятельностью сокурсники выводили со сцены официозные баллады о БАМе или Малой Земле… Что же здесь – иначе? Что произошло в мозгах этих подростков, вполне циничных, как это принято в 86-м, не самом романтическом году? Или дело в

особом таланте Окуджавы, что заставляет верить самым истертым словам?

А стоящие за спинами Котят ребята и девчонки теснее сомкнули круг. Стась не заметил, как на плечи ему легли чьи-то ладони – весь круг сплелся руками. Вон, и Лена, всегда пресекавшая попытки притронуться к ней – пусть в шутку, случайно, – тоже положила руки на плечи щуплому долговязому студенту и девице лет семнадцати, и подпевает…

Но если вдруг когда-нибудь
Мне уберечься не удастся,
Какое б новое сраженье
Ни покачнуло б шар земной,
Я все равно паду на той,
На той единственной, Гражданской,
И комиссары в пыльных шлемах
Склонятся молча надо мной.

«Споем «Флага древко – боевое копье…» – вспомнилась Стасю любимая книга. А потом – «Нас было семеро друзей». Что бы там ни было – с песней легче…».[1]

Да. С песней легче.

Что будет завтра – думать категорически не хотелось. Хотелось стоять вот

так, сомкнув руки и плечи в неразрывный круг и слегка покачиваться – вместе, все, одни против всего мира, против всех миров, сколько их есть…

Гитара замолкла. Круг постоял еще несколько секунд, потом люди зашуршали, завозились, освобождая руки, плечи… Видно было, что некоторые удивлены и даже смущены этим внезапным порывом, другие же, наоборот, присаживаются к костру, радуясь новым соседям, как вновь обретенным друзьям. Давешний «котенок» вогнал на место затвор, щелкнул крышкой ствольной коробки. Стась искоса наблюдал, припоминая последовательность сборки. Вот – поставил автомат стоймя на приклад, лязгнул затвором, потом звякнул спуск, и

рожок на место, «до характерного щелчка»… А ведь Голубев, пожалуй, ничуть не покривил душой: мальчуган все делает правильно, его на самом деле неплохо обучили.

Хозяйственно прибрав жестянку со смазкой, «котенок» подвинулся, пуская на обрубок бревна девчонку лет пятнадцати в экономной юбочке. «Калаш» он пристроил между ног, не переставая коситься на круглые коленки соседки.

«Вот еще им занятие, – усмехнулся своим мыслям Стась. – Да, теперь они точно до утра не вспомнят ни о Переносе, ни о других наших заботах. Кстати, и криков из леса больше не слыхать. И хорошо, и не надо…».

– Стась! Простева! – Голос Крапивки бесцеремонно вторгся в идиллию.

– Вы где там? Саня всех собирает на совет, вон в том коттедже, пошли…

V глава

Теперь попросим на трибуну начальника транспортного цеха. Пусть доложит об изыскании внутренних резервов.

Доложьте нам!

М. Жванецкий

От каждого – по способностям.

Каждому – по труду.

К. Маркс

– В-общем, так или иначе, разместили всех.

Высокий широкоплечий парень с круглым лицом и слегка сбитым набок носом боксера аккуратно сложил листок и убрал его в карман куртки-стройотрядовки. Куртка была новой, еще необмятой – успел позаимствовать на складе. Поверх нее талию перетягивал новенький офицерский ремень, на котором ладно висела кобура с ТТ и армейская фляга в брезентовом чехле. Докладывал обстоятельно, неторопливо, то и дело сверяясь с записями, сделанными мелким, бисерным почерком.

– Часть народу пока переночует в спортивном и актовом залах интерната. Это в основном те, кто помладше, ну и некоторые девицы возжелали. Остальные в палатках, благо погоды стоят теплые. А там видно будет. Здание позади пятиэтажки – это, если кто не в курсе, УПК. Это учебно-производственный комбинат при том же НПО «Энергомаш», что и сам интернат, – пока решили не трогать. Я его открыл, пробежался по помещениям: полно оборудования, станки, приборы, учебные классы. Лучше покамест народ туда не запускать, а то растащат, перепортят, а в нашем положении этому УПК цены нет – можно сказать, основа будущей промышленной базы. Я наскоро глянул, там только по металлообработке раз в пять больше, чем на складах, во всяком случае, если судить по спискам, что дал Саня. По дереву – пилорама во внешней подсобке. Там вообще много чего имеется, я толком не успел…

Александр довольно кивнул. Этот кандидат встал на место временного начхоза лагеря-колонии в самый раз, тютелька в тютельку, как штатный патрон входит в казенник винтовки. Студент четвертого курса техникума авиационного приборостроения Николай Маркелов попал в казаковско-простевскую компанию любителей фантастики случайно. Звезд с неба не хватал, натурой отличался куркулеватой, хозяйственной, что и пригодилось теперь чрезвычайно. Сразу после подавления бунта «техникумных» Николай принял у Колосова полномочия завскладом и, мобилизовав с десяток добровольцев, принялся за организацию лагеря – прежде всего за распределение палаток, спальников, одеял и прочего походного имущества. Две комнаты, доверху набитые одна разобранными панцирными кроватями, другая – полосатыми, в комках ваты, матрацами, нашлись в интернате. Было решено употребить это добро на первичное обустройство быта обитателей больших армейских, на двадцать рыл, шатров, взятых со складов. Туда поместилась примерно половина тех, кому не нашлось места в интернате; остальные довольствовались спальными мешками и шестиместными туристскими палатками. Назавтра Маркелов обещал организовать изготовление дощатых поддонов для палаток, на случай дождя. Идею эту Казаков приветствовал с ходу, припомнив организацию быта в армейских летних полевых лагерях.

– …Короче, корпус УПК я пока запер, – подвел итог Маркелов. – Поставил караул, двое при оружии. Имеют строжайший приказ ночью делать обходы снаружи, проверять, не забрался ли кто в окна. Завтра Толик – кивок на Танеева, – проведет полную ревизию. Да, за корпусом хоздвор – гараж с ямой, правда, без машин, кое-какие мастерские, подсобка, будка с трансформатором, сварочный пост. Да, еще под рубероидом штабель пиломатериалов. На глаз, не меньше вагона: доски, брус, вагонка, фанера даже – это кроме того, что по спискам должно быть в ангарах. Я это добро велел особо охранять, чтобы не растащили на дрова. Ну и сам хоздвор, понятное дело, тоже… Ключи от здания и помещений вот.

И Николай выложил на стол тяжело звякнувшую связку.

– Пусть Толик и возьмет, – отмахнулся Казаков. – Раз уж будет завтра осматривать… И вообще – вы двое и Димка среди нас самые твердые технари. Вот и займетесь в перспективе строительством и промышленностью, ну и всем, что с этим связано. Транспорт там, топливо, стройматериалы, лады?

Танеев, Маркелов и Колосов синхронно кивнули. Довольный Толик сгреб со стола связку ключей от УПК.

– Лады, Сань. Тогда, если ты не против, я там и переночую, с караульными. Своим глазом пригляжу, а то мало ли…

– Пригляди, пригляди… – ворчливо отозвался Казаков. – Теперь ты, Стась…

– У пирса стоят два судна, – начал Крайновский. – Большой мореходный катер и крейсерская парусно-моторная яхта. Катер, кстати, паровой… и вообще, никакой это не катер! Я тут бумаги просмотрел наскоро – оказывается, нам дали тральщик типа «Альбатрос», специальной постройки посудина, еще дореволюционная, 1910-го года. Не такая мелкая посудина: сто десять тонн, два котла, угля берет на шесть сотен миль экономическим ходом. Суденышко вполне мореходное, по Черному морю такие хорошо бегали.

– Тральщик? Военный, значит, корабль? – Подобрался Голубев. – А как у него…

– Только тумбы под легкую пушку и пару пулеметов, – разочаровал главнокомандующего Стась. – Но ты не расстраивайся, судя по описи, вооружение хранится отдельно. К яхте тоже, кстати, кое-что прилагается, вот…

И протянул Голубеву бумажку. Тот немедленно принялся черкать в блокноте.

– На складе оно… – буркнул Казаков, заглянув в свой листок. – Стеллаж номер… впрочем, неважно. Продолжай.

– Да, так о яхте. На вид посудина вполне мореходная, вооружена как йол… нет-нет, Андрей, это я про паруса. На глаз, тонн двадцать пять – тридцать. Дизель, как и было сказано, на консервации, и сколько с ними надо мудо… возиться, чтобы привести в рабочий вид, сказать не могу. Пока. На песке, под брезентами, четыре шлюпки: два яла-шестерки и два больших барказа. Снабжения… ну, весел, мачт, парусов, такелажа, мелочевки всякой – нет. Моторов подвесных тоже.

– Все на складах, – повторил Александр, снова сверившись с бумажкой.

– Там еще, судя по спискам, три мотолодки типа «Казанка» и отдельно моторы для твоих шлюпок. Ну ладно, флот для нас – пока не самый актуальный вопрос. Но ты, Стась, все же с утречка проверь, эти посудины хоть надежно пришвартованы? А то мало ли, шторм какой?

Крайновский кивнул.

– Так, теперь перепись. – Казаков повернулся к девушкам, устроившимся рядом, на краю обширного дивана. Простева держала в руках бледно-желтую картонную папку с тесемками и жирной черной надписью «Дело №…». Вика обошлась жиденькой пачкой замызганных листков. – Докладывайте, что там у вас получилось?

– В общем, так, ребят… – Вика разложила листки на столе большим веером. Листки были смяты, кое-где прорваны. Графы в кривых, нарисованных от руки, без линейки, таблицах, были заполнены, где карандашом, где шариковой ручкой, а где и вовсе фломастером. – По поселку… простите, мы пока так условно будем называть – «поселок» и «интернат»…

Собравшиеся закивали, Вика продолжила:

– Значит, у нас всего семьсот семь душ. Из них четыреста пятьдесят два, обоего пола – дети и подростки до шестнадцати лет. Большая часть старше четырнадцати, есть и несколько совсем мелких. Остальные от восемнадцати до двадцати семи. Семеро в возрасте до пятидесяти двух лет, из них три женщины. Кроме того, эти… ну, сами знаете. Всего тринадцать человек, я их в общие списки не включала… правильно?

