Антон Сибиряк
Марго

Книга о необходимом интуитивном прозрении в создании личной судьбы… сознательном создании всей своей жизни. Ищите интуитивно подсказанную формулу жизни!

Мы все несём программы от нашего Всевышнего…
Программы очень разные для каждого из нас…
И нам потребно видеть прообраз Лика бывшего,
Чтоб разбудить Судьбу свою и зоркий третий глаз.

Все школы и учения, и институтов бдения
Не помогают видеть нашу личную Судьбу…
И только робкий взгляд сердечной муки зрения
Подскажет жизни формулу, которую пойму.

Автор.

Введение

Ремонт в квартире офицера Ивана Столярчука готовился давно, но всё лето дойти до реальных действий никак не получалось, не могли найти помощников, а профессиональные рабочие просили за свой труд большие деньги. Начали ремонт только с середины сентября, когда командир части выделил трёх солдат на семь дней с непременным условием возвращения парней к общему отбою в свои казармы.

Жена Столярчука, Маргарита Алексеевна, работающая третий год после окончания Омского мединститута в поликлинике Латвийского города Огре, оформила краткосрочный отпуск и теперь переносила свои книги и бумаги да кое-какую одежду в квартиру соседки Тамары, с которой они были дружны. Там же, у Тамары пришлось ночевать самой Маргарите с сыном двух с половиной лет.

Прибывшие солдаты взялись за дело так рьяно, что пыль из квартиры попадала даже в пространство общего подъезда, что естественно никому не нравилось. И Маргарите Алексеевне пришлось выслушать несколько недовольных жителей дома. Сам же старший лейтенант Столярчук никакого участия в ремонте квартиры не принимал и по-прежнему уходил на работу рано и возвращался поздно. Отпуск для ремонта квартиры он не захотел брать.

─ Твой-то суженый чего такой равнодушный? ─ спросила однажды вечером Тамара свою подругу по лестничной площадке. ─ Мог бы уделить немного внимания важному делу. Не так часто ремонт делают.

─ Я уже сама, дорогая моя Томочка, стала равнодушной. ─ Маргарита придирчиво укладывала книги и выписки из журналов, которыми она дорожила, в правильные ряды у стены. ─ Тут поневоле чувств лишишься, когда работаешь в поликлинике с восьми до восьми да потом дома с восьми до полуночи. А муж никогда не помогает.

─ Ну, ты же, Рита, на полторы ставки. Так все врачи работают теперь. Тебе сына надо поднимать. Парнишка-то хорошенький. В детском садике он, так сказать, на хорошем счету. В хорошего офицера вырастет.

─ Ой, Томочка! ─ вдруг заволновалась Маргарита, ─ с одним офицеров уже стало много проблем. Пусть будет хоть кем, но не офицером.

─ Рита! Теряешь что-то… ─ встрепенулась Тамара, увидев выпавший из книги листок ─ у тебя из книжечки что-то выпало. Может быть важное что-нибудь. Не теряй.

Маргарита Алексеевна нагнулась, подняла листок желтоватой бумаги с дырочками по верхнему краю и стала напряжённо читать. Она перечитала написанное два раза, подняла глаза вверх, как бы пытаясь разглядеть что-то на потолке… глубоко и прерывисто вдохнула воздух… снова перечитала написанное два раза… плюхнулась на табурет и неожиданно разрыдалась.

─ Боже мой! Рита! Что приключилось? ─ забеспокоилась Тамара и подбежала к подруге. ─ Что с тобой? Можно узнать или нет?

─ Нет, Томочка! Нельзя узнать. На этом клочке бумаге зашифрована моя судьба, которую я не смогла понять во время… теперь у меня впереди целая эпоха страданий.

─ Не тумань мне мозги, Ритка! Кто там тебя укусил с этого листка?

Маргарита осторожно вытерла слёзы, вздохнула глубоко и нервно, а потом решительно и в упор уставилась на Тамару.

─ Вот бывает так, Томка, ─ заговорила она, нервно хватая воздух, ─ живёшь как в тумане, как под наркозом… потом кирпич на голову брякнется… и ты начинаешь понимать, что ты ещё до кирпича была дура-дурой и мозгами не думала. А на этом листочке безобидное стихотворение, подобно грому небесному. Вот, и так бывает.

─ Ну, дай хоть прочитать постороннему человеку. Может быть я тебя раскритикую.

─ Нет, не дам читать, а то ты тоже станешь ненормальной, как я. Куда я тогда буду приходить с ребёнком ночевать, когда муженёк пьяный с вахты приходит? Лучше… побереги свои нервы. Не читай. Это только моя пропасть… моя бездна… моя эпоха страданий и откровений.

─ Рита! Тогда лучше всего начинать переписку и выяснять отношения. Во всяком случае, будет более спокойно на душе. А то… с тобой непонятное творится, и ты совсем разбалансировалась. Как же ты работать-то будешь? Работа у тебя не из лёгких. Поэтому, непременно пиши и пиши! Даже, если он не станет отвечать, то всё равно пиши. Это снимет с тебя половину нервозности… я так думаю…

─ Ой, Томочка! Я же адреса его не знаю нового! Он улетел в Новосибирск. Он туда хотел лететь. Его туда распределили…

─ Пиши на старый адрес в Омск. Там родственники… что-нибудь подскажут.

Часть 1

После успешного окончания аспирантуры Игоря Александровича Лебедева распределили в Новосибирск. Сразу же, буквально на вторую неделю, его определили на оловозавод для исследования условий труда и разработки мер по профилактике профессиональных заболеваний. На этом предприятии никто из сотрудников института не желал работать, а один сотрудник, Филипп Осипович, даже уволился, выразив таким образом свой протест дирекции института.

На заводе было много чисто медицинских вопросов, и эти вопросы уже долгое время никак не решались. Люди всех возрастов и обоих полов болели часто и подолгу и быстро умирали после выхода на пенсию. Грамотные медицинские работники боялись этого предприятия, и никто там не задерживался на долгий срок. Но само предприятие благополучно существовало, а рабочие и служащие постоянно работали там по полным рабочим дням.

Дирекция оловозавода встретила нового санитарного врача радушно и, более того, сразу же ему предложили бросить свой институт с маленькими зарплатами и перейти обычным врачом на завод и работать только здесь и нигде больше.

─ Переходите к нам, не смущайтесь, ─ уговаривал его начальник отдела кадров Виктор Лейбович Шкундин. ─ Мы перспективное предприятие. К нам хорошо относятся городские власти и выделяют квартиры для работников завода. У нас неплохие зарплаты. И, кроме того, приятно же работать на заводе, который выпускает самое чистое олово в мире.

─ Ой, подождите, дайте осмотреться, ─ осторожничал новый житель города Новосибирска, ─ мне необходимо три года отработать по распределению…

─ Да это мы уладим, это не проблема, ─ махнул рукой Виктор Лейбович. ─ Мы дружим с городскими властями давно. Хорошо знаем друг друга. Подумайте. У нас очень дружный коллектив на заводе. Мы уже заметили такой факт: как только человек выйдет на пенсию, оторвётся от коллектива, так быстро умирает от скуки по друзьям и товарищам. Мы расширяться будем, у нас имеются перспективы.

Первое знакомство с цехами и технологиями завода убедило врача Лебедева в необходимости проведения большого объёма исследований для доказательства уже давно назревшего усовершенствования технологий, установок, печей и самого принципа охраны здоровья рабочих. А когда ему предоставили отчёты прежде работавшего здесь Филиппа Осиповича, то стало ясно, что уровень радиоактивности концентрата, из которого вырабатывали олово, вообще не допускает существования такого типа предприятия внутри города.

Разговор с директором института, которому было поручено наблюдение за медицинским обеспечением рабочих оловозавода, привёл Лебедева в замешательство. Молодой специалист не верил тому, что слышал своими ушами.

─ Игорь Александрович, ─ мягко говорил директор института Горбачёв, ─ вы здесь новый человек… а в городе уже сложились свои старые отношения с этим важным для страны предприятием. Сверхчистое олово нужно всем странам, и это хорошо продающийся товар. Конечно, на заводе многое требует перемены, но всему своё время. Не сразу Москва строилась. И тут такая же ситуация. Будем терпеть. А с Вашей стороны требуются документальные доказательства для ускорения положительных перемен на заводе. Там есть такая знаменитая печь кипящего слоя. Осипович её проклинал на чём свет стоит и ни за какие коврижки не хотел замерять условия труда в том цехе. Он говорил, что это натуральная затравочная камера, но не для мышей, а для людей. Мой Вам совет: имейте при себе респиратор или его замещающие предметы. У нас, правда, их нет и не было никогда. Но даже марлевая повязка из 5-6 слоёв марли уже будет задерживать тонкую пыль, что всегда висит в воздухе в том цехе. Поберегите себя. А работа у Вас очень важная и поможет аргументировать капитальные вложения в завод со стороны федеральных структур, конечно, с целью сохранения здоровья рабочих.

─ А кто позаботится о здоровье научных сотрудников, работающих на подобных предприятиях? ─ Лебедев серьёзно посмотрел на своего директора.

─ Ну, Игорь Александрович! Ну, имейте гражданскую совесть. Вы врач и сами видите все опасности. Вам самому нужно подумать о своей безопасности. Ещё раз прошу Вас, имейте гражданскую совесть. Надо же помочь сотням рабочих…

Слово «терпеть» или «потерпим» в мягком разговоре директора института Лебедев воспринимал как злую шутку… не врачебную шутку… Однако, тем не менее, он посоветовался с заместителем директора по научной работе, и они вместе составили план на два года для получения объективного материала с целью аргументации в высших сферах власти переустройства предприятия. И плановая работа Лебедева началась…

За два года непрерывной работы были проанализированы результаты поликлинических анализов рабочих и служащих завода за последние несколько лет, проведён один углублённый медицинский осмотр рабочих, сделаны смывы с листьев растений в ближайшем посёлке, расположенном в полутора километрах от предприятия… выполнены сезонные замеры условий труда во всех цехах, проведён анализ заболеваемости за три последних года…

Наконец, на стол директора института лёг увесистый отчёт о реальных условиях труда и техники безопасности, состоянии здоровья рабочих и о мерах по профилактике профессиональных заболеваний на оловозаводе. А в заключении были высказаны личные мнения санитарного врача о защите рабочих от вредных профессиональных факторов и основных направлениях будущей реконструкции завода.

Директору института, Горбачёву, Максиму Семёновичу, уже давно были известны многие проблемы городского предприятия, но когда он ознакомился с результатами замеров радиоактивности в смывах с листочков тополей и обычного салата, растущего на огородах жителей близлежащего посёлка, то не смог удержаться от раздражения по поводу нового сотрудника института.

─ Зачем Вы делали смывы с листьев тополя и салата в посёлке оловозавода? Мало ли что может оказаться на липких листочках весеннего тополя! У вас там превышение радиоактивности над фоновым уровнем чуть ли не в две сотни раз зафиксировано! И этот салат!?. Кому он нужен этот салат? Сбежавший Осипович этого не делал. И потом… ─ директор перевёл дух и выровнял дыхание, ─ неужели в самом деле на рабочих местах возле печи кипящего слоя уровень радиоактивности превышает уровень фона более, чем в восемьсот раз! Осипович такого не регистрировал.

─ Максим Семёнович! ─ лицо Лебедева не выражало никакого ответного чувства. ― Служащие завода утверждают, что Осипович был в цехе обжига всего один раз, а потом всё время просиживал в разговорах с бухгалтером… с бухгалтершами… Он не замерял уровни запылённости и радиоактивности. На заводе его критиковали за это. Он брал данные у главного инженера, который теоретически предполагал…

– А где Вы, Игорь Александрович, определяли уровень радиоактивности? Это же очень важный показатель и за ним спрятана ответственность дирекции завода. Большая ответственность! Нам всегда было известно о некоторых неполадках в технологиях, в охране труда… но такие цифры я вижу в первый раз. Где проводились определения уровня радиоактивности проб пыли?

