Валентин Витчевский
Торговая, таможенная и промышленная политика России со времен Петра Великого до наших дней

Серия:

«Русский тариф»

Серия основана в 2005 г.

Составление и научная редакция серии

к. и. н. М. М. Савченко

Выпуск 4

Электронное издание на основе печатного издания: Торговая, таможенная и промышленная политика России со времен Петра Великого до наших дней / В. Витчевский; пер. с нем. А. В. Брауде. – 2-е изд. – Москва; Челябинск: Социум, 2017. – 426 с. – (Русский тариф; вып. 4). – ISBN 978-5-906401-57-1. – Текст: непосредственный.

© Оформление, ООО «ИД «Социум», 2020

Раздел первый
До ХIХ столетия

I. Несколько замечаний о торговле и промышленности России в древнейшее время

Глава 1

О торговых сношениях России в древнейшее время

Первые известия о внешних торговых сношениях славянских и других народностей и племен, некогда населявших огромную равнину между Балтийским и Черным морями, теряются в глубокой древности. Товарообмен между Европой и Востоком уже в отдаленнейшие века совершался по Черному и Каспийскому морям, а также по великим речным системам, прорезывающим современную Россию. Более сильные экономически европейские страны уже рано оценили преимущества торгового оборота с «русскими» – для краткости мы употребляем это коллективное обозначение и для древнейших времен. Достоверно, что уже в VI в. оживленный торговый путь вел из страны варягов в Грецию; достоверно также, что приблизительно около того же времени многочисленные продукты Востока перевозились транзитом через русские области к побережью Балтийского моря. Киев и Новгород, расположенные на главном торговом пути, обязаны были своим расцветом и богатством в ХI и ХII вв. своим широким торговым сношениям с юго-востоком и северо-западом. Когда Киев потерял свое торговое значение под смертельными ударами татарского владычества, Новгород еще более вырос благодаря своим оживленным сношениям с ганзейскими городами[1]. Рядом с Новгородом важное значение в торговле с Ригой и Литвой и далее с Западной Европой приобрел в ХIII в. Псков. Эти города в своих собственных интересах старались содействовать возможно прочному развитию торговли путем освобождения ее от стесняющих товарообмен препятствий обеспечения безопасности торговых путей. Это изменилось, однако, с подчинением вольных городов Новгорода (в 1487 г.) и Пскова власти московских великих князей, с суровой последовательностью уничтоживших предоставленные здесь иностранным купцам привилегии и гарантии.

В XVI в. внешняя торговля России сделала бы при нормальных условиях значительный шаг вперед, если бы хозяйственная жизнь подвластных московским царям областей не находилась еще на самой первобытной ступени развития. Открытия морского пути через Белое море к устью Двины (1554 г.), где возник (1584 г.) город, впоследствии – в 1637 г. – названный Архангельском, создало оживленные торговые сношения с Англией. Далее, Ивану IV (1533–1584) удалось овладеть в 1558 г. Нарвой, и, таким образом, русская торговля получила то, к чему она давно уже стремилась, – порт на Балтийском море. Нарву пришлось, впрочем, вскоре – в 1581 г. – вновь передать Швеции.

Несомненно прочных успехов Иван IV достиг, однако, покорением Астрахани, обеспечившим ему господство над побережьем Каспийского моря. Важнейшая торговая артерия России – Волга – сделалась благодаря этому от верховья до устья на всем пути русской рекой. Астрахань же послужила важным опорным пунктом для расширения торговых сношений вглубь Азии. Ко второй половине XVI в. относится, наконец, покорение Сибири и присоединение ее к Московскому царству.

Этими благоприятными для торговли условиями тогдашняя Русь воспользовалась, однако, в весьма ограниченной мере, так как страна и население были подавлены господством московской деспотии. Некоторые выгоды извлекли из усиления Московского царства только иностранцы, умевшие настойчиво и самоотверженно бороться с настроением и произволом русских властителей. Так, англичанам удалось получить настолько важные торговые привилегии, что ради них можно было мириться с очень многим в порядках тогдашней Руси. В 1555 г. им было предоставлено право беспошлинного ввоза товаров и полная свобода торговли внутри страны, а также покровительство их транзитной торговле в Азию. Дарованное английским товарам освобождение от всякого рода сборов – неслыханное до тех пор благоприятствование торговле отдельной нации – было, без сомнения, важной привилегией, но надежда создать правильную (т. е. регулярную. – Ред.) транзитную торговлю от Архангельска осуществилась лишь в весьма незначительной мере.

Англичанам нелегко было достигнуть и утвердить за собой такие исключительные торговые преимущества. Московские цари, покровительствуя английским купцам, руководились при этом весьма своекорыстными побуждениями. В качестве возмещения они требовали не только привилегии для русской торговли в Англии, но и разного рода другие дружеские услуги, вплоть до политических союзов против врагов России, поляков и шведов. Если английское правительство отклоняло такие домогательства, то положение английских купцов в России становилось критическим, пока им не удавалось вновь приобрести благосклонность разгневанного властителя. Так, в 1574 г. были конфискованы в пользу царской казны в складах английской торговой компании в Вологде, служившей одним из важных этапных пунктов на пути между Белым морем и Москвой. Независимо от сего англичане лишились таможенной свободы и должны были впредь платить по крайней мере половину торговых сборов, взимавшихся с других наций.

В оправдание этой перемены приводилось то соображение, что англичане будто бы вступили в соглашение с врагами царя, вместо того чтобы помочь ему. Не без основания также упрекали английских купцов в том, что они злоупотребляли таможенной свободой и ввозили под английским флагом продукты и других наций.

При преемнике Ивана Грозного, Федоре Иоанновиче (1584–1598), англичанам была вновь предоставлена свобода от таможенных сборов, но они должны были строго воздерживаться от каких бы то ни было злоупотреблений своими привилегиями. Предоставленные англичанам преимущества по производству торговли в устье Двины вызвали со стороны других наций энергичные протесты, причем дело не обходилось без довольно-таки некрасивых интриг при московском дворе: они возбудили, например, сильное недовольство в русских купцах, которые считали себя обиженными и действительно терпели большие убытки от английских привилегий[2].

В XVII в. в торговой политике английских властей намечается перемена, свидетельствующая о том, что правительство как бы проникается некоторым сознанием важности в таможенной политике твердых принципов. Царская власть стремится к национализации крупной торговли путем последовательного вытеснения иностранных купцов и поддержки отечественных торговцев, к устранению произвольно взимавшихся многочисленных внутренних сборов с торговли и, наконец, к уничтожению в таможенном деле системы откупов, т. е. отдачи подлежащих взиманию таможенных сборов в аренду частным предпринимателям.

Особые заслуги в этом отношении принадлежат второму царю из дома Романовых, Алексею Михайловичу (1645–1676). Вняв настойчивым жалобам русских купцов о предпочтении, оказываемом иностранцам, он окончательно отменил (в 1649 г.) привилегии, которыми пользовались англичане в течение почти целого столетия в разнообразных формах. Изданный в 1667 г. Новоторговый устав определяет, далее, что иностранцы могут производить торговлю в пределах государства лишь с особого на то разрешения; при этом они были обложены дополнительными сборами, которые мотивировались тем, что иностранцы свободны от других налогов и личных податей, обременяющих собственных подданных.

Новоторговый устав 1667 г., на содержании которого мы не будем здесь останавливаться, считается первым русским таможенным тарифом, хотя он так и не назывался. Устав был более либерален, чем можно было бы ожидать, соображаясь с тогдашними обстоятельствами. Правительство отнюдь не было заинтересовано в подавлении товарообмена с заграницей; напротив того, в видах усиления притока в страну благородного металла, значение которого тогда уже весьма правильно оценивалось, оно должно было стремиться к возможной поддержке экспорта. С другой стороны, ввиду низкого культурного уровня населения не было оснований опасаться настолько значительного усиления ввоза иностранных продуктов, чтобы это могло неблагоприятно отразиться на торговом балансе. Торговое сословие не было более или менее серьезно заинтересовано в закрытии границ, широкая же масса населения не могла идти в расчет ни как производитель предметов вывоза, ни как потребитель иностранных продуктов.

Русские историки передают, что в то время серб Крижанич усиленно пропагандировал в России своего рода меркантильную систему одностороннего покровительства национальным торговым интересам путем подавления какой бы то ни было иностранной конкуренции[3]. Его проекты стеснения ввоза мануфактурных товаров не были, правда, одобрены царем Алексеем Михайловичем, но в последней четверти XVII в. уже обнаруживаются явные признаки того, что политика меркантилизма, охватившая передовые национальные государства Западной Европы, проникла и далее на Восток, в Московское царство. Упрочиться на Руси это меркантилистическое движение могло, однако, лишь после того, как Петру Великому удалось прорубить «окно в Европу»[4].

Глава 2

Зачатки промышленной деятельности. – Петр Великий (1682–1725). – Торговые монополии и меркантилизм

Зачатки промышленной деятельности на Руси можно бы проследить и в отдаленнейшем прошлом славянских племен; старые летописцы утверждают, что русские были весьма искусны в дублении кож, ковке железа и выплавке меди, обработке золота и серебра, а также в изготовлении оружия и тканье холста. Следы некоторой промышленной деятельности встречаются, как известно, у всех народов на заре их исторической жизни, причем мы интересуемся ими не только как таковыми, с точки зрения историка, но и ввиду связи отдельных рядов фактов этой категории с последующим хозяйственно-политическим развитием, для которого они нередко служат первоначальным источником.

Различные моменты развития русских промыслов не представляют, однако, последовательного ряда ступеней; даже в ХVII в. и, пожалуй, вплоть до начала ХIХ столетия мы не видим еще постепенного роста и прогрессивного развития промышленности. Все, что мы здесь находим, – это зачатки национального промышленного труда, медленно развивающиеся и затем опять как бы замирающие или же заимствованные извне ростки, посаженные волей абсолютизма на нередко малопригодную для их развития почву. Не все эти зачатки глохнут – некоторые ветви промысловой деятельности достигают даже с течением времени значительного развития; но по сравнению со всей совокупностью дремлющих в народе производительных сил это все же явления относительно весьма малозначительные. Политические, социальные и культурные условия великокняжеской, а затем царской Руси мало благоприятствовали тому расцвету промышленности, какого достигла западноевропейская индустрия в городском ремесле. Правда, уже в ХV в. многократно привлекались из-за границы деятельные силы, чтобы насадить в стране высшие формы ремесленного труда. Эти специалисты, без сомнения, приносили – каждый в своей области – известную пользу, но они не могли создать школы уже вследствие единичности их сил, а затем потому, что в течение долгого времени отсутствовали всякие условия для широкого распространения промышленных знаний.

Старой Московии допетровского времени приходилось тратить все свои силы на создание национального организма в тяжелой борьбе с враждебными течениями и экономическими препятствиями. Городские поселения – «городов» в западноевропейском смысле слова еще не существовало – встречались лишь в весьма небольшом количестве, жители городов не представляли законченного единства с ясно выраженными промышленными тенденциями, среднего сословия как носителя промышленной жизни еще не было, движимый капитал выступает на сцену лишь в значительно позднейшую эпоху. Промышленность имела в старой России еще совершенно кустарный характер; она существовала главным образом вне городов, как крестьянский семейный промысел[5].

При Петре Великом (1682–1725) торговля и – поскольку здесь применим этот термин – промышленность сделали значительный шаг вперед. Это движение вперед не следует, однако, переоценивать; оно обусловливалось не столько естественным расширением экономических отношений, сколько настойчивыми усилиями правительства. Внешняя торговля по-прежнему сохранила свой по преимуществу пассивный характер и вызывалась главным образом потребностями соседних народов. Русский купец не обладал ни достаточной предприимчивостью, ни достаточной интеллигентностью, чтобы заводить новые торговые сношения с иностранными государствами. Поскольку вывоз русских сельскохозяйственных продуктов не оставался в руках иностранцев, внешнюю торговлю вело само правительство. Ибо уже задолго до Петра I торговля получила ярко выраженный фискальный характер. Правительство сосредоточивало в своих руках то тот, то другой из более важных предметов торговли; продажа этих так называемых казенных товаров составляла монополию государства, которое таким образом сделалось самым крупным торговцем, хотя экспорт монополизированных товаров нередко отдавался на откуп отдельным купцам или компаниям за определенную откупную цену. К казенным товарам принадлежали, например, пенька, льняное семя, сало, воск, деготь, поташ, икра и т. д. На особых монопольных основаниях являлись также объектами фискальной торговли соль, водка и табак[6].