Вокруг завздыхали и закивали. Это была больная тема – после попытки захвата складов компания старших парней, в основном учащиеся профтехучилищ, были посажены в подвал интерната под замок.

– Раскладка по профессиям есть? – Поинтересовался Маркелов. – Хотя бы для тех, кто старше восемнадцати?

– Очень приблизительная, – ответила за Вику Лена Простева. – Времени, сами понимаете, не было совсем, а потому многих записали просто как «студентов» или «учащихся техникума». Тут еще предстоит уточнить. Но кое-что имеется…

Она откашлялась, покопалась в разложенных Викой листках, приведя их в совершеннейший беспорядок.

– Я тут наскоро сгруппировала по профессиям, хотя и получились некоторые пересечения. Сначала – строительство. Здесь, в основном, студенты со стройотрядовским опытом. Это те, кто сочли нужным уточнить. Может, и другие есть. Кроме них, два крановщика, один – дядечка сорока лет, последние два года заведовал какой-то базой «КлинСтройСпецТехники», там краны вроде бы хранятся…

– Полезный товарищ, – немедленно влез Танеев. – Инженер?

– Говорит, курсы повышения квалификации пять лет назад, – справилась со списком Лена. – Я вообще-то про образование уточняла только у тех, кто постарше, или если должности руководящие.

– Тоже неплохо. Беру, – одобрил Танеев, делая пометку. – Сань, ты говорил, на складах есть краны и лебедки?

– Ты погоди, не того… – ответствовал координатор. – Берет он… складом строительной техники, говоришь, заведовал? Вот мы его и пристроим на наш склад промышленного оборудования. Пусть разбирается, а там видно будет. А ты забирай второго крановщика.

Танеев хотел было заспорить, но на него зашикали со всех сторон. Лена снова кашлянула и продолжила:

– Еще штукатуры, маляры, стекольщики и отделочники, десять человек. Да, еще один паркетчик. Вот список.

– Давай, – потянулся Маркелов. – Стекольщики, говоришь? Надо их к Сан Санычу послать, а то интернатские без стекол ночами померзнут… Сань, в списках вроде было листовое стекло?

– Леш, достал, а? – возмутился Крайновский. – Ты вообще-то тут не один! И хорош Ленку перебивать, дай послушать!

– Да я что, я – ничего, – примирительно буркнул Маркелов, но список взял и принялся внимательно изучать.

– …два плотника и столяр, – продолжила Простева. – Я их отдельной графой…

Макркелов снова поднял голову, но, встретившись с тяжелым взглядом координатора, смолчал, пожал плечами и черкнул что-то себе в блокнотик.

– Сварщики – двое, один табельщик, не знаю, что это такое… женщина, сорок два года.

– Это учет рабочего времени, – пояснил Валерьян. – Наряды на работы, то-се… Если с опытом – очень пригодится. По собственному опыту говорю: без хорошего табельщика на стройке как без рук. Лен, черкни фамилию…

– Да что ж это такое? – хором возмутились Крапивко и Крайновский. – Так мы никогда не закончим! Сань, скажи, чтобы Валерка с Лехой губенки подзакатали!

– Верно, Валерьян, – поморщился Казаков. – Давай так: Лена хм… огласит весь список, а потом будем решать, кто куда. Что там у тебя осталось по строителям? – обратился он к Простевой. – Давай в общих чертах, без подробностей.

– Один преподаватель строительного техникума, кровельщик, распиловщик дисковой пилы, остальные – бетонщики и эти… как их… арматурщики. Как я и говорила, почти все – стройотрядовцы. Среди них, кстати, твой, Валерка, коллега – был комиссаром стройотряда. МИСИ, второй курс.

– И ты такого кадра в бетонщики записала? – возмутился Валерьян. – Да еще из МИСИ? Готовый же прораб! А ну, давай сюда, без возражений! Сань, это особый случай, ты же понимаешь!

– Комиссары в пыльных шлемах? – подал голос Баргат. – До сих пор он молчал, нахохлившись в глубоком кресле в углу. – Рыбак рыбака…

– Водителей семеро. Тут полнейший разброд, от троллейбуса до карьерного самосвала. Еще пятеро несовершеннолетних уверяют, что умеют водить машину. Я их на всякий случай тоже внесла. Так, два бухгалтера… то есть бухгалтерши… медиков трое, из них две медсестры и один аспирант первого меда. Повар, на Земле заведовала заводской столовой. Четверо всяких механиков, один из них – техник-смотритель ЖЭК, тоже не понимаю, что это, записала с техниками.

– Молчать, господа гусары! – гаркнул Казаков, прежде чем Танеев и Маркелов успели издать хоть звук. – Дальше, Лен.

– Рабочие разных промышленных специальностей – токаря, слесаря, этот, как его… шлифовальщик – всего семь человек. Два инженера, теплотехник и завлаб из электротехнического техникума. Связистов, электронщиков нет, – вы просили особо уточнить, – зато есть сержант-сверхсрочник из войск связи. Говорит, дежурный оператор какой-то там станции. Подойдет?

– Ага, – подтвердил кто-то за спиной Крайновского. – Все же лучше чем ничего…

– Студент-металлург с четвертого курса «Стали и сплавов», уверяет, что до института работал в Электростали на металлургическом комбинате.

– Больше военных нет, кроме этого связиста? – осведомился Голубев. – Или, может, кто из милиции?..

– Есть стрелок вооруженной охраны, – ответила на этот раз Вика. – Мужик за тридцать, по-моему, сильно пьющий. Но это ведь не то, Андрюш?

– Не то, – вздохнул Голубев. – ВОХРа мне даром не надо. Хотя…

– Все? – перебил Казаков, с неудовольствием поглядывая на Голубева.

– Нет еще, – отозвалась Простева. – Вот, отдельно, ты простил – геологи или те, кто имеет отношение. Три человека. Инга Имантс, третий курс МИИГАиК, геодезия. Я ее в этот список, правильно? Потом, двое студентов геологоразведочного, со второго и четвертого курсов. Который старше, служил в армии, механик-водитель… какой-то «мотолыги», записала на всякий случай…

– Многоцелевой тягач, легкий, бронированный. МТ-ЛБ, – пояснил Голубев. – У нас в части такие были. Ценный кадр.

– Это ко мне! – вскинулся Танеев. – В ангаре два гусеничных трактора, вот пусть и…

Голубев собрался возразить, но поймал на себе взгляд координатора и со стуком захлопнул рот.

– Дальше по сельскому хозяйству… – продолжила Простева.

– Так-так… – заинтересованно протянул Казаков. – С этого момента, пожалуйста, подробнее…

Леня Крапивко покосился на координатора с некоторой ревностью – он попал под Перенос с четвертого курса Тимирязевского и полагал себя главным спецом по сельскому хозяйству в Совете. Казаков уловил этот взгляд и слегка развел в ответ руками – мол, извини.

– …всего – девять человек. Один пчеловод. Еще агрономша, двадцать три года, после сельхозтехникума, работала в Курской области, в совхозе. Специализация – бахчевые культуры. Это арбузы, кабачки, я уточнила. Разговорчивая такая барышня… Агрохимик, и один… так… сотрудник «Сельхозавиации».

– Летчик? – вскинулся Крайновский. – Так что ж ты его в пахари-то?

– Нет – охладила Стася Лена. – Тут написано – механик распылительного оборудования. Я внесла в этот список, потому что не знала…

Крайновский разочарованно кивнул и откинулся на спинку стула.

– Железнодорожники – еще шестеро, – монотонно продолжала Простева. – Двое путейских рабочих, мастер-шпалоукладчик, помощник машиниста тепловоза, ну и еще какие-то сцепщики, вот список. Моряков не нашлось, зато есть студент техникума Речфлота – держи, Стась, дождался…

– Опять? – желчно осведомился Казаков. – Хоть ты, Лен, договорились же!

– Прости, Саш, – кивнула Простева. – Собственно, это все. Отдельным списком коллектив интерната. Сань, ты просил…

Казаков кивнул и потянулся через стол за бумажкой. После митинга, воспринятого «интернатскими» с глухим раздражением, Александр распорядился педагогов пока не трогать. Единственным исключением стал Сан Саныч, сразу переметнувшийся на сторону новой власти. Назначенный «комендантом здания», он расхаживал теперь в сопровождении одного из голубевских Котят и неуверенно распоряжался, то и дело озираясь на скорбно молчащих коллег. Валерьян уже намекал, что это молчание педагогов чревато в самом ближайшем будущем проблемами – но какими, пока не уточнял. Казаков, от греха, велел пока интернатских не трогать. Проблемы, мол, будем решать по мере их возникновения, и вообще: «придут в себя, опомнятся и уймутся, как миленькие, станут тише воды ниже травы». Валерьян спорить не стал, но, судя по скептической мине, не слишком разделял казаковский оптимизм.

– Кроме этих, две воспитательницы детсада, – продолжала Лена. – Еще Таня Смирнова, учительница истории, двадцать два года. Она не из интернатских, я ее немного знала по Земле, ума не приложу, как она сюда… Одна библиотекарша, то есть училась на вечернем, на третьем курсе библиотечного техникума. По остальным студентам специальности мы переписать не успели. Из тех, кого я назвала, многие тоже студенты, кто до ВУЗа успел, кто в вечернем учился и работал…

– По студентам гуманитарных ВУЗов списка, как я понимаю, нет? – осведомился из своего угла Баграт.

– Нет, – подтвердила Вика. – Сам понимаешь, времени впритык… это-то еле-еле успели. Да и не нашлось почти у нас почему-то гуманитариев. Даже из пединститутов – одна Смирнова. Впрочем, может кто-то еще не сказал?