– Как обычно… на военной кафедре медицинского института.

– А почему Вы никогда об этом не докладывали, не ставили в известность? Это же своеобразная катастрофа для оловозавода.

– Максим Семёнович! Ваш заместитель по науке, Каганович, в курсе дела. Я ему каждый сезон, то есть каждые три месяца представлял сообщение о результатах анализов. Он посоветовал нигде не кричать об этом, а оформить официально… Он даже мою статью в журнал задержал по причине дополнительных подтверждений и выяснений.

Максим Семёнович нервно поставил свой подбородок на широкую ладонь поставленной на локоть руки.

– Это что же у нас получается, вашу дорогую маму?! ― Вымолвил он после тяжкого раздумья. ― Получается, что мы как представители службы охраны здоровья рабочих ничего не сделали в своей области! Завод существует уже многие годы, а мы только сейчас начинаем понимать, что это предприятие опасно для всего города, а не только для своих рабочих. Конечно, были военные годы… понятно… на окраине города построили завод… город стал расти и расширяться… Всё понятно! Не понятно только, когда придут к нам с претензиями?.. Вы понимаете, что мы все неожиданно оказались под угрозой?

Сказать старшему научному сотруднику Лебедеву было нечего. Он ведь был новым человеком в этом городе…

Письмо из латвийского города Огре застало Игоря Александровича врасплох. Получив свою почту на Главпочтамте, он вначале стал отказываться от латвийского письма, но ошибки не было. На конверте было чётко прописано его имя, отчество и фамилия.

Сев за столик в дальнем углу помещения, Лебедев с необычным волнением стал распечатывать конверт. Общая нервозность, вспыхнувшая после долгого разговора с директором института, ещё не прошла, и наш герой не сразу сумел сообразить, кто мог написать ему из неизвестного города Огре, где он никогда не бывал.

Письмо было от Маргариты Славиной, его сокурсницы, закончившей педиатрический факультет… О ней у Лебедева были нежные воспоминания… но как-то не сложилось… Лебедев с жадностью принялся читать.

«Здравствуй, Игорь! Кое-как разыскала твой новый адрес. Ответил твой отец на моё письмо в Омск по старому адресу. Почерк у твоего отца хороший, добрый какой-то. Сразу почувствовала, что он хороший человек. Интуитивно почувствовала. А вот в отношении к тебе я не разобралась… не поняла…

Спроси меня Лебедев, почему я тебе вдруг пишу? Я тебе отвечу со всей моей откровенностью: я прочитала заново твоё единственное стихотворение, подаренное мне среди сумасшедшей суеты выпускного вечера. Прочитала ― и самое страшное! ― я поняла его смысл. Бывают такие случаи, когда трудно доходит… но я поняла.

Ты писал его в невероятных условиях. Мы почему-то вместе в один момент оказались в вестибюле института. Наверное, оба вышли подышать свежим воздухом или же Боженька нас свёл. Не помню уже, что ты мне сказал и что я тебе отвечала. Но ясно помню, как ты писал это стихотворение. Вначале ты начал писать на тетрадке, которую дала комендант корпуса. Потом почему-то полез на стену и стал писать стоя, прижимая тетрадь к стене. У меня это вызывало улыбку. Писал карандашом… писал своими каракулями… С тобой что-то происходило, как это я понимаю сейчас. Писал долго. Я устала ждать. Ко мне, помнишь, подходил Серёжка Тихонов… звал меня танцевать и целоваться, пока декан факультета ещё добрый и разрешает продолжать вечер. Да, хотя… ты ничего не помнишь. Ты носом упёрся в стену и молчал… А я почему-то упорно ждала от тебя чуда…

Наконец, ты отдал мне тетрадный лист! Аккуратненько вырвал. Так аккуратно и старательно… и я сразу подумала, что с таким педантом жить просто невозможно. Замучает своей аккуратностью.

Вот так, Лебедев, я впала в наркоз и ничего толком не понимала. Мне потребовалось почти три года бытовых мучений, чтобы Боженька меня ударил твоим стихотворением заново и с новой силой. И самое главное ― с новым смыслом! И только теперь я вынырнула из болота, протёрла глаза и… увидела тебя. Увидела, Лебедев! И это страшно. Страшно, потому что у меня семья и, вне всякого сомнения, у тебя тоже. Но свой удар Боженька сделал. И потому я не могу не искать общения с тобой. Не ругай меня, не сердись, не проклинай. Я буду тебе писать. И ты иногда снизойди… и ответь… Можешь жечь мои письма… Но теперь я уже не могу не писать, потому что понимаю свою дурацкую, идиотскую, безобразную вину… Я не ответила на твоё стихотворение с таким мощным смыслом! Ты должен был почувствовать обиду! И, наверное, очень болезненную обиду. Прости! Я дура. Признаюсь всеми своими фибрами души. С моей стороны, не ответить тебе ― было даже оскорблением, как я понимаю это теперь. Понимаю, понимаю только теперь… Прости! На коленях прошу!..

Робко обнимаю тебя и надеюсь, что ты меня не прогонишь. До свидания, мой непрочитанный Орфей! Маргарита.

P.S.

Пишу ночью да в электричке до Риги. Сильно занята на работе. Напиши, пожалуйста, о своей работе. Спокойной ночи тебе, Игорь!»

Прочитав письмо, Лебедев заволновался ещё больше. Он купил новый конверт, пару листов бумаги и тут же сел писать ответное письмо. Письмо не получалось. Перед глазами стали выплывать одна картинка за другой. И везде перед его носом проходила гордая и безжалостно независимая, капризная девчонка, как будто её привезли сюда на Землю, чтобы проинспектировать работающих вокруг людей. И эта девчонка в своём личном послании соглашается на то, чтобы он жёг её письма?!! Что-то невероятное!

Лебедев снова прочитал полученное письмо. Ошибок не было в его мнениях. Марго отдавала себя в его руки и вручала ему свою судьбу. Совершенно невероятно! Лебедев не смог сразу написать ответ. Ему необходимо было подумать.

«Без сомнений, нужно ответить ласково, ― размышлял Игорь Александрович. ― В жизни этой капризули произошли серьёзные изменения, чтобы она смогла написать ему такое письмо. Надо ей ответить ласково… и успокоить».

Лебедев сложил письмо и спрятал его в портфель. Ему действительно нужно было подумать перед ответным посланием.

Догорали последние дни августа, и в жарком городе заметно прибавилось народу. Возвращались отпускники. Семья Лебедевых, состоящая пока из трёх человек, намеревалась ехать в отпуск к своему дяде Косте, проживающему в Феодосии. Они уже неоднократно отдыхали в этом городе, помогая по хозяйству старому человеку. Но жене Лебедева, Ирине, это место не нравилось. Она жаловалась на грязные пляжи, на грязное море и на хитрых жителей этого приморского городка. Но всё равно – поехали в Феодосию, к дяде Косте.

Старый фронтовик, Константин Иванович, любой разговор с ним, в конце концов, переводил на воспоминания о прошедшей войне, которую он закончил в Берлине. Всю войну Константин Иванович занимался разминированием дорог, мостов и объектов и, как он любил повторять, в полку на него все молились. Осторожность, осмотрительность и чётко мыслящий мозг помогали бойцу выжить в плохих и даже очень плохих обстоятельствах фронта.

Лебедев уважал своего дядьку и иногда они подолгу засиживались на лавочке возле сарая, обсуждая известные обстоятельства прошедшей войны и споря о будущем развитии страны и, непременно, заканчивали споры размышлениями о необходимых улучшениях города Феодосии.

В один из таких вечеров племянник спросил дядю, знает ли он такой город в Латвии, который называется Огре?

─ Нет, туда мы не заходили, ─ как бы с сожалением отвечал Константин Иванович. ─ Некогда было, ─ заметил он с усмешкой. ─ Но нам на политинформации офицер говорил, что латыши всех своих евреев расстреляли собственными руками. Прямо так и говорили, что всех евреев, подчистую, латыши расстреляли сами. И многое другое говорили, про какие-то соборы, про янтарь, но я уже забыл многое.

─ А зачем тебе этот город-то в Латвии? Тебя туда работать зовут что ли? ─ дядя Кости пристально смотрел в ночное небо с удивительно яркими звёздами. ─ Там тебе работать не дадут. Говорят, что эти латыши очень вредные люди… только для себя всё хотят…

─ Нет, не зовут. Просто письмо получил от своей однокурсницы. Замуж туда вышла, работает детским врачом… как-то устроилась…

─ Ну, женщинам, может быть, и легче там, когда замужем. Пойдём-ка спать. Поздно уже. Завтра надо будет забор подправить вон там в углу за туалетом.

Но счастливому отдыху не суждено было состояться. Утром принесли срочную телеграмму. Адресована она была Суворову Константину Ивановичу для Лебедева И.А. В телеграмме были две строчки:

= Срочно переделываем отчёт тчк Приезжайте тчк Всё компенсируем тчк Горбачёв =

Прочитав телеграмму, Лебедев пробормотал: «Зря я оставил адрес дяди Кости секретарю».

На поезд билетов не было. Пришлось ехать в Симферополь и вылетать самолётом. Явившись в институт, Лебедев сразу же почувствовал к себе отчуждение со стороны секретаря и некоторых сотрудников, как будто он провинился перед всем коллективом.

В кабинете Горбачёва сидел взлохмаченный Шкундин и размахивал руками. При появлении Лебедева Шкундин замолчал и торопливо пригладил волосы на голове.

─ Уважаемый Игорь Александрович, ─ начал как обычно мягким голосом директор института. – У нас проблемы с Вашим отчётом по оловозаводу. Вы всё правильно отразили, верно оценили и предложили реальные меры улучшения условий труда. Всё это в плюсе. Но есть и минусы. Вы указываете слишком высокие концентрации радиоактивных веществ на рабочих местах в цехе обжига концентрата и даже в лаборатории. Здесь нужно проявить дальновидность и быть поосторожнее. Эти цифры будут анализировать в верхах… Что они могут сказать в наш адрес? Давайте, будем поскромнее… Давайте, укажем концентрацию вчетверо ниже… Давайте, позаботимся о судьбе завода… В Москве уже требуют этот отчёт в оригинале. Там уже средства резервируют на переоборудование завода. – Горбачёв сделал длительную паузу, поглядел сочувственно на Шкундина, встретив его одобрительный кивок, и поставил подбородок на широкую ладонь…

Некоторое время все молчали. Первым заговорил Шкундин.

─ Вы понимаете или нет, товарищ Лебедев? Нельзя всем говорить всю правду. Деньги уже выделили на переустройство завода. Зачем пугать уважаемых людей страшными концентрациями радиоактивной пыли? Зачем, если средства уже к нам переводят? Аргументов и так достаточно. Давайте, напишем, что превышение над фоном только в двести раз. Это уже сильная радиация! Но не в восемьсот же раз!! Зачем об этом всем уважаемым людям знать прямо сейчас? Зачем?

─ Да, действительно, ─ продолжил Горбачёв, как бы прослушиваясь к Шкундину, ─ аргументов вполне достаточно. Поэтому, Игорь Александрович, мы к Вам прикрепим помощницу, и Вы с ней переделайте отчёт, пожалуйста. Это срочно нужно сделать и отослать быстрее. А то из Москвы могут сами приехать за отчётом, да ещё экскурсию потребуют, да ещё говорить с рабочими станут… Некоторые уже говорят об этом прямо.