Петр Великий не только удержал эту развившуюся при его предшественниках систему государственных торговых монополий, но вначале даже расширил ее увеличением числа монополизированных продуктов. Частные лица могли подвозить соответственные товары только к определенным речным пристаням, где они переходили в руки уполномоченных государством получателей. Петр отказался, впрочем, от этой монопольной торговли, когда убедился, что фискальные интересы страдают от такой государственной регламентации. Монополия была сохранена только для двух продуктов[7].

С точки зрения торгового баланса пассивный характер внешней торговли был для России весьма выгоден, так как этим обусловливалось значительное превышение вывоза над ввозом[8]. Это увеличивало запас благородного металла в стране и служило к удовлетворению потребности государства в монете и металле. Усилению металлического запаса должно было служить также, рядом с указанным направлением торговой политики, покровительство отечественной горнопромышленности[9]. В этом отношении Петр[10] явился последователем меркантилистического учения об обогащении собственной страны, но не вследствие более глубокого понимания взаимной связи хозяйственно-политических явлений, а только потому, что эта система была наиболее пригодна для целей и планов царя.

Господствовавший в Западной Европе в начале ХVIII в. меркантилизм вырос из потребностей эпохи, готовившейся сбросить с себя скорлупу натурального хозяйства; он благоприятствовал стремлению к внутренней консолидации, хозяйственному укреплению и политическому влиянию. Все это вполне соответствовало собственным намерениям Петра, хотя по своему развитию его империя не выдерживала, конечно, самого отдаленного сравнения с Западной Европой. Рассматривая мероприятия правления Петра, мы можем признать его меркантилистом в том смысле: 1) что он стремился к возможному ограничению вывоза сырья, даже сельскохозяйственных продуктов, чтобы не лишать население материала для обработки и предметов пропитания; 2) что он старался затруднить ввоз, особенно мануфактурного товара, так как опасался, что расчеты с заграницей могут уменьшить запас металла в стране; 3) что он рассчитывал поднять отечественную промышленность выдачей премий и ссуд, припиской к фабрикам рабочих сил и т. д. – словом, путем целого ряда искусственных, частью прямо «азиатских» средств; 4) что он всецело склонялся к ходячим воззрениям меркантилистов о важности сохранения и увеличения в стране запаса благородных металлов и монеты; 5) что, наконец, все свои силы он направил на создание национального флота.

Но какой-либо шаблонной программой меркантилизма Петр руководился в своей политике так же мало, как и другие правительства. Различие в политике отдельных государств обусловливалось тем, что они различно составляли свои меркантилистические рецепты, применяли средства более или менее решительные и стремились к большему или меньшему воздействию на ту или иную часть экономического организма нации. Петр во всех этих отношениях шел в известной мере своим собственным путем, не столько ввиду своеобразных особенностей страны, сколько из страстного стремления к усилению ее политического могущества. Последнее должны были обеспечить ему войско и флот, для создания и поддержания которых финансовые силы были доведены до крайней степени напряжения.

Лодыженский и другие авторы ставят Петру в заслугу, что он не был слепым приверженцем меркантилистической теории. Он-де, например, отнюдь не увлекался излишним поощрением вывоза русских фабрикатов и соблюдал меру при удалении иностранных продуктов с внутреннего рынка; и эта сдержанность вызывалась будто бы стремлением как можно более приспособиться к экономическим условиям государства. Но такой взгляд основан на совершенно превратном понимании характера и политики такого, лишь в определенных направлениях просвещенного, деспота, каким был Петр Великий. Если руководителей других государств той же эпохи можно упрекнуть в том, что свою государственную власть они слишком настойчиво пускали в ход для достижения нередко односторонних хозяйственных целей, то для Петра экономические цели являлись лишь фундаментом, на котором должен был быть воздвигнут храм его политического могущества. Как совершенно справедливо замечает Милюков, «побудительной причиной всех новшеств в областях государственного хозяйства» являлось для Петра учреждение постоянного войска и создание флота по образцу других государств. В словах одного из петровских указов: «деньги – это артерия войны» – выражено главное содержание царского меркантилизма, в афоризме же «полиция есть душа гражданственности и всякого доброго порядка» заключается секрет успехов западноевропейской меркантилистической торговой системы. Государственное принуждение служило средством хозяйственно-политических мероприятий, направленных к поддержанию и улучшению финансов[11].

Глава 3

Торговая и промышленная политика Петра Великого

Расточаемые, как уже упомянуто, некоторыми исследователями похвалы торговой политике Петра Великого за то, что она не являлась педантическим воспроизведением принципов меркантилизма, еще более теряют в цене, когда мы узнаем, что в последние годы своей жизни царь всецело перешел на путь протекционизма. В известной мере фритредерский Новоторговый устав 1667 г. (ср. выше, с. 18) Петр заменил изданным в 1724 г. таможенным тарифом, согласно которому пошлина возрастала соответственно размерам внутреннего производства. Если последнее составляло четвертую часть ввоза какого-либо продукта, пошлина исчислялась в размере одной четвертой части стоимости соответственного товара. Если производство относилось к импорту как 1: 3, пошлина составляла треть цены. На этом своеобразном принципе был построен новый таможенный тариф. Он применялся сперва только в портах, впоследствии также на польской границе; для Риги и других портов Балтийского моря остались в силе существовавшие там местные тарифы.

Характеризовавшие меркантилизм грубо своекорыстные отношения государств друг к другу в области торговой политики удобно совмещались, однако, со стремлением их к дружественному сближению там, где только на этой почве могла быть достигнута известная коммерческая выгода, а такая сфера была несомненно, ибо если, с одной стороны, весьма ревниво и недоброжелательно относились к ввозу иностранных продуктов, то, с другой стороны, стремились к возможно более широкому вывозу предметов собственного производства. Не чужды были эти стремления и Петру Великому, поскольку он старался проложить путь внешней торговле России путем заключения торговых трактатов с иностранными государствами. Сюда относится уже торговый договор с Польшей 1686 г., открывший подданным обоих государств взаимный доступ на территории их и определивший условия взаимного их товарообмена. В 1689 г. был затем заключен договор с Пруссией и 10 лет спустя – с Данией. В 1713 г. состоялось соглашение с Любеком, предшествовавшее таким же конвенциям с Данцигом и Гамбургом. Далее последовали трактаты с Мекленбургом, Францией, Голландией, Англией. В 1723 г. Ништадтский мир повлек за собой установление более тесных сношений России со Швецией. Царь посылал также, как передают источники, консулов для представительства русских интересов во Францию, Испанию, Португалию и т. д.

Торговые трактаты той эпохи представляли, однако, мало общего с торговыми договорами Нового времени. Они имели целью создать некоторое взаимное согласие в пределах системы корыстной замкнутости, ценность их заключалась не столько в положительных условиях покровительства товарообмену, сколько в обещаниях воздерживаться от враждебного притеснения торгового оборота. В частности, Россия не извлекла из этих соглашений существенной материальной пользы, так как они оказались выгодными более для ввоза, чем для вывоза. К концу царствования Петра вывоз, правда, значительно превышал ввоз (ср. выше, с. 21 прим. 9), но последний вообще развился более или менее только при Петре[12]. Когда сознательный протекционизм пустил корни в России, относительные цифры роста ввоза и вывоза, во всяком случае, изменились. В течение ХVIII в. вывоз делал весьма заметные успехи, ввоз же возрастал гораздо медленнее.

Заветной мечтой Петра было расширить границы государства до открытого моря. В какой мере ему удалось разрешить эту задачу – об этом свидетельствует история. Но для торговли открылась весьма значительная будущность, когда Петр проник к Балтийскому морю; рядом с отдаленным Архангельском Россия стала располагать отныне двумя другими важными портами – Петербургом и Ригой. Основание Петербурга (1703) дало торговле другое направление; исключительные привилегии и благоприятное положение обусловили расцвет новой столицы, в то время как слава Архангельска все меркла. Так хотел царь; но в этом случае хозяйственные интересы шли рука об руку с политическими целями.

Промышленная политика Петра Великого вполне соответствовала его торговой политике – как по своей цели, так и по средствам. Усердно покровительствуемое царем более широкое распространение промышленной деятельности имело важнейшей своей целью удовлетворение материальных потребностей государства, и главнейшим средством к тому служили указы и предписания. В области индустрии не все, конечно, – начиная с учреждения промышленных предприятий, их оборудования и эксплуатации путем получения сырого материала, рабочих сил и т. д. вплоть до сбыта готового фабриката – могло быть предписано свыше, но фактически почва для новых индустриальных предприятий и самый их характер всецело создавались волей царя. А для того, чтобы веления царя получали беспрекословное осуществление, была учреждена Мануфактур-коллегия, которая должна была иметь попечение о соответственной бюрократической регламентации и надзоре. В этом излишестве государственного принуждения и полицейского попечительства приверженность Петра к меркантилистическим утопиям о благоденствии народов под опекой правительства сказалась не менее явственно, чем в его торговом протекционизме. Петр был сыном своего времени. При тех условиях промышленного развития, какие были в России, индустриальная политика царя и не могла бы привести к каким-либо результатам без приспособления к ходячим теориям.

Одной из забот, не оставлявших Петра во все время его царствования, было снабжение армии и флота всем для них необходимым. Политическая мудрость подсказала ему стремление к независимости в этом отношении от иностранных поставщиков – ганзейских городов, Голландии и Англии. Этой цели служило учреждение и поощрение селитряных заводов, изготовлявших порох, заводов оружейных и для литья пушечных ядер, а также фабрик для производства грубых сукон и парусного полотна[13]. Затем и народно-хозяйственные интересы нашли себе признание в устройстве фабрик для производства предметов, до тех пор ввозившихся из-за границы. Но спрос на продукты более широкого жизненного комфорта был ограничен чрезвычайно узким кругом. Данные об импорте за 1726 г. отмечают прежде всего текстильные товары, главным же образом сахар и напитки.

Усвоенная Петром «система покровительства промышленности» проявлялась сперва спорадически, в силу условий момента или домогательств удачливых рыцарей наживы. Лишь впоследствии отдельные предписания были нормированы общим образом[14]. К концу царствования Петр вознамерился помочь и ремеслу учреждением цехов, в связи с сословной организацией городов (указ 15 декабря 1720 г.). Эти цехи никогда не приобрели, впрочем, в России заметного значения; кроме балтийских провинций, где немецкое население успешно развивало свою хозяйственную деятельность, цехи остались искусственно взрощенным тепличным учреждением.

К концу царствования Петра Великого в России насчитывалось свыше 200 фабрик. Так как число таких предприятий в допетровское время было незначительно, то, казалось бы, деятельность царя, направленная на насаждение фабричной промышленности, должна быть признана имевшей значительный успех. Но приведенная цифра не свидетельствует о действительном движении вперед, ибо последнее в действительности было гораздо менее значительным, чем можно было ожидать. Официальное расследование 1730 г. установило, что многие фабрики являлись только ширмой, за которой мануфактуры пользовались предоставленными им привилегиями. Хотя Сенат признал эти мнимые фабрики «недействительными», тем не менее было решено сохранить за ними их права и даже обнадежить их дальнейшими привилегиями на случай, если бы они захотели превратиться в «действительные» фабричные предприятия[15]. Пятьдесят лет спустя после смерти великого царя-преобразователя из существовавших тогда, числом около 300, фабричных предприятий оказались возникшими еще при жизни Петра только 22. Таким образом, то, что было создано волей царя, нередко поспешно и без соображения с внутренними потребностями народа и отсутствием необходимых элементов производства, просуществовало недолго.

Созданное при Петре промышленное развитие представляло собой нечто искусственное, извне заимствованное и механически пересаженное на еще не подготовленную русскую почву. Петра нередко упрекали в том, что он направлял экономическое развитие страны на ложный путь, насаждая и выращивая в тепличной обстановке капиталистическое крупное производство, вместо того чтобы обратить свое внимание на развитие «национальной» формы производства – кустарной индустрии. Туган-Барановский[16] справедливо признает этот упрек незаслуженным. Новая крупная индустрия не могла вырасти на основе семейно-кустарных промыслов сельского крестьянского населения. Она требовала концентрации капитала, которую ей могли дать только государство или разбогатевшие торговцы; она нуждалась в технических силах, которые в пределах государства можно было получить лишь в весьма ограниченном количестве; в отношении рабочего материала, способов производства и сбыта она должна была считаться с совершенно иными отношениями, чем кустарь, который примитивнейшим ручным способом изготовлял простые и дешевые продукты народного потребления. Словом, в России отсутствовали все условия, необходимые для превращения этого мелко-ремесленного производства в фабричную индустрию. Экономическому прогрессу в промышленности путь нужно было пролагать оттуда, где могли быть найдены творческие элементы. Это и произошло благодаря энергичной инициативе, всестороннему содействию и широкому материальному участию царского правительства.

