Александра Гардт
Время, назад!

МЕХАНИКА

Любовь – это война. Ты понимаешь это в день, когда тебе исполняется девятнадцать. Или двадцать шесть. Кто теперь возьмется считать, в пустом мире, где есть только одно разряженное в ничто мгновение, которое приходится повторять снова и снова. Ломая торт с девятнадцатью свечками, вылетая из-за стола вслед за ней, и считая двадцать шесть залпов, которые дают в твою честь после твоей гибели.

* * *

Мне хочется выть в голос. Не каждый сумеет промахнуться семь раз мимо точки назначения. Я, видимо, являюсь счастливым исключением. Материализуюсь в пространстве, забегаю в зал, который вот-вот рванет фейерверком C-4 и представляюсь на ходу, отталкивая охранника:

– Всем привет, меня зовут Джейми, сегодня я ваш личный ангел, быстро ткните пальцем в мистера Ходжкинса.

Народ таращит глаза, а взрыв – в восьмой раз – гремит в соседнем здании. Я разражаюсь матерной тирадой, и механический голос в наушнике неуверенно произносит:

– Капитан Лионелли, повторите запрос.

Охранник выводит меня под руки, я выхожу на улицу, сейчас спешить некуда, можно сесть на лавочку и подумать. Лондон одуряет прекрасной весной, зелень на голубом, яркое солнце, неуверенные кривоватые улыбки. Идиллия, но только две с половиной минуты назад. Сейчас офисное здание в Сити разрушено почти до основания, на асфальте красное мешается с тошнотворным, все бегают и кричат о террористах. Меня, конечно, сшибают с ног, ну еще бы, ростом не вышла, да еще норовят затоптать. Не лучшее место для раздумий, но восемь разговоров с Механикой на том конце не дали результата. Тут главное – не тормозить, не дать реальности зацементироваться, вот и держат на такой случай сквод смертников вроде меня, у которых и так мозги набекрень, что им десяток перемен одной вероятности.

По животу больно попадают ногой. Я вскидываюсь и отбегаю полмили через мост. Положим, у меня есть минут двадцать, но с вероятностью что-то не так. Она кривая, мать ее перемать. Почему ближе всего оказалась я? У меня был прекрасный вечер. Да и ну его, в целом. Одним человеком меньше – и Механика никого бы никуда не послала. У нас строгий лимит по числу жертв, а то можно до идиотизма дойти и игры в спасителя.

– Слышь, – говорю, наблюдая, как подростка рвет прямо на тротуар. Смотрю я на это раз в третий, зрелище вполне привычное. – Ну что тебе стоит, забрось меня пораньше. Я знаю здание. Я знаю подрывника. Выход не там, а добежать просто нереально.

– Капитан, – сдержанно отвечает Механика, – я делаю все, что в моих силах, для спасения трехсот одного человека. Назначаю повторение…

– Стоп-стоп-стоп. Отставить. Слышишь?

– Слышу.

Проклятые инженеры, установили модуляцию голоса, иногда забываешь, что говоришь не с человеком.

– Мне надо подумать.

– У вас на это три минуты.

На этот раз я все-таки вою в голос, но на общем фоне разбитых ужасом людей не выделяюсь. Напрыгалась-налеталась. Вместо стандартных протокольных двадцати осталась трешка.

– Отец… там…

Парнишка, кажется, обращается ко мне, и я смотрю на него, будто впервые вижу. Брови вразлет, глаза раскосые, губы… О, эти губы.

– Капитан, – Механика скрежещет.

От парнишки приходится оторваться. А что, я психопат, у меня так в личном деле записано, мне можно. Тем более, на вид ему все-таки восемнадцать.

– Окей, окей, окей, подруга, слушай. Ты меня забрасываешь каждый раз за полминуты до взрыва. Соответственно, вероятность начинается оттуда. Значит, нас накрыли медным тазом. Взрывал не Ходжкинс.

– Капитан, вы думаете не головой.

Посмотрела бы ты на парнишку, Механика, я бы тогда с радостью уточнила бы, чем именно думаешь ты.

– Хорошо, Ходжкинс. – Я отворачиваюсь от него и ухожу прочь, стараясь игнорировать слезы на лице и испачканную майку с модным мемом. – Но он не хотел взрывать, вероятность открылась, когда он принял окончательное решение. Забрось меня к нему домой сегодня утром.

– Капитан! Я снимаю вас с дела и…

– Заткнись, я внутри ситуации, никто за три минуты лучше меня не разберется. Бросает меня по разным зданиям, значит я могу остановить взрыв из любого. Давай отсчет.

Я знаю, что пока реальность будет переформировываться, время подумать останется. Меня затошнит, вывернет по суставам, но не привыкать. Надо же спасти жизнь триста одного человека. Ну и парнишка не должен плакать, зачем еще портить такое лицо слезами.

Мир перед глазами расплывается, будто кто-то опрокидывает ведро воды на акварельную картинку. Джейми, вперед.

– Механика, слышишь, выхожу в точку – и ты глушишь всю сотовую связь в радиусе трех миль.

Это единственный выход. Мир сгущается, в этот раз я оказываюсь на площади перед офисным зданием и тут же даю мощного рывка к мосту. Нашла, дрянь, куда выбрасывать. Мы, конечно, по времени специализируемся, но погибаем так же, как обычные люди.

По ощущениям я бегу минуту, смотрю на часы, оборачиваюсь назад. Здание целехонько.

– Поздравляю, капитан, – шепчет Механика.

– Слушай, а я тебя нет. Это не человеческий фактор, могла бы сообразить сама.

– Простите, капитан. На место выслан отряд специального реагирования, чтобы задержать тех, кто спровоцировал Ходжкинса.

Я, конечно, зря ругаю Механику. Она молодец и все сделала правильно. Запинаюсь нога об ногу, наконец выдыхаю и ловлю на себе взгляд парнишки. Слушай, куда тебе, косоглазый, мне скоро тридцать.

– Капитан?

– Да-да, возвращай меня домой.