На Главпочтамте его ждали два письма. Лебедев некоторое время раздумывал, какое открыть первым и посмотрел на даты. Письма были написаны день за днём. Игорь Александрович открыл более раннее.

«Здравствуй, Игорь, мой Орфей! Я не могу отделаться от небесного грома при прочтении твоего письма… Я постоянно рвусь всё рассказать тебе…

Ах, Игорь! Опять о твоём стихотворении. Я прочитала… Я уже знаю его наизусть со всеми запятыми… Все нервы наружу выскочили. Я не могу с собою справиться. Спасай! Хоть тихим словом спасай. Кусаю локти! Зачем же я свою фамилию Славина сменила на чужую – Столярчук?

Не осуждай, не вини. Я в бездну падаю со скоростью Сознания… Ты как кирпич на голову… Совсем не ты – а стих. Стих превратился в бомбу… что взорвалась нечаянно… и сразу – мир затих.

Исаак Ньютон после встречи его головы с яблоком открыл закон всемирного тяготения. А я после твоего стиха ─ "кирпича" открыла бездну. В эту бездну летят все, кто не смог понять, не смог осознать, не смог поверить в закон всемирного тяготения одной души к другой родственной!! И потому у них один путь – в бездну.

Ты же знаешь, я была довольно впечатлительной, непоседливой и взбалмошной девчонкой с претензией на роль принцессы среди своих вассалов. И, наверное, потому до меня не дошёл смысл твоего стиха сразу. А теперь… я увидела в нём слова-ключи, слова-пароли, которые воскрешали в моём сознании обстановку наших редких и случайных встреч! Мы же редко встречались: были на разных факультетах и работали на разных практических базах. Но теперь мне ясно, что ты помнил эти редкие встречи! Они были в твоём сознании! Когда я нашла более трёх таких слов-ключей или паролей, – я обезумела. Ты вправе считать меня умалишённой.

Не ответив тебе на такие мощные стихи, – я, несомненно, обидела тебя. Я поняла вдруг, что ты всегда считал меня умнее, чем я есть на самом деле. Теперь мне понятно, что моё замужество ты вполне мог принять за предательство. Прости меня ненормальную! Ничего не поделаешь: и среди людей с высшим образованием встречаются дуры небесные. Почему «небесные» не скажу… сам догадайся.

Я в бездну падаю со скоростью Сознания…
В тот миг не нужен мне ни белый свет, ни мир…
Я тайно нарушала законы мироздания —
И вот ударил гром: ко мне пришёл Кумир!

Конечно, он жесток, но он меня не знает!
Я, умирая, тоже… могу Ему сказать,
Что буду всеми силами… пусть Бог мне помогает!
Тянуть Его к себе… Он должен всё понять!!!

Спокойной ночи, Игорёк! Завтра рано вставать…

Робко целую тебя… Маргарита».

Лебедев попытался выровнять дыхание, как после быстрого бега. Сердце его необычно тревожно колотилось. Он впервые за последние несколько лет осознал явственное желание обнять и сильно прижать к себе эту капризную и взбалмошную Маргариту. Он ещё посидел немножко, медленно заворачивая письмо и ни о чём не думая. Мысли его разлетались в стороны и улетали куда-то вверх… но возвращались в каком-то туманном клубке, внутри которого он видел уже другую Маргариту… грустную и озабоченную.

Вскрывать второе письмо ему не хотелось сразу. Он почему-то старался продлить впечатления от предыдущего письма и ничем их не тревожить. Но, глубоко вздохнув, он всё же открыл следующее письмо.

«Здравствуй, мой дорогой, Игорь! Как хорошо обласкало меня твоё письмо! В своей прозе ты тоже можешь быть высоким. Ты запрещаешь мне думать о ненормальностях психики и утверждаешь, что любовь ─ это временная болезнь с длительными осложнениями в виде семейной жизни. Смешно. Но я не смеялась. Я плакала… и мне хорошо было плакать. Я ревела за правду в твоих словах и за горькую правду жизни. Я ревела и была рада своим слезам… как будто бы ты мне разрешил пореветь и пролить слёзы за правду. Вот такие аналогии у нас… Но мне нельзя долго расслабляться. У меня сын, ему уже скоро пять лет, и я должна подавать ему хорошие примеры.

Ты советуешь сместить акценты и писать тебе не о чувствах, а о городе Огре и о работе. Это больше концентрирует внимание и не даёт права расслабляться. Я с тобой соглашаюсь. Хорошо. Слушаюсь. Буду писать о том, что меня окружает.

Спасибо, дорогой Игорь! Со слезами мне стало легче. Я стала даже улыбаться… на работе. Спокойной тебе ноченьки!

Целую тебя, товарищ Лебедев, за комсомольскую поддержку страждущих. Твоя плачущая Маргарита».

Лебедев быстро свернул письмо, засунул его в карман лёгкой куртки и быстро вышел из здания почтамта. Ему захотелось ответить немедленно на полученные письма, но ответить в спокойной обстановке, у себя в комнатке… ответить не спеша. По дороге он переложил оба письма в нагрудный карман рубашки и быстро зашагал к автобусной остановке.

Отчёт для завода переделали за два дня, подправив кое-что в мерах по охране труда и в общих предложениях по профилактике профессиональных заболеваний. Но директор института его упорно задерживал «на всякий случай». Для Лебедева переделка отчёта выглядела небольшим, но явным преступление против всех рабочих и служащих оловозавода, но… он покорно это сделал, подчинившись пожеланиям директора института. Свой гнев и возмущения он позволил себе выразить в письмах к Маргарите, во-первых, чтобы отвлечь семейную женщину от слишком яростных чувств, мешающих нормальной семье, а во-вторых… он, наверное, не смог бы сказать внятно, что в тот момент было на втором месте.

Он торопился отправить довольно увесистое письмо Маргарите, чтобы пораньше успеть в кассу Аэрофлота за балетом в Симферополь. Наконец-то Горбачёв разрешил ему вернуться на отдых. На почте его снова ждали два письма, написанные снова день за днём. Лебедев опять с лёгкой нервной дрожью открыл первое письмо.

«Игорь, здравствуй! Ты мой непонятый Орфей.

Частично подчиняюсь твоей просьбе писать о городе и работе. Ты же знаешь, что я попала в город Огре по запросу Риги. Рига сделала запрос на детских врачей в Омский мединститут. Там училось довольно много латышей. От них в Риге уже знали, что в Омске дают очень хорошее медицинское образование. Меня туда распределили. Когда приехала, то узнала, что никто не хотел работать детским врачом в Огре. Здесь большая трикотажная фабрика, много работает молодых женщин, много молодых матерей-одиночек. Проблема с детьми, детской заболеваемостью и женскими болезнями просто огромная! Никто из латышских врачей не хочет эту проблему решать. Бегут отсюда. Я осталась. Тут я убедилась, что многие медсёстры слабо подготовлены, поэтому мне пришлось заниматься с медперсоналом и обучать сестёр. Меня приняли и полюбили. А вот мужа моего ненавидят. Он, оказывается, работает в структуре, которая всё в Огре охраняет.

Всё! Теперь о другом.

Чтобы подарить мне такое стихотворение на выпускном вечере, – надо же любить меня, хотя бы тайно!!! Не находишь?! А я нахожу. Потому и вспыхнуло всё и загорелось во мне. Загорелось жутким пламенем страстей. Я удивлена, насколько это бешено и жутко. Мне боязно за себя саму.

Что так сердце закорябало
Кошкой бешеной в пылу?
О тебе я вдруг заплакала…
А причины не найду…

Похоже на то, что я хочу разбудить тебя, тайно любимого, для себя, явно любимой. Наступила эпоха перемен, которая всем приносит одни несчастья. Нам обоим нужно крепиться.

Обнимаю тебя, Игорь, я без права быть твоей.

Беспроблемной тебе ночи, дорогой ты мой Орфей!»

Лебедев с большой аккуратностью сложил письмо и положил его в нагрудный карман рубашки. И снова… ему хотелось подождать с получением информации из другого письма. Он медлил, медлил… прошёлся по залу почтового отделения и, наконец, решил вскрыть следующее письмо.

«Здравствуй, дорогой Игорь!

Мы за шесть лет учёбы в институте много раз встречались, даже танцевали вместе… и даже один раз ты меня поцеловал! Но это явно с перепугу. Ты был такой робкий и нежный с девушками. И в то же время был дерзким и даже хулиганил. Весь соткан из противоречий! Но в институтском оркестре самодеятельности ты классно играл на скрипке. За одно это можно было простить все твои дерзости,

А откуда они появлялись, эти дерзости? Это было похоже на приступы. Я могу их сравнить, конечно, очень фигурально и неправильно, но всё же сравню их с приступами эмоций у больных хронической туберкулёзной интоксикацией. Современные врачи не хотят признавать такой диагноз, но у нас в Огре я вижу довольно много людей с такими признаками затаённого внутри туберкулёза. Приезжают к нам лечиться хвойным воздухом лесов.

Так вот, твои дерзости похожи на такие приступы. Впрочем, я не все твои дерзости знаю. Мы всё же на разных факультетах учились. Но ты в моей памяти сохранился как хороший парень, честный и самостоятельный, но немного дурной. Тебе нужна хорошая и умная жена, чтобы сглаживала и выравнивала, что надо.

Тогда это всё забылось в суете институтской круговерти, но вот сейчас выплыло и резко встало на пути в моей жизни. Я почему-то не могу отвязаться от мыслей о тебе. Прошло довольно много лет… и вот с неба долбануло громом небесным. За что и почему? Неужели меня Боженька наказывает за то, что я подчинилась маме и вышла замуж? Я могла отказаться и не пойти… Но подчинилась. Теперь я грызу локти и рву на себе волосы. Мой муж – ну совершенно-пресовершенно не мой муж!! Осознаю сейчас и удивляюсь. Сколько лет я была под гипнозом у своей мамы!

Отчего так созревает Долгожданная любовь?
Всё опасное – теряет… Бьёт пока не в глаз, а в бровь.
Но ведь как-то ж не промажет!.. Повредит мои глаза! —
Что народ в округе скажет? Что скажу и я сама?..

До свиданья! До свиданья! Сибиряк ты мой родной!

Нету слов для покаянья… Я желаю быть Собой!

P.S. Последнюю строчку можешь прочитать иначе, например, – я желаю быть с тобой!

Твоя дерзающая Марго».

Лебедев глубоко вздохнул и, так же аккуратно свернув письмо, положил его в нагрудный карман рубашки и поехал за авиабилетом в кассу Аэрофлота. С билетом довольно быстро всё решилось. Домой, то есть в свою съёмную комнату, ехать не хотелось. Но можно было снова встретиться с директором института и попросить возмещение за прерванный отпуск. Хотелось всё же немного отдохнуть на море вдали от большого города…

Перед отлётом в Симферополь Лебедев получил новое письмо из Латвии. Письмо было толстое и тяжёлое. Читать такое письмо Лебедев решил в спокойной обстановке.

«Здравствуй! Трезво-православный, мой Игорёк, стремленьем славный!

После твоего письма меня в жар бросает каждую минуту. Ты почему такой дурной на всю жизнь? Немедленно уходи из своего института, со своего оловозавода!! Немедленно уходи!!! Любая работа без радиоактивности будет лучше твоей настоящей. Я умоляю тебя, Игорь! Пожалей себя, свою дочку, жену… и меня, конечно, пожалей. Ты там наверняка заработаешь лучевую болезнь, если уже не заработал. Два года трудиться за пятак в день в условиях тюремных шахт??