Новые формы производства были, таким образом, заимствованы с Запада в готовом виде и поставлены рядом с национальным, во всех отношениях отсталым, промыслом. То обстоятельство, что выросшая на чужой почве крупная индустрия оказалась неспособной примениться к своеобразным условиям новой среды было виной тех, кто ее насадил, но неспособность эта осталась ей присущей как постоянный момент ее слабости; домашне-кустарное производство, напротив того, при всех неблагоприятных условиях своего развития, выросло из своих примитивных форм и явило такую жизнеспособность, что смогло с успехом конкурировать с покровительствуемым капитализмом. Как мы увидим ниже, силы русской кустарной промышленности, как и немецкого ремесла, еще выросли в борьбе с надвигающимся крупным производством.

Сделанными указаниями мы, впрочем, забежали вперед эволюции, которую изучаем. Ко времени Петра противоположность фабрики и кустаря еще едва только намечалась. Возникавшие то здесь, то там фабрики имели прежде всего целью создать национальную индустриальную основу для господствовавшего над всеми остальными интересами царского милитаризма, возможно лучше снабжать его всем необходимым, претворять в действительность высоко заносившиеся политические планы деспотического реформатора. От острого взгляда такого царя, как Петр Великий, просвещенного притом постоянным соприкосновением с Западом, не могло, конечно, ускользнуть, что порох и пушки сами по себе еще не составляют силы государства; но в своей хозяйственной политике – как торговой, так и промышленной – Петр до конца жизни оставался сыном своей эпохи, которой идея индивидуальной свободы была чужда. И это основное направление приняло в варварской стране, составлявшей тогда для Европы «Дальний Восток», такие грубые формы, что «народ» представлял собой исключительно только вынужденное к долготерпению и предназначенное для эксплуатации орудие в руках царского деспотизма. Успехи петровской политики частью имели тот самый источник, который в свое время придал такой чрезвычайный блеск меркантилизму, – «злоупотребление властью», по выражению Шмоллера. Мы отнюдь не отрицаем, однако, что необузданная энергия Петра послужила на пользу развития государства, – она пробудила в стране дух предприимчивости, расшевелила внутренние производительные силы, содействовала развитию торговли и оборота.

Глава 4

Отступления от петровской системы. – Торговая и таможенная политика преемников Петра

Недовольство промышленной и таможенной политикой Петра Великого проявилось тотчас же после его смерти с такой слой, что уже вскоре оказалось необходимым проломить брешь в его системе. Против мелочной регламентации промышленной деятельности восстали заинтересованные круги и достигли некоторых облегчений; таможенный тариф 1724 г. уже при Екатерине I (1725–1727) вызвал жалобы со стороны живших в Петербурге иностранных купцов (английских, голландских и гамбургских), так как этот тариф грозил затормозить всю внешнюю торговлю. По поводу этих жалоб Сенат должен был высказаться, полезен или вреден торговле новый тариф, и ответ его гласил, что, ввиду слабого развития отечественного производства, представляется нецелесообразным закрывать доступ иностранным продуктам. Главным аргументом против закрытия границы служила явная невозможность борьбы с контрабандой. Пограничный надзор был до крайности несовершенен, а где он осуществлялся – там господствовали обман и злоупотребления. Таможенные чиновники приобрели славу наиболее продажных, а народ правильно оценил положение дела приговором: «таможня вымощена золотом»[17].

Уже в 1726 и 1727 гг. тарифные ставки по целому ряду статей были понижены. Мотивы к таможенному тарифу 1731 г. следующим образом выясняют недостатки таможенной политики Петра. При установлении тарифа 1724 г., читаем мы здесь, имелось в виду посредством устранения иностранных товаров двинуть вперед отечественное производство. Но этим путем достигли немногого: хотя русские фабрики и производили некоторые продукты, но последние по качеству не выдерживали сравнения с иностранными фабрикатами. Многие продукты притом вообще не производятся в России. Представляется поэтому правильным установить нижеследующую пошлину: для продуктов, которые вырабатываются в России, в размере 20 %, а для всех остальных в размере 10 % от их стоимости. Покровительственная таможенная система Петра была, таким образом, оставлена.

Поворот длился, впрочем, недолго. Уже в царствование императрицы Елизаветы Петровны (1741–1761) корыстолюбие влиятельных фаворитов вновь ухватилось, под флагом патриотизма, за петровские рецепты; в последних копировалась при этом самая буква, а не дух их. Государственные монополии, от которых Петр отказался, как от финансовых источников, тормозящих прогресс, вновь расцвели в руках отдельных счастливцев, а тариф 1757 г. явился не исправленным, а усиленным изданием тарифа 1724 г. Но к этому времени относится и весьма благодетельная мера. Чрезвычайно обременявшие торговлю внутренние пошлины и сборы, под 17 различными наименованиями, были все без остатка отменены манифестом 20 сентября 1753 г.; для покрытия же недобора в доходах со всех статей ввоза и вывоза был введен дополнительный тринадцатипроцентный сбор. Народ ликовал – конечно, только по поводу первой части этого манифеста. «Со времени Ништадтского мира ни одно событие не приводило населения в такой восторг»[18].

Торгово-политические связи с иностранными государствами, устанавливавшиеся уже Петром Великим, то здесь то там от времени до времени укреплялись и дополнялись при его преемниках и преемницах[19].

Была сделана попытка установить правильный (регулярный. – Ред.) товарообмен с Францией и Италией, в Испанию были даже зафрахтованы три корабля с русскими товарами, как это проектировал уже Петр. Довести, однако, дело до активной торговли русские купцы не сумели. Во всех внешних торговых сношениях России давала себя чувствовать рука Англии; даже южноевропейским торговцам приходилось обращаться с требованием русских товаров к английским фирмам. Заключенный в 1724 г. торговый договор с Англией должен быть признан сравнительно целесообразным. Он обеспечивал подданным и торговым судам обоих контрагентов свободное плавание и наибольшее благоприятствование в сфере торговли. Для большей части товаров были установлены обеими сторонами одинаковые таможенные пошлины. В случае возникновения войны России или Англии с каким-либо третьим государством не участвующая в войне сторона могла беспрепятственно продолжать свою торговлю с воюющими державами. На случай же войны между самими договаривавшимися государствами подданным и судам противника должен был быть предоставлен по крайней мере годовой срок для ликвидации дел. В 1742 г. этот договор был возобновлен на 15 лет.

В 1726 г. аналогичный договор был заключен с Пруссией и в 1743 г. продолжен на 18 лет. После вызванного войной 1757 г. перерыва этих торговых отношений последние возобновились, как только к тому представилась возможность.

На Востоке Россия стремилась к расширению сферы своего влияния частью силой оружия, частью путем мирных соглашений. Персия и Турция, Средняя Азия и Китай постоянно имелись в виду, чтобы в благоприятный момент вырвать что-либо у этих стран в пользу России.

II. На исходе XVIII в.

Глава 5

Эпоха императрицы Екатерины II (1762–1796). – Фритредерские тенденции в таможенных тарифах с 1767 по 1782 г. – Либеральная промышленная политика и оценка ее

Петр Великий, как мы видели, почти насильно привил России, до тех пор еще совершенно первобытной, определенные хозяйственно-политические начала Запада. Если эта «европеизация» и не была вполне приспособлена к условиям русского народного хозяйства, то все же было установлено по крайней мере духовное соприкосновение с культурно и экономически более прогрессивными странами, выбранными в качестве образца для подражания. Западноевропейские течения и идеи легче, чем прежде, находили себе почву и распространение в России. Тонкий слой более или менее просвещенных элементов, покрывший к тому времени толщу темной народной массы, обнаруживал тенденцию усматривать в чужестранных образцах масштаб для оценки отечественных явлений и подвергать последние соответственной критике.

В особенности в последней четверти XVIII в. восприимчивость к «духу времени» сделалась в России необыкновенно интенсивной. Петровскими реформами высшие общественные круги выведены были из безнадежной ограниченности их кругозора. Если современники Петра Великого не сумели тотчас же проникнуться экономическими идеями Запада, то следующие поколения сделали в этом отношении большие успехи. Им помогло и то обстоятельство, что на трон вступила императрица, сама одухотворенная идеями просвещения и прогресса; то была Екатерина II (17621796), «философ на троне».

Источником философских и экономических идей Екатерины II была господствовавшая тогда французская школа; императрица заявила себя ревностной сторонницей светских гуманитарных идеалов Вольтера и Дидро и усвоила экономическое учение Кенэ и других физиократов. Если меркантилисты усматривали спасение подвластной массы в государственном принуждении, то по учению физиократов гармония экономической жизни создается свободой индивида в сфере хозяйственных начинаний. Индивидуалистическое учение о естественном праве проложило путь теории свободной торговли. По Кобдену, свободной торговли требуют «Бог и природа»; Екатерина II хотела внести и свою лепту в исполнение этого требования. Абстрактные идеи претерпевали, впрочем, при перенесении их на почву действительности весьма существенные изменения. Хотя Екатерина II придерживалась взгляда, что «торговля уходит оттуда, где ее угнетают, и приходит туда, где не мешают ее спокойному развитию», однако она была очень далека от того, чтобы открыть границы империи для беспрепятственной свободной торговли.

Как бы то ни было, таможенный тариф 1 марта 1767 г. представляет собой по сравнению с тарификационной политикой 1757 г. решительный шаг по пути к «свободной торговле». В секретных предуказаниях, которыми должна была руководиться комиссия для выработки тарифных ставок, намечаются, между прочим, следующие начала: 1) продукты, которые не могут производиться в России, но представляются необходимыми, должны оставаться свободными от обложения или же с них должны взиматься лишь совершенно незначительные пошлины; 2) товары, производство которых внутри государства еще не начиналось, должны оставаться свободными от обложения в видах поощрения земледелия и мануфактуры; 3) продукты, внутреннее производство которых представляется неудовлетворительным в качественном или количественном отношении, должны быть обложены в размере приблизительно 12 % их стоимости; 4) с продуктов, ввоз которых мог бы затруднить конкуренцию русским фабрикантам, пошлина должна составлять 3 % их стоимости, причем в мотивах указывается, что такая пошлина должна быть достаточна для поощрения производителей и что в противном случае производств не следует заводить[20]; 5) наконец, высокими ввозными пошлинами должны быть обложены предметы, служащие потребностям роскоши – по тогдашним понятиям[21].

Этот таможенный тариф, выработка которого началась тотчас же по вступлении на престол императрицы Екатерины II, в некоторых своих частях носит еще явные следы петровского меркантилизма. Поворот к более либеральному пониманию торгово-политических задач совершился лишь постепенно и обнаружился яснее только в таможенном тарифе 1782 г. Последний отменил прежде всего сохранившиеся еще вывозные пошлины и запрещения импорта и во многих случаях уменьшил тарифные ставки.

Неизмеримо более важным, чем облегчения, данные внешней торговле, было освобождение как внутренней торговли, так и промышленности от многочисленных тягостных ограничений, являвшихся частью пережитками из эпохи петровского правительственного гнета, частью отпрысками той произвольной и корыстной системы правления, которая господствовала до Екатерины II. Новая императрица тотчас же по вступлении на престол объявила отмененными все монополии частного и государственного характера в области торговли и индустрии. Впоследствии она торжественно провозгласила, что занятие промыслами свободно для всякого, и подтвердила свое стремление к созданию свободной внутренней конкуренции отменой учрежденной Петром Великим Мануфактур-коллегии. «Регламент Мануфактур-коллегии, – гласит соответственный указ, – был издан в такое время, когда для распространения полезных ремесел и фабрик собственная выгода казалась недостаточно заманчивой; тогда правительству приходилось, путем поощрения предпринимателей, бороться с существующими предрассудками. Но в настоящее время всем подданным предоставлена неограниченная свобода в их торговой и промышленной деятельности. Они не стеснены ни необходимостью испрошения концессий, ни надзором над их промыслами; лучшим и надежнейшим средством к развитию промыслов является теперь собственная выгода». Ввиду этого Екатерина «подтверждает», что «частные» фабрики и мануфактуры не должны быть рассматриваемы иначе как частной собственностью, которой каждый распоряжается по своему усмотрению, не испрашивая на то разрешения власти[22].

Из этих указаний следует прийти к заключению, что свобода хозяйственной деятельности и раскрепощение частной предприимчивости являлись краеугольным камнем в системе идей императрицы. Если прибавить к этому, что основным источником всякого внутреннего производства она считала сельское хозяйство и отменила запрещение вывоза хлеба, индустрию же считала заслуживающей исключительной поддержки лишь в определенных пределах, что машины она считала не безусловно и не при всех обстоятельствах полезными, так как они отнимают работу у рабочего и мелких производителей, и, наконец, что она восставала против роскоши и всяких монополистических привилегий, – то мы будем иметь все те взгляды императрицы, которые делают ее последовательницей физиократических принципов. При этом следует, однако, иметь в виду, что либерализм императрицы был весьма сомнительного свойства. Он обнаруживался только в сочинениях императрицы, реально же осуществлялся лишь постольку, поскольку это оказывалось совместным с политическими и фискальными интересами. Если, например, как уже упомянуто выше, введены были некоторые облегчения для ввозной торговли, то в основе этой меры лежало намерение удешевить сырье для внутренней индустрии; если, далее, императрица особо оттеняла важность мелкого производства вообще и в особенности ремесленного труда по сравнению с крупной индустрией, то и здесь решающее значение имели весьма реальные соображения.