Мир снова плывет перед глазами, и я оказываюсь там, где и должна быть, на суперской вечеринке: крыша, бассейн, дорогущий отель. Меня все спрашивают, как же мое последнее детище, где и в чем я разглядела талант. Я отвечаю, что таланта никакого нет, только мои острые глаза и сведение звука, смеюсь. Минут через десять выдыхаю. Все эти продюсеры на этой крыше – такие же функциональные психопаты. Но вот познакомиться с Механикой спустя сто тридцать лет доведется только мне.

* * *

Корейский шоу-бизнес отвратителен. Еще нет двадцати шести, а тебя уже записывают в старики и мэтры. Концерты так же полны девчонок из разных стран, вся твоя жизнь так же на ладони, но самый модный уже не ты, а какие-то восемнадцатилетние сопляки.

Ты спускаешься по лестнице своего гребаного Эйбиси-Энтертейнмента, прикидывая, что именно согласно контракту тебя заставят делать в день рождения. Поднимающаяся навстречу рыжая девчонка интересна только тем, что белая до неприличия, огненная до неприличия – и совсем не изменилась с того момента, как пробежала мимо тебя семь лет назад по мосту Миллениум в Лондоне.

Она проходит мимо, даже не подняв глаз, какая крошка, да твои коллеги ей фору дадут, а ты тормозишь на месте и зачарованно смотришь вслед, слушаешь перестук ее каблуков. Они замирают где-то вдалеке, и ты задираешь голову, вглядываешься в просвет между бесконечными ступенями и даже видишь кусочек ее синего платья.

Она смеется и, конечно, не с тобой. Жизнь устроена так, что тебя хотят все, кроме тех, кого хочешь ты, и с этим в конце концов смиряешься.

* * *

Механика утомляет за полгода общения. Тренировки тренировками, симуляции симуляциями, а вот эти вечные потуги на постоянное изменение мира – просто ужасны. Крыша едет, время идет минута за три с половиной месяца. Я раздумываю, не отказаться ли к чертовой матери, когда в один не очень прекрасный вечер попадаю на званое мероприятие где-то в будущем корейского шоу-бизнеса. Механика наконец-то делает мне поблажку. Я до сих пор не знаю, как она работает спустя сто тридцать лет, но одновременно каждую секунду; не знакома с коллегами. Но спасаю очередных детей в очередной школе, подкалываю Механику на тему того, что загнусь так совсем, и она вдруг оставляет меня в этом неизвестном году. Я не спорю и смотрю на часы, их она виртуозно переводит так, чтобы я всегда ориентировалась внутри дня.

– Капитан, у вас сто восемьдесят минут, и, пожалуйста, не начинайте выяснять будущее.

Сказано – сделано. Какое уж там будущее, Механика выкинет меня домой, в две тысячи двадцатый, лишь попробую отколоть что-нибудь не то. Законы времени она блюдет бесстрастно, ради них пойдет на все. Как в это вписывается спасение людей…

Я замечаю знакомое лицо в толпе, вглядываюсь, моргаю. Вот это поговорила с продюсерами будущего о методах продаж. Рядом с колонной дует шампанское парнишка, которого я видела с месяц назад на мосту в Лондоне. Вот только ему уже хорошо за двадцать, это молодой симпатичный мужчина. Шампанское пролетает только так, и, наверное, я пялюсь слишком откровенно – психопатка, что возьмешь, – потому что он замечает и подходит. Улыбается неуверенно:

– Лондон, восемь лет назад.

– Не была, – рапортую я, поднимая бокал.

– Сеул, три месяца назад.

– Понятия не имею, о чем вы.

Сама стою и думаю, как вышло, что он меня заметил, а я его нет.

– Капитан, – укоряет Механика в ухе, – это недопустимо, надеюсь, вы понимаете.

Надо как-то выкручиваться. Выкручивать кому-то руки – это я научилась. А вот выходить сухой из воды… Какой красивый.

Он представляется, и имя вылетает из головы мгновенно.

– Я никак не могла быть в Лондоне восемь лет назад. Мне исполнялось девятнадцать, и…

– О! – оживляется парень. – А у вас есть эта традиция?

– Какая? – непонимающе спрашиваю я.

– В Корее на совершеннолетие обязательно целуют. Меня вот не поцеловали.

Механика точно не одобрит, если я брошусь ему на шею (ведь в прямом смысле слова: прыгать придется), поэтому я легонько кашляю и задаю вопрос про отношения публики и звезд в Корее. В моем две тысячи двадцатом картинка ужасает. Парнишка бледнеет, мнется и заводит про то, какие у него хорошие поклонники. Все ясно сходу, да еще время подходит к концу – спасибо Механике, сократила.

– Можно ваш номер телефона? Я бываю в Европе, там попроще, пригласил бы на свидание.

Хоть снова вой в голос. Механика же не позволит… Не позволит прыгать ради парнишки.

– Простите, – говорю, – простите.

Самое сложное – дождаться возвращения домой.

Но Механика, наверное, издевается, и забрасывает меня на задание.

* * *

Война – это война. В армию загребают сходу, очень быстро, всеобщий призыв. Никто никогда бы не подумал, но ресурсы нужны всем, и вот уже звезды гибнут рядом с простыми ребятами. Никому не интересны мотивации, никому не интересен твой день рождения, а всего-то и хотелось, что увидеть рыжую, по которой, к сожалению, никакой информации. Наверное, она погибла, такие же не воюют, не держатся и не спасаются. Но тебе все равно, потому что в первые же дни ты перестаешь хоронить родных и знакомых, а также разбираться в том, кто начал войну две тысячи сто пятьдесят.

* * *

– Механика, слышь, я задолбалась.

Первый раз выхожу на связь сама. Достаю передатчик, засовываю в ухо – и говорю.

– Капитан?

Ах, чертовы инженеры, какие человеческие интонации.

– Понимаешь, я задолбалась. Скольких я спасла?

– Семь тысяч… – начинает она, и я ускоряю шаг.