Игорёк, милый! Ну, неужели ты такой дурачок? Я хотела тебе длинное письмо написать, но не могу. Меня всю трясёт от неожиданной твоей глупой покорности. Увольняйся из института немедленно, если в тебе осталась хоть капля здравого смысла. У меня на работе всё из рук валится, когда я вспомню твоё письмо. И как тебя любить такого, бесцельно верного, дурного? Ты выполняешь приказ министерства? Ты хочешь отработать три года в тюремных условиях?

Всё! не могу больше о тебе писать. Буду о себе… Я сама в больших раздумьях… смотрю на нас с тобой. Неужели так медленно люди созревают до своей настоящей любви? Ужас! Так всё человечество может выродиться напрочь.

Я чувствую, что сильно изменилась. Как-то сразу и очень. Мне хочется подчиняться тебе, и я даже заболела. Спасай! Мне нельзя болеть! У меня сын.

Скажи, умный! Что со мной?

Прости за важный для меня вопрос. Но я чувствую, что моему сердцу нужен более длительный разговор, прямой контакт и совместное общение. Прости, если потревожила.

Твоя сердитая до бесконечности Марго».

В письмо были вложены две вырезки из русскоязычных газет и одна небольшая вырезка из газеты на польском языке. Там приводились первые признаки лучевой болезни и известные на то время профилактические мероприятия.

В Симферополь Лебедев прилетел в глубокой задумчивости. До конца отпуска оставалось всего десять дней.

Дядя Костя сразу же бросился к племяннику с вопросами.

– Чего это тебя беспокоят без дела? Из отпуска вызывают? Что это за работа такая, где никакого спокойствия нету? Ирина грустная ходит и сердится на тебя. Отдохнуть, мол, даже не можем нормально.

– Да… комиссия приехала неожиданно, – вяло отвечал племянник. – Стали инспектировать завод, проверять соответствие технологий современным требованиям, меры по охране труда проверять… показатели здоровья им понадобились. А меня вызвали для срочного переделывания отчёта, который дирекция обещала вручить этой комиссии. Мы за два дня всё изменили, как нужно было дирекции института. Но меня долго ещё не отпускали. Настроение паршивое стало. Пришлось врать и подвирать в новом отчёте.

– А, не горюй! – Дядя Костя отчаянно махнул сразу двумя руками для большей убедительности. – У нас на фронте тоже командиры врали напропалую. То, мол, взяли, это разведали да обезвредили… Вранья было до самой макушки. А солдаты гибли… Всё руководство было малограмотное, не способное командовать. Сколько жертв зря положили…

Настроение у Лебедева было испорчено окончательно. Его уже ничто не радовало: ни море, ни солнце, ни воздух. Да ещё прибавились осуждающие разговоры жены, о том, что муж не может заработать семье квартиру, а работает как лошадь.

С отдыха семья вернулась с невесёлыми раздумьями. В Новосибирске был лёгкий моросящий дождь, и сам аэропорт казался плачущим и жалким. Устроив семью дома и выполнив некоторые поручения жены, Лебедев сел на автобус и поехал на почту.

В Главпочтамте его ждали три письма. Лебедев получил письма и с некоторым раздражением подумал: ну что можно написать в трёх письмах сразу? Что там… ей делать нечего?.. Прочесть письма он решил дома.

Но дома не оказалось возможности сделать это сразу. Ирина написала ему список продуктов, которые нужно срочно купить, дала мужу большую сумку и выпроводила за дверь. Лебедев понуро поплёлся по магазинам, понимая, что жена действительно права и надо как-то искать способ получить квартиру для семьи.

В универмаге его окликнул заведующий отделом института Пётр Петрович Смагин.

– Игорь Александрович! Постойте немного… Во-первых, здравствуйте! Распрямите брови, а то Вы суровый какой-то. Во-вторых, Горбачёв ищет Вас. Долго не могу говорить, но суть дела в том, что Вам нужно срочно разработать меры медицинского и даже медикаментозного оздоровления рабочих оловозавода. После комиссии столько хлопот появилось, что ужас! До конца вопрос не знаю по Вашей части, но надо создать впечатление нашей активной оздоровительной работы в городе и на заводе, в частности. И, в-третьих, ещё есть кое-что. Наш Горбачёв и директор оловозавода, не знаю его фамилии, решили прописать Вас в дом, который назначен в городе под снос. Я и Мария Самуиловна Фурс уже прописались туда. Теперь Вам нужно разыскать Погорелова Ивана Сергеевича, заведующего отделом коммунальной гигиены. Его тоже пропишут в дом под снос, а он никаких адресов не оставил и укатил в отпуск. Дом скоро будут сносить, а мы получим квартиры. Срочно займитесь поисками Погорелова. Наверное, придётся спросить в милиции адрес родственников. Никто не знает, где он может пребывать. Но вы как-то чаще с ним разговаривали… поэтому решили Вас попросить найти Ивана Сергеевича.

Новая информация подстегнула Лебедева как хлыстом. Он быстро посетил все магазины для выполнения заказа жены и, явившись домой, хотел обрадовать её новыми перспективами. Но жена встретила его сухо:

─ Мы с Ритой уже спать ложимся, не шуми. Разложи всё в холодильник. Завтра разберёмся.

Оказавшись один на кухне, Лебедев подсел поближе к тускло горящей лампе и принялся читать полученные на почте письма. На даты он не смотрел.

«Здравствуй, Игорь! Решила обновить в памяти…

Нахлынула волна воспоминаний! Как огромной высоты волна… катастрофическая волна. Я вспомнила, как мы были в спортивном лагере института. Это было, кажется, на втором или третьем курсе. Ты выпускал там еженедельные стенные газеты, которые пользовались вниманием. Там были твои стихотворения и моё одно опубликовал тоже, скупердяй. Я тебе два стиха давала. За три недели мы выпустили три стенгазеты. Шуму было вокруг них много. Некоторые были недовольны за критику. Ну, да ладно… Я помню не за это переживала. Мне было страшно, как это твои руки скрипача с топором и молотком управляются. Боялась за тебя, но скромно боялась, а надо было сильнее переживать. Но ты колотил, рубил и чёрт-те что делал и не собирался жалеть ни себя ни других. Мне было немного страшно, но потом я об этом забыла.

Помню ещё, что на складе в лагере из музыкальных инструментов были барабан да горн пионерский, за ещё гармошка задрипаная, не пригодная для музицирования. Но ведь ты, хозяйственный такой, ты эту гармошку как-то приспособил для игры и даже сам играл… не помнишь, как аккомпанировал поющим? Там ещё был Федька Середа! Ой, вспомнишь-вздрогнешь. У него не было никакого слуха, но он яростно хотел петь. Его, этого Федьку, ваш художественный совет выпускал только для смеха. Помнишь, там толстая тётка была, художественный руководитель. Так вы с ней для хохмы Федьку выпускали на сцену. Его бурно приветствовали криками и свистом, а потом некоторые парни долго ему подражали, коверкая мелодию.

Я запомнила ещё один момент. Назовём его "смерть гармошки". Как-то раз, в музыкальном экстазе… между прочим, ты неплохо играл на гармошке-то (где научился, не скажешь? ) – так вот, в экстазе ты рванул гармошку в самый громкий момент и… меха у этой бедненькой и старенькой гармошечки лопнули, а из гармошки пыль столбом повалила. И ты чуть сам не задохнулся этой пылью. Это было так эффектно, что я смеялась чуть ли не два дня. Потом успокоилась. А чего мне было волноваться – ты же жив остался!

Спокойной ночи тебе, Игорь!

Твоя смешливая Марго».

P.S. Наша главная врач недавно вернулась из Швеции. Не знаю, по какой причине она ездила туда с мужем. Важно другое: она там слышала местную группу, вокально-инструментальный квартет (два парня и две девушки). Она полна восторгов. Говорит, что такой группы нигде нет в мире. У них совершенная гармония в исполнении, такой благородный образ всего квартета в целом. Они с мужем хлопали этому квартету до боли в ладонях. Одну пластинку привезла».

Да, действительно, о спортивном лагере института у Лебедева было много приятных воспоминаний. Действительно, они там работали физически и умственно с высоким накалом страстей… И правда, с гармошкой такой казус произошёл… Этот случай обыгрывали даже в соседнем лагере… кажется от машиностроительного института.

Лебедев посидел немного с блаженной улыбкой на лице и выбрал следующее письмо, самое толстое.

«Здравствуй, Игорь! У меня сегодня трудный день. Всю субботу пишу тебе письмо. Мне почти дурно…

В пятницу была у трёх немок совсем близко, за городом Огре. Это три старушки, у которых четверо детей (внуков, естественно).

Я была там уже третий раз. Эти три старушки раньше жили совсем рядом с Ригой в большом доме. Этот дом у них латыши отобрали и переселили в небольшой двухэтажный домик в 5 комнат. Домик совсем рядом с Огре. В этом старом доме живут все три семьи. Дети этих старушек вместе с зятьями и жёнами уехали в Германию, так как их выгоняли латыши-националисты (это при Ульманисе), а бабульки с внуками остались. Их пока не трогают.

У каждой старушки по дочери, а у госпожи Софьи ещё и сын есть. Госпожа Софья ведёт дневник уже много лет. Они рассказывали мне, как латыши в 1941 году жгли евреев в синагогах. Обливали бензином и жгли. Кто хотел выбежать или выкинуть своего ребёнка для спасения, в тех стреляли из автоматов и бросали гранаты. Они (старушки) очевидцы этих латышских зверств!! Расстреливали евреев регулярно ранним утром на окраине города в Бикерниекском лесу. Привозили, заставляли раздеться до гола, выстраивали на краю рва и стреляли. Стреляли на латышским манер: одна шеренга латышей вставала на колено и метились они в сердце, а вторая шеренга стоя метились в голову.

Расстрелы проводились регулярно два года подряд. И это была только латышская команда. Там немцев не было. Известно даже имя командира: это некто Виктор Арайс. Они расстреливали и всех душевнобольных, и сочувствующих коммунистам, и просто неугодных им людей. Так что земля Латвии полита кровью невинных людей, и за это Бог даст им наказание. Так считают эти немецкие старушки.

Когда Ригу освободили от немцев в 1944 году, то к этому времени из 80 тысяч евреев в Латвии осталось только 162 человека! Это документальные данные, и госпожа Софья их записала. Она надеется, что дети когда-нибудь опубликуют её записи. Я их всех называю госпожами. Это немецкая элита. Все бабульки говорят на немецком, французском, русском и латышском языках. Это цвет нации!

А что касается латышей-зверей, которые расстреливали евреев, то они все попрятались в лесах и оттуда нападали на мирных жителей или на кое-какие учреждения. Там в лесах они чуть ли не 10 лет прятались и безобразничали. Они все боялись справедливых наказаний за свои зверства.

Но… Но, когда я узнала фактический материал про недавнюю и правдивую историю Латвии, я просто заболела. Я ехала в Латвию, как в спокойную и благополучную область, но не предполагала, что здесь могут быть такие люди-звери.

Бабульки говорят, что сами латыши ни к какому развитию не были способны. Культурный уровень у них был всегда очень низкий. Первый учебник латышского языка появился у них только в 1868 году на русском языке! Это на полвека раньше наших советских чукчей, живущих в невообразимо более суровых условиях Крайнего Севера! Культура для латышей развивалась немцами да русскими. И вообще латыши получили письменность на 800 лет позже всех развитых стран. Дикари ужасные были.