«Сельская промышленность» сделала в течение XVIII в. поразительные успехи, частью в форме помещичьих промышленных предприятий, частью в виде самостоятельного семейного (кустарного) производства. Поместное дворянство было весьма заинтересовано в возможно широком распространении расцветавшего промышленного производства среди крепостных крестьян, ибо с этим, как мы это сейчас увидим, были тесно связаны его собственные материальные выгоды, и оно, как преобладающий при дворе общественный класс, сумело использовать в своих узкосословных интересах хозяйственно-политические течения эпохи и идеалистические наклонности императрицы. Те из крепостных крестьян, которые вместо того, чтобы отбывать барщину, занимались каким-либо промыслом и платили своим владельцам соответственный доходности промысла оброк, были для помещиков особенно выгодны. Отсюда и ревностная защита помещиками предоставления большей свободы промышленной деятельности крестьян. Они правильно уяснили себе, что в их руках находится главный рычаг национальной индустрии: человеческая рабочая сила.

Фактически русская промышленность развивалась в течение всего XVIII столетия главным образом на плечах крепостного крестьянства. И это почти одинаково применимо как к старым формам побочных сельскохозяйственных промыслов и кустарного производства, так и к новым фабричным организациям – и здесь, и там важнейшим фактором производства был крепостной труд. Создать прикрепленную к фабрике принудительным трудом рабочую массу долго составляло одну из серьезных забот государства, пока постепенно не вырос класс свободных наемных рабочих. Но пока эти свободные рабочие силы отсутствовали, именно несвободное население должно было доставлять материал для принудительных фабрик дворянства и государства, а равно недворянских владельцев (посессионные фабрики).

Промышленная политика императрицы Екатерины II существенно содействовала тому, что фабрики потеряли характер принудительных рабочих домов путем ограничения предоставленных прежде непомещичьим фабрикам привилегий в отношении покупки крепостных. Это не смягчило, впрочем, суровости крепостного права; отнюдь не преследовалось при этом и улучшение положения фабричных рабочих, но с точки зрения объективной хозяйственной политики это все же было прогрессом. В организованной Петром системе государственной опеки над промышленностью могла быть пробита брешь, так как экономические отношения не требовали уже такого же энергичного, как прежде, ведения промышленности на помочах; от этой системы пришлось отказаться в пользу принципа более свободной самодеятельности, так как политически-сословные влияния настойчиво указывали на необходимость нового порядка[23].

Глава 6

Перемена торговой политики (1793–1796). – Из эпохи царствования императора Павла I (1796–1801). – На пороге нового столетия

К концу царствования (примерно с 1793 г.) Екатерина II во всяком случае совершенно отказалась от фритредерских мечтаний, которые прежде оказывали некоторое влияние на ее хозяйственно-политические мероприятия. Внутри государства равноправность общественных классов оставалась совершенно призрачной, несмотря на декретированную свободу промыслов и отмену монопольных ограничений. Но и в отношениях России к иностранным государствам чуждой зависти совместной деятельности для достижения согласия между народами не наблюдалось. Напротив того, к концу XVIII столетия, когда мир был потрясен катастрофами наполеоновского времени, Россия с ее политическими интересами и честолюбивыми стремлениями стояла в центре международных интриг. Кроме того, против космополитической теории свободной торговли начала уже обнаруживаться реакция здорового национального эгоизма. Если в Соединенных Штатах Сев. Америки Гамильтон и впоследствии в Германии Фридрих Лист с неопровержимой убедительностью доказали несостоятельность веры во всеобщую гармонию интересов в сфере мирового хозяйства, то именно в России, значительно отставшей от других государств в торговом и промышленном отношении, указанные идеи должны были найти сочувственный отклик.

Мы не хотим этим сказать, что «система национального покровительства» была сознательно воспринята в России уже в эпоху Екатерины II. Но в высшей степени неудовлетворительное финансовое положение государства давало повод к пересмотру таможенной политики, и с тем вместе изменились ее руководящие принципы.

Непосредственный толчок к более решительному повороту в сторону протекционизма дан был, правда, политическим разрывом с Францией, но тарифные приложения к манифесту 8 апреля 1793 г. не оставляют сомнения в том, что ввоз иностранных фабрикатов вообще должен был быть ограничен. Эта тенденция проявилась также в таможенном тарифе 14 сентября 1795 г., и если новый тариф практического применения не нашел, то не по вине императрицы – смерть положила конец всем ее расчетам.

Новый таможенный тариф должен был вступить в силу 1 января 1797 г. Император Павел, вступивший на престол в ноябре 1796 г., отменил, однако, таможенный тариф своей предшественницы и вернулся к прежнему тарифу.

Бессистемность и деспотизм, которые новый император обнаруживал во всех своих действиях, проявлялись и в его отношении к иностранной торговле. Несмотря на выраженное им намерение покровительствовать последней, он в действительности причинял торговле невознаградимый ущерб своими конфликтами с иностранными государствами. Гамбург, Дания, Франция, Англия – все от времени до времени испытывали на себе последствия этого своеобразного режима[24].

Особенно враждебно Павел относился, как известно, к Англии. Его политика вызвала течение, поведшее в торгово-политическом отношении к отмене всех ограничительных мероприятий против Франции и к тем более упорному преследованию английской торговли. В конце концов, чтобы нанести удар морской торговле Англии, было издано распоряжение, что товары могут быть вывозимы из русских портов не иначе как с высочайшего разрешения. Такой приказ был издан 10 марта 1801 г. На следующий день императора Павла не стало.

* * *

На пороге нового столетия бросим еще раз беглый взгляд на эволюцию русского народного хозяйства со времени Петра Великого. Государство прежних московских царей стало более близким западноевропейскому континенту не только вследствие расширения его границ до Балтийского моря и заимствования многих социальных учреждений и порядков, но и по своей хозяйственно-политической организации. Но вызванные этим сближением с Западом глубокие изменения встретили упорное противодействие, так как в народе совершенно отсутствовали элементы, необходимые для плодотворного расцвета этого реформаторского труда. Не было ни культурной городской жизни, ни сознательного и трудолюбивого среднего сословия, ни свободного и политически развитого дворянства. Проложить путь прогрессу выпало на долю самодержавного деспотизма в союзе с всевластной бюрократией. Деспотизм старался выполнить эту задачу по мере своего – нередко весьма ограниченного – разумения при помощи варварских средств, заимствованных из жестокого и темного прошлого, руководясь убеждением, что не власть создана для народа, а народ для власти.

Политические сношения с Западной Европой породили, однако, духовную связь, а затем и некоторые принципы материального покровительства благосостоянию нации. Последнее рассматривалось не как самоцель, но все же как действительное средство к более полному удовлетворению быстро возраставших потребностей государства. Для того чтобы достать все необходимое для армии и флота, а затем для придворной жизни и государственного хозяйства, должно было быть улучшено финансовое положение. Для усиления финансов была приведена в движение торговая и таможенная политика, внутренняя же промышленная политика неизменно приспособлялась к государственным мероприятиям, направленным то на покровительство, то на ограничение внешней торговли.

Тот способ и те меры, которыми абсолютизм воздействовал на экономическую жизнь в указанном основном направлении, существенно различны, однако, в начале и к концу ХVIII столетия. Меркантилистическим стремлениям Петра Великого могут быть противопоставлены физиократические воззрения Екатерины II. Иностранная терминология едва ли доказывала больше того, что экономические идеи, господствовавшие в соответственную эпоху на Западе, сохраняли некоторую зародышевую жизнеспособность и на отдаленном Востоке. Вообще же, они являлись чисто теоретическим моментом в системе практической хозяйственной политики, приспособлявшейся к изменчивым потребностям собственной страны, как их понимала господствовавшая власть. Как при Петре, так и при Екатерине II предполагалось само собой очевидным, что все народное хозяйство представляет собой только dominium regis[25] и что экономические силы должны подчиняться политическим стремлениям. Деспотические же мероприятия к исполнению царской воли соответствовали духу времени.

Задачей Петра было сделать суровую, девственную еще экономическую почву вообще восприимчивой к высшим формам индустриального производства. Екатерина продолжала это дело культивирования дальнейшим попечением о пробудившихся внутренних производительных силах страны. Часть созданных Петром искусственных подпорок могла быть убрана Екатериной, и этим был сделан первый шаг к водворению свободного наемного труда. «Крепостная» фабрика пока еще сохранялась, однако, в обеих важнейших ее формах (фабрики помещичьи и посессионные).

Мрак, окутывавший Россию в течение XVIII в., становится, однако, менее густым, если мы вспомним, что и другим государствам, в частности Пруссии, приходилось переживать тяжелые политические и финансовые осложнения, разного рода торгово-политические и таможенные замешательства и многочисленные уклонения от правильного пути в сфере покровительства промышленности, прежде чем настал свет. В частности, заслуживает упоминания, что и прусская экономическая политика при Великом Курфюрсте[26] и его преемниках искала в меркантилизме опоры для поощрения производительных сил. Путь этот указал Кольбер, по крайней мере в том отношении, что торговая политика являлась у него средством к достижению основной цели – развития внутренней промышленной деятельности. Чтобы обеспечить индустрии дешевый материал и низкую рабочую плату, запрещали вывоз сырья, в частности хлеба и шерсти, оставляя, с другой стороны, ввоз сырых продуктов беспошлинным. Для того же, чтобы оградить внутренний рынок сбыта от иностранной конкуренции, прибегали к запрещениям ввоза и высоким ввозным пошлинам. Меркантилизм Гогенцоллернов XVIII в. исполнил свою задачу: промышленная деятельность, совершенно задавленная во время предшествовавших войн, явно расцвела.

Тогда и в Пруссии настало время, когда промышленность перестала нуждаться в тех средствах защиты и покровительства, которые оказывались ей в ее младенческом состоянии, и когда под влиянием физиократических идей всеобщее признание получил принцип «только сельское хозяйство создает ценности». Традиционные представления о преимуществах мануфактуры были отброшены, и основным принципом хозяйственной жизни сделалось положение laisser faire, laisser passer[27]. Теоретические идеи и в Пруссии не переносились, конечно, в практику целиком и с безусловной последовательностью. Направление торговой политики нередко обусловливалось политическими мотивами. Наступивший новый век был сначала как в Пруссии, так и в России мало благоприятен для дальнейшего развития тех начал и тенденций, которые выработал его предшественник – XVIII в.

Раздел второй
Из времени царствования императора Александра I (1801–1825)

I. Общие замечания

Глава 7

Предварительные замечания. – Вспомогательные средства экономического прогресса в первой четверти Х!Х в.: укрепление государственного кредита, внутренние реформы, улучшение финансового положения, вольнонаемные рабочие

Хозяйственное развитие России в первую четверть XIX в. – время царствования императора Александра I (с 1801 по 1825) – могло бы сделать значительные успехи и без особого воздействия сверху, если бы не исключительной важности политические события, потрясшие государство в самом его основании. Каким бы грубым в своих общих очертаниях и беспомощным в деталях ни казался тогдашний хозяйственный организм нации внешнему миру, внутри государства обнаруживалось в конце XVIII в. брожение, обещавшее здоровое поступательное движение вперед. Почти насильственные реформы Петра Великого в начале и Екатерины II в конце века заметно всколыхнули экономическую жизнь в разнообразных направлениях и вывели массу населения из состояния тупого равнодушия. Течения, казавшиеся прежде бесконечно чуждыми России, сделались теперь более близкими по крайней мере для высшего слоя русского общества, и в сонном дотоле царстве первобытного мышления стали замечаться проблески живой мысли, но движение слабо коснулось широких масс населения – собственно народа, состояние которого по-прежнему осталось подавленным и безотрадным. Эволюция в низших слоях социального организма предполагала, как необходимое предварительное условие, духовную революцию в высших общественных слоях, которая бы сделала их способными к разрешению широких задач. Лучи света, во всяком случае, коснулись тогдашнего общества, и в нем зародилась та умственная жизнь, без которой немыслим был никакой прогресс.

Превращение умственного движения в практическую деятельность зависело, однако, от ряда предварительных условий, отсутствие которых должно было обессилить и самую настойчивую инициативу. Но именно то обстоятельство, что экономической политике не приходилось теперь, как на первых порах, «беспочвенно» стремиться к поставленной наперед цели, открывало для пробуждающегося национального производства благоприятные перспективы.