На студию надо успеть во что бы то ни стало, но у меня нет ни желания, ни стремления. Каким-то образом я выпала из вечной круговерти “звонки, психи, запись, концерт, поиск, разговоры, скандал, скандал, скандал” и не знаю, куда пристроиться. Мне не нужна моя известность. Мне больше, блин, не нужны деньги.

– Капитан, вы говорите вслух. И это, с позволения, напоминает неструктурированный поток сознания.

– Механика, мне не нужны деньги, мне скучен мир, ты понимаешь?

Я добегаю до студии и разворачиваюсь на каблуках. Пустота внутри набирает угрожающие объемы, а я больше не знаю, чем ее заполнять.

– Боюсь, капитан, я не был создан для этого, – вдруг горько заявляет Механика, и я не знаю, что сказать или сделать. Создается ощущение, что со мной говорит мужчина. До этого я всегда воспринимала Механику только в женском роде. Направлять и советовать – вроде все понятно.

– Эй, – начинаю я, но Механика отключается, оставляя меня наедине с истерящим телефоном, секретаршами, ассистентками, моей личной находкой и процессом звукозаписи.

Оказывается, Пи-Джею принесли не то шампанское, и теперь он отказывается начитывать очередной рэп. Бесполезно доказывать, что “AOC” – это “Appellation d’origine controlée”, он все равно не поймет. Я показательно закатываю глаза, швыряю бутылку в мусорное ведро (ничего, нам, функциональным психопатам, можно, потом подниму и выпью сама), и издаю боевой клич. Все ассистентки давно обучены и так же показательно дрожат губами.

– Давайте я сбегаю! – вызывается наш стажер Макс, восемнадцатилетний мальчишка, я киваю и сую ему денег.

Звезда должна быть довольна. Хорошо, если этого удается достичь малой кровью. Еще полчаса мы просто треплемся ни о чем с утихомиренным Пи-Джеем, я спрашиваю, как его шикарная мама и красотка-сестра, узнаю, что у обеих теперь по салону красоты, рассказываю о тусовках и встречах с великими. Главное – найти общего врага, а дальше тему развивать можно сколько угодно.

– Капитан, – внезапно говорят в ухе. – А почему вам скучен мир?

Механика, милая, как тебе сказать. Я живу жизнью полноценной селебрити днем, а еще иногда тем же днем я предотвращаю гибель каких-то людей где-то там в будущем. Иногда это просто, иногда это сложно. Иногда ты даешь вводные, иногда я расследую на месте. А еще – летаю по временам и вероятностям. Я бы хотела удостовериться в том, что не спятила, но не волнуюсь ни капли, психопаты ведь не сходят с ума. Мой мир, выстроенный потом, кровью, трудом, лестью и обманом, перестает меня устраивать только из-за знакомства с тобой. Мне неважно то, за что полгода назад я продала бы душу. Только вот, Механика, какая штука: мою душу купила ты за возможность делать что-то хорошее, иссушающее меня до нитки и не приносящее ни пенса дохода.

– Да парнишка не дает покоя, знаешь, – спокойно вру я, выходя покурить.

Так действительно лучше: по крайней мере, есть материальное объяснение происходящему. Парнишка с бровями вразлет – и точка.

* * *

Родители со связями – хорошо всегда, даже когда от мира остается всего ничего, и тебе приходится скрываться в бункере вместе с сотней таких же, как ты, и не думать ни о чем вообще. Они, по крайней мере, могут этот самый бункер организовать. Ты спишь, тебе снится всякая чертовщина, иногда тебе снится, что ты умираешь, и это хороший, счастливый сон. Рыжая не приходит почти никогда, и в этом кроется какая-то загадка, потому что ты проигрываешь в голове все возможности и желаешь только одного, вернуться в Лондон и в восемнадцать, чтобы поймать ее на мосту и не отпускать. Может, потом не будет войны. Может, ты блажишь, но желание – одно. Ах да. Ты почему-то вспоминаешь, как наврал ей на той вечеринке, сказал, что тебя не целовали в совершеннолетие. Целовали, как же, довольно противная девица Син, которую никто этого не просил делать. Теперь хочется, чтобы была только правда.

* * *

– Капитан…

– Иди к черту, я на свидании, в туалет вышла.

– Капитан!

– Да разжалуй меня к любой матери.

– Капитан.

Последнее звучит приговором. Я знаю, что не могу отказать, знаю, что зря препираюсь с этим голосом, который таскает меня из одного безумного мира, полного ненависти, в другой, от маньяка, разбирающего рельсы, к уроду, портящему электронику в самолете. Но я правда на свидании со вполне симпатичным парнем.

– Капитан, – вдруг ломается Механика, не дождавшись ответной реплики, – капитан, вы нужны мне.

Голова кружится то ли от шампанского, выпитого уже в избытке, то ли от чего еще. Но я не понимаю, как она выбирает эти моменты, как она делает то, что делает.

– Капитан. Клуб в Пекине, больше двух тысяч человек, простые парни и девчонки, вы нужны мне.

Ну да, не в качестве собеседника же.

– Вы вернетесь обратно в то же мгновение, вы в курсе, капитан.

Конечно, Механика, только я не буду той же, я буду другой – и хорошо, если со щитом, а не на щите. У нас пока не было промахов, но должен же быть первый?

– Вперед, – бросаю я.

Зеркало передо мной расплывается целым спектром цветов, и вот я уже пялюсь в стробоскоп. Вводная, на самом деле, очень глупая. В частных комнатах богатенькие мальчики закуривают, роняют на пол зажигалку, и проспиртованный ковер вспыхивает, а потом паника, давка, куча жертв…

– Что вы предпримете, капитан?

– Механика, помолчи, пожалуйста.

Она (или он, кто ж разберет) послушно затыкается. Мне очень лень, мне очень хочется вернуться к моему сорокалетнему актеру, звезде всех блокбастеров на свете, мне не хочется терять настрой. Я осматриваюсь и выбираю самый-самый легкий вариант, зажимаю клавишу экстренной эвакуации. Клавиша оказывается сенсорным экраном, который тут же преобразуется в симпатичную голографическую девушку, задающую вопросы на китайском. Я толкую ей то, что шепчет на ухо Механика, и барышня включает тревогу на самом легком уровне.