Это всё записала госпожа Софья! Очень интеллигентная бабулька. Она знает, что немцы специально для латышей изобрели письменность на основе немецкой грамматики. Я этого не знала и даже предполагать не могла. Вообще немцы строили в Латвии всё для нормального жилья: каменные здания (у латышей никогда не было таких), возводили мосты, строили дороги, церкви и соборы. Домский собор немцы построили и установили там самый современный орган в Европе. Вообще собор строился с 13 века, когда сами латыши были натуральными дикарями и зверствовали по всей территории страны, которой ещё фактически не было. Собор был гордостью всех немцев в мире. Но латыши его у немцев отобрали, а самих немцев выгнали вон. Бабульки называют латышей свиньями. Так и говорят: свиньи у нас всё отобрали. Они меня убеждают, что латыши – это очень пакостная и неблагодарная нация. Более того, они уверены, что русские зря строят в Латвии заводы и фабрики, школы и больницы. Латыши всё равно всё отберут, развалят и будут плакать, что их обидели.

Для меня всё это было так страшно и необычно, что я стала записывать. Это и тебе пригодиться. Нигде не найдёшь. Бабуленьки надеются, что их сведения, их документированную правду когда-нибудь опубликуют их дети и внуки, когда можно будет говорить открыто.

Интересно, что полноценную власть правительству Латвии тоже передали немцы в 1919 году. Это сделал немецкий генерал-майор Рюдигер фон дер Гольц (не уверена, что я правильно записала). А латыши вытолкали этого генерала вот пинками под зад. Теперь все свои зверства и грехи латыши списывают на немцев да на русских. Вот, народ!! Печатная история Латвии – сплошь враньё. Бабульки-то всё читают до сих пор! У них и газеты, и журналы есть.

Мне сейчас нужно прийти в себя после такой информации. Успокоиться, чтобы суметь работать достойно и терпеливо. Тоже вот, жизненная трудность появилась. Но я справлюсь. Гораздо труднее с тобой…

С тобой труднее… Очень много тем
Меж нами живы… О них ты не сказал…
Но живы!! Бередят! Бессовестно меж тем
И тело, и мозги, и душу, и астрал…

Ох, Игорь! Не хочу, чтоб ты как я страдал.

Спокойной тебе ноченьки без страхов и хлопот. Пусть здравое решение к тебе во сне придёт. Твоя страдающая Марго.

P.S.

Совсем забыла спросить тебя о народных средствах. Ты же увлекался старыми книжками. Я видела в твоих руках народные лечебники из популярной фирмы «Самиздат».

Проблема вот в чём: в детских садах и яслях детишки заражают друг друга воздушно-капельными инфекциями. Поройся в свой памяти или сообрази сам. Посоветуй, как прекратить этот процесс».

Информация от Маргариты была новая для Лебедева. Правда, дядя Костя тоже говорил примерно об этом… но так наглядно всё виделось только сейчас. Но это беспокоило и даже пугало Лебедева.

─ Ты спать будешь сегодня или нет? ─ Ирина выглянула из-за занавески. ─ Немедленно ложись и туши свет.

Лебедев послушно сложил все письма в карман пиджака и выключил свет. Нарушать покой дочери он не хотел. Третье письмо оказалось непрочитанным.

Новый рабочий день начался для Лебедева с телефонных звонков по разным учреждениям в поисках информации о Погорелове. Звонок в милицию изменил все его планы на день: ему было предложено прийти в отделение милиции со своим паспортом и с письмом из института с просьбой выдать информацию о Погорелове, Иване Сергеевиче для оформления прописки по новому адресу и об извещении родственников об этом. Необходимо было ещё оформить доверенность от института на такое действие.

По месту вызова Лебедев попал только во второй половине дня, просидел там 45 минут, пока не закончится обед, и предстал, наконец, перед миловидной женщиной лет сорока.

Узнав сущность вопроса, женщина строго посмотрела на посетителя и ровным голосом сообщила, что такого рода действия милиция не приветствует. Чтобы разрешить прописку в доме, предназначенного под снос, надо разрешение заместителя мэра города. Однако, информацию о родственниках и местах их проживания женщина предоставила.

Директор института, выслушав своего сотрудника, сразу бросил свой подбородок на раскрытую ладонь, поставленную на локоть руки.

─ Что делать нам с Вами, Игорь Александрович!? К чему бы Вы не прикоснулись, там везде возникают катастрофы. С оловозаводом только-только зализали раны, как теперь с пропиской проблемы появились. Шкундин с оловозавода хорошо везде договорился, поощрить Вас мы собирались… А Вы растрезвонили всё в милиции. Теперь с квартирами может не получиться… Заместитель городского главы, конечно, воспротивится… Видите, Игорь Александрович… Не представляю, что делать. ─ Директор института снял подбородок с ладони и постарался сесть в кресле прямо.

─ Максим Семёнович, ─ спохватился Лебедев, ─ мне звонить или не звонить родственникам Погорелова? У него родители в Подмосковной Ивантеевке живут. Возможно, он там находится?

─ Ну, звоните, если уж заказали разговор. Может как-нибудь вывернемся. Я Шкундину буду снова звонить. Он быстро в таких делах соображает. Да… квитанцию сохраните для отчёта.

В растерянном виде Лебедев пошёл в свой отдел и сел за стол. В отделе было всего два человека. Остальные находились в отпусках. Настроение было плохое и подавленное. Лебедев почувствовал, что в кармане пиджака что-то мешает. Он вытащил все письма, пересмотрел их, как будто видел их впервые, и не спеша распечатал непрочитанное письмо. Но тут же резко передумал, закрыл конверт и принялся сочинять письмо Марго, что посчитал срочно необходимым. Надо было срочно высказать своё мнение на неверное осуждение всех латышей.

Письмо быстро обрастало аргументацией.

Марго, дорогая! Останови своё раздражение. Твоё письмо меня озадачило и расстроило. Нельзя так говорить о нации в целом. Немцев самих называли когда-то свиньями во Франции. Эти бабушки-старушки, о которых ты упоминаешь, далеко не нейтральные люди. У них были свои семьи, которые вынужденно разделили и это принесло много огорчений. У них много других мотивов, неизвестных тебе. И более того, за ними целая эпоха проживания на чуждой территории, что накладывает сильный отпечаток на психологию и поведение. Я верю всему, что ты написала в письме, но осуждать нацию недопустимо. Мы сами многое претерпели невразумительного и дурного. Не надо в это углубляться. Нужно верить в силу лучших черт человека. Нужно возрождаться и помогать в этом другим!

Милая Маргарита! Забудь всё плохое, что ты слышала о латышах. Бери впечатления только из своей жизни. Я с некоторыми латышками учился в институте. Это милые и хорошие женщины, возможно, излишне практичные и критичные, но – хорошие. И в любом случае, моя дорогая, на первом месте в отношениях должно быть прощение человека в надежде на его исправление. Прости всех, о ком слышала и не слышала. Пусть Бог поможет тебе в этом. А плохие люди всегда имеются в любой нации.

Я понимаю силу твоей возбуждённой фантазии, понимаю усталость и даже злость… Но… Прости всех, дорогая моя! И живи заново с открытой душой.

Дай мне обещание, что со времени получения моего письма ты станешь думать о латышах, как о своих братьях и сёстрах. Дай мне обещание в этом! Это тебе поможет жить дальше с реальной надеждой на спокойное счастье. Надобно знать, что большинство простых людей не виновны в своей исторической правде.

Твоё письмо заставило меня написать стих. Не знаю, как получился. Что-то и в самом деле я стал плохо анализировать жизнь, не замечать тонкости… в общем накатывает старость. Но прочти. Может быть чем-то я тебе помогу изменить отношение к людям, среди которых ты постоянно живёшь.

Целовать тебя не стану, пока не дашь мне обещание становиться каждый день сестрой для всех вокруг. На тебе лежит миссия облагораживания людей, а не осуждения. Так-то, моя дорогая Марго. Ты никогда не была такой, как все и потому… и потому впереди у нас обоих целая эпоха самовоспитания. В письмо был вложен листок со стихом.

Жизнь – это вспышка в дальних небесах…
Мы ощущаем сложность всех своих движений
И будим Прошлое, стараясь на весах
Измерить истинность всех наших убеждений.
Но Прошлое ушло от наших зорких глаз
И трудно нам понять, где зло и ложь видений…
Нам хочется добра сейчас и даже в прошлый раз,
Чтобы добиться истины для будущих творений.
И топая по лужам прошлых бурных лет,
Мы брызгами окатываем рой возможных мыслей…
И в брызгах прошлого – хватаем пистолет
И прерываем звук возможных светлых гуслей.
Душа, остепенись! Взгляни на мир священный
И на сегодняшний весёлый хоровод…
Пусть будет лишь Сегодня!! Мир благословенный
Тебе разумность мыслей явно принесёт.
Грехи и горе… слёзы и разлуки…
Пусть будет в прошлом их святая быль!
Остепенись! Оставь былые муки…
Пади на поле… где растёт ковыль.
Жизнь – это вспышка в глубине Вселенной.
Она действительна Сегодня и сейчас!
Забудем прошлое. Пусть мир благословенный
Направит наши мысли, хотя бы в поздний час!
Но вот беда – вся Память бесконечна!
У Бога нет возможностей стереть её совсем,
Зато людская жизнь всегда, везде конечна
И это облегчение приносит людям всем.
Остепенись, Душа! Прости и боль, и холод…
Остепенись! Мы только миг живём!
Лови весёлый звук, где человек твой молод…
И к радости веди одним простым путём.

Отослав письмо с институтской почтой, Лебедев глубоко вздохнул, как бы переживая за маленькую девочку без родительского присмотра, и заглянув на несколько минут в библиотеку, сразу же уселся за дальний стол. Следующее письмо из Риги стонало в кармане невыразимой тоской.

«Здравствуй, дорогой Игорь! Как хорошо на меня действуют твои письма! Как своеобразный громоотвод при сильной буре. Этот громоотвод предотвращает катастрофы и большие пожары от молний.

В минуты печали, В минуты сомнений
Я жажду участья твоих утешений.
И слабая воля моя трепещет в тисках бытия.
Хотелось бы руки к тебе протянуть,
Росою бы душу свою сполоснуть,
Закрыть бы глаза и склониться на грудь,
И к чуткому сердцу всем сердцем прильнуть.
Хотелось бы очень поверить и знать,
Что боль мою сможешь, захочешь унять,
Хотелось до тла бы с тобою сгореть,
В любимых объятьях твоих умереть.
Любовь моя тайная… письма твои…
Не встреча случайная – грёзы мои!

Не сердись на меня. Я так думаю, чувствую и так пишу. Мне хорошо становится, когда я тебе пишу. Это меня уравновешивает и не даёт проявляться нервным взрывам. Уже только за это тебе большое спасибо. Где же мне найти лекарство лучше? Мне кажется, что и ты сам в разговоре со мной тоже изменишься к лучшему и станешь видеть хорошие сны.

Душа твоя, в том нет сомненья, найдёт в тиши уединенья
Такую радость утешенья, такое счастье наслажденья…
Блаженство и такой покой, что ты на всё махнёшь рукой,
Забудешь, что ты не такой, забудешь всё за то мгновенье…
Но это сон лишь, к сожаленью… Как мне хотелось, чтобы он,
Чтоб этот самый чудный сон, как символ долгого терпенья
Был повторён без измененья… Или хотя бы в сонный час
Приснился мне ещё хоть раз.

До свидания, дорогой Игорь! До свиданья, дорогой!

Твоя, глупеющая от мечтаний, Марго».

─ Чего это Вы, Игорь Александрович, в лице изменились? ─ заметила сотрудница отдела Астанина. ─ На Вас поглядеть, так и помереть можно от скуки. Поди-ка любимая послала за тридевять земель в тридесятое царство?