Из каких же элементов складывается в начале ХIХ в. способная к прогрессивному развитию организация народного хозяйства? Для ответа на этот вопрос необходимо прежде всего рассмотреть те мероприятия к консолидации хозяйственно-политических отношений, начало которым было положено при Екатерине II и которые давали новому режиму надежные устои для дальнейшего преуспеяния. Здесь мы ограничимся указанием главнейших из этих мероприятий. В финансово-политической области имело важное значение, что при Екатерине II государственному кредиту был открыт доступ на международный денежный рынок. Затем введенное Екатериной II новое местное управление, обнаруживавшее тенденцию впервые осуществить отделение юстиции от управления, придало государственным учреждениям более упорядоченный вид и положило начало пробуждению местного самоуправления. Уже одна связанная с этой реформой необходимость создать городские центры для новых территориальных организаций – целый ряд сельских поселений был повышен в ранг городов – оказалась впоследствии полезным стимулом к социальному расслоению и экономической концентрации. Система государственного управления оставляла еще, правда, желать бесконечно многого и после осуществления екатерининских реформ; но неуклюжий, спаянный чисто механически территориальный колосс, каким представлялась петровская Россия, был благодаря этой реорганизации настолько сформирован, что тотчас по вступлении на престол императора Александра I оказалось возможным дальнейшее преобразование центрального управления с тем распределением функций между государственными учреждениями, которое сохранилось до настоящего времени (манифест 8 сентября 1802 г.).

Из числа внутренних реформ упомянем далее введение ассигнаций и основание обоих ассигнационных банков — мероприятия вполне разумные, которые только вследствие неумелого ведения дела сделались тяжелой обузой для правительства. Впрочем, вследствие концентрации денежного капитала сделался уже в это время возможным и частный кредит, хотя при незначительном предложении капитала и большом риске, обусловленном несовершенством правового состояния, размер роста был ненормально высок. Тем не менее сконцентрированный в частных руках капитал послужил важной опорой для расширения крупного производства, особенно после того, как Екатерина II значительно ограничила выдачу из государственных средств денежных субсидий фабрикантам и другие предоставлявшиеся им прежде привилегии.

Быть может, еще более важным для индустрии, чем капиталистический фактор, было образование свободного рабочего класса рядом с принудительным крепостным трудом. Фабриканты, которые в особенности в первой половине ХVIII в. не переставали жаловаться на недостаток рабочих рук, получили благодаря этому возможность пополнить этот недостаток путем вольного найма. В начале ХIХ в. уже около половины всех фабричных рабочих не принадлежали более – судя по имеющимся данным – к числу принудительно «приписанных» к фабрикам. Вольнонаемный же труд был одним из факторов, содействовавших расширению менее значительных предприятий, которые развивались без государственной поддержки и были рассчитаны на удовлетворение потребности широких кругов населения в дешевых простых фабрикатах[28].

Глава 8

Промышленность. – Зависимость ее от торговли. – Торговля и торговая политика. – Ввоз и вывоз

Национальная промышленность значительно окрепла под влиянием новых, содействовавших ее развитию факторов. Промышленная деятельность, являвшаяся первоначально только побочным заработком для замкнутого семейного хозяйства, стала принимать форму кустарной промышленности. Органическое развитие в сторону самостоятельного мелкого производства, нередко совершавшееся этим путем в Западной Европе, составляло, впрочем, в России скорее исключение, нежели общее правило. Мелкая промышленность, даже в национальной форме кустарного промысла, развилась, лишь опираясь на крупную индустрию или в связи с импульсами, исходившими из этого источника. К этому вопросу мы еще вернемся впоследствии.

Но собственно фабрика, или капиталистическая мануфактура, признаваемая приверженцами старых традиций растением экзотическим, справившись с недугами своего младенческого возраста, могла постепенно основаться на более прочном фундаменте в русской хозяйственной жизни. Она могла уже отчасти отказаться от бюрократических подпорок, так как к ней стали приливать частные капиталы и свободные рабочие руки. И прежде всего она научилась ценить, как важно для нее «пойти в народ» – другими словами, производить предметы массового потребления вместо того, чтобы постоянно высматривать себе казенные заказы.

Но возможность производить сама по себе еще не гарантировала успеха. Производящий должен иметь в виду рынок сбыта соответствующей емкости. Процветание промышленности существенно зависело, таким образом, от развития покупательной способности широких масс населения. Это во-первых, а во-вторых, необходимо было вытеснить с внутреннего рынка, при наличности такого, господствовавшие на нем иностранные продукты.

Действительную помощь могла оказать здесь торговля. Вывозная торговля доставляла в страну деньги и давала продавцам сельскохозяйственных продуктов возможность покупать фабрикаты. На долю же ввозной торговли выпадала важная задача доставлять еще не добывавшиеся внутри государства сырье и полуфабрикаты. В этом смысле торговля была весьма желанной союзницей фабрикантов, но тем ревностнее боролись с нею, когда она грозила внутреннему производству иностранной конкуренцией. Что этого не случилось – зависело от воли правительства, которое сумело в этом отношении широко использовать свою власть.

Внешняя торговля должна была бы значительно развиться и независимо от указанной связи с индустриальными интересами уже в течение ХVIII в., так как почти все рассмотренные нами моменты развития русского хозяйства прямо или косвенно служили интересам этой внешней торговли. Расширение границ империи, установление сношений с иностранными государствами, усиление в среде последних политического влияния России, меры к привлечению в страну из-за границы благородного металла и монеты, улучшение денежной системы и кредитного дела – все это содействовало расширению товарообмена с иностранными государствами. Рядом с этим существовали, впрочем, и серьезные препятствия как для вывоза, так в особенности для ввоза. Порядок, при котором торговый оборот должен был нести на себе последствия политических ошибок, и дипломатия, пользовавшаяся торговой и таможенной политикой как вспомогательным орудием для достижения ее специальных целей, служили постоянной угрозой для международных торговых сношений. Но независимо от политических соображений торговая политика и сама по себе отнюдь не всегда относилась с должной заботливостью к внешней торговле; она то ограничивала вывоз из России сырья и предметов продовольствия в интересах внутреннего производства, то из тех же соображений стесняла ввоз фабрикатов, руководилась то таможенно-покровительственной, то фискальной точкой зрения, а по большей части – одновременно и той и другой. При всем, однако, непостоянстве торговой политики, нередко делавшей неожиданные скачки от одного направления к другому, в ней неизменно сказывается одна и та же тенденция – сохранить «благоприятный» торговый баланс. Цифрами стоимости вывоза уже во времена Петра Великого интересовались с точки зрения результата, которого можно было ожидать от мероприятий, направленных на привлечение из-за границы металла и монеты. Торговый баланс являлся и для Екатерины II критерием выгод и потерь государства.

Надежным масштабом торговый баланс в этом отношении, как известно, служить не может, но нельзя не признать, что при элементарности товарообмена того времени балансовые цифры имели тенденции к совершенному закрытию границы. Суровость запретительной таможенной политики смягчалась из опасения, что она ухудшит баланс. Запретительная система, естественно, касалась прежде всего ввоза, но положение «кто хочет брать – тот должен давать» не было совершенно чуждо даже государственным деятелям петровской эпохи. Этим объясняется тот факт, что почти враждебное временами отношение к интересам внешней торговли шло рука об руку с настойчивыми усилиями приобрести благосклонность крупных торговых держав. В течение всего ХVIII столетия торговая политика России имеет соответственно этому двойственный характер: она сурово неприязненна и в то же время пре дупредительно дружелюбна. В первые десятилетия ХIХ в. в этом отношении немногое изменилось; отдельные черты стали другими, но общий характер оставался прежним.

Несмотря на двойственность торговой политики, внешняя торговля могла бы сделать к началу ХIХ в. более значительные успехи, если бы естественные условия более благоприятствовали оживленному товарообмену. Но здесь резко обнаружилась отсталость внутренней хозяйственной организации. Изолированность местных рынков, караванообразное передвижение товаров и преобладание ярмарочной торговли – таковы те типичные черты, которыми характеризуется внутренняя торговля России вплоть до середины ХIХ в. Размеры же и характер внешней торговли существенно зависели от этих первобытных форм торговли[29].

Тем не менее вывоз делал вплоть до начала ХIХ в. заметные успехи, так как значительно опередившие Россию государства Западной Европы нуждались в дешевом русском сырье. Возрос также и ввоз, так как расширилась потребность в товарах для потребительных и промышленных целей, но он оставался в зависимости от таможенно-политических мероприятий, свидетельствовавших, по общему правилу, не столько об экономической рассудительности, сколько о всемогуществе абсолютной власти.

Из числа предметов ввоза первое место занимали в 1802 г. хлопчатобумажные, шерстяные и шелковые товары, стоимость ввоза которых достигла приблизительно 18,7 млн руб.[30] Затем следуют колониальные и т. п. товары (сахар – 6,7 млн руб., чай – 2,2; вино и водка – 3,5; кофе – 1,3 млн руб.), к которым присоединяются красильные вещества, соль и разные сырые материалы, в том числе хлопок-сырец на 1,4 млн руб. Внутренняя текстильная индустрия находилась тогда еще в предварительной стадии своего впоследствии блестящего развития: ввоз хлопка был сравнительно незначителен, хотя весь сырой материал приходилось ввозить из-за границы, между тем как ввоз хлопчатобумажных фабрикатов по стоимости своей составлял в шесть раз большую сумму (включая хлопчатобумажную пряжу как полуфабрикат). Ввоза сырой шерсти вообще не было, из чего можно заключить, что фабрики обходились внутренней шерстью; но подвоз шерстяных фабрикатов был настолько значителен, что и здесь констатировалась зависимость потребления от заграницы. Как бы то ни было, общие условия развития текстильной индустрии складывались настолько благоприятно, что она могла рассчитывать в новом столетии на значительные успехи.

Цифры вывоза за 1802 г. отводят первое место хлебу, но в действительности, если принять во внимание более значительные промежутки времени, главными предметами экспорта следует признать лен, пеньку и сало. Русское зерно не играло еще тогда такой роли в обеспечении хлебом Западной Европы.

В ХVII в. из России экспортировалось преимущественно то зерно, которое скупалось для этой цели правительством. Но при этом тщательно следили за тем, чтобы вывоз не удорожал хлеба внутри государства. При увеличении хлебных цен экспорт приостанавливался.

В ХVIII в. политика правительства в области хлебной торговли была менее стеснена, так как в это время значительно расширилась площадь культуры хлебов, но тем не менее экспорт всех четырех важнейших злаков оставался обложенным высокой пошлиной. Значительно более умеренная вывозная пошлина на хлеб была установлена в 20-х гг. истекшего столетия; беспошлинный же экспорт ржи, пшеницы, овса и ячменя также и через сухопутную границу был впервые допущен таможенным тарифом 1865 г.[31]

Вплоть до 1865 г. русская таможенная политика неблагоприятно относилась, впрочем, к вывозу не только хлеба, но и конопли, льна, пеньки и пакли. Во всех таможенных тарифах с 1797 до 1850 г. экспорт этих продуктов был обложен высокими пошлинами. В этом еще раз проявляется двойственность русской торговой политики. Внешней торговле хотели предоставить широкий простор, но в то же время основные ее статьи обременялись тяжелыми фискальными поборами.

Лен культивировался в России уже в древнейшие времена, он играл значительную роль в торговых сношениях Пскова и Новгорода с Ганзой[32]. Правительство издавна уделяло льняной торговле особое внимание и тем или иным способом извлекало из нее фискальную выгоду. В ХVII в. льняная торговля была признана государственной монополией и стала отдаваться в откуп. В то же время торговля льном должна была служить государственным интересам еще и в другом направлении. Чтобы поднять значение Архангельска на Белом море, Новгороду и Пскову приказано было отправлять туда свой лен, что задавило оживленный экспорт через Нарву. Усиленная регламентация Петра Великого принесла льняной торговле и индустрии больше вреда, чем пользы. Монополия льняной торговли была, правда, отменена Екатериной II, но таможенная политика ее совершенно связала экспорт. То же самое случилось и с коноплей, употреблявшейся в крестьянском хозяйстве в самых разнообразных видах и обработках (пенька, конопляное масло, отбросы как корм для скота). Если тем не менее стоимость вывоза льна и пеньки достигала, как мы видели, значительных размеров, то из этого следует заключить, что на эти продукты существовал за границей большой спрос, которого не могли подавить все стеснения экспорта.