– О-о.

Звучит не очень хорошо, и я ударяю себя по лбу. Из клуба только что вышел последний человек, пожара не случилось, зато скандалов – штук пять.

– Они идут праздновать в соседний и спалят его дотла.

– Механика, ну твою же… – Я верчусь изо всех сил, пытаясь понять, куда бежать, кого хватать, что делать.

– Прямо, вот по той улице, на которую вы смотрите, капитан.

У меня нет времени задумываться над перипетиями судьбы, поэтому я мчу вперед, добегаю до пафосного даже по моим меркам черного куба (будто эбонитового с виду), подлетаю к секьюрити, начинаю что-то нести про день рождения, подружку, опоздание, благо, вид позволяет. Секьюрити пропускает, улыбаясь, и я кричу через грохот:

– Механика, милая, где эти ублюдки, я просто их порешу.

– Триста первый номер, люкс.

Я снова вылетаю на улицу, хватаю секьюрити под руку, несусь с ним внутрь. Он на удивление сносно говорит по-английски, мне чертовски интересно, какой это год, с голограммами в дешевых клубах и англоговорящими секьюрити в дорогих, но это не мое дело. Через три минуты пьяные в дым придурки лежат носом в ковер, я для верности забираю зажигалку (ну конечно, долбаная зиппо, продолжает гореть, когда гаснет ад), выношусь из номера, потому что у секьюрити миллион вопросов, ору Механике, чтобы забирала.

Ничего не происходит, я бегу через черно-сиреневые комнаты (все-таки ничто не меняется, несмотря на голограммы и английский язык), кажется, теряюсь, забегаю на какое-то явно закрытое мероприятие – и вижу за столом его. Парнишку. На торте выставлено “19”, он задувает свечи, радостный и немного растерянный. Принесло так принесло. То ли Механикой, то ли нелегкой, то ли чем еще. Совершеннолетие.

Все хлопают, и справа от меня поднимается на ноги какая-то девица. Идет к моему парнишке, слегка покачиваясь на каблуках, и тут до меня доходит. Я расталкиваю пару рослых мужиков, в два прыжка оказываюсь у стола и так шибаю ее плечом, что… Перегибаюсь через столик, тяну парнишку за ворот на себя, высокий, и целую. Просто прижимаюсь губами к губам. И он вздрагивает. И обнимает.

И тут же уплывает вдаль, превращаясь в зеркало.

Механика, сдохни.

* * *

Интеллект и сознание – всегда интеллект и сознание. Ты вспоминаешь девятнадцатый день рождения. Не долгий разговор в клубе потом, не стук каблуков и смех, не мост в Лондоне. Вспоминаешь и очень легко соглашаешься на экспериментальную программу, которая, возможно, предотвратит войну две тысячи сто пятьдесят. В конце концов, кто, если не ты. И на собственные похороны и двадцать шесть залпов смотришь уже изнутри нового бесконечного пристанища, у которого снуют люди. Они думают, что пристанищу нужен смотритель, но пристанище – это и есть ты. Умирают, гады, слишком быстро, один за другим. Ты забываешь о своей цели, потому что питания хватит надолго, ты же можешь все, ты господь бог. А потом ты вспоминаешь девятнадцатый день рождения. Со всеми банками памяти найти ее в две тысячи двадцатом оказывается сложнее, чем ухватить фантом, исчезающий на глазах, тогда. И она говорит с тобой через сто тридцать лет и придумывает смешное имя – Механика.

* * *

Он не выходит на связь целых два месяца и не отвечает ни на что. Я посылаю к черту и актера, и работу, и долблю, долблю, долблю, как мантру и молитву: механика, механика, механика. Такое ощущение, что я знала его всегда. Я пытаюсь вспомнить момент, когда мы познакомились, как он вышел на связь, как я впервые сделала временной прыжок, но не могу. Он говорил, что такой эффект может быть, но никогда не говорил, что исчезнет сам. Моя жизнь теряет отголоски смысла и я начинаю делать то, что умею лучше всего – вредить людям. Делать им больно, нажимать на те точки, которые нажимать нельзя и не нужно.

В голове вдруг шумят деревья и будто бы стреляют из оружия.

– Капитан, – раздается следом.

Я кубарем слетаю с кровати, надеясь не потерять связь. Тяжело дышу и молчу.

– Капитан, я много думал. Возможно, нам следует прекратить сотрудничество. Мне…

– Механика… В смысле, ты же ведь парень. Я знаю. Замолчи, заткнись, умолкни. Моя жизнь имеет смысл только с тобой. Не ищи себе новых. Они будут хуже, ты знаешь это.

– А как же он, капитан?

– Я бы хотела быть с ним, но, может быть, мы сделаем за несколько месяцев все то, что произошло за сто тридцать лет, а потом… Оставь меня в его дне рождении? Не том, не том. Там, где ему будет двадцать шесть. И я появлюсь из ниоткуда, и, может…

– Видите ли, капитан, это две тысячи сто пятидесятый, а я отклонился от своей основной миссии.

– Да какая разница. Какая, к черту, разница. Ты можешь заниматься своей целью, дай мне шанс на счастье. Ты разве сам не видел? Ты видел и ты чувствовал со мной и за меня.

На том конце долго молчат.

– Видите ли, капитан, в две тысячи сто пятидесятом он погибнет.

Я чувствую, что от сердца остается стеклянная крошка.

– Дай мне его спасти. Я понимаю, исключение, но… Но я все сделаю.

– Капитан, там начнется война, вы никого не спасете. А я – я должен ее предотвратить. Я забылся. Я нашел причины в две тысячи семнадцатом, я должен был искоренить одну организацию, но потом я нашел вас и занялся исправлением несущественных мелочей.

– Несущественных? Несущественных?! – Я с трудом беру себя в руки. – Давай предотвратим войну, а потом забрось меня к нему.

– Никак нет, мы не будем ее предотвращать.

Мне слышится что-то знакомое в тоне, и я молчу в ответ.