– Ох и интуиция у Вас, Людмила Ивановна, развита здорово ─ неторопливо огрызнулся Лебедев. ─ С вами только старые клады искать. Пойду-ка поищу этот клад в одиночку. ─ Лебедев, кряхтя, как старик, встал со стула и не спеша вышел из библиотеки.

В коридоре его встретила секретарь директора:

─ Игорь Александрович, я бегу Вас к телефону звать. Вам уже второй раз звонят с оловозавода. Идите скорее, трубка на столе лежит…

Звонила заведующая аналитической лабораторией, Валентина Васильевна. Просила забрать материалы по обследованию рабочих, поскольку на заводе вдруг объявили косметический ремонт и выделенную для Лебедева комнату нужно освободить. На заводе действительно оставались пять или шесть коробок с кардиограммами, протоколами замеров условий труда, два прибора и множество письменных предложений от рабочих по улучшению или рационализации аппаратов и процессов.

Вывезти материалы удалось в тот же день. И теперь стол Лебедева был отгорожен этими коробками от остального пространства общей комнаты.

Домой Лебедев пришёл позже обычного и тут же получил выговор от жены:

─ Я на пятом месяце беременности, а тебя дома нет! Пошли погуляем, я уже собралась. Сейчас дочку соберу. Ужинать будешь позже. Всё равно еда уже остыла. Придём и разогреем. Будешь знать, что приходить домой надо вовремя. Пошли, пошли… я ещё не выходила на свежий воздух.

Лебедев спокойно поцеловал жену, погладил по голове дочь, надел тёплую шапку и сменил перчатки на шерстяные варежки. На дворе стоял суровый октябрь, который только и ждал, кого бы ненароком основательно подморозить.

─ Слушай, муж, – заговорила Ирина, когда они вышли на улицу. – Я почитала твои черновики отчёта по оловозаводу. Это что такое? Это действительно правда? Ты нигде там не ошибся?

– Да… как будто всё правда, если приборы не врут.

– Я только медсестра и много не понимаю в этих делах… Тем более я не радиолог… но… мне кажется, что с такой работы надо уходить. Единственный вопрос… кто будет содержать и кормить твою семью, когда ты преждевременно потеряешь трудоспособность? Ты же сам в выводах пишешь, что при таких условиях рабочий может находиться рядом с той печкой максимум 10 минут и при наличии респиратора. ─ Ирина недовольно хмыкнула и подняла воротник зимнего пальто. – Потом ещё про какую-то кучу отходов или шлама ты пишешь. Куча находится посреди заводского двора. Народ мимо ходит постоянно… ты говоришь о тонкой пыли, которая постоянно в воздухе даже при малом ветре. А замеры ваши показывают, что радиоактивность этой кучи на грани возможностей прибора… прибор иногда зашкаливает. Ты о семье подумал? Или тебя семья не касается?..

Лебедев шёл рядом с женой и упорно молчал. Для оправданий у него не было слов. Действительно, всё выглядело довольно мрачно.

Ужин в семье Лебедева прошёл в невесёлой обстановке. Так было уже много раз и всё по разным причинам. Субботу и воскресенье в эту неделю муж старательно выполнял просьбы жены, стараясь не раздражаться и не раздражать свою жену. И тут он решил, что письма из Латвии ему необходимо хранить только на работе. Только на работе!..

Во второй половине воскресного дня ему удалось съездить на Главпочтамт. Ему вручили два письма.

«Игорь, здравствуй! Здравствуй, Игорь! Воспоминанья мучают меня,
И я как слабая рабыня не знаю, что сказать отныне… Меня грызёт боль бытия…
Как будто я совсем не «Я». И ничего не понимаю, и как-то пламенно страдаю…
А, в общем, просто умираю… От боли в сердце… от тебя.
В законном браке с мужем верным скитаюсь я… томлюсь безмерно…
Не может он меня понять, не хочет, может быть, как знать…
А мне волненья не унять, А мне сомненья не изгнать.
И так приходится (как скверно! ) От одиночества страдать…
Если говорить правду, то не всё так сразу было плохо. Не стану я корить судьбу. Не стану злобно обижаться…
Я знала и счастье, я знала любовь, И были мы счастливые очень.
Волненье приходит подобное вновь, –Но верить ему ― нету мочи.
В такие безумные ночи мне лгали любимые очи…
Я долго любила, где можно страдать… Теперь не люблю, но страдаю опять.
Зачем грусть-тоска меня точит, судьба надо мною хохочет?
Она надо мною смеётся и шепчет: всё снова вернётся,
Что в Юрмале будут, как в Сочи, такие же знойные ночи…

До свидания, мой дорогой Игорь! Снизойди и ответь! Пожалуйста…»

Лебедев глубоко вздохнул, погладил слегка вспотевший лоб… вытащил из кармана платок и вытер лоб… положил платок в карман и… застыл в неподвижной позе.

– Молодой человек, – попросила откуда-то из другого мира пожилая женщина, – подвиньтесь немного, я доченьке письмо напишу. Она ждёт, моя дорогая…

Лебедев подвинулся и освободил место старушке интеллигентного вида. Старушка старательно принялась писать письмо и время от времени глубоко вздыхала. Лебедев поднялся со стула, отошёл к стене и, повернувшись к окну открыл второй конверт.

«Здравствуй, здравствуй, дорогой! Здравствуй милый и родной! Я с остервенением изучаю быт и его житейскую мудрость. Приходится признать, что я очень глупый человек. Я не могу многого понять в этом советском быту! Уже никаких хороших мыслей не хватает. Муж меня почти во всём игнорирует.

Пытаюсь снова изучать… Так, сколько можно изучать
Житейской мудрости глубины, себя тоскою изнурять
И прибавлять Ему седины?!
И в час ночной в немом молчаньи от одиночества страдать,
И в бесконечном ожиданьи огнём желаний изнывать?
Звезде покоя не сиять! Лишь потому, что не понять
Ему души моей мятежной, Пусть своенравной, но и нежной.
Я не живу, а существую… Не заточить любовь немую
Ему в законную печать, мечты полёта не отнять.
И в брачные святые узы не заковать свободной Музы!
В ночи и среди бела дня я верю… Ты поймёшь меня.

Игорь, дорогой! Ничего больше не приходит на ум. Стала уже дура-дурой…

Спаси хоть чем-нибудь меня от злого, страстного огня,
От быта, чёртовски глухого и от Него – почти немого.
Я умоляю – дай ответ… Терпеть такого – мочи нет!
Ох, Боже! Где мне приютиться, Чтоб вместе с сыном возродиться?!

Обнимаю тебя и целую! Твоя дурная-предурная Марго».

P.S.

Ой, подожди, дорогой! Я тебе ещё одно стихотвореньице дам в ручки твои нежные, в мысли безмятежные…

Не понимаю, что со мной?! Я вся в себе храню молчанье,
С твоими письмами домой иду, как с тайного свиданья…
Глаза блестят, горят огнём… Душа от счастия ликует…
А дома муж… но не о нём мечтаю я… пусть он тоскует.
Пусть злится он, пусть пьёт вино, пусть любит женщину другую…
Пускай всё так! Мне всё равно, я не люблю и не ревную…
Меня обидел он давно… А я обиды не прощаю…
Хотя прекрасно понимаю, что жизнь – не цирк и не кино.

Вот теперь —До свидания! Твоя бесконечно дурная Марго».

Часть 2

С пропиской в дома для сноса у дирекции института ничего не вышло, и теперь все почему-то обвиняли в этом Лебедева. Особенно возмущалась и даже злобствовала Мария Самуиловна Фурс. На каждом собрании и даже на учёном совете она злобно утверждала, что никакие дела у института не пойдут нормально, пока в его составе имеются сотрудники, которые не думают о коллективе и сплетничают в милиции.

Марию Самуиловну уже одёргивали и упрашивали, но любое её выступление на публике не обходилось без булыжников в адрес Лебедева.

Игорь Александрович невольно начал задумываться о том, как права Маргарита в своих требованиях сменить место работы. И он стал прислушиваться к предложениям о подходящей работе.

Помог случай. Соседка по квартире, где Лебедевы снимали комнату, и которой Игорь Александрович не раз помогал с подъёмом коляски на третий этаж, однажды обратилась к нему с вопросом.

– Вы ведь врач, как я слышала? Наш директор Филиала ленинградского «Объединения» пытается организовать врачебную или токсикологическую лабораторию для проверки новых пластмасс на вредность и безопасность. Он всем сотрудникам приказал подыскивать кандидатуру на роль заведующего лабораторией. Но эту лабораторию надо ещё организовать. Вы бы зашли к директору, поговорили. Это большое предприятие и там квартиры дают иногда.

На второй день Лебедев позвонил на предприятие и попросил разрешения встретиться с директором по поводу новой лаборатории. Встреча состоялась в самом конце дня. Директор филиала, худощавый и усталый человек с интересом и надеждой рассматривал Лебедева, критически оценивая его возможности. А потом неожиданно предложил:

– Давайте, Игорь Александрович, в течение 3-4 дней переходите к нам и начнём работать. Вначале, конечно, Вам в должности «исполняющего обязанности» нужно будет поехать в Ленинград, представиться Генеральному директору «Объединения», он должен дать «добро» и тогда я Вас официально оформлю в штат. Если же высшее начальство отвергнет Вашу кандидатуру, то я возьму Вас на должность заместителя начальника лаборатории. Вот такой расклад на сегодня.

– Прямо так решительно уволиться из института? – недоверчиво переспросил Лебедев.

– А чего медлить и резину тянуть? Вы мне подходите. Сразу начнём работу. А на вашем оловозаводе Вы скоро инвалидом станете. Там ужасные условия… и дирекция какая-то непонятная…

Жена восприняла известие с жаром замученной хозяйки:

– Иди хоть куда, лишь бы квартиру дали.

Командировка в Ленинград была запланирована на три дня. Заместитель Генерального директора «Объединения» Сажин долго и обстоятельно выяснял все жизненные ситуации Лебедева, между делом предложил рассчитать площадь круга и объём бочки по представленному чертежу и попросил рассказать о вредном влиянии ртути на организм человека. К обеденному перерыву Сажин устал от разговоров и попросил собеседника прийти завтра утром к 8-30 к нему в кабинет. Завтра он намеревался познакомить Лебедева с заведующим токсикологической лаборатории «Объединения» и присутствовать при разговоре о профильных направлениях будущей работы в новой лаборатории.

Во вторую половину дня Лебедев не нашёл ничего лучшего, как плотно пообедать и позвонить Маргарите по рабочему телефону в городскую поликлинику города Огре. По телефону ему ответили, что Маргарита Алексеевна на выезде и консультирует кого-то там в каком-то месте. Лебедев не запомнил ни название места, ни того, кого консультируют. И сразу же настороженно подумал: «Как же Марго там работает, когда везде столько непонятных слов и названий? Позвоню поздно вечером по домашнему телефону, когда она приедет домой».

Но и вечером домашний телефон у Маргариты был отключён. Тогда Лебедев принял решение, что завтра, как только завершит все дела в «Объединении», зайдёт в ближайшую почту и напишет ласковое письмо Марго. Женщину нужно было поддержать в её временных трудностях.

Разговоры и встречи с руководством «Объединения» прошли успешно. Кандидатуру Лебедева одобрили. Теперь ему необходимо было запасаться каталогами, заказывать лабораторное оборудование и набирать будущих сотрудников в количестве 4 человек. Было разрешено принять также четырёх лаборантов. На первое время этого было достаточно. Были определены и первые образцы полимерных композиций для токсикологического исследования.

В Новосибирск Лебедев вернулся в приподнятом настроении.

На Главпочтамте его ждало увесистое письмо из Риги.