Странно, между прочим… – задумчиво изрек Валерьян. – Вот, скажем, мы – и он обвел жестом присутствующих. – Гуманитариев среди нас больше половины: Баграт, Саня, я, да и другие… А в посторонней публике – в смысле, среди остальных членов колонии – считай, никого! Даже эта Смирнова как бы и не в счет, потому что твоя знакомая.

– Да, тема для размышления. – Казаков встал, стул неожиданно громко скрипнул. – Ну, ладно. Давайте, что ли, прервемся на четверть часика. Голову надо проветрить, а то надымили тут…

По комнате прошло шевеление. Малян выбрался из кресла и первым направился к двери. За ним пошёл Крапивко, минутой спустя на улицу ушла Простева с Крайновским. Казаков проводил их задумчивым взглядом и уселся в освободившееся кресло.

– Может, кто чайку заварит? – поинтересовался он, устраиваясь поудобнее. – И печенья, что ли, принесите… и сырки плавленые, я на кухне видел. Жрать хочется прямо-таки нечеловечески. А после перерыва ты, Дима, по складам доложишь. И пора как-то решать с арестантами. Кстати, их хоть охраняют? А то мало ли, побега нам только не хватало!

Возмущенный Голубев вскинулся и принялся долго и многословно объяснять.

VI глава

Мы рубили лес, мы копали рвы,

Вечерами к нам подходили львы,

Но трусливых душ не было меж нас.

Мы стреляли в них, целясь между глаз.

Н. Гумилев

ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

Изд. «Демиург», РСНР, 2055/68 г. т. э.

«…События первых дней неслись стремительной лавиной, и сейчас мне непросто восстанавливать их точную хронологическую последовательность. Окна интерната до сих пор чернеют дырами – стекла вылетели при «посадке» пятиэтажного корпуса на грунт. Если бы не это, те дни совсем уже казались бы сном.

Заметка на полях:

Кстати, это нам только в первый момент показалось, что интернатская пятиэтажка просто взяла и хлопнулась на песок, как кирпич. На самом деле и с фундаментом, и с немаленьким подвальным хозяйством все оказалось в порядке, что избавило нас на будущее от массы проблем – так, в течение недели удалось наладить и канализацию, и даже водопровод, организовав подачу воды в наскоро смонтированный в подвале бак с помощью мотопомпы.

Помню, как мы лихорадочно вооружались, как носились Казаков с Валери по человеческому муравейнику, разыскивая своих знакомых. Меня сразу удивило, что Саня твердо знал про каждого из нас. Вероятно, те открыли ему больше, чем всем остальным, раз уж наделили при Переносе ключами и персональным револьвером. Однако, он до сих пор хранит молчание на эту тему и еще не поделился с Советом какой-либо внятной информацией.

Вообще-то особых достижений за ним в первые дни не числится. Говорю это как друг, в мыслях не имея его обидеть – ведь сейчас у нас общее дело, и Казаков вполне достойно справляется со своей ролью координатора. Что касается самого начала, Переноса (как мы теперь называем это событие), то статус Александра определялся тогда, прежде всего связкой магнитных ключей от складов. И, разумеется, тем, что он, единственный из всех, хоть что-то понимал в происходящем, и это позволило ему выделить нас, своих друзей и знакомых, из смятенной толпы, поставить первые задачи, хоть как-то направить… Он не дал нам задуматься о бредовости того, что творилось вокруг, напрочь заняв наши мозги самыми насущными, до предела конкретными делами. Он же вручил нам оружие. Армия, как оказалось, совершенно не подготовила ни меня, ни тех немногих, у кого за плечами тоже была служба, к простейшей вещи, описанной в тысячах книг: оружие в руках вселяет в человека, только что бывшего жалкой частичкой смятенной толпы, не только чувство уверенности. Оно еще и дает право и силу решать, приказывать и добиваться выполнения своих распоряжений.

Заметка на полях:

Уже потом, в качестве некоего связующего звена, Александр стал стержнем Совета, хотя, чисто практически, в плане ежедневных, текущих обязанностей, каждый из нас делал заметно больше его. Впрочем, подобная роль как раз по нему, словно специально придумана. Это, кстати, тоже повод для размышлений – а может, и в самом деле придумана специально? Ну, так или иначе, Александр всегда был больше теоретиком, мыслителем, нежели практическим деятелем. Именно поэтому он впоследствии прекрасно вписался в наш Совет этаким «конституционным монархом»…

Но ближе к делу. Первый день, весь, до самого вечера, ушел у нас на первичную организацию, «перепись населения» и наскоро произведенную инвентаризацию имущества, оказавшегося в нашем распоряжении. Разумеется, как перепись, так и инвентаризация носили характер поверхностный, но тогда, в условиях дикого стресса, постоянной спешки и тотальной нехватки времени, иначе было просто нельзя. В итоге список захваченных Переносом людей оказался более чем неполон; его составляли исходя из того, что казалось нам важным в самые первые минуты, как пришло осознание случившегося. Не лучше дело обстояло и с имуществом – даже в том, что касается выданных Хозяевами списков, мы тогда сумели лишь провести общий обзор, не добравшись до дальних стеллажей хранения. Содержимое зданий УПК, интерната, трюмов и кают двух морских судов, стоявших на якорях у пляжа, мы вообще осмотреть не успели.

«Мы» – это дюжина казаковских друзей, десятка два парней и девушек, так или иначе знакомых между собой. Почти все имели отношение к дружеской компании, собравшейся в течение нескольких лет вокруг самого Сани и Лены Простевой. Интересы этой компании сводились, так или иначе, к фантастике, что во многом и определяло наш образ мыслей и действий после Переноса.

И конечно, мои ребята. До Переноса я руководил детским клубом (мы называли его «отряд») при городском Дворце пионеров на Ленгорах. Когда-то мы – я, Саня, Лена Простева – занимались в астрономическом кружке при Дворце; там мы, собственно, и познакомились. Это было несколько лет назад, а уже студентом я возглавил разновозрастный коллектив, созданный по мотивам крапивинской «Каравеллы», но с уклоном не в парусное дело, а в фантастику. Кроме того – туризм, самостоятельно придуманные игры, дворцовые «Зарницы»… Мы жили весело, дружно, привыкая во всем и всегда держаться друг за друга – так что мне ни тогда, ни сейчас, ни разу не пришлось разочароваться ни в одном из этих ребят.

Но вернемся к заботам Первого Дня. Казаков был совершенно прав, настояв на том, чтобы в первую очередь произвести перепись. Предстояло по мере сил учесть семьсот с лишним душ постороннего люда, перенесенных на Берег помимо интерната. Перепись по возможности требовалось закончить до вечера, до Совета, на котором предстояло наметить фронт первоочередных работ.

Географическим центром будущего поселения стало пятиэтажное кирпичное здание школьного интерната при химкинском «Энергомаше». Довеском к нему шел энергомашевский же УПК, а также помещения котельной и подстанции – эдакое ядро будущей промышленной мощи колонии. Как я уже упоминал, в первый день руки до этих «довесков» у нас не дошли, да и о том, что содержится в здании самого интерната, мы судили больше со слов его обитателей.

Особенно полезен оказался в этом смысле интернатский завхоз, он же учитель труда, Сан Саныч (позже он станет бессменным комендантом здания).

Итак, интернат. Никаких трудных подростков или сирот – родители этих ребятишек в основном работали на жутко засекреченном комбинате с чрезвычайно хитрым производственным циклом. Смены у большинства работников длились сутками, вот детей и приходилось отдавать в интернат на полный государственный кошт. Там, на Земле, интернат располагался аж в двух зданиях – одно из них, где были спальни ребят постарше и общежитие педсостава, и было захвачено Переносом. Заодно с ним Перенос прихватил и корпус учебно-производственного комбината, битком набитого разнообразным оборудованием – но это отдельная тема, и я к ней постараюсь еще вернуться.

До вечера успели раздать палатки, запас продовольствия на день, а ближе к ночи собрались в одном из коттеджей, чтобы выработать план действий на ближайшие дни. Поначалу хотели занять под Совет библиотеку интерната, но Александр эту мысль зарубил – он по мере сил старался обозначить дистанцию между нами и администрацией этого заведения. Никого из интернатского руководства на Совет не позвали.

Заметка на полях:

Дальнейшие события показали, что это была правильная позиция, Кто знает, как сложилась бы судьба колонии, если бы тогда, в Первые Дни, мы не поставили это сборище бюрократов от народного образования на место, решительно отстранив их от любой, хотя бы и формальной, власти. К сожалению, вовсе без эксцессов обойтись не удалось, но я отдаю должное иезуитской хитрости Казакова, который, упорно игнорируя дирекцию интерната, по сути, довел их до попытки переворота. После чего вопрос был решен раз и навсегда: бунтовщики были посажены под арест и власть в колонии безраздельно, без всяких экивоков перешла к Совету. К сожалению, вместе с директором и его камарильей в «перевороте» оказались замешаны и другие интернатские педагоги, на которых мы имели определенные виды. Но, как не без цинизма заметил позже Леня Крапивко: «лес рубят – щепки летят». В устах бессменного начальника корчевщиков, этого нашего импровизированного лесоповала, известный афоризм прозвучал весьма символично…

На Совете было решено: с утра на второй день сформировать рабочие бригады и бросать их на возведение периметра – ограды из кольев вокруг поселка, – а также и на разметку площадок под будущее жилье. За складом, под огромными полотнищами полиэтиленовой пленки, нашлись комплекты полутора десятков сборных, так называемых «финских», домиков. Еще несколько кубов разнообразных пиломатериалов отыскались на задворках здания УПК. Работы эти взялись возглавить Маркелов и Валери – его стройотрядовский опыт пришелся в самый раз. Надо отдать должное ораторскому искусству Казакова – в бригады записывались охотно, тем более, что было объявлено об установлении трех норм пайка: для физически работающих, для патрулей и для прочих.