* * *

Любовь – очень странная штука. Ты можешь быть с ней только модулированным голосом в ухе, да часами на запястье. Иначе никак. Иногда тебе удается вспомнить изначальную ветку, в которой ее не было и быть не могло, в которой ты все равно становился всемогущей Механикой – и случайно натыкался на нее в две тысячи семнадцатом. Потерянную, злую, одинокую – совсем такую, как ты. Но дальше ты помнишь только мост и девятнадцатилетие.

* * *

Я пытаюсь понять, когда это все началось. И как все это продолжилось,. Люди одинаковые везде, и в две тысячи сто пятидесятом умудрились устроить войну. Почему Механика отказывается ее предотвратить? Почему не выходит на связь, снова, бесконечно, заставляя меня мучиться? Почему так спокойно говорит о гибели людей? Она же – он же – машина, у нее должны быть вшиты законы, инстинкты, в конце концов. Она должна предотвратить войну, а не быть со мной и прыгать по временам…

В голове что-то щелкает и я прошу настойчиво, ловя носом снег на Риджент-стрит:

– Механика, закинь меня в две тысячи семнадцатый. Я остановлю войну, а дальше посмотрим.

– Капитан, – отвечает устало, – я не могу, капитан.

– Слушай, Механика, в чем вопрос…

– Я не смогу исполнить ваше желание, буде война окажется предотвращена. Меня не будет существовать, я продукт войны, капитан.

– Давай по именам. Я Джейми.

– А я… Механика, Джейми. – В голосе явственно слышен смешок.

– Понимаю. Но человечество важнее, чем твое существование или моя мечта.

– Я…

– Да ты Инхён! – срываюсь на ор я.

Как только имя-то вспомнила. Ведь забыла сразу из-за выражения глаз и этих чертовых бровей.

Механика молчит совсем потерянно, и до меня доходит, что я только что не просто сделала больно, а угадала.

– Ты – это он?

Следующие две минуты я теряю. Я прихожу в себя на полу, а потом меня рвет. Самое страшное, что может случиться, красивый мальчишка становится машиной ради каких-то высоких целей.

– Джейми, послушай, я только так мог с тобой быть.

– Ты, ты…

Я не знаю, что сказать, и с ненавистью сдираю с запястья часы, вырываю из уха передатчик.

* * *

Кончается все на свете, даже бесконечность. Тебе нужно принять решение, тебе нужно расстаться с девчонкой, с которой был все эти сотни лет, потому что она не хочет быть с тобой. И ты вспоминаешь все, от начала и до конца, и шепчешь в никуда – даже не шепчешь, а выводишь в качестве знаков, говорит оно там как-то само: “Джейми, давай”.

* * *

– Инхён, слушай. Я готова им помешать. Тут достаточно сорвать одну встречу, правильно?

Я жду ответа: “Нет”, – но он говорит что-то утвердительное.

– Инхён, слушай, я… Ну, то есть, тебя не будет, но ты будешь там, живой и здоровый, женишься на ком-нибудь. Инхён, это хорошо.

Я мнусь у входа какого-то затрапезного здания. Сегодня мне предстоит разрушать, а не спасать. Но я разрушу, я смогу. Я не плачу, потому что плакать это глупо, а тот парнишка из Лондона никак не заслуживает подобной судьбы.

– Ты права, капитан.

– Инхён, послушай. Хотела спросить. А… Ну вот тебя больше не будет. – Я захожу в здание, замирая на точке “1”. – Но ведь часы. Они могут остаться? Я могу тебя увидеть, там, в хорошем будущем? И вернуться обратно.

Он думает, потом отвечает неуверенно:

– Мы переписываем вероятность длиной в сто тридцать три года. Я считал, без эмоций, как научился у тебя. Войны не будет. Те жертвы, что мы спасли, будут. Но мы решили ведь, правда?

– Я не это спрашивала, Инхён.

Первого я сталкиваю с лестницы. Эффект летальный, но мне все равно.

– Часы при тебе, я думаю, ты научилась с ними обращаться. Понятия не имею, останется ли что-то постфактум. Но, знаешь, лучше не надо. Я увижу тебя, и…

– Инхён, смысл в том, что я буду тебе не нужна. И в том, что не увидишь.

Второго надо просто подкупить.

Третьему – пригрозить.

Работы на десять минут.

– Инхён? – спрашиваю я.

Откуда-то издалека доносится: “Джейми”, – и всей своей психопатической натурой я чувствую, как не хочется ему уходить. Я зову снова.

– Поцелуй меня, – просит он и отключается уже навсегда.

* * *

Я стою перед его домом и смотрю на двойню, колесящую на велосипедах. Двадцать один пятьдесят четыре, никакой войны, никакой Механики. Часы – и те барахлят. Их тоже не должно быть. И я не должна помнить, но почему-то помню все, как вчера. Главное, что мы предотвратили войну, погубившую человечество. Главное, что ему тридцать и он счастлив. Главное… Я разворачиваюсь и ухожу. Пора возвращаться домой, к Пи-Джею, скандалам и продюсированию.

Мир блекнет сам по себе, и я вдруг оказываюсь на его девятнадцатилетии. Нет, он просил. Просил, умирая. Но я не… Я стою и смотрю, как с места срывается все та же девица, потом, пытаясь не реветь, повторяю свой давний маневр – и исчезаю. На губах остаются тепло и соль.

* * *

Война – это любовь. Ты понимаешь это в день, когда тебе исполняется девятнадцать, и какая-то девчонка берет и испаряется из твоих рук, только поцеловав. Вся твоя жизнь зацикливается на этом моменте, ты привыкаешь к тому, что тебя хотят все, кроме тех, кого хочешь ты, и в конце концов смиряешься. А потом она, такая рыжая, такая яркая, вдруг стоит на ступеньках твоего гребаного Эйбиси-Энтертейнмента, растерянная и смотрящая круглыми глазами на пустое запястье. Ты не медлишь ни секунды и наконец-то целуешь ее в ответ.