Глава 9

Император Александр I

Когда император Александр I принял в марте 1801 г. наследство после своего внезапно умершего предшественника, он стал лицом к лицу с целым рядом тяжелых политических и экономических затруднений. Тем заманчивее была задача – распутать все эти сложные отношения и восстановить нормальное течение государственной жизни. Для этого прежде всего необходимо было избегнуть внешних столкновений. Непрерывные потрясения предыдущего столетия разрушили немало подававших надежду на дальнейшее развитие побегов, но народное хозяйство восприняло тем не менее и многие здоровые начала. Если государственные финансы были расшатаны нерасчетливым управлением, то все-таки они имели под собой гораздо более твердую почву, чем в какую бы то ни было из предыдущих эпох, так что бережливостью и благоразумием можно было с течением времени привести их в сносное состояние. В промышленной жизни появились свежие побеги, нуждавшиеся лишь в покое и бережном отношении для своего могучего расцвета. Общество почувствовало себя возродившимся к новой жизни и было полно надежд и доверия к молодому императору. И Александр I, казалось, был создан для высоких помыслов и великих дел. Случилось, однако, иное. Эпоха стала бурной, как море, и у кормчих не хватило сил. На кого падала большая вина за то, что по истечении первых 25 лет нового века, ко времени смерти императора, государственный корабль несся по ветру, вместо того чтобы твердо держаться курса, – на тяжелые условия или недостаточную умелость руководителей – об этом судить трудно.

Свои мирные намерения император проявил прежде всего во внешних делах. Он искал и нашел путь к соглашению с Англией и даже с Наполеоном заключил мирный договор, который, однако, просуществовал лишь несколько лет. Уже с 1805 г. начались ужасы войны, достигшие своего апогея в Отечественной войне 1812 г. при отражении французского нашествия. Последовавшие затем походы в Германию и Францию, споры и недоразумения между державами, собравшимися на конгресс[33] с целью восстановления нарушенного европейского равновесия, борьба с разгоравшимся освободительным движением в Европе, польский вопрос – сделали вторую половину царствования Александра I эпохой нервного напряжения и тягостного гнета.

Внутри государства первые годы нового царствования, сменившего тяжелый деспотизм Павла I, явились эпохой значительного подъема духа и возрождения общества, эпохой великодушных планов и просвещенных замыслов. Свежим, живительным духом повеяло во всех сферах общественной жизни, и сам царь был одушевлен серьезным стремлением пойти навстречу охватившей всех жажде к освобождению из ненавистных оков тяжелого прошлого и к реорганизации государственного строя на прочных основаниях. Многие сумасбродные распоряжения Павла I были отменены, снова дозволены были поездки за границу и ввоз книг, смягчен надзор за печатью, предоставлена некоторая свобода совести сектантам; был даже поставлен на очередь вопрос об освобождении крестьян от крепостной зависимости[34].

Из возвышенных проектов императора немногое, однако, претворилось в жизнь. Мероприятия, направленные на широкую реформу всего государственного управления, встретили упорное противодействие со стороны высшей бюрократии, а предположенное облегчение участи крепостных вызвало оппозицию материально заинтересованного дворянства. К тому же реформаторские планы должны были все дальше отступать на задний план, по мере того как надвигалась война России с Францией. Вовлеченная в международные интриги и конфликты, Россия вынуждена была содержать огромное готовое к бою войско, что вызвало крайнее напряжение финансовых сил. К концу царствования Александра I внутренняя политическая жизнь характеризуется подавленностью и недовольством. Это было, быть может, последствием не столько экономического гнета, сколько общего направления, постепенно принятого государственной и общественной жизнью. Император сам склонялся к ретроградным, мистическим воззрениям изверившегося пессимизма и подпал под влияние фаворитов вроде Аракчеева, государственная система которых перешла в историю под нелестным наименованием «аракчеевщины».

II. Торговая и таможенная политика с 1801 по 1822 г. (Первый период)

А. Либеральное течение, запретительная система и колебания в сторону более умеренной покровительственной таможенной политики

Глава 10

Надежды на установление либеральной торговой системы. – Смелые планы поднятия транзитной торговли. – Время войны. – Принцип свободной торговли и таможенная политика

Экстравагантные торгово-политические мероприятия Павла I нашли свое, как мы видели, резкое выражение в известном запрещении вывоза в марте 1801 г., осуществлению которого помешала внезапная смерть императора. Его преемник тотчас же отменил этот сумасбродный акт, мотивируя отмену тем, что производство торговли должно быть «свободным и беспрепятственным». Это звучало многообещающе. Надежде на установление более либеральной торговой системы дальнейшую пищу дал манифест 2 апреля 1801 г. В нем указывалось, что сельское хозяйство неизбежно оскудеет, если ему не будет открыта широкая возможность вывоза. Торговле должны быть поэтому открыты все пути[35].

И как бы в подкрепление этого намерения были отменены не только запрещение вывоза из портов, но вслед за тем и состоявшееся в 1800 и 1801 гг. воспрещение ввоза стеклянных и стальных изделий, инструментов, разного рода тканей и т. д.

Казалось, наступал поворот в таможенной политике, совершенно порывавший всякие связи с прошлым. Но последовавшие затем государственные мероприятия оправдали ожидания современников лишь в незначительной мере. Нарождавшиеся теории о благах свободной торговли находили в практике только ограниченное применение. Тем не менее и сам император Александр I, и наиболее видные из его советников, несомненно, находились под влиянием новых идей.

Первым руководителем учрежденного в 1809 г. (одновременно с другими) Министерства торговли был назначен граф Румянцев, государственный деятель, близкий сердцу государя, охотно ставившего себе самые широкие задачи. Если государь признавал торговлю «важнейшим источником достатка и богатства», то тот же взгляд выражен и в программе его министра в следующих трех основных положениях:

1) ввоз следует ограничивать лишь постольку, поскольку это необходимо в интересах внутреннего производства;

2) вывозная торговля должна быть покровительствуема путем устранения всякого рода препятствий и изыскания новых рынков сбыта;

3) возможное покровительство должно быть оказываемо и транзитной торговле.

Император Александр, как и граф Румянцев, были исполнены сознания важности задачи – ввести Россию в сферу международных торговых отношений других государств. Незначительность русского спроса на западноевропейские произведения и ограниченность статей русского вывоза, естественно, приводили к стремлению – нередко проявлявшемуся уже и ранее – сделать Россию посредником в транзитной торговле других государств, обладающих более широким производством и более значительной потребительной способностью, чтобы хоть из транзита извлечь какие-либо выгоды. На первый план выступили в этих проектах Сибирь, Китай, Центральная Азия и Индия. В пределах же государства должны были быть устроены на всех омывающих его водах торговые порты как опорные пункты имеющего развиться товарообмена.

В особенности правительство было озабочено оживлением южнорусской торговли, для развития которой не хватало самых необходимых условий. С этой целью портам Черного и Азовского морей были предоставлены таможенные и иные льготы и созданы условия для возникновения транзитной торговли в Одессе, Таганроге и Феодосии (впоследствии также в Риге, Петербурге и Архангельске)[36]. В особенности из Одессы предполагалось сделать центр широкого торгового оборота. Новый торговый центр должен был посредничать в торговле не только со всем юго-востоком Европы, но и с Азией, в частности с Индией. Области Центральной Азии, еще только отчасти объединенные в государственные образования, должны были стать доступными русским купцам и снабдиться соответственными торговыми центрами. С Японией и Китаем торговые сношения были завязаны при помощи присланных туда торгово-дипломатических миссий. Даже негостеприимное побережье Северного Ледовитого океана было вовлечено в план меркантильных начинаний. Торговые компании должны были основать фактории у устий сибирских рек и на Ледовитом океане, чтобы развить там промышленную жизнь[37].

Торгово-политическая программа Румянцева задавалась широкими, можно сказать мировыми, задачами. Она сосредоточивает свое внимание на торговых путях, которые некогда, благодаря торговой предприимчивости иностранцев, обещали стать важными артериями мирового оборота. Транзитная торговля предшествовавших эпох была скована бюрократическими запретами, татарским хищничеством и фискальными поборами, пока оба великих реформатора на троне, Петр Великий и Екатерина II, не предоставили ей некоторого простора. Теперь граф Румянцев задался целью проложить транзитной торговле широкое русло, но как этот, так и много других его смелых проектов остались на бумаге, и только весьма немногие, выйдя из стадии первоначальных попыток, получили реальное осуществление. Уже во всеподданейшем отчете о деятельности Министерства торговли за 1805 г. граф Румянцев, отмечая влияние войны между коалицией, в которой участвовала Россия, и Францией, указывал, «что торговля, безотлучная спутница тишины и изобилия, среди военных ополчений изнеможет в силах».

Начиная с 1806 г. «пути торговые уже всецело определяемы были обстоятельствами военными». Движение французской армии в Среднюю Европу против Пруссии и блокада немецких вольных городов Англией отодвинули театр войны на север; для товарообмена с Россией возникли серьезные препятствия, еще усиленные запрещением вывоза хлеба из России.

Еще с большим ущербом для экономических интересов России было связано присоединение ее, после заключения в 1807 г. Тильзитского мира, к направленной против Англии континентальной системе. Борьбу с английской торговлей Россия вела с непреклонной суровостью; по мнению императора, это должно было «приблизить мир в Европе». В силу указа 28 октября 1807 г. на все находящиеся в русских портах суда и имущество англичан в России был наложен арест. В следующем, 1808-м, году русским судам, находившимся в Англии, было приказано немедленно вернуться обратно без груза, и ввоз в Россию каких бы то ни было английских товаров был воспрещен. Но так как товары английского происхождения проникали все-таки в Россию на нейтральных судах, то в 1809 г. было установлено, что нейтральность груза должна быть доказана корабельщиком судна перед «комиссией нейтрального мореплавания» в Петербурге или Архангельске.

Такого рода мероприятия, направленные на закрытие русской границы в отношении важнейшего для тогдашней России торгового государства, довольно плохо согласовались, конечно, с учением Адама Смита, которому, как уверяло правительство, оно хотело следовать. Но уже ранее, когда военные события еще не прерывали мирного развития торгового оборота, превознесенный теоретически принцип свободной торговли получил в применении к конкретным условиям такое истолкование, которое лишь в весьма слабой степени соответствовало учению великого английского экономиста. Так, при выработке нового, более соответствующего духу времени таможенного тарифа, к которой приступлено было вскоре по вступлении на престол императора Александра I, было найдено, что идеи, подобные учению Адама Смита, хотя и заслуживают безусловного уважения, но просто перенести их в Россию, не считаясь с особенностями русской торговли, значило бы нанести последней смертельный удар.

Изготовленный в октябре 1804 г. таможенный тариф остановился поэтому – уже для того, чтобы не порвать со всякой исторической традицией, – на полпути: тариф сохранил таможенные пошлины в размере до 20 % со стоимости импортируемых товаров, в то время как до тех пор ставки достигали 100 % и даже более. Но и эти сравнительно либеральные предположения вызвали в тарифном комитете, когда дело дошло до окончательного решения, настолько серьезные сомнения, что уменьшенные тарифные ставки были пока одобрены только для ограниченного числа особо указанных предметов ввоза (указ 17 марта 1805 г.).

Умеренное направление торжествовало притом недолго. Тяжелые тучи заволокли горизонт и побудили правительство вернуться к прежним высоким таможенным ставкам. Кокетничание с фритредерскими теориями было оставлено; все отступило на задний план перед нависшей военной грозой[38].

Глава 11

Возврат к системе усиленного таможенного обложения. – Положение 1810 г. о нейтральной торговле. – Перемена курса в торгово-политических отношениях с иностранными государствами. – Последствия запретительной системы. – Переход к более умеренной покровительственной политике. – Тарифы 1816 и 1819 гг.

Вызванное присоединением России к континентальной системе закрытие границы для английских продуктов грозило собственной торговле. Вывоз приостановился, и продукты внутреннего производства были обесценены; импорт хотя и продолжался, несмотря на неблагоприятные условия, но в морских портах был до крайности обременен формальностями, связанными с надзором комиссии нейтрального мореплавания, торговый баланс складывался в высшей степени неблагоприятно, а курс вексельный и ассигнационный выказывал тенденцию к неудержимому падению. Какой-нибудь исход был необходим. Правительство рассчитывало наиболее тягостные экономические затруднения победить путем таможенно-политических мероприятий. Для поддержания экспорта вывозные пошлины были частью отменены, например для хлеба и железа, но частью и повышены (например, для льна, пеньки, соли, льняного семени и т. д.) из фискальных соображений, причем предполагалось, что относительно этих продуктов Россия может не опасаться конкуренции на иностранных рынках. В то же время был до крайности ограничен импорт. Те продукты, без которых считали возможным обойтись совсем, беспощадно исключались из числа дозволенных к ввозу. Остальные же предметы импорта, за исключением необходимых сырых материалов, подлежавших беспошлинному пропуску, были обложены высокой пошлиной. Весьма существенное стеснение для импорта представляло также распоряжение о том, чтобы на протяжении всей границы от Мемеля до Дуная (до 150 немецких миль) ввоз допускался только через три впускных таможенных пункта – Поланген близ Мемеля, Радзивиллов близ Брод и Дубоссары на Днестре, а на море – через порты Архангельск, Петербург, Ревель, Рига, Либава, Одесса, Феодосия и Таганрог.