Патрули? Ну да, разумеется, еще перед тем самым, первым общим митингом на площади Казаков согласился раздать оружие моим старшим, а также еще нескольким людям, чья лояльность не вызывала сомнений. Это позволило мне упорядочить меры безопасности: организовать патрули и добиться от Колосова, с головой ушедшего в пересчет оружия и техники, чтобы тот занялся оснащением разведгрупп, отправлявшихся в сайву. Но в первую очередь мы наладили охрану складов и прочих ключевых точек нашего беспокойного хозяйства.

Лена Простева порывалась еще до темноты распаковать маленький телескоп-рефлектор и установить его на крыше интерната, но нам пока было не до астрономии. Ни людей, ни времени катастрофически не хватало: я гонял патрули и разведотряды, Колосов с прикомандированным к нему крановщиком-завбазой копался на складах, Леня Крапивко возился с раздачей пайков. Маркелов, наскоро осмотрев здание УПК и запретив приближаться к нему кому-либо кроме Колосова и Танеева, ходил с мотком шнура и колышками, размечая места под палатки, заодно и под завтрашние земляные работы. Валерьян присматривался к сборным домикам, а Баграт, преодолев волевым усилием неприязнь к интернатскому начальству, принялся по собственной инициативе составлять списки «малолетних талантов» – оказывается, в интернате действовала особая учебная группа для одаренных подростков, и как раз перед Переносом к ним приехали гости из самого Новосибирска.

Итак, пока Баграт возился с будущими гениями (как же, интеллектуальный ресурс, завтрашний день колонии!), Крапивко с девчонками пытались как-то урегулировать бытовые вопросы: раздавали одеяла, кровати и матрацы, возились с пачками полотенец, коробками мыла и зубного порошка (пасты на складах не нашлось). Вика же с интернатским фельдшером и парой добровольцев копались в медкабинете. А под вечер девочки и Баграт были брошены Казаковым на составление списков наличного народа, с непременным требованием: хотя бы приблизительно разбить людей по профессиям. Сам Александр поспевал везде, и повсюду ораторствовал. Впрочем, на Совете, затянувшемся, с перерывами, до утра (потом, увы, это вошло в традицию), он ухитрился выступить аргументированнее всех…»

* * *

Океан молчаливо наползал на пологий пляж, поглощая обсохшие валуны, раковины, плети водорослей, какие-то фосфоресцирующие останки. Близился большой прилив. Луна наполовину зашла за Селену, и в результате на темнеющее небо выползало странное горбатое светило. Вода должна была остановиться буквально в десятке метров от торца интерната и на палец покрыть плоскую скалу, возле которой неделю назад была сооружена импровизированная пристань для моторок.

Сзади и слева, как хорошо представлял себе Анатолий, территория была уже наскоро обжита. Чернели прямоугольники фундаментов будущих коттеджей, возле угловатых корпусов интерната жиденько дымила труба котельной. В одном из домиков окна светились – там заседал Совет, в сумасшедшей гонке со временем напрягая трещащие от бессонницы головы и споря, споря до хрипоты.

Дальше выстроились палатки, а прямо за ними пах свежей древесиной частокол Периметра – кое-кто стал уже называть его Кремлем. Еще дальше, вдоль берега, раскинулся пустырь выкорчевки.

А справа и спереди лежала сайва. Не джунгли, не лес – именно это экзотическое словечко, заимствованное из вездесущего (в смысле цитирования, конечно), «Трудно быть богом», вполне отражало непривычную суть. Пучки трехметровых черных листьев, растущие плотно-плотно из рыхлой жирной почвы, колючие лианы, заросли коренастых тысячествольников… Эти заросли простирались вглубь материка, до самого горизонта, а вдоль берега до цепи пологих холмов, куда вчера отправился отряд разведчиков.

Караульная вышка поднималась у самого края сайвы, и чаща темнела под ногами. Где-то тоскливо и длинно орала панцирная обезьяна – двойной восход лун возбуждал этих тварей.

Анатолий поежился, вечерний холодок заполз под бушлат. Конечно, патрули ходят с оружием, а не горбатятся с лопатами и топорами. Конечно, лестно быть Бойцовым Котом, но только не такой вот ночью, когда все спят, кроме тебя – и сайвы…

Все остальное произошло мгновенно. Шорох и треск внизу, в зарослях, громадная черная туша, маслянисто блеснувшая в свете лун, слепо врезалась в опоры. Дерево хрустнуло, Анатолий инстинктивно схватился за поручни и вместе с дозорной площадкой рухнул, обдирая руки, в кусты за спиной тахорга. Чудовище двигалось дальше; в слепом приливном беге оно ничего не замечало и ни на кого не нападало, но впереди был поселок… Зажмурившись от страха, Анатолий вскочил на ноги и нажал на спуск. Грохот оглушил его, отдача разворотила плечо – АК бился, как живой неукрощенный зверь. Тахорг взвыл, круто развернулся… Анатолий, ничего не соображая, всаживал очередь за очередью в три красных глаза, в черный провал пасти.

От корпуса интерната, от Периметра бежали вооруженные люди. Впереди – Голубев. На бегу он пытался закинуть на плечо пулеметную ленту, та неудобно болталась, соскальзывая и вихляясь за спиной уродливым хвостом. Капитан Котов на ходу стащил с плеча ремень, остановился, присел на колено и поднял пулемет, держа его сверху, за цевье. РПД выплюнул сноп огня, залязгала, задребезжала лента. Но это было лишним: тахорг, получивший полтора десятка пуль прямо в башку, заваливался набок.

Анатолий стоял рядом с еще содрогающимся телом хищника. Его трясло, АК с пустым рожком валялся на земле. Майков не слышал, что говорил ему Голубев, позволил себя куда-то вести, как ребенка, жал руки, машинально отмечая заспанно-испуганно-восхищенные взгляды ребят, высыпавших из палаток. Запоздалый страх не давал оглянуться на чудовище…

* * *

ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

«…Я немедленно внес предложение об учреждении боевого ордена и о награждении им Бойцового Кота А. Майкова, и эта идея была поддержана единодушно. Казаков предложил название: «Орден Славы». Разумеется, пока в нашем распоряжении нет благородных металлов для изготовления наград, награждение орденом будет производиться чисто символически: кавалеру вручат диплом и нагрудную планку. Наутро мне удалось протолкнуть введение в патрульных силах воинских званий, и теперь я совершенно официально именуюсь капитаном Бойцовых Котов. Не скрою, это приятно.

Нападение тахорга имело еще и тот положительный эффект, что напрочь заглушило толки о якобы внутреннем назначении патрулей, имевшие место после событий Восьмого дня (12 марта). По моему ходатайству Анатолий произведен в сержанты.

17 марта под вечер Елена сообщила, что самая яркая звезда небосклона – это на самом деле третий спутник планеты, отдаленный от нее примерно на миллион километров. Казаков, пребывавший в прострации по поводу дня рождения своей пропавшей возлюбленной, предложил было назвать это небесное тело «Ольга», но первооткрывательница предпочла имя «Пандора». Кажется, это было сделано не без мрачного юмора, но наш координатор его не уловил.

Наладили работающую от интернатской электросети рацию. Слава богу, древний, довоенного еще выпуска паровичок, крутивший генераторы, пока работал без перебоев. Уголь тоже имелся – здоровенная куча антрацита на хоздворе. Но, увы, эфир оказался девственно пуст.

Ввели систему дополнительных пайков для тех, кто в свободное время занимается общеполезными делами (парикмахеры, энтузиасты учебы, просиживающие в классах до полуночи и т. п.). Кстати, теллурийский день оказался всего на десять минут короче земного…».

VII глава

Нам пригласительный билет на пир вручен.

И просит облако дожить до юбилея,

Но время позднее, и дождь, и клонит в сон,

Мы не останемся. Когда-нибудь, жалея,

Нас тоже кто-нибудь попробует назвать

Двух-трех по имени… собьется, не уверен.

Стать тенью, облаком, в траве песчинкой стать.

На пляже холодно и самый след затерян.

Александр Кушнер

Двух вещей не хватало в этой стране:

Кофе и демократии…

(Какой-то мусульманин)

«…дневник Маляна, как известно, до сих пор вызывает яростные споры у исследователей не только из-за двойственности этой интереснейшей фигуры эпохи Первого Установления, но и из-за обилия документов, приписываемых перу этого автора. Действительно, как сторонники официальной версии, возлагающей на Маляна значительную часть вины за последующие катастрофы, так и представители нетрадиционной школы, пытающиеся обелить лидера «конструктивистов» и представить его прозорливцем, с первых дней предвидевшим все последствия стихийной социализации реперной группы «полигон Казакова» и всеми силами пытавшегося смягчить эти последствия – по сей день пытаются сгладить противоречия между Первым и Вторым меморандумами Маляна с одной стороны, данным дневником с другой и не сохранившимся «Введением в Теллурийскую экономику» – с третьей. В настоящее время большинство исследователей склоняется к мнению, что часть этих трудов приписывается Маляну ошибочно. Но нельзя совершенно игнорировать упорные слухи о якобы найденном и хранящемся в частной коллекции Третьем меморандуме, проливающем некоторый свет на события тех дней».

(предисловие В. Штерна к третьему, исправленному изданию

«Дневника Маляна», Изд. МММ, 2132/145 г. т. э.)

* * *

ДНЕВНИК МАЛЯНА

Изд. МММ, 2132/145 г. т. э.

«Сегодня, когда меня уже ни на минуту не оставляет чувство тоскливого ожидания, я постоянно возвращаюсь мыслями к первым минутам Установления, точнее, к первой спокойной и радостной мысли: «Наконец-то!».