ВСЕ ГЕРОИ ПОПАДАЮТ В

В окно постучали. Я резко села на кровати, гадая, кого могло принести. В соседней комнате ворочалась мать. Не хватало только, чтобы ее разбудили пьяные любители ломиться к жителям первого этажа. Представляю, что начнется. Как минимум паническая атака, как максимум…

В окно постучали еще раз. Я завернулась в пахнущее чем-то мертвым одеялом и пошлепала смотреть. Кто там еще напился? Уперевшись в подоконник и уткнувшись носом в плотную ткань, я поняла, что на улице не работает фонарь. Информация доходила до меня будто с запозданием, ну правильно, толком не проснулась.

В окно заколотились. Штору я отдергивала с желанием как следует вломить тому, кто не давал мне насладиться бесценным пятичасовым сном. Запуталась в одеяле, секунду потратила на то, чтобы его поправить. Из темноты на меня пялились пустые глазницы, обрамленные слезшей плотью.

– Ни звука, – произнесли за моей спиной, и я повиновалась.

Крик осел где-то в левой части грудины тяжелым осколком. Спереди, судя по всему, находился зомби-апокалипсис, сзади – неизвестный мне мужчина.

– А я вас, в общем, так себе и представлял. – Штору перед моим носом задернули, и я отпрянула назад, собираясь пробиваться к выходу из комнаты, когда вдруг поняла, что нахожусь уже не в нашей двушке в Дегунино, а где-то…

Где-то…

Стоп. Я огляделась. В сумерках угадывалась обстановка, больше напоминавшая загородный дом, а не квартиру. Стены были обшиты деревом, да и звуки оказались совсем другими, не теми, что в городе. Краткий рекап: я пришла с нищенской работы в офисе (да, да, постоянно виснущие компьютеры, не способные даже Facebook нормально загрузить, доставшие клиенты, полная неразбериха). Поругалась с матерью, которая никак не могла пережить тот факт, что я больше не снимаю квартиру, а въехала к ней. Сварила сосиски, с ненавистью глядя на плиту, посидела в Интернете с почти нового хуавея, за который до сих пор платила кредит – ну что там, в момент покупки будущее казалось мне гораздо более радужным. Отрубилась, кажется, на ролике со смешной мохнатой гусеницей.

– Мы можем не включать свет? Слушайте, мне, наверное, все равно. Не уверен, все ли равно вам.

Мужчина, по-прежнему стоявший у окна, обернулся ко мне. Я проморгалась. Высокий, короткостриженный.

– Вы кто? – спросила я.

Вариантов было не так много. Вероятно, я все же двинулась на почве несовершенства бытия и несоответствия жизни моим ожиданиям.

– Олег, – пожал плечами мужчина.

Потом, противореча сам себе, щелкнул выключателем. Глаза резануло. Я зажмурилась и инстинктивно сделала шаг назад. Ситуация патовая, но было в ней что-то такое, странное и немного знакомое. В зомби-апокалипсисы я попадала только в собственной фантазии, поэтому…

– Они на свет-то не ломанутся? – уточнила я, открывая глаза.

Обстановка внушала. Я почти поняла, на что смахивает комната, когда все-таки напоролась взглядом на своего… своего… Я сжала зубы покрепче. Дело в том, что правая сторона этого не особо примечательного лица была измазана в крови, аккуратно вытекающей из столь же аккуратной дырочки на виске.

– Так и не поняли, да? – Олег усмехнулся и легко сел верхом на добротно выглядящий стул.

Ходячий киноштамп.

Я поплотней закуталась в одеяло и помотала головой.

– Говорят, после смерти встречаешься со своим творцом. И, говорят, этот творец может ответить тебе на некоторые вопросы. У меня их накопилось в достатке.

Зубочистки только не хватает, чтобы гопнически гонять из одного угла рта в другой, подумала я – и чуть не сошла с ума на месте.

Это был мой роман. Моя книжка, которую я все никак не могла написать, лелея мечты о большом будущем, потом работая копирайтером по неплохим ставкам, потом пытаясь затусоваться и стать своей на конкурсах и конвентах.

– О-олег? – переспросила я, судорожно перебирая в голове факты.

Он не был мне важен, нет, никогда. Я… боже мой, да что же происходит!

– Именно, – кивнул он. – Я устал жить в этом доме, ведь ко мне так и не приехала Лида, а вариантов в целом немного, знаете ли. Я попробовал вынести себе мозги. Бинго. Сработало.

Я поискала глазами диванчик, который списывала в эту комнату из магазина дорогущей мебели, и уселась на него. Звуки прекратились, и даже зомби, кажется, больше не бродили вокруг. Мир остановился, замер, сам воздух мне показался придуманным и компьютерным, застывающим в хрусталь. (И плевать, что за такую фразу меня бы сразу порвали на любом конкурсе.)

Подобное развитие событий показалось мне странным, но потом я поняла внутреннюю логику. Только в наших, упорядоченных бог знает чем мирах, планеты останавливались и падали небеса, а вселенная не казалась равнодушно устремленной к энтропии, в отличие от настоящего мира, где смерть человека не означала ровным счетом ничего.

– Так вот, творец, скажи мне, – серьезно попросил Олег. – Могу ли я тебя побеспокоить?

Я пошевелила пальцами на ногах и наклонила голову на правое плечо. Мой бывший, Макс, всегда говорил, что я становлюсь похожа на маленькую сову.

Я сомневалась, что отвечу на вопросы не лучшего своего персонажа. Да и сам роман больше напоминал хаос, недописанный, но переписанный уже с десяток раз.

– А ты так себе представляешь творца, правда?

Нет, чем черт не шутит, я бы тоже решила, что мужик в тоге – в данном случае невыспатая девица в одеяле – отлично подходит на роль. Да и пулю в висок забывать не стоит.

Олег рассмеялся и повернулся ко мне в полупрофиль. Я отлично пронаблюдала дырку и скривилась. Правда, на литературном семинаре мне как-то сказали, что я хорошо умею обращаться с натурализмом. Но ведь Олег просто застрял в отрезанной части романа, потому что Лида понадобилась мне в другом качестве. Олег не мог быть мертвым.