Таковы основные черты «Положения о нейтральной торговле» 1810 г. Предназначенное сперва на один только (1811) год, оно оставалось в силе до 1815 г. – с некоторыми, впрочем, изменениями, которые были вызваны переменой в политических отношениях. Новые таможенно-политические принципы, сводившиеся по отношению к ввозу к почти запретительной системе, но в то же время создавшие исключительный закон для торговли с нейтральными государствами, послужили одним из существенных поводов к окончательному разрыву между Россией и Наполеоном и вместе с тем к войне 1812 г. Положение 1810 г. дозволило, между прочим, ввоз продуктов британских колоний на нейтральных судах. Это повело к тому, что в самое короткое время в русских портах сосредоточилось до 200 английских судов для нагрузки русским сырьем. По точному смыслу Тильзитского договора Россия должна была бы воспретить этим судам пребывание в ее водах; канцлер граф Румянцев и имел в виду издать соответственное распоряжение, но этому воспротивилось большинство других государственных деятелей, доказывавших, что, жертвуя своими важнейшими экономическими интересами в угоду диктаторским требованиям Наполеона, Россия призналась бы в собственном бессилии. Суровость новой таможенной системы отзывалась, впрочем, на Франции тем чувствительнее, что импорт именно французских товаров был обложен особенно высокими пошлинами. Вследствие указанных таможенно-политических отношений и без того натянутые отношения России и Республики еще более обострились.

Таможенная политика, установившаяся с 1810 г., послужила прологом к войне, будучи в то же время боевой мерой в другом смысле. Она должна была служить для подавления внутреннего врага – крайнего истощения народного хозяйства, выражавшегося в небывало высоких бюджетных дефицитах, огромном количестве обесцененных бумажных денег, плохом вексельном курсе и неблагоприятных торговых балансах. Новые таможенные мероприятия рассматривались как средство к ослаблению политических противников государства за границей и укреплению экономических элементов внутри государства. Согласно выработанной Сперанским в 1810 г. программе мероприятий для борьбы с тяжелым финансовым положением, возврат к суровому протекционизму, имевшему в то время скорее запретительный, чем покровительственный характер, являлся необходимым предварительным условием какого бы то ни было экономического улучшения. Принципы свободной торговли и в предшествующий период 1801–1809 гг. имели в России только умеренный успех, теперь же реальная политика, к которой правительство вынуждено было прибегнуть вследствие крайне неудовлетворительного экономического состояния государства, изгнала последние остатки фритредерства. Однако только на время. Само правительство истолковывало так свою политику. Изданный при опубликовании положения 1810 г. манифест ясно давал понять, что, по мнению законодателя, декретированная им запретительная система окажется необходимой только в виде временной, преходящей меры. Поэтому новый таможенный тариф и был, как уже упомянуто, объявлен действительным сперва на один только (1811) год.

Окончательный разрыв с Францией, естественно, должен был повлечь за собой и полную перемену курса торговой политики. Столь настойчивая прежде борьба с английской торговлей была оставлена. Заключенный с Англией мирный договор 6 (18) июня 1812 г. заключал в себе также условие о наибольшем взаимном благоприятствовании. Не дожидаясь ратификации договора, было повелено особым манифестом немедленно открыть все порты для английского флага; все установленные в силу континентальной системы репрессии были поспешно отменены.

Одновременно с тем правительство стремится к установлению торгово-договорных отношений и с другими государствами – Швецией, Испанией, Турцией, Персией, Данией. Это сближение вызывалось сознанием, что для торговли необходим усиленный приток свежих сил, чтобы ослабить влияние продолжительного военного времени[39].

Для торговли была бы, надо думать, полезнее отмена запрещений ввоза и высоких таможенных ставок, но на это правительство не могло решиться в суровую годину войны. Министр финансов граф Гурьев имел, правда, в виду уже в 1813 г. отменить запрещение ввоза для целого ряда продуктов, но встретил со стороны своих коллег такое противодействие, что император отклонил его предложение. Граф Румянцев и другие противники смягчения суровой запретительной системы считались при этом с распространенным в широких кругах населения течением, усматривавшим в изгнании из России иностранных продуктов, в видах покровительства отечественному производству, своего рода долг живого национального самосознания. Борьба с вторгшейся в Россию неприятельской армией обострила национальное чувство в такой мере, что общество склонно было к отрицанию всего иноземного, даже в сфере товарообмена[40]. Нельзя, впрочем, не заметить, что «народное движение» ревностно провоцировалось теми, кто был заинтересован в закрытии границ для иностранных фабрикатов. Сюда относились прежде всего производители и продавцы таких товаров, на которые существовал значительный спрос при отсутствии в то же время на внутреннем рынке соответственных запасов. Спекуляция, не стесняемая никакой иностранной конкуренцией, поднимала цены на эти предметы до неслыханной, можно сказать бесстыдной, высоты[41].

Несмотря на недовольство «антинациональным» духом, который вновь стали обнаруживать влиятельные сферы тотчас по окончании войны, проявляется заметная тенденция к более умеренной покровительственной таможенной политике. Тариф и положение 1810 г. ни в малейшей мере не дали того, чего от них ожидали. Главнейшая цель этих узаконений имела, как известно, финансовый характер. Посредством подавления ввоза и покровительства вывозу имелось в виду улучшить торговый баланс и тем создать оплот против, казалось, неудержимого падения курсовой стоимости ассигнационного рубля. Но расчет оказался ошибочным. В 1811 г., т. е. в первый год по введении нового торгового положения, курс бумажных денег пал так низко, как он еще никогда не падал. Можно было зато находить некоторое утешение в том влиянии, которое запретительные мероприятия оказали на отечественную индустрию. Ввиду почти полного исключения иностранных продуктов, последняя сделала значительные успехи. Но это «воспитательное» закрытие границ, как уже упомянуто, обходилось населению весьма дорого. По удостоверению одного современника, 99 % населения должны были оплачивать огромные надбавки к товарным ценам в пользу 1 % спекуляторов, которые, разумеется, умели извлекать выгоду из своего монопольного положения. Внутреннее производство к тому же не в состоянии было удовлетворить всем потребностям рынка. Единственным противовесом спекулятивному повышению цен являлся контрабандный подвоз, достигший при запретительной системе небывалого расцвета.

Запретительная торговая система была, таким образом, полезна только в одном отношении – она оживила внутреннюю промышленную деятельность. Этому противостояло, однако, то обстоятельство, что население оплачивало промышленный расцвет тяжелыми жертвами, не будучи притом достаточно обеспечено в удовлетворении всех запросов рынка, что недобор таможенных пошлин наносил ущерб фиску и что, наконец, в финансовом отношении запретительная система не принесла перемены к лучшему.

Важнейшим моментом, обусловившим перемену таможенной политики, следует признать видоизменившиеся политические отношения держав друг к другу. «По восстановлении свободных политических и торговых сношений между Европейскими державами, рассудили Мы за благо, для пользы общественной, допустить некоторые перемены в запретительной торговой системе». Так гласит манифест, объявлявший о таможенном тарифе 1816 г. Реформа проводилась, однако, нерешительно. Император Александр I лично принимал слишком живое участие в пробуждении национальных инстинктов, чтобы равнодушно относиться к жалобам московских промышленников, но, с другой стороны, он стоял слишком близко к современному ему политическому миру с его высоко парившими проектами всеобщего счастья, чтобы связать свою экономическую политику тенденциями национальной исключительности. То было время Венского конгресса и Священного союза[42]!

Тариф 31 марта 1816 г. принципиально отказался, таким образом, от запретительной системы, но не упустил из виду торгово-промышленных и фискальных интересов государства. Дозволив ввоз некоторых, до тех пор запрещенных, товаров, он, с другой стороны, сохранил воспрещение ввоза для целого ряда продуктов, например для товаров железной и текстильной индустрии.

Более умеренное направление таможенной политики проявилось еще резче в тарифе 1819 г., изданном под непосредственным воздействием важных политических событий. Прежде чем перейти к нему, представляется поэтому целесообразным бросить беглый взгляд на таможенно-политические отношения в соседней Пруссии[43].

Б. Пруссия и Россия до 30-х годов. – Возвращение России к охранительной системе

Глава 12

Таможенно-политическая раздробленность Пруссии. – Германия в начале века. – Фритредерские тенденции прусского таможенного закона 1818 г. – Параллелизм в эволюции Пруссии и России

В Германии таможенная политика находилась в начале века в хаотическом состоянии. В пределах одной только прусской территории действовало более 60 различных таможенных систем и тарифов при таком же количестве таможен. Кроме того, почти каждый город имел свою таможенную черту, вследствие чего оборот был крайне стеснен надзором. В одних провинциях ввоз чужих продуктов был дозволен, в других либо вовсе воспрещен, либо обложен высокими пошлинами. В довершение этого хозяйственно-политического хаоса внутри государства полагалось необходимым ставить всевозможные преграды притоку индустриальных продуктов из Англии, промышленность которой сделала по прекращении наполеоновского господства поразительно быстрые успехи.

Убеждение в том, что промышленная жизнь нации страдает от старой системы запрещений и опеки, утвердилось раньше всего в Пруссии. Король Фридрих Вильгельм III уже в 1802 г. высказался в этом смысле. Во время последовавших затем войн условия мало благоприятствовали – как полагал фон Штейн – коренной реформе таможенного дела. До поры до времени признано было поэтому целесообразным мириться с той крайней запутанностью таможенных отношений, которую создали географическая раздробленность прусской государственной территории, произвол в деле установления таможенных и акцизных ставок и таможенно-хозяйственные мероприятия французских завоевателей. Идеи Адама Смита овладели, однако, и в Пруссии – немногим раньше, чем в России, – более просвещенными умами, и в прусских официальных заявлениях мы встречаем теоретические размышления о свободе торговли, поразительно совпадающие с одновременными заявлениями русского правительства[44].

И в этом нет ничего удивительного: немецкие и русские авторы заимствовали свои идеи из тех же английских источников и иногда просто-напросто переводили Адама Смита.

Как и в России, тенденции к более либеральной таможенной системе, которой руководители прусского государства оставались верными в теории, были задавлены реальными условиями действительности, континентальной системой и осложнениями военного времени. Когда наступили лучшие времена, «военные сборы» (Kriegsimpost), введенные по фискальным соображениям, были отменены (16 мая 1814 г.), но реформу таможенного дела вследствие несогласий и близорукости немецких государств и враждебного отношения иностранных держав пришлось отсрочить. Решительный поворот наступил лишь в 1818 году.

Прусский закон 26 мая 1818 г. о таможенных пошлинах и обложении потребления иностранных продуктов и о торговых сношениях между провинциями определяет, что все чужие продукты природы, искусства и индустрии могут быть ввозимы в прусское государство, потребляемы в нем и перевозимы через него, а все внутренние продукты могут быть вывозимы и что в сношениях и торговых договорах с другими нациями должен строго господствовать принцип взаимности. Ввоз чужих продуктов был обложен пошлиной в 0,5 талера и в качестве добавочной пошлины – налогом с потребления, который по общему правилу должен был составить 10 % ad valorem[45]. Таможенный тариф 1818 г. был фритредерским. Если правительство признало нужным сохранить обложение ввоза чужих фабрикатов и вывоза внутреннего фабричного сырья, то оно сделало это с соблюдением значительной умеренности в ставках и вообще больше для того, чтобы пощадить общественное мнение и не слишком обескуражить фабрикантов. В основе тарифа 1818 г. лежала та мысль, что, освобождаясь от излишней защиты, внутренняя промышленность проникается большим доверием к собственным силам[46].

Эта последовательно проведенная таможенная система объединила все прежние определения. Ограждая фискальный интерес, она в то же время давала защиту и внутреннему производству, торговле же предоставляла необходимую свободу, так как отменяла обременительные внутренние пошлины. С господствовавшей еще тогда во всех более значительных государствах запретительной системой Пруссия совершенно рассчиталась, так как границы для иностранного импорта, путем обложения его умеренными пошлинами, были ею открыты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Winkler А. Die deutsche Hansa in Russland. Berlin, 1886; Riesenkampff N. G. Der deutsche Hof zu Nowgorod. Dorpat, 1854.