Оказывается, где-то в глубине таилась эта детская жажда несбыточного и постоянная готовность к Встрече: к голубым протуберанцам, перекрывающим порядком надоевшую улицу, шагающим железным конструкциям на горизонте, гравиконцентратам, нарушению закона причинности – господи, да мало ли к чему я был готов! И как неумолимо вымывалась эта радость по мере того, как постепенно эта куча восторженных друзей, растерянных пацанов и возмущенных чиновников превращалась в жесткую организацию – микрогосударство со своей армией, полицией, принудительным трудом, лагерями и прочими радостями цивилизации. Причем я сам принимал в этом самое активное участие, поскольку просто не мог противопоставлять сохранившиеся в памяти отрывки Вебера, Тойнби и Парето, позволявшие туманно рассуждать о «тонких социальных структурах», конкретной необходимости как можно быстрее организовать охрану, жилье и еду для нескольких сотен детей. Искать нетрадиционные решения было некогда (или мы убедили себя, что некогда), но каждый шаг совершенно естественно следовал из предыдущего. Необходимость всеобщей трудовой повинности влекла за собой необходимость создания системы наказаний за ее нарушение, поскольку нарушения начались немедленно. Отказ от передачи власти в руки интернатской администрации – необходимость подавления «мятежа администрации», если можно назвать мятежом это курино-бестолковое кудахтанье и беспорядочное метание по лагерю геморроидальных ветеранов народного образования.

Вынужден констатировать: Валери оказался прав, предсказав эти проблемы еще на том, первом Совете. Гнойник вызревал недолго, чуть больше суток, но, лопнув, забрызгал всех нас. Что до меня, стыдно признаться, но это были самые, пожалуй, приятные минуты за последнюю неделю – смешанное чувство полного освобождения и животного бешенства, с которым я рвал из кобуры пистолет при виде темно-багрового, истекающего салом директора, с громким сопением выкручивающего автомат из рук насмерть перепуганного мальчишки. Ни Валерьяна, ни Голубева с Казаковым рядом не оказалось – и, если бы не Леночка, я действительно стал бы стрелять в эту перекошенную от страха рожу, которая в тот момент воплощала для меня всю гнусную чиновничью породу. Стрелять с наслаждением, в уже неподвижную тушу, пока не кончится обойма. И вряд ли меня потом стала бы мучить совесть – как не мучает сейчас, когда я снова вспоминаю эту сцену в интернатском вестибюле. Но если такие чувства живут и во мне, а я, похоже, не зря считаю себя самым сдержанным, или, во всяком случае, самым умеренным из Совета, то что же говорить об остальных?

Умеренность? Надо быть честным хотя бы с самим собой – хоть Лена и уверена, что не дала мне тогда учинить кровопролитие (да и сам я только что расшаркался перед ней по этому поводу) – но ведь это никак не ее заслуга. Слава богу, Голубев не знает – я, как классический очкастый козлобородый интеллигент, забыл передернуть затвор ТТ, и щелкал вхолостую спуском, пока она висела на моей руке и неразборчиво что-то вопила. Потом набежал Стась, отобрал у меня ствол, заехал в физиономию директору и лично отконвоировал подавленного – во всех смыслах, ха-ха! – мятежника в подвал, где уже который день томились анархисты. А я так и остался стоять посреди холла – меня колотила злоба к самому себе, к своей несостоятельности и жалкости…

Кстати, я до сих пор сомневаюсь, что «мятеж администрации» был чем-то спланированным заранее, как бы не распинался Голубев о «заговоре против благополучия колонии». Это все пафос и дешевая пропаганда, на самом деле у директора просто сдали нервы.

С того дня поселилось во мне тоскливое ожидание стрельбы. И особенно сильным стало оно, когда наши восторженные «мотористы» во главе с Танеевым наконец выкатили из ангара пофыркивающий броневичок с маленькой открытой сверху граненой башенкой. Панцерваген тут же назвали «Псом». Кто-то побежал за краской, чтобы немедленно увековечить это гордое название на броне, а я стоял и смотрел на задранный пулеметный хобот, тщетно борясь с нахлынувшими дурными предчувствиями: «Вот оно! Броня! Пулеметы!». В ангаре ждет своего часа еще один такой же броневик, а рядом с ним – пушечное трехосное чудище, окрещенное «Защитником». Оно, правда, не на ходу, в консервационной смазке, но это, как я понимаю, дело ближайшей пары дней. «Наш бронепоезд должен стоять на запасном пути», как изволил давеча выразиться Самодержец. И поставят ведь, долго ли умеючи? Защитнички непрошенные, энтузиасты орднунга…[2] Неужели – и здесь?..».

После этого я несколько раз заговаривал с Казаковым о необходимости как- то реорганизовать колонию, потому что в этих условиях не могла долго сохраняться стихийно сложившаяся вооруженная олигархия Совета, но каждый раз появлялись новые и новые проблемы, которые надо было решать немедленно, и все шло своим чередом.

Что еще? После ареста директора и его присных в здании интерната освободилось немало помещений. Крапивка и Маркелов немедленно предложили перенести туда заседания Совета, но Казаков оказался непреклонен: на очистившиеся площади вселили часть палаточников, а оставшиеся кабинеты отдали Вике под медицину (ох, не придется им подолгу пустовать…). Для Совета решено выделить один из коттеджей. Я прекрасно понимаю Александра – он не хотел, чтобы мы выглядели завоевателями, вселяющимися на место упрятанных в казематы побежденных конкурентов в борьбе за власть…».

Вставка:

«…создается впечатление, что развернутые художественные отступления в «Дневнике» представляют собой позднейшие вставки, т. к. они не только противоречат самой напряженной обстановке тех дней, но и плохо соотносятся с основной частью «Дневника».

В. Штерн»

«18 марта. Голубев становится совершенно неуправляем. Если идею ордена еще как-то можно было понять, то звания и неизбежно следующие за ними погоны и прочие аксельбанты – это, по сути, начало раскола. Сегодня я поставил на Совете вопрос о роспуске Котов и замене их общим ополчением, но, разумеется, остался в меньшинстве. Голубев орал что-то о ненадежности случайных людей, необходимости жесткой дисциплины, а члены Совета, занятые мыслями о своих непосредственных обязанностях, кивали, не прислушиваясь.

19 марта. Отобрал, наконец, самых толковых из курсантов. Чему я их буду учить – не знаю. Слишком многое в нашей нормальной земной жизни оставалось за скобками. Сейчас предстоит выяснить, что же в такой изолированной группе определялось тем, что где-то за горизонтом все-таки продолжала существовать нормальная жизнь, которая рано или поздно удосужится послать за робинзонами спасательный вертолет или катер и, значит, неизбежно должно отмереть в нашем случае; а что остается неизменной ценностью. Сюда бы хар-рошего философа, он бы тут всласть порассуждал о добре, красоте и справедливости. А я вот не умею. И объяснить Совету, что как только большинство населения поймет, что безнадежно отрезано не только от Земли, но и от всех земных, т. е. человеческих ценностей… Ладно. А учить их надо. Потому что мне уже ничего не выяснить, слишком много во мне от задумчивой сороконожки, разучившейся ходить.

23 марта. Выбил у Совета «газик», три карабина и автомат для моих «стажеров», мотивируя эти требования начинающимися геодезическими работами и очевидной всем опасностью дальних поездок в сайву. Голубев орал опять – о децентрализации, о дублировании функций, но я его не слушал. Рано или поздно каждый ствол, неподконтрольный нашему микро-Гитлеру, будет на вес золота. Учиться стрелять будут все «стажеры».

26 марта. Кажется, началось. Завтра Совет разбирает дело об изнасиловании. Гнусно. Но Олега выслать я не дам, он у меня из самых. В конце концов, законов он не нарушал – не было еще законов. Правда, с директором и прочими сеятелями разумного-вечного мы о законах не задумывались… А, плевать. Главный оппонент – ну конечно же, Голубев. Как может кандидата в фюреры не довести до истерического визга нарушение субординации! Судя по всему, только это его и интересует, в его аргументации начисто отсутствуют категории морали, а ключевыми являются слова «сопляк» и «учительница». И вообще, что-то непохоже, чтобы Таня была настроена поднимать такой шум. И надо же было Анечке оказаться поблизости…».

VIII глава

Внемлите Закону Джунглей,

Он стар, как Небесная твердь.

Послушный Волк преуспеет,

Но ждет Нарушителя смерть.

Как лиана, что ствол обвивает,

В обе стороны верен Закон:

«Стая сильна лишь Волком,

А Волк лишь Стаей силен».

Р. Киплинг

Весь день работы шли спустя рукава, всем было не до этого. Колосов по совету Казакова урезал вечернюю пайку, но даже на это никто не обратил внимания. Толпа собиралась у коттеджа, где уже с неделю размещался Совет. Даже выползший из ангара гусеничный ДТ-74 никого не заинтересовал, что изрядно обидело наших механиков – те всю ночь мыкались, снимая с консервации это чудо советского Тракторпрома.

Осунувшиеся лица, ребята повзрослее небриты, грязные рабочие комбинезоны – почти никто не переодевался. Выделялись лабораторные халаты стажеров, оставивших свои обычные вечерние занятия, и защитные куртки Котов, свободная смена тоже была здесь, не отдыхала. Котов и стажеров оттесняли друг от друга.

В коттедже уже почти все собрались. Голубев в новенькой куртке с тремя звездочками на погонах стоял, опершись на шкаф, скрестив руки, и насвистывал. Баграт сидел на краю кресла, сцепив руки, как сжатая пружина. Бородач Валерьян, только что со стройки, в заляпанной грязью штормовке, сидел рядом, что-то тихо и спокойно говорил. Елена с красными глазами приткнулась в угол дивана. Маркелов, решительный как всегда, ходил взад-вперед по комнате и дымил сигаретой из предпоследней пачки. Леня Крапивко (он позавчера побрился наголо и теперь напоминал арестанта) и Крайновский делали вид, что играют в шахматы.

С секундным интервалом хлопнули двери, на пороге появились Казаков и Вика. Начальница медслужбы была при пистолете, хотя обычно игнорировала свое право ношения оружия. У Казакова за спиной висел распылитель. Баграт поднял бровь, но ничего не сказал.

– Начальство не опаздывает? – ядовито осведомился Голубев. – Как насчет вежливости королей?

– Подождем до коронации, – серьезно сказал Александр и оглядел собравшихся воспаленными глазами. – Можно начинать.

– А как же Дима и Юрик? – спросила Лена.

– Они не придут. – Казаков усмехнулся. – Просили передать, что воздерживаются.