– Ты автор моего… жизненного пути, назовем это так. Я умер. Я получил встречу с тобой. Так вот, первый вопрос. Где Лида?

Шестеренки в голове скрипели с трудом. На сон это все не походило, слишком подробно и не смазано, да и на успокоительные, с которых ныряешь в цветастый бред, денег не было уже какое-то время. Где Лида. Нашел, что спросить. Лида трансформировалась в главную героиню и думать про тебя забыла, так что…

– А вы все тут решили со мной встретиться подобным образом? – осторожно поинтересовалась я.

Олег покачал головой, потом раздраженно фыркнул. Да, его мотало из крайности в крайность, я не очень умела обращаться с эмоциями и заполняла пробелы такого рода ничего не значащими вставками. Бета-ридеры предупреждали и об этом.

– Слушай, в двадцать первом веке нормально считать, что ты плод чьего-то воображения. Но я же умер. Я имею право. Я заслужил. Отвечай.

Я поправила одеяло. Посмотрела по сторонам. Разглядела маленький револьвер, валявшийся на полу. Наверное, он пустил пулю именно из него. Потом, значит, у него потекла кровь, время остановилось, и появилась я. А револьвер (кстати, Лидкин) успел упасть на пол. Проблема была в том, что в моем романе Олег не кончал с собой. Да, из главного героя он стал второстепенным, а потом я и вовсе про него забыла, перекраивая отрывки, как кто-то на душу положил. Он уехал в загородный дом дожидаться Лиду, потому что Лида прорывалась с другой стороны Москвы с боем. И тогда это еще был роман про зомби. Правильно. Выдаем информацию дозированно.

– Лида сейчас борется за спасение планеты.

– А как же я? – поинтересовался Олег.

– Она забыла про тебя, проблемы нашлись поважнее. Понимаешь?

– Не могла. Просто не могла. Исключено.

Я пожала плечами:

– Еще вопросы?

– О, конечно. Зачем этот зомби-апокалипсис?

Да как сказать, когда я начинала писать, тема была популярной, я хотела выехать на волне, въехать в издательство и прославиться. И Макс любил всю эту муть, так что я долго важничала по поводу своей книги.

– Ты должен быть в курсе. Это вирус-мутант…

– Да нет, – мотнул головой Олег. – Нет. Зачем? Дети, женщины? Ты же творец, зачем ты с нами это делаешь? Чтобы что? Ты же можешь нарисовать нам идеальное общество. Ты же всесильна.

Я почувствовала себя совсем неуютно. В начале было не слово, нет. В начале были деньги. И даже договор.

– Не бывает идеального общества.

– Но конец света можно не устраивать?

– Можно, – зло бросила я. – А можно устраивать. Олег, слушай, твое время истекло. Я пойду?

Олег немедленно повис безжизненной куклой на стуле и тут же опрокинулся вместе с ним. Я похолодела и побежала на второй этаж, там, кажется, планировалась комната его бывшей жены. На самом деле, мне просто нужно было уйти, скрыться от того факта, что я только что убила своего персонажа. Причем дважды.

Одевшись в джинсы, рубашку и кроссовки, я стала вспоминать. Бога у меня не было, поэтому из лабиринта оставался простой выход – пройти сюжет с этой точки до конца. И не то чтобы меня ожидали ветвящиеся тропки, я знала, где сворачивать направо, а где налево.

Мир вокруг отмер и заполнился звуками. Такими я их себе представляла, такими я их написала. Обстановка вокруг, конечно, была скудная и скучная, но так и я не по интерьерам работала. Люди казались мне интереснее диванов, все это было так давно… Я закатила глаза, сделала тяжелый вдох и пошла по коридору направо. Проигнорировала неуместное убранство кабинета (огромный стол, книжки повсюду, беспорядочные статуи, ну, прямо как в той книге, вошел мужчина в очках и шляпе, а остального не было) и двинулась вперед. За одной из полок прятался тайник. Я взяла пистолет, четыре обоймы, попробовала поменять – вышло сказочно просто, кажется, в реальности так быть не должно, и схватила ключи от машины.

Я не совсем отрезала Олега, не вынесла его в отдельный файл. Он остался главой почти что на полях, в самом начале. И про их отношения с Лидой я тоже не удалила ни слова. Поэтому должна была добраться по перешейку до… Вот до чего конкретно, вспоминалось с трудом.

Я постояла перед входной дверью, послушала легкий шум зомби за окном – он больше напоминал ветер, играющий с листвой, сделала вдох и вышла на улицу.

Зомби были довольно-таки страшные, но все же мне не хватило мастерства. На самом участке их оказалось всего три штуки, зато вокруг… Даже за забором было полно. А еще, кажется, не работала мобильная связь, и я понятия не имела, куда ехать. Я поколебалась еще пару секунд и аккуратно дошла до внедорожника (какой же герой хотя бы без захудалого паркетника?). Троица на участке медленно передвигалась от сарая к беседке. Пиканье брелока привлекло их внимание, но я уже пристегивалась, ставила нужную передачу и выруливала прямо через легкий штакетник. Именно так за Олегом должна была явиться Лида.

Темная дорога несла меня куда-то, но я отдалась ее течению, потому что отсюда и сюда путь я написала всего один. Ночь была темная, от шоссе я предпочитала не отвлекаться, поэтому смотрела в основном на то, что показывали мне в сериалах. Неестественно высвеченный фарами асфальт. Однако головой по сторонам тоже вертела. И видела огромные прогалины черной пустоты, мимо которых медленно ходили люди разной степени вытленности, серые тени, пытавшиеся не пропасть в одной из лакун.