Вернуться

2

О торговых сношениях России в древнейшее время: Тенгоборский. О производительных силах России. М., 1854–1858, на русск. и франц. яз.; Костомаров Н. И. Очерк торговли Московского государства в XVI и XVII столетиях. СПб., 1862; Семенов А. А. Изучение исторических свидетельств о российской внешней торговле и промышленности с половины XVII столетия по 1858. СПб., 1859. Далее, на немецком языке: Storch H. Historisch-statistisches Gemälde des Russisches Reichs. Leipzig, 1803. Для торговой и таможенной политики в XIX столетии наиболее употребительные источники: Покровский В. И. Собрание известий по истории и статистике внешней торговли России. Т. I / Изд. тамож. департ. Министерства финансов. СПб., 1902; Лодыженский К. Н. История русского таможенного тарифа. СПб., 1886; Менделеев Д. И. Обзор фабрично-заводской промышленности и торговли России / Введение к изд. Министерством финансов сборнику по поводу Всемирной выставки 1893 г. в Чикаго. СПб., 1893; Тимирязев Д. А. Обзор системы русского таможенного тарифа (в том же официальном издании, с. 141–184); Менделеев Д. И. Толковый тариф: в 2 т. СПб., 1891.

Вернуться

3

Лодыженский К. Н. История русского таможеннаго тарифа. СПб., 1886. С. 43 и 39.

Вернуться

4

Ср.: Brückner. Iwan Possoschkow, Ideen und Zustände im Russian zur Zeit Peters des Grossen. Leipzig, 1878; Idem. Peter de Grosse. Leipzig, 1879.

Вернуться

5

В 1724 г. городское население составляло 3, в 1796 г. – лишь 4 % всего населения (Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Лейпциг, 1898. Т. I. С. 65). О городах и классах городского населения см. также: Leroy-Beaulieu. Das Reich des Zaren / пер. с франц. Berlin, 1884. S. 230–267; Brückner. Die Europäisierung Russlands. Gotha, 1888.

Вернуться

6

Stieda. Peter der Grosse als Merkantilist // Russische Revue. T. IV. S. 228 sq.

Вернуться

7

Покровский В. И. Сборник сведений по истории и статистике внешней торговли России. Т. 1. СПб., 1901. С. 23.

Вернуться

8

Покровский В. И. Указ. соч.

Вернуться

9

К концу царствования Петра I (1726) ценность вывоза из портов Архангельска и Петербурга достигала 2,6 млн руб. серебром, а ввоза – 1,5 млн (Покровский В. И. Указ. соч. C. 24). Эти цифры должны быть признаны не столь незначительными, если принять во внимание тогдашнюю покупательную силу денег (Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. C. 95 сл.).

Вернуться

10

О соответственных мероприятиях см.: Ordega. Die Gewerbepolitik Russlands von Peter I. Tübingen, 1885. S. 14, 22 sq.

Вернуться

11

11О меркантилизме Петра см., кроме названных трудов Стьеды и Брюкнера, также: Schulze-Gävernitz. Volkswirtschaftliche Studien aus Russland. Leipzig. 1899. S. 9-18.

Вернуться

12

«В договорах с торговыми государствами Россия выговаривала, правда, равные права для обеих сторон, но на русской стороне не было никого, кто мог бы использовать эти привилегии… При существовавших условиях торговым консулам, назначенным Петром в другие государства, долго нечего было делать» (Милюков П. Н. T. I. C. 89).

Вернуться

13

Подробнее см.: Ordega. С. 38–44.

Вернуться

14

Ibid. С. 52–79.

Вернуться

15

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Т. I. Лейпциг, 1898. С. 68.

Вернуться

16

Туган-Барановский М. И. Русская фабрика. СПб., 1889. На немецком языке в «Sozial-gechichtliche Forschungen» и в изд. Minzes (Berlin, 1900). Здесь цитируется немецкое издание, с. 11 и др.

Вернуться

17

Лодыженский К. Н. С. 74.

Вернуться

18

Лодыженский К. Н. С. 88.

Вернуться

19

В течение 37 лет, с 1725 по 1762 г., 32 года царствовали три императрицы: Екатерина I, с 1725 по 1727 г., Анна Ивановна, с 1730 по 1740 г., и Елизавета Петровна, с 1741 по 1761 г.

Вернуться

20

Покровский В. И. Сборник сведений… СПб., 1901. С. XXVII; Лодыженский К. Н. С. 115.

Вернуться

21

Лодыженский К. Н. С. 109–118.

Вернуться

22

Один из первых указов Екатерины II предписывал взыскать обратно все суммы, выданные на устройство промышленных предприятий, и установил в то же время раздачу частным лицам государственных земель для обработки. За этим последовали многие другие финансово-политические мероприятия. Ср.: Куломзин А. Н. Государственный доходы и расходы при Екатерине II с 1762 по 1769 г. // Русский Вестник. 1869. Т. II. С. 108–151.

Вернуться

23

Об отдельных мероприятиях к урегулированию вопроса о промышленных рабочих до 1762 г. см.: Ordega. С. 69, 107 сл. Детальные указания о русской промышленности в XVIII в., возникновении дворянских фабрик и их классовой противоположности предприятиям купеческим, о борьбе между фабрикантами и крестьянским ремеслом и т. д. см. основательный труд: Туган-Барановский. Указ. соч. (см. выше, с. 26 прим. 15). Хозяйственно-историческое развитие трактует также Шульце-Гуверниц (с. 20–51).

Вернуться

24

В марте 1799 г. – мы бегло отметим лишь некоторые из актов произвола – были арестованы все находящиеся в русских портах суда гамбургских купцов, так как Павел заподозрил жителей Гамбурга в тайных симпатиях к французским революционерам. На том же основании осенью того же года был закрыт доступ в русские порты датским торговым судам. Оба распоряжения были, однако, очень скоро отменены.

Вернуться

25

Собственность короля (лат.). – Прим. ред.

Вернуться

26

Имеется в виду Фридрих Вильгельм I (1620–1688). – Прим. ред.

Вернуться

27

Дайте делать, дайте пройти (фр.). Первая часть означает свободу предпринимательства, вторая – свободу торговли. – Прим. ред.

Вернуться

28

См.: Туган-Барановский. С. 52, 89 и мн. др. Тот же автор указывает, что уже увеличение городского населения с 328 000 (в 1724 г.) до 1 300 000 (в 1796 г.) должно было облегчить фабрикантам привлечение наемных рабочих. Но важнее всего была замена отбывавшейся крепостными крестьянами барщины оброком. Эти оброчные крестьяне составляли главный контингент вольнонаемных рабочих. Число так называемых фабрик возросло за время царствования Екатерины II с 500 до 2000 (Милюков П. Н. С. 70).

Вернуться

29

По этому поводу можно было бы сказать многое, но мы ограничимся следующими указаниями. Отсутствие связи между местными центрами продажи продуктов внутреннего производства мешало равномерному установлению цен и отдавало производителя произволу эксплуататора скупщика; недостаточная концентрация рынка затрудняла сбыт и замедляла оборот. Неудовлетворительное состояние путей сообщения и недостаточность средств транспорта удорожали доставку товаров и чрезвычайно удлиняли время обращения капитала; при этих условиях ярмарочная торговля процветала, но могла служить лишь ограниченной поддержкой для внешней торговли продуктами массового потребления (хлеб, скот).

Вернуться

30

Рубль принят здесь повсюду по его теперешней стоимости = 1/₁₅ империала. Все цифры по Покровскому (с. 3, прим.).

Вернуться

31

Сопоставление вывозных пошлин на продукты сельского хозяйства за время с 1724 по 1865 г. у Покровского, с. 3 сл.

Вернуться

32

Ганзейский союз, Ганза – союз, объединявший торговые города в XIV–XVI вв. Членами Ганзы в разное время были более 200 больших и малых городов, расположенных главным образом в бассейне Северного и Балтийского морей. – Прим. ред.

Вернуться

33

Имеется в виду Венский конгресс 1814–1815 г. – мирная конференция европейских государств в Вене для урегулирования политического положения в Европе в условиях поражения наполеоновской Франции. – Прим. ред.

Вернуться

34

Подробности см.: Schiemann. Geschichte Russlands unter Kaiser Nikolaus I. T. I. Berlin, 1904.

Вернуться

35

Лодыженский К. Н. С. 159.

Вернуться

36

В то время существовал только один транзитный путь через Ригу в Польшу, Литву и Курляндию. Вне этих пределов определения тарифа 1797 о транзитной торговле оставались без применения, так как они не давали указаний относительно складочных мест и направления торговых путей (История Министерства финансов. Т. I. С. 128).

Вернуться

37

Румянцев снарядил особую экспедицию для исследования торговых путей из России в Кабул; Оренбург и Астрахань должны были стать важными этапными пунктами на торговом пути в Хиву и Бухару. В отношении Индии предполагалось, что иностранные товары «ни откуда не могут быть доставлены туда скорее и дешевле, чем транзитом через Россию» (из «Журнала департамента торговли» от 1811 г.). Транзитная торговля Одессы, которой предстояло конкурировать с обычным в то время торговым путем в Персию и Индию через Константинополь и Малую Азию, была регламентирована высочайшим указом 1804 г. Одесса действительно значительно выросла благодаря транзитной торговле, и это имело благотворное значение для всего юга России. Оживлению южнорусского порта, наряду с Салониками, способствовала в особенности французская континентальная система (Мюллер. Транзитная торговля России в XIX в. // Русское экономическое обозрение. 1903. Кн. 5 и 6).

Вернуться

38

Лодыженский (c. 161 сл.), опираясь на авторитет историка Богдановича, изображает дело таким образом, что император Александр должен был отказаться от своих либеральных торгово-политических идей главным образом под давлением суровых политических требований Наполеона, боровшегося тогда вместе с Россией против Англии. В официальной истории Министерства финансов об этом не упоминается.

Вернуться

39

Заметим здесь, что внешняя торговля Пруссии не извлекла никаких выгод из либерального движения в России. Хотя контрабанда в Россию, благодаря деятельному участию польских евреев, и процветала, но прусская индустрия, на которой и без того тяжело отражалась война, сильно страдала от русской запретительной системы; в частности, фабриканты полотна и сукон не переставали осаждать короля Фридриха-Вильгельма своими жалобами. Но все представления в Петербурге оставались безрезультатными, и даже в начале 1813 г., когда царь нуждался в союзе с Пруссией, он давал королю на его представления относительной запретительной системы уклончивые ответы. Единственное, чего удалось достигнуть, это отмены преимуществ для саксонского сукна в Польше (Zimmermann. Geschichte der preussisch-deutshen Handelspolitik. 1892. S. 14).

Вернуться

40

Существование такого шовинистического течения Лодыженский подтверждает ссылками на литературу того времени (c. 169 слл.).

Вернуться

41

Как доказал в 1813 г. министр финансов, запретительная система была связана со значительным материальным ущербом для населения. Так, Россия употребляла в год до 50 000 аршин тонкого сукна, которое продавалось на внутреннем рынке по 4045 руб. ассигн. за аршин. Но, если бы был допущен ввоз сукна из-за границы, аршин сукна стоил бы, при таможенной пошлине в 5 руб. ассигн. (25 % ad valorem), только 20 руб. Таким образом, население сэкономило бы 10 млн руб., а казна получила бы сверх того 2,5 млн в виде пошлины. Такую же экономию для населения и двухмиллионный доход фиску дало бы дозволение ввоза на прежних условиях простых сукон (Лодыженский К. Н. С. 171 слл.).

Вернуться

42

Священный союз – союз Австрии, Пруссии и России, заключенный в Париже 26 сентября 1815 г., после падения Наполеона I. Целью Священного союза являлось обеспечение незыблемости решений Венского конгресса 1814–1815 гг. В ноябре 1815 г. к союзу присоединилась Франция, а затем еще ряд других европейских государств. – Прим. ред.

Вернуться

43

Мы следуем здесь главным образом цитированному уже труду Циммермана (ср. с. 37) и Бернгарди (Geschichte Russlands. Bd. III. 1877).

Вернуться

44

В инструкции провинциальным управлениям от 26 декабря 1808 г. мы, между прочим, читаем: «…рядом с отсутствием ограничений в производстве и обработке продуктов легкость оборота и свобода торговли как внутри государства, так и за границей являются необходимым условием процветания промышленности, ремесел и благосостояния и в то же время самым естественным, действительным и прочным средством к достижению этого процветания… Свобода торговли возбуждает инициативу торгующих лиц… Нет необходимости покровительствовать торговле, она не должна быть только стесняема» (Zimmermann. S. 4).

Вернуться

45

От стоимости (лат.). – Прим. ред.

Вернуться

46

«Из всех европейских рынков один только прусский открыл таким образом доступ иностранным товарам… перешел от старой запретительной политики к системе умеренной свободы торговли» (Freymark. Die Reform der preussischen Handels und Zollpolitik 1800 bis 1821. Jena 1897. S. 66, 97 sq.).

Вернуться