– «Сказали мне, что эта дорога приведет меня к океану смерти…» – пробормотал Баграт.

– Итак, – Казаков словно не расслышал реплики. – Вчера вечером курсант химгруппы…

– Стажер, – тихо подсказал Голубев.

– …курсант химгруппы Олег Красовский изнасиловал учительницу Татьяну Смирнову…

– Это не доказано! – Баграт уставил в Казакова палец, как пистолет. – Я уверен…

– Сейчас говорю я! – Александр повысил голос. – Мы орали двенадцать часов, то есть вы орали! Люди попросили время на обсуждение, и время это истекло! Нам надо решать. Итак, изнасиловал. Виктория говорила с Таней. Та просит сурово не карать и говорит, что сама виновата, но при этом пребывает в истерике. Свидетельские показания вам известны. Сам Красовский отказывается что-либо говорить и сейчас находится под стражей. Пора решать.

Он плюхнулся в свободное кресло. Распылитель за спиною, видимо, мешал, и он переложил его на колени. Вика присела на диван.

– Можно? – Голубев сочился саркастической вежливостью. – Я буду краток. Я резюмирую то, что уже говорил. Совершено гнуснейшее преступление. Казуистические ссылки на отсутствие законов ничего не меняют. В нашей ситуации законы создаются на ходу, постфактум, и наша цель – не соблюдение несуществующих законов, а поддержание элементарного порядка.

– Нойе орднунг[3]! – выкрикнул Баграт, с ненавистью глядя в обрюзгшее от бессонницы лицо капитана Котов. – Вы решаете принципиальный вопрос, изолировавшись от людей! Тогда – выносите на обсуждение!

– Баграт, тут ты неправ. – Крайновский оторвался от доски, сцепил пальцы. – Это вызовет свалку.

– Малян полагает, что лучше свалка, чем диктатура, – усмехнулся Андрей. – Для него все, что сказал не он – тоталитаризм. Короче, это даже не просто изнасилование – любимый стажерчик Баграта, втоптав в грязь нашу сверстницу, унизил и нас. Скоро стажеры примутся резать взрослых, а Малян заявит, что закона про убийство пока не существует! – Голубев сорвался на крик.

Баграт вскочил. Валериан придержал его за локоть, словно опасаясь, что тот кинется в драку.

– Много текста, – координатор поморщился. – Твое предложение?

– Изгнание. Изгнание на отдельный остров с минимумом припасов навечно. Или даже расстрел. Среди моих Котят найдутся…

– Вот именно! – Багратов палец чуть ли не упирался в голубевский подбородок. – Убийц ты воспитываешь, фашистов! И название-то подобрал, еще бы – фольксштурм…

– Фольксштурм – это ополчение, – буркнул под нос Стась, даже теперь не пожелавший терпеть столь вопиющей военно-исторической безграмотности.

– Дедушки и инвалиды с фаустпатронами. А у Андрюши нашего, скорее, гитлерюгенд.

Губы Голубева задрожали, он хотел ответить, но мягкий глубокий голос Вики трезвил их.

– Ребята, не будем выяснять отношений, – попросила она. – Баграт, твое предложение?

– Я согласен на любое наказание, при котором Олег остается в колонии и продолжает работать.

– Само собою! – Андрей делано хохотнул. – Насильники и анархисты – самые ценные сотрудники Баграта Маляна!

– Ты… ты… – Баграт шагнул вперед. – Товарищи, он же фашист! Как вы не видите! Или вы… или вы… или вам тоже – только власть?

– Да, нам власть, – теперь они стояли вплотную. Голубев был бледен. – А ты – христосик? Или лицемер? А если бы на месте Красовского был один из Котят, а на месте Татьяны – Простева? – Голубев кивнул на Лену, Лена слабо ахнула и закрыла лицо руками. Баграт положил руку на расстегнутую кобуру. Голубев шагнул в сторону, его рука тоже нырнула к поясу.

– На месте!!! – крик сорвался на последней ноте. Казаков уже не сидел. Он стоял, направив жерло распылителя на Голубева и Маляна. Виктория тоже стояла за его спиной, держа ТТ в опущенной руке. Все замерли. Леня Крапивко поднялся со стула и с длинным вздохом прошел мимо оторопевшего Баграта, мимо застывшего Казакова, мимо Вики. Хлопнула дверь.

– Я ожидал, что так кончится, – заговорил наконец охрипшим голосом Казаков. – И принял меры. Я вооружил курсантов промышленных и сельскохозяйственных курсов. Юра Танеев с ними. Я предупредил Диму Колосова, чтобы был готов вывести из ангара бронемашины. Леонид сейчас даст сигнал. Уже дал.

Немая сцена длилась, и координатор мог беспрепятственно продолжать.

– Своим экстремизмом вы, – жерло распылителя ткнуло в Голубева и Маляна, – поставили колонию на грань раскола и гибели. Вы словно пропустили мимо ушей сообщение экспедиции об обнаружении колонии хиппи на холмах. Вы готовились начать заварушку из-за Красовского. Я не знаю, кто из вас опаснее: ты, – кивок на Андрея, уже открывшего рот в попытке что-то объяснить, – нисколечко не интересующийся людьми, а только властью, ритуалами, званиями. Или ты, – Баграт стоял, понурив голову, – желающий свободу и справедливость всем, даром и немедленно, и тут же подменяющий понятие «справедливость всем» понятием «справедливость нашим». Может быть, на этот раз я сбивчиво говорю, но зато я впервые что-то последовательно сделал!

За окном затарахтел мотор «Защитника» – тяжелого пушечного бронеавтомобиля БА-11. Слышен был ошеломленный говор толпы. «Интересно, мельком подумал Баграт, куда направлена его сорокапятка – на коттедж или на толпу?»

– Сейчас мы сделаем следующее, – Казаков успокоился, голос стал ровнее. – Вы оба, а также Лена и Стась (Крайновский вскинул бровь) будете выведены из состава Совета. Оставшийся состав примет более-менее упорядоченное положение о работе Совета, после чего общенародное голосование доизберет пятерых новых членов Совета в возрасте старше шестнадцати. Если вы достаточно популярны, то вернетесь. Или кто-то из вас. Заодно «малый состав» Совета решит, что делать с Красовским. Разумеется, все ваши посты остаются за вами. Вопросы есть?

– Александр, – в голосе Крайновского скользнула ирония, – а я что, до кучи?

– Что-то в этом духе, извини, Стась, – голос Казакова потеплел. – Просто хорошо бы побольше депутатов от народа…

В комнату вошел Дима Колосов в кожаной куртке автомеханика, остановился у порога.

– Товарищ координатор, – отрапортовал он почти серьезно (Баграта передернуло), – ваши распоряжения выполнены. Все по плану, Сань.

* * *

ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

«…двадцать третий день. Наш координатор проявил решимость и энергию, которых я от него, признаться, не ожидал. Ощутив отчетливую угрозу своему центральному положению со стороны моего усиливающегося влияния, а с другой стороны – от фарисействующего

Маляна, он произвел нечто вроде переворота, вывел нас с Багратом из Совета и объявил довыборы. Честно говоря, в отношении меня его страхи были беспочвенны; я его очень уважал и ни при каком раскладе не лишил бы почетного положения. Но я готов признать свои ошибки: нужно было раньше поговорить с Александром по душам. Впрочем, я остался капитаном Котов; Следопытов же окончательно вывели у меня из подчинения. Мне же велено срочно провести ревизию хозяйства на всех точках на предмет передачи дел новому командиру Следопытов: на мне теперь остается только Первоград да маневренные группы.

В конфиденциальном разговоре координатор попросил меня понять необходимость такого шага. Конечно, все это никак не повлияло на мою решимость служить порядку и благосостоянию Колонии. Дальнейшие события показали, что такая бескорыстная служба – главное, что требовалось от способного человека в тех условиях.

Совет уже без нас приговорил Красовского к одиночному трехлетнему изгнанию, принял писаные акты о пайках, о наказаниях, о деятельности Совета и назначил на 29 марта довыборы. Все эти решения прошли автоматически, так как в «Малом Совете» остались почти одни единомышленники Казакова…».

IX глава

Это на них во веки веков

прокладка дорог в жару и в мороз.

Это на них ход рычагов;

это на них вращенье колес.

Это на них всегда и везде

погрузка, отправка вещей и душ,

Доставка по суше и по воде

Детей Марии в любую глушь.

Р. Киплинг

– Стаксель на ветер! – надсаживался Крайновский. – Не спи, ржавый якорь тебе в…! Отпорным крюком зацепи и вынеси подальше!

Сердиться было с чего. Ял-шестерка уже в третий раз пытался совершить поворот оверштаг, и в третий раз зависал носом к ветру, беспомощно дрейфуя кормой вперед, в сторону «Тариэля». Так решили назвать тральщик, в девичестве «Альбатрос». Стась отдавал распоряжения с него в жестяной рупор, безжалостно надрывая глотку.

Уже третий день как будущие мореходы и рыбаки упражнялись в непростом искусстве хождения под парусами. Если весельную науку худо-бедно освоить удалось, в основном благодаря тому, что на ялах оставили по одной паре весел, отчего новоявленные галерные рабы перестали при гребле сцепляться вальками, то парусное дело оказалось для курсантов Крайновского крепким орешком. Сам Стась худо-бедно ориентировался в этой непростой науке, сказались навыки, полученные под руководством отца в яхт-клубе МИФИ. Но – единственный «морской волк» на кучу молодняка от четырнадцати до семнадцати? Самый старший из будущих мореманов, Неретин, как раз и командовал сейчас шлюпкой. Крайновский прочил его на должность капитана «Альтаира», парусно-моторной яхты, стоявшей на консервации, на мертвых якорях. А пока будущий шкипер приобретал навыки парусного хождения на посудине поскромнее.