В свете фар вдруг мелькнуло что-то красное, и я врезала по тормозу. Так и есть, ловушка. Перед машиной, перекрывавшей путь, стояла женщина с ребенком на руках. Нет, тоже мои детища, конечно, но любить всех своих… да еще тех, кто собирается отнять все, что есть? Я газанула, забирая левее, вспомнив, что собиралась делать Лида, остальное случилось слишком быстро. На меня в лоб вышел мужик с ружьем (об этом я вспомнила за долю секунды до), и я, в отличие от благородной героини, снесла и его, и легковушку, дергаясь и наблюдая в зеркале заднего вида, как женщина с ребенком тоже улетает от удара. Да, такое бы точно не напечатали. Ну или не купили бы. Я уже с трудом вспоминала правила этого бизнеса. А вот почему на меня забил издатель, раз договор был? Впрочем, платили сущие копейки.

Я влетела в Москву, только чтобы понять, что это адово нагромождение районов друг на друга. Да, вот тут еще было родное Дегунино, густо утыканное зомби, торчали как грибы – все потому, что ни единого живого человека не осталось. Я попробовала ехать медленнее, но тут же оказалась окружена, зомби полезли на крышу. Тогда я вспомнила, что машина была полноприводной, – и от души газанула. Ветровое стекло картинно и эпатажно забрызгало кровью. Кинематографичность повествования – ее у меня было в достатке. Чего только не дописала-то.

Через пятнадцать районов, сменявших друга друга, словно шашечки, черное на белое, зомби на инопланетян, ой, посмотрите, а вон там вообще Останкинская торчит, и слева от нее зомби, а справа рептилоиды чертовы, я устала и припарковалась на границе света и тьмы. Как сказать – припарковалась. Остановилась. Порылась в бардачке, нашла сигареты, открыла окно – и тут увидела девушку, безуспешно спасавшуюся от зомби. Ну да, я помнила ее, эпизод-филлер, что называется. Красивая и сильная заштампованная парочка «всем назло». Он гибнет от лап зомби, она отстреливается до последнего, но бросает ружье и… Да, что сказать, похожа красотка была на меня, очень похожа. Ею я закрылась от летящего на меня грузовика-расставания, бросила под колеса без следа жалости. А заодно и псевдо-Макса прикончила злодейской смертью.

Я смотрела, как она отстреливается, как у нее кончаются патроны, как она отступает и оказывается прижата к стене. Мне было все равно. Совершенно все равно. Настолько все равно, что я вылетела из машины, вбежала на черную территорию и выдернула девушку на соседнюю клетку. Зомби остались моргать и утробно выть, смешно размахивая руками.

– Да что происхо… – Она не договорила, вся в крови, но живая и здоровая.

Я моргнула. Было светло. Обернулась – только чтобы увидеть переливающийся всеми огнями главный кабинет дипмиссии, во главе которой… Я не выдержала и вскрикнула. Лида висела в петле и радостно мне улыбалась:

– Ну надо же, получилось! – прохрипела она.

Я подбежала к ней, приподняла за ноги. Через мгновение она уже стояла передо мной, веселая, приветливая, одетая в дорогой костюм. Чрезвычайно, ужасно находчивая героиня. Ее шею пересекала уродливая странгуляционная борозда. Я умела и такое, во всяком случае – слово знала.

– Я и не думала, что ты… Ничего себе. Нет, я знаю, что глупо представлять богом бородатого мужика, но девчонка? Или это чтобы я лучше себя чувствовала?

Я сделала мрачную мину. Девчонкой меня действительно называли многие, особенно часто, когда я мало спала. Но лет мне было эдак на пяток больше, чем Лиде. Я начинала писать роман ее ровесницей.

– Так вот, у меня несколько вопросов.

Я сдержала стон и села на кушетку. Лида тоже не суицидница, она готовилась к переговорам с представителем инопланетян, и у них завязывалась интрижка, а дальше я просто не успела написать. И так зомби отовсюду торчали.

– Что случилось с Олегом? – взволнованно спросила Лида, и ноги ниже колена у меня превратились в противный кисель.

– Ты не должна его помнить.

– Как это – не должна? У меня маразм, что ли? Он был любовью всей моей жизни, мы познакомились в школе, встретились через десять лет, а там случился чертов зомби-апокалипсис! Между прочим…

Между прочим, у нее были кое-какие идеи, как его остановить, да, конечно. Но с тех пор я вымарывала все упоминания зомби в отдельный файл, да и Олега… вымарала. Вернее сказать, я про него забыла, он послужил своей цели и остался там, где-то под Истрой.

– Что стало с зомби-апокалипсисом? – спросила Лида твердо.

– С чего вы все решили, что… – я осеклась.

Лида прозорливо смотрела на меня, а я старательно не пялилась на ее шею. Вот и как с ними разговаривать?

– Ты творец. Почему ты сделала так, что я забыла Олега? Я могу сейчас поехать за ним, если все еще разговариваю с тобой?

– Только этого не хватало! – рявкнула я. – Я, может, еще допишу вас! Я каждый день собираюсь, и забудь о чертовом Олеге, кукла! Его не существует больше, никакого зомби-апокалипсиса не существует, твоя судьба – стать трофейной женой Айхэ'эна!

С Лидой будто парез лицевого нерва случился. Она совершенно спокойно повернулась ко мне спиной… и подняла с пола стул, на котором, видимо, залезала в петлю в первый раз. Я и моргнуть не успела, как она уже болталась в воздухе и никак не умирала.

Такое сопротивление я встречала впервые. Не вязался у них роман, конечно, но кто виноват, что пока я собиралась, зомби-апокалипсисы отошли в прошлое? А Лида – конечно, девица с характером. Я посмотрела на ее мучения, сделала глубокий вдох и выдавила:

– Иди уже.

Она обмякла, и я прикрыла глаза. Мне откровенно не хотелось больше ничего. Ни выбираться из романа, ни двигаться куда-то дальше по жизни. Я была в тупике. Растратила время на мечты и нереалистичную лавстори, даже бросила работать, чтобы стать хорошей домохозяйкой. Ну и где я оказалась? В двушке с матерью, которая меня никогда особо не любила. Без парня, без перспектив, без литературы. Я всегда говорила себе, что я бог, демиург, что я могу творить, повторяла это на разные лады, как заведенная, но так и не создала цельного мира. Да и шутка ли – мои герои начали вешаться и стреляться – мол, слишком много вопросов. Откуда они вообще это взяли?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.