«Ой, Игорь! Здравствуй, конечно, но всё равно «ОЙ!» В моей семье перемены. Не могу больше терпеть и развожусь. Да и как нам не разводиться, когда мы просто генетически чужие люди?

Он наплевал мне однажды в душу… Как "подобает" порою мужу…
Стряхнула любовь я как пыль с ладони и стали чужими мы в нашем доме.
Я не хочу с нелюбимым рядом молча лежать в потолок глядя…
Там ─ приласкает любой "дядя" под безразличным пустым взглядом.
Только такой мне "любви" не надо. Светит мне твой огонёк отныне,
Ты ─ моя боль и моя отрада, ты как источник воды в пустыне.

Не бойся, дорогой Игорь! Я не агрессивна… Скорее даже наоборот пассивна.

Просто душа вылетает напрочь и трудно силёнок набраться на ночь.
Ночью большие ждут испытанья и я готова сбежать в скитанья.
Размечтаться приеду к тебе о любви, о тоске, о судьбе,
Нашептать тебе в жарком бреду слов безумных и нежных приду.
Ну, а если сейчас захочу, быстрой мыслью к тебе прилечу
И навею таинственный сон… Ты встревожен? Ты рад? Ты смущён?

И снова не смущайся, мой дорогой. Здесь просто мечты без всяких действий, и даже любовь – без всяких последствий.

Пусть любовь или страсть… Или ложь!..
Ну и что ж! Ну и что ж! Ну и что ж!!
Я хочу повторить эту дрожь!
Вновь родиться при громе гроз!!
И всё-таки я жду твои послания,
Они ведь для меня – почти свидания…
Ты знаешь, я жива твоими письмами
И телом и душой и всеми мыслями.

Узнав о моём желании развестись, муж изматерил меня вдоль и поперёк и дважды сильно ударил кулаком по спине. Я теперь хожу немного скрюченная на левый бок. Но пытаюсь никому не рассказывать и не показывать ничего. Видимо, перелом ребра… Он бросил меня в квартире и теперь боится появляться здесь.

Стояла я тогда растерянной, казалось, было всё потеряно
И только позже мир стал сказкою, когда я повстречалась с ласкою…
Казалась мне любовь обидою, Теперь – сама себе завидую.
Ах если б с той любовью встретиться…
Но шар земной с улыбкой вертится…
Мне прошлое, порою, помнится,
Когда вдруг посетит бессонница.

P.S.

Игорь, спасибо тебе за хорошее письмо. Ты меня по-настоящему лечишь. Ты бы знал, как нужны мне твои письма! Даже Валерка замечает, что после письма я бываю добрая. Он у меня шаловливый. Недавно поразил меня. Я, говорит, уже четвёрку по поведению получил. Чего мне ещё добиваться? И это слова младшего школьника!

Игорь, теперь я чувствую эпоху перемен на своей спине. Я действительно настолько сильно изменилась, что в скором времени ты даже не сможешь узнать мои письма по стилю и почерку. Поэтому я, скорее всего, начну рисовать. Терпи, дорогой!

Твоя искалеченная Марго».

Организация новой токсикологической лаборатории оказалась совсем не простым делом. Лебедев просиживал целыми днями за изучением каталогов и рекламных буклетов для выбора оборудования и материалов для изучения пластических масс с точки зрения их безопасности для здоровья людей. По каталогам составлялись заявки и утверждались директором Филиала Грачёвым Иваном Ивановичем. Попутно нужно было искать новых сотрудников и лаборантов, писать служебные инструкции и разрабатывать технологические регламенты.

В процессе такой утомительной работы неожиданно выяснилось, что камеры для необходимой выдержки животных в парах или аэрозолях компонентов пластмасс вообще никто не изготавливает. Это нужно было сделать самим в своих механических мастерских. Лебедев тут же уселся делать предварительные эскизы этих затравочных камер и советовался с инженерами по поводу вентиляции, подогрева и других параметров воздушной среды внутри этих замкнутых устройств. Камеры должны быть сделаны из толстого витринного стекла, которое тоже нужно было разыскать и заказать официально через институт. И дела семейные так не кстати наслаивались на производственные заботы и… мешали работать.

С больной головой от избытка забот Лебедев неожиданно решил, что на работе можно сделать перерыв и написать письмо Маргарите. Написание писем помогало ему концентрировать мысли, и это качество было бы сейчас очень важным положительным моментом. Он решительно отодвинул от себя кучу бумаг и взял чистый лист бумаги.

«Здравствуй, дорогая Маргарита! – начал он письмо привычной фразой и тут же задумался. – Как-то тривиально всё у меня. Надо бы понежнее, поласковее… Но потом решил подправить уже готовое письмо немного позже. – Вот так, Марго… Собираю по кусочкам лабораторию. Много заказов делаю, но до их исполнения пройдёт много времени, а работы нужно начинать как можно быстрее. Подал заявки в мединститут на двух врачей, то же самое ─ в одно из медицинских училищ на двух-трёх лаборантов, и то же самое – сделал заявку в университет на двух химиков. Всё это может состояться только к концу учебного года. Хочу попробовать позвать Ларионова. Помнишь в нашем спортлагере он с копьём всё бегал и бегал, бросал и бросал. Кое-как остановили парня. Его куда-то в Павлодар распределили. Возможно, сумею его найти и привлечь к работе.

Сейчас приспосабливаем одну большую комнату для содержания крыс и мышей, а вторую, маленькую ─ для лаборатории. Переделываем вентиляцию и отопление. Животным не нужно много тепла, им нужна прохлада. Делаем стеллажи для будущих клеток.

Заново листаю все конспекты по гигиене труда и токсикологии. Литературы мало в этой области».

Лебедев перечитал начатое письмо и снова задумался: «Какое-то время неудачное, – сморщился он. – Плохо всё получается. Такое письмо не годится… Женщина в трансе, в заботах, в переживаниях… Письмо по стилю не проходит для Марго. Ей надо что-то поласковее, потеплее… Зачем ей знать мои трудности с лабораторией? У неё и так проблем хватает…»

Письмо было отложено, тем более, что в его кабинет уже стучали…

Создание новой лаборатории оживило активность всех сотрудников в институте и принесло много хлопот отделу снабжения. Некоторые завлабы упрашивали Лебедева включить в его заявки свои потребности, так как отдел снабжения совсем заснул и много месяцев почти ничего не делает для института. Лебедеву не было возможности ожидать активности пожилого человека и одной его помощницы, поэтому ему самому пришлось ездить по предприятиям, заключать договора, покупать по чековой книжке сырьё, оборудование и материалы… а также выполнять заказы механической мастерской, где уже приступили к изготовлению стеллажей для клеток с животными.

Скоро можно было уже начинать понемногу покупать и завозить животных, которых Лебедев по предварительным договорённостям выпросил у мединститута и некоторых институтов Академгородка. А ещё недельки через две можно будет уже сообщать в головной институт о готовности лаборатории к исследованию первичных токсикологических параметров какого-нибудь конкретного пластика.

В составе лаборатории уже был начальник и три лаборанта.

Голова Лебедева была забита множеством разных забот. Целый месяц он не был на Главпочтамте. Но как-то всё же выкроил два часа в воскресный день и посетил почту.

Оператор почтового отдела вручила ему пять писем с явной завистью, но вслух ничего не сказала.

«Господи! – прошептал про себя Лебедев, получая письма, – когда же я всё сумею прочитать, осмыслить и ответить?..»

Он уселся на свободное место за общим столом, разложил их по датам и скрыл первое письмо.

«Здравствуй, Игорь! Спасибо тебе, дорогой, за советы. Мы начали в детских учреждениях развешивать полотенца, смоченные отваром пихтовой хвои и капать на них несколько капель пихтового масла. Среди детишек стало меньше сопливых, они меньше кашляют. Большинство родителей одобрили эту инициативу, но были и такие, которым не нравится запах скипидара, на котором готовят пихтовое масло. наверное, нам скоро запретят это самовольство по «порче» казённых полотенец. придётся перейти на марлю или бинты.

Работаю и думаю о тебе. Думаю о тебе и работаю.

Чтобы в твоих объятьях, задохнуться б в сплетеньях тесных,
Чтоб не слышать твоих проклятий, знать владык не земных, а небесных!
Я всегда по утрам тоскую. Писем жду и не вижу света…
Мне её бы, любовь земную, ну, а ей бы медаль за это…
Жить бы в меру, дышать бы ровно, наслаждаться б одной любимой…
Просит смертный у Бога скромно, просит сбыться мечте единой…
И бежать по волнам бы Детства… Любоваться лазурью неба…
Но куда от тебя мне деться? Эликсир бы покоя, мне бы!
Мне бы только простор полёта, Мне бы только летать, как птице…
Знали б вы, как пожить охота!.. Только жизнь нам такая снится.
Только мы о такой мечтаем, смотрим фильмы, читаем книгу…
Всё мы знаем, всё понимаем… Ну, а видим – святую фигу.
Успокой свои ритмы, милый. Не трясись от идей высоких,
Всё равно, ведь, не хватит силы, а скорей, с тебя выжмут соки.
Ну, живи, наслаждайся в меру с самой лучшей из лучших женщин…
Не грусти! И гони химеру… Обожай своих братьев меньших.
И арапы всегда найдутся… У них очи чернее ночи.
И арапы всегда смеются… Нам без них невозможно очень!
А на сердце тоска и камень.
Одиночество. Скука. Вьюга.
А в глазах моих страсть и пламень…
Не хватает мне только друга.

До свидания, дорогой Игорь! До свидания… Спокойной тебе ночи с глубоким, тихим сном». Твоя мечтающая Марго».

Лебедев тут же взял беленькую открытку и написал иронически:

Не хватает медведей белых,
Семи баллов и чёрной кожи…
Соки пей и следи за телом,
Не ешь мяса! – избави Боже!
Уже ночь. Спать иду без песен.
До свиданья! Спокойной ночи!
Черепок мыслишками тесен…
Я целую… Но ты… Не очень…

Он вложил открытку в распечатанный конверт и аккуратно его закрыл снова. «Это пригодится для ответного письма, которое мне придётся писать ночью», – подумал он и не торопясь взял другой конверт.

Медленно развернув сложенные листы второго письма, он стал неторопливо читать.

«Привет из Риги! Здравствуй, дорогой Игорь! У меня сейчас продолжительная специализация в Риге. Нас готовят для работы на скорой помощи. Там почему-то никто не хочет работать, и в Риге катастрофически не хватает врачей скорой помощи. Наверное, там просто тяжело работать. Естественно, там беспокойно, ответственно и физически иногда трудно. Потому там большинство временных врачей, которые при любом удобном случае уйдут.

Валерка с бабушкой… приехала мирить нас с нашкодившим мужем. Живу по пять дней в неделе в общежитии. Народу много, все интеллигентного вида, но общаться, практически, не с кем. Вот такой народ… Просто удивительно, но так… Много узнала чисто прибалтийского. Приходят на званый вечер со своими бутербродами, едят их и постоянно нахваливают.

Муженёк мой так и не показался ни разу, не извинился. Я уже хожу с прямой спиной, но бок иногда всё же сильно побаливает. Резких движений не делаю и хожу плавно, как лебёдушка. Жить, конечно, можно… если сильно захотеть… Но крепимся понемногу. Специализация отвлекает от плохих и грустных мыслей. Но всё равно мысли о тебе не дают мне покоя.