Баковый матрос (четырнадцатилетний курсант с редким именем Матвей) наконец понял, что от него требуется. Поднырнув под переднюю половину разрезного грота (Стась по инерции именовал его стакселем), он подхватил багор, поймал железным наконечником, увенчанным шариком, люверс на шкотовом угле, как мог далеко вынес отчаянно хлопающий парус за борт, навстречу напору ветра. Парусина послушно выгнулась, принимая нагрузку, и ял попятился кормой вперед, медленно, неохотно переползая носом линию ветра. На корме скрипело – Неретин дергал туда-сюда железной загогулиной румпеля, подгребал пером руля, пытаясь заставить шлюпку ворочаться пошустрее.

– Не отпускай стаксель! – орал в жестяной матюгальник Стась. – Держи, пока не увалитесь, бляха-муха!..

Ял, наконец, перешел на другой галс; грот туго хлопнул, наполнившись ветром. Баковый сам, без понуканий, опустил отпорный крюк – стаксель заполоскал, мотая в воздухе шкотом, упущенным разиней-стаксельным. Шлюпка немедленно рыскнула, потеряла едва-едва набранную скорость и снова, в четвертый раз за это утро, беспомощно зависла носом к ветру.

– …тудыть вас в качель, через семь гробов, с присвистом!..

– Кудревато выражаешься, адмирал. – Казаков покосился на Стася. – Нет, чтобы как нормальные люди, матерком…

– С яхтклуба привык, – безмятежно ответил Крайновский. – Там материться не принято, все же в одной команде и преподы, и студенты, некузяво, вот и заимствовали как бы морские загибы из популярной литературы. А здесь – само, понимаешь, вырывается. А что, чем плохо-то?

Александр пожал плечами – ничем, мол. Поначалу, в дни всеобщей растерянности, что Совет, что вообще старшие пытались бороться с употреблением ненормативной лексики из неосознанных педагогических побуждений, но потуги эти быстро сошли на нет. У морячков, спасибо Стасю, густая брань, висящая в воздухе при любых работах, хотя бы носила нейтрально-романтический, почти литературный характер – воспитанники охотно подражали шефу. Способ выражаться стал своего рода фирменной маркой «навигацкой коллегии», до тех пор, пока не будет уверенно освоена походка «вразвалочку».

На яле, наконец, справились с ситуацией – Неретин тычками и руганью заставил команду разобрать весла, и теперь многострадальная шлюпка, перевалив таким варварским способом на другой галс, набирала скорость. Весла на всякий случай не убирали – они так и торчали по бортам яла. Гребцы сидели на банках, придерживая мотающиеся в такт размахам волн тяжеленные, налитые свинцом вальки. Крайновский, увидав столь вопиющее нарушение морских традиций, скривился и схватился за жестяной раструб:

– Весла долой! Весла, говорю, уберите, вывесили тут!.. И на пайолы, сядьте, муфлоны лабрадорские, храпоидолы… на дно, на дно шлюпки, кому говорят! Неретин, как сойдете на берег, всей команде наряд вне очереди, задолбали, мля!.. А потом – руководство по шлюпочному делу зубрить, сам зачет принимать буду, бездельники хреновы!

…Мать-мать-мать… – привычно откликнулось эхо…

Казаков отвернулся и пошагал к сходням, перекинутым с борта флагмана на импровизированный пирс. Доски заскрипели, прогнулись под начальственной тяжестью. «Надо бы поскорее нормальный пирс возводить…» – мелькнула народнохозяйственная мысль. Надо, надо… пирс, навесы для шлюпок, бревенчатые слипы для них же, и это только по морским делам! Где, спрашивается, взять свободные руки, бревна и прочие пиломатериалы, гвозди, наконец? Координатор и Совет зашивались, пытаясь растянуть штопаное-перештопаное лоскутное одеяло рабочих бригад на всю колонию.

«Тариэль» еле заметно покачивался. Хозяева, выбирая место для колонии, не поскупились: широкая бухта, окаймленная грядой песчаных дюн, с моря оказалась прикрыта своего рода природным волноломом, баром из песчаных же отмелей, тянущихся вдоль берега и смыкающихся с ним западным, правым, если стоять лицом к морю, краем. Там можно было даже выйти на песчаную гряду и пройти по ней почти до середины, не замочив ног – во всяком случае, в отлив. В прилив глубина между песчаными плешами кое-где доходила до пояса. С моря на природный брекватер накатывали волны, но в самой «акватории» волнение почти не ощущалось.

Проходов в гряде было два: один глубоководный (Стась ручался за пять метров в самом мелком месте), под берегом, у восточного края бухты; и центральный, где «Тариэль» мог пройти лишь в прилив, а глубоко сидящий «Альтаир» не прошел бы вовсе. Шлюпкам же и «Казанкам» центральный проход доступен в любое время, а заодно еще с десяток более-менее глубоких мест между горбами отмелей. Стась категорически запретил ими пользоваться до тех пор, пока гряда-волнолом не будет обставлена всеми полагающимися вешками, буйками и прочими навигационными знаками. Одно подобное сооружение как раз и возводили сейчас на берегу – обшитую корявыми бревнышками тысячествольника трехметровую пирамиду у восточного края бухты. Место для еще двух выбрали – с утра Стась самолично мотался по восточному фарватеру на «Казанке», делая промеры и размечая положение будущих створовых знаков. Кроме того, в дальнейших, наполеоновских планах значилась установка маячной башенки, которая указывала бы в темноте местоположение каменистой гряды, ограничивающей проход с запада.

«Тариэль» дважды покидал бухту. В первый раз тральщик преодолел прореху в волноломе самым малым ходом, за «Казанкой», то и дело прощупывающей дно полосатым шестом. Во второй раз Крайновский шел по береговым ориентирам, но все равно черепашьим темпом. За баром дно сразу уходило на глубину. Уже в паре сотен метров – в кабельтове, как «по-морскому» выразился Стась – импровизированный лот не доставал до дна. Казаков в тот раз был на борту вместе с наркоммором и впервые имел возможность обозреть поселок с воды, с большого расстояния. Пока «Тариэль», уютно попыхивая машиной, совершал эволюции, координатор рассматривал в бинокль и здания колонии, и гряду дюн, и цепочку островков, вырисовывающихся у горизонта.

Стасю предстояло отправиться туда сегодня. Еще раньше к островам пару раз успели сбегать на «Казанке». Всего их оказалось то ли шесть, то ли восемь, в поперечнике от сотни метров до двух с лишним километров. Самый крупный их этих клочков суши, получивший имя «Песталоцци», был избран местом ссылки для интернатской администрации и техникумных хулиганов. Их-то и предстояло отвезти Стасю. Казаков же намеревался прямо сейчас проинспектировать ссыльнопоселенцев на предмет наличия необходимого имущества – никто не собирался оставлять первых зэков Теллура без средств к существованию.

Название острова предложил Малян. Сделано это было не без известного злорадства, после того как он самолично отыскал в сейфе директорского кабинета папку с незаконченной кандидатской диссертацией. Казаков не стал спорить – пусть будет Песталоцци. Степень неприязни Маляна к казенной педагогической науке он представлял себе достаточно хорошо.

– Сань, погоди!

Казаков обернулся. Ял (на его борту белела неровная надпись «Штральзунд») уже покачивался у борта «Тариэля». Крайновский стоял у лееров, не выпуская из рук знак адмиральской власти – уже знакомый жестяной матюгальник. Координатор помахал наркоммору.

– Загляни, если не трудно, в СМГ – гулко разнеслось по пляжу. – Тряхни там колосовских молодцов, они мне еще ко вчерашнему дню обещали одну железяку сварить. Я курсанта сегодня два раза посылал – все отбрехиваются, завтраками кормят. А мне в море идти!

* * *

По дороге к зданию УПК, где обосновалась слесарно-механическая группа под руководством Танеева, координатору предстояло миновать стройплощадку. Бригады Валерьяна в ударном темпе заканчивали фундаменты под финские домики. На крайних участках уже начали собирать щитовые стены. Посреди будущей улицы фыркал дизелем гусеничный трактор. Впряженный в волокушу, заваленную тысячествольником с выкорчевок, он тужился вытащить груз из глубокой колдобины. Вокруг трактора собралась стайка строителей, трактористу наперебой давали советы. Наконец тому надоело. Он выбрался из кабины, попинал зачем-то ногой сцепку и решительно полез назад. Трактор, взревев движком, дернулся с места.

– Что ж ты делаешь, ирод! – заверещали высоко, по-бабьи из толпы советчиков. Кто тебя водить учил? Сцепление на хрен спалишь!

Казаков прислушался – голос подал бывший завбазой «КлинСтройСпецТехники» Виталий Сергеевич Охлопкин – сорокалетний заслуженный крановщик исполнял обязанности начальника промскладов. Вчера Валерьян с матерной руганью вытребовал его к себе на неделю, чтобы справиться с забарахлившим автокраном, без которого строительство грозило остановиться всерьез и надолго. Голосом Виталь Сергеич и правда, обладал на редкость несолидным, однако специалистом оказался классным. Координатор решил задержаться и подождать развития событий.

ДТ-54, не обращая внимания на зловещий прогноз, бодро тянул волокушу. Зрители направились следом. Заинтересованный Казаков зашагал за ними. Импровизированный кортеж подползал к стройплощадке, когда трактор, резко дернувшись, замер на месте. От него резко завоняло паленым.

– Ну все, пипец котенку! Запорол все-таки сцепление! – заорал не отставший от зрителей крановщик. – И как только до площадки дотянул, козлина?

* * *

– Как у тебя ручонки твои корявые не отсохли? Это же надо, умудриться угробить совсем новую машину! Ты хоть понимаешь, что она вдесятеро ценнее твоей никчемной персоны? Таких недоумков, вон, полна площадь, а гусеничных тракторов всего два – и больше не будет! Теперь вот один остался! Лучше бы пошел и утопился, прежде чем за рычаги лезть!..

Начальник транспортно-механической группы разлютовался не на шутку. На незадачливого тракториста жалко было смотреть – ему явно хотелось провалиться сквозь землю, желательно прямо здесь и сейчас. Желтая угловатая махина ДТ немым упреком торчала перед гаражами. Колосов самолично приволок увечную машину на буксире за вторым трактором.

– …и уваливай отсюдова, чтобы глаза мои тебя, полудурка, не видели! – закончил длинную, насквозь нецензурную тираду Колосов. – Тракторист, понимаешь, передовик, япона мать…

Пятнадцатилетний передовик пулей вылетел с хоздвора. На бегу пацан испуганно озирался на разъяренного начальника транспортно-механической группы – не передумает ли, не изобретет ли для вредителя какую-нибудь особо изощренную кару?

– Добрый дяденька… – прокомментировал Казаков. – А мог бы и порезать… Слышь, Юр, а трактору, и правда, звиздец?

До координатора только что дошло, что колония вот сейчас, прямо на его глазах, возможно, лишилась ровно половины гусеничной техники.

– Да нет, починим, куда денемся… – тяжко вздохнул Колосов. – Дня через два, край три. Фрикционы, дело житейское. Но все же, у нас не бездонные закрома, когда еще диски сцепления сами делать намастыримся…

– К тому времени у нас все трактора сами по себе развалятся, – оптимистично посулил координатор. – От старости. Нет, Юр, я серьезно, составь, как найдешь время, бумажку для меня, что у нас по машинно-тракторному парку? Как-нибудь по уму – ну, там, оценочно моторесурс до капремонта, возможности оный капремонт произвести… ну и все такое, только чтобы попонятнее. Сделаешь?

– Заняться мне нечем, кроме как бумажки тебе писать… – огрызнулся начальник МТГ. – Мало того, что этого – он кивнул на торчащий посреди двора ДТ – инвалида теперь оживлять, так на стройке еще и кран покалечили, Виталь Сергеич давеча заходил, материл Валерьяна и его орлов, на чем свет стоит. А кто будет пердунка с хранения снимать? Вон, Крапивка наседает, всю плешь проел… где я ему механиков возьму?

«Пердунком» Колосов по старой, земной памяти называл самоходное тракторное шасси Т-16. Уродец с грузовой платформой впереди открытой кабины и с огромными рифлеными задними колесами, уже вторую неделю бегавший по маршруту от выкорчевки до стройплощадки, служил постоянной темой для склок между Валерьяном и Крапивко. Этот «самосвал наоборот» оказался неожиданно полезной машиной: строители и корчевщики, оценив преимущества неубиваемого детища Харьковского тракторного, наперебой наседали на Колосова с требованием срочно ввести второй пердунок в эксплуатацию. Кроме Т-16, не меньше трети парка тяжелой техники колонии до сих пор стояло в складских ангарах, в консервационной смазке.

Своей очереди ждала автоцистерна на шасси ГАЗ-53; ждал самосвал, второй автокран и «газон» с бурильно-шнековой установкой. Ждала ремлетучка – бесценный ресурс, который Колосов берег пуще зеницы ока; ждал еще один «Беларусь» и Т-16 – минитракторы и тяжелые гусеничные ДТ-54 вывели из ангаров в первую очередь. А в самой глубине склада, под обширными брезентами, стоял полуразобранный вертолет МИ-1. Колосов с Танеевым не раз прикидывали, с какого боку подступиться к мудреному агрегату, но каждый раз откладывали – пока что колонии было не до авиации.

– Ладно, не буду вам мешать. – вздохнул Казаков. – Работайте. А бумажку по технике все же напиши, надо же нам представлять… и – да, кстати, Стась просил напомнить, ты ему обещал что-то там сварить. Ты уж свари, а то у него сегодня рейс… дальний.

И позорно сбежал, стараясь не слушать несущиеся вслед вопли возмущенного Колосова.

X глава

Быть может, прежде губ уже родился шепот,

И те, кому мы посвящаем опыт,

Еще до опыта приобрели черты.

Осип Мандельштам

Стась неторопливо прохаживался по площади, иронически прислушиваясь к взволнованным голосам «избирателей». Из рейса на Песталоцци вернулись рано утром, всего часа три назад. Процесс высадки ссыльнопоселенцев на остров оказался неожиданно хлопотным и неприятным. Не обошлось без тягостных сцен, пришлось прибегнуть к рукоприкладству и даже помахать пистолетом. Рыжая училка, та, что грозила членам Совета всеми мыслимыми и немыслимыми карами после прибытия воображаемых спасателей и милиции, совсем расклеилась. Когда ей предложили сойти на берег, прихватив с собой узелок с аскетическим «набором ссыльного», вчерашняя математичка закатила форменную истерику: рыдала, скулила, валялась в ногах конвоиров, даже порывалась сорвать с себя одежду и прямо тут, на палубе, отдаться всей команде, начиная с самого Крайновского и заканчивая пятнадцатилетним кочегаром Петькой Калмыковым. Что угодно, лишь бы вернуться назад, в уютное, обжитое, такое безопасное и предсказуемое тепло интерната…

В иное время Стась, может, и не отверг бы столь заманчивое предложение (ему всегда нравились женщины постарше, да и фигурка у рыжей педагогини не подкачала), но теперь, на глазах у обалдевшей команды и Котят, приставленных для охраны бдительным Казаковым… Короче, ссыльных пинками вышвырнули на песок, и «Тариэль», издевательски взвыв на прощание сиреной, отправился восвояси. «В базу», как выразился Неретин, увлекавшийся на Земле военно-морской беллетристикой.

Время, однако, было потеряно, и к бару подходили уже в темноте. Ночь выдалась туманная, и даже неестественно яркие светильники теллурийских лун не помогли малоопытным навигаторам с первой попытки нащупать Восточный фарватер, Стась чуть было не посадил тральщик на камни. Этого хватило – было решено не испытывать судьбу и не соваться в малознакомый проход в темноте. Идеи о том, чтобы потребовать по рации факела, костры, фары грузовиков, ракетницы или даже некие мифические бочки с машинным маслом, которыми предлагалось осветить или хотя бы обозначить фарватер, были отвергнуты как панические, прожектерские и вообще, безответственные. В итоге «Тариэль» всю ночь пролежал в дрейфе, парой миль мористее бара, благо, погода позволяла. С первыми лучами солнца тральщик вернулся в порт приписки, и теперь курсанты драили медяшку, наводя после похода должный плезир. Наркоммор же отправился на берег, поучаствовать в общественно-политической жизни.

Крайновский уже собирался толкнуть на площади прочувствованную речь, как вдруг увидел Маляна и Голубева. Вчерашние противники беседовали – подчеркнуто вежливо, но довольно оживленно. Стась задумчиво присвистнул и стал энергично пробиваться к ним сквозь густую толпу Котов и Стажеров, на всякий случай ошивавшихся поблизости.

– Привет экстремистам! Закономерное слияние крайне правых и крайне левых сил в единый антипарламентский блок – так, кажется, Баграт? Нет, ребята, чесслово, возьмите в долю! Устроим маленький лево-правый фашизм со стабилизирующими элементами умеренного центризма. А?

– Не паясничай, Стась, – мирно попросил Андрей.

– Нет, серьезно, сенаторы, на чем сошлись-то? Интересно же!

– На Хозяевах, – с улыбкой сообщил Баграт и повернулся к Голубеву. – Значит, мир? И еще раз извини за «фашиста», тогда все действительно шло к тому.

Андрей неопределенно хмыкнул, но протянутую руку пожал и, кивнув своим, деловито направился к «газику».

– Какие хозяева? – Стась был заинтригован. – О чем это вы?

– Долго объяснять. Извини, дела. Тебя что, выборы не интересуют?

– Какие выборы, о чем ты? После гениального танечкиного фортеля все просто, как валенок: все пять мест за тобой и твоими «теоретиками».

– Ошибаешься. – Баграт посмотрел на часы. – Я в выборах не участвую. И стажерам запретил, слишком они хорошо организованы. Без меня могут такую групповщину устроить…

– Почему без тебя? Ты же…

– Я уезжаю через час. Извини, что прерываю, но мне пора.

Баграт направился к «газику». Рядом с вездеходом стоял выведенный из гаража «Защитник». Бронированные створки капота были откинуты вверх на петлях, и в механических потрохах броневика копошились технари из колосовской группы. Крайновский недоуменно вздернул бровь и после секундного промедления начал пробираться в центр площади. Шанс стоило использовать.

* * *

ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

«…за казаковским микропереворотом последовали веселые дни разгула эмоций. Сразу после осуждения Красовского Татьяна собралась на остров вместе с ним, поставив Совет в двусмысленное положение. Казаков собрался даже голосовать на Совете помилование, но мы с Маляном сумели убедить его, что нельзя позволять правительству быть флюгером женских капризов. Это было бы подрывом авторитета и опасным прецедентом.

В сумятице, вызванной предвыборной и выборной суматохой, татьяниным пассажем, толками о хиппарях, моим и Маляна отказами от выдвижения в консулы, Совет не обратил внимания на то, что его экс-члены не сдали личного оружия, и мне не пришлось расставаться со ставшей уже привычной тяжестью кобуры. Хотя, казалось бы, мне-то чего беспокоиться – кому придет в голову разоружать главнокомандующего нашей маленькой колонии?»

* * *

«Газик» ровно урчал движком, пробираясь по широкой звериной тропе, и Колосов с досадой припомнил, что через пяток километров она нырнет в сторону и придется снова ломиться через заросли черных саговников и лиан, машина будет дергаться, а черный сок-слизь – заливать лобовое стекло. Сзади, метрах в пятнадцати, неторопливо, на второй передаче, полз «Защитник». Из открытого башенного люка высовывалась довольная физиономия Котенка в шлемофоне; по случаю экспедиции он был временно переквалифицирован в бронеходчики. Башня бронеавтомобиля была повернута градусов на двадцать пять влево, и теперь орудие вместе со спаренным пулеметом слепо таращилось в заросли. Бронещитки на ветровых стеклах откинуты вверх, и это хорошо, а то, как бы мехвод сослепу не протаранил идущую впереди машину с начальством…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В. Михайлов, «Тогда придите и рассудим»

Вернуться

2

Ordnung (нем.) – порядок.

Вернуться

3

Новый порядок (нем.).

Вернуться