С моим супругом кареоким
Меня не радует житьё…
Я нажилась… и получила
(С красивым, стройным и высоким)
И заработала своё…
Коль голова его ума
Полна, как нищего сума,
Я не виновна. И врачи
Таких не думают лечить…
И тут хоть плачь и хоть кричи,
А не поможет… Так молчи,
И знай, что каждому одно
На свете счастие дано.
Так где же? Где же? Где оно?!
Смотрю аж десять лет в окно…
А за окном… темным-темно…
Пока, Игорёк ты мой небесный!
В порывах страсти и тоски
Я новый день съедаю пресным,
А соль беру из слёз своих.

Целую! Целую! Целую! И не отговаривай меня…»

Лебедев закрыл глаза и опустил голову. Постороннему наблюдателю могло показаться, что у этого молодого, сильного и красивого человека произошла неожиданная трагедия, которая сразу сделала его слабым и беспомощным. Встряхнув временное оцепенение, Лебедев осторожно открыл третий конверт.

«Игорь, милый! Ты пишешь, что у тебя уже появились седые пряди волос и тебе уже нельзя считать себя молодым. Брось эти дурные мысли!! Не смей!!!

Ах, Игорь! милый мой, родной! Не верю, что ты с сединой!
Ты просто пошутил со мной. Всегда ты в памяти моей,
Как тот мальчишка детских дней…
Мне как-то странно представлять, как буду нежно целовать,
Ласкать твою седую прядь… И гладить (после той тоски)
посеребрённые виски… И серебро твоих волос
Мне будет дорого до слёз!..

Дорогой мой Игорёчек! Отвлекись от невесёлых мыслей. Для твоего отвлечения расскажу тебе о нашей специализации.

Нас уже начали обучать управлять РАФиком. Говорят, что «на всякий случай». Вдруг что-нибудь случится. А что конкретно может случиться – не говорят. Я понемногу тупею, дурею на этой специализации. Мы в институте уже на четвёртом курсе знали всё досконально, почти наизусть. Единственно, чего не было, так это курсов шоферов-любителей. Из нас врачей готовили, а не извозчиков. Вот так, в своей новой тупости я сообразила, наконец, что все врачи являются военнообязанными. Весело было. Начинаю понимать, что когда наступит «в случае чего», то мы будем первыми, как комсомольцы первых пятилеток.

Вчера был новый «трюк» – нас начали обучать пересадкам кожи. Не знаю, зачем нам эта премудрость, но было интересно. Я с полным вниманием слушала каждое слово… хотя уверена, что это мне никогда не пригодится. Я же детский терапевт, а не хирург.

У нас с тобой много нового: у тебя – новая лаборатория, а у меня – новая и совершенно необычная специализация.

Ну, до свидания, мой старичочек! До свидания, дорогой Игорь! Не болей и не надорвись со своей лабораторией. Нам ещё нужно встретиться. Твоя слишком и даже непозволительно умная Марго».

P.S. Что за время такое? Война в Южном Вьетнаме, потом в Северном Вьетнаме, потом гражданские войны в Лаосе и Камбодже… Столкновение СССР и США в Индокитае. США массированно бомбардируют Северный Вьетнам. Американцы ищут северовьетнамцев и уничтожают их. И никто не вмешивается в такую всемирную бойню со смертельным исходом. И в эти времена мы живём. Ничего меня не радует. Не радует!! Я за мир во всё-ё-ём мире».

Лебедев аккуратно сложил прочитанные письма в карман, огляделся по сторонам, как будто боялся слежки за собой… На сегодняшний день для него уже хватило эмоций. Было как-то тяжело, не по себе… и он почему-то почувствовал себя виноватым. Оставшиеся два письма он решил прочитать на работе… однако тут же передумал и резко вскрыл четвёртый конверт.

«Ничего тебе не стану писать! Сам думай о моих невысказанных мыслях!! Сколько раз я могу приходить на почту, где нет твоих писем?! Ужасный деспот!

Ну, так и быть! Поздороваюсь! Здравствуй, Игорь! Сразу перехожу к делу: ты когда в отпуск собираешься? Если надумаете ехать на Рижское Взморье, то я могу позаботиться о квартире для вас всех. У меня теперь в Риге много знакомых появилось. Но я не люблю появляться на Взморье. Там слишком много толстых и некрасивых людей.

Моя душа смотреть стыдится на обожравшиеся лица…
Лежат на взморье горы эти – не разобраться в силуэте.
Ну, разве можно столько жрать?! –Ведь люди будут вымирать,
Коль смысл всей жизни лишь в еде. – не миновать большой беде!

Ой, дорогой! Я тут, наверное, резковато сказала. Извини, хотя это правда. Буду в дальнейшем поласковее…

Пусть знаем мы друг друга мало… В любви друг другу не клялись,
Но я стихов Вам написала на всю оставшуюся жизнь.
Пусть Вы не ждёте их с волненьем, но Вы поверьте, что они,
Оставят память без сомненья, на все оставшиеся дни.
Пускай душа моя утратит ещё всё раз… А я не прочь…
Любви и нежности нам хватит на всю оставшуюся ночь.

Ты понимаешь, о чём я мечтаю, дорогой ты мой? Ой, Игорёк ты мой затридевятиземельный! Едем смотреть пересадки кожи! Прощай до завтрашнего письма… До свидания, до обнимания, до понимания… Пока!

Твоя специализирующаяся Марго».

Лебедев решительно встал, сложил письма в карман пиджака и направился к выходу из почтамта. Пятое письмо осталось непрочитанным. Эмоции переполняли его сердце. И в этих эмоциях было больше горькой жалости, сожаления и обиды, чем любви. Он чувствовал, что страдает от таких писем.

Автобуса пришлось ждать чуть ли не 20 минут. Всякие мысли лезли в голову и нагло тревожили все органы в организме. Сев в автобус, Лебедев беспокойно полез в карман и вытащил непрочитанное письмо. Но читать письмо было неудобно: автобус трясло, а в салоне было слишком мало света. Письмо снова отправилось в карман ждать своей очереди. И только придя домой, поужинав и приняв на себя порцию критики своей жены, он вышел на лестничную площадку и решился прочитать последнее письмо.

«Ох, Игорь! Как мы далеко! Как жажду я твоего взгляда… Умираю без твоих писем. Дорогой… напиши…

Я ни на что не претендую… Ни на любовь твою святую,
И ни на это, ни на то… Живу мгновеньем… но за то,
Что я с тобою до зари… – мне свою душу подари!
Нет! Как ты мне не говори не устарели алтари,
И если я, порой, молчу, совсем не значит, что хочу
Быть жалким призраком Земли. И если места нет Святыне,
И если мне не быть Богиней… Твоих надежд, твоей мечты, –
Не трать напрасно время ты. Я не стремлюсь к другой вершине,
Я не способна быть рабыней земной никчёмной суеты.

Всё, дорогой! Не могу больше писать. Совсем нервы расшатались. Не хочу свои письма поливать слезами. Обнимаю тебя и осторожно целую. Спокойной ночи тебе, дорогой!

Твоя осторожная Марго».

В начале сентября пришли ответы по запросам в мединститут и медучилище. Вопрос о двух врачах и двух лаборантках решился положительно. Лебедев невольно обратил внимания, что письма внутри города шли к нему дольше, чем письма из Риги. Но это быстро забылось.

Теперь у Лебедева прибавилось забот по обучению новых сотрудников и лаборантов. А в начале октября пришли два химика-аналитика из университета. Один из них через неделю знакомства исчез и более не появлялся. Но и без этого «товарища» лаборатория начинала приобретать более солидный вид.

Из Ленинграда уже пришли ёмкости с новым пластиком, который назывался поливинилацетатные дисперсии. По первичным тестам продукт обещал быть замечательным товаром народного потребления. Из него можно было готовить клей, краски, облагораживатели для тканей и дерева… и многое другое. Лаборатория начинала свою нормальную научно-исследовательскую работу.

Очередное письмо из Риги немного озадачило Лебедева.

«Здравствуй, недальновидный ты мой Орфей! Впервые на тебя сержусь, но деликатно. Не пиши мне такие энергоёмкие стихи! Не пиши! Нам не нужны революции. Достаточно, что с диктатурой пролетариата мы мучаемся почти целый век. Всю страну измордовали.

Пусть поэзия будет лёгкой. Пусть каждый встречный-поперечный прочтёт твой стих и спокойно отойдёт в сторону. Однако же, в противном случае, для людей с высоким интеллектом твои стихи могут стать опасными.

По себе знаю, вижу и чувствую. Прошу, не давай читать никому это стихотворение. Не публикуй нигде. Пусть оно станет моим талисманом. Конечно, прошло более пять лет, как ты мне его подарил. За это время я пережила целую эпоху приспособлений, малых и больших стрессов, рождение сына… и я чувствую, что он скоро станет единственной опорой в моей, прямо скажу, несчастной жизни. Но я пережила возрождение духа, что бывает не часто в нашей жизни. Это мне придаёт силы и разум.

Одно твоё стихотворение круто изменило мою жизнь. Конечно, приходится признаться, что почва в моём сердце оказалась благоприятная для взрыва от плохого быта. Но всё же… Не пиши больше таких взрывных стихов. Людям нужен мир, спокойствие, и ласка.

Предполагаю, что твои взрывы эмоций у тебя случились из-за больших проблем с организацией лаборатории. Вот ты и взорвался в письмах ко мне. Последнее стихотворение отличное и даже очень значимое… Его обязательно оценят в народе. Но оно стоило тебе слишком большой энергии. Тебе нужно сохранить силы для своей работы… сохранить себя для семьи и детей. У тебя уже две дочки появилось, как я могла догадаться.

Игорь! Дорогой ты мой человек. Как это не страшно для меня, но я уже понимаю, что тебе сейчас не до меня. Ты на грани срыва, и даже взрыва. Я сама… Слышишь, сама!.. предлагаю тебе прекратить переписку со мной, дурёхой! А себе самой я приказываю не писать любимому человеку – для его здоровья и разума. Как тяжко даются такие решения! Как тяжело…

Я погасила интерес… (теперь спокоен ты),
Чтоб не вознёсся до небес от мнимой красоты,
Чтобы спокойней и ровней стал сердца чёткий стук,
Не ускорялся бы вдвойне на посторонний звук…
Чтоб не сиял так блеск очей, – не заподозрил друг,
Чтоб не заметил взгляд ничей
Тот трепет нежных рук.
Чтобы прочтя стихи мои, не возмущался всё ж…
Чтоб пальцы тонкие твои не отбивали дрожь.
В негодовании таком чтоб ярость скрыть сумел…
Чтоб отругал меня тайком, за то, что сам был смел…
Чтоб писем медленных твоих спокойнее ждала,
Чтоб я писала за двоих и за двоих жила…
Чтобы понять могла сейчас, что лишних нет минут…
Что тебе дорог каждый час и не до писем тут…
Я в электричке… (хоть мороз, хоть дождь – мне всё равно),
Под равномерный стук колёс пишу, смотря в окно…
И тебя мысленно зову: приди, приди скорей,
Жену чужую, как вдову, дыханием согрей…
С ней раздели своё тепло и ласку раздели,
Пусть будет на душе светло до утренней зари!..
Пройдёшь по утренней заре и обретёшь покой…
Ты, верно, не такой, как все… Ты, знаю, не такой…

Твоя поучающая Марго.

P.S. А про Ларионова скажу – это ласковый нахал, индивидуалист, если только не полный паразит. Он постоянно спорит, как будто что-то знает больше всех. Но это не нормальный спорщик, а махинатор. Нормальный спорщик ищет аргументы, а твой Ларионов ищет только эмоции. И кстати, он у меня дважды в спортлагере занимал деньги и не отдал. Суммы, конечно, мизерные и я о них и о Ларионове сразу забыла, но твоё напоминание об этом человеке воскресило в моей памяти его порочную натуру. Будь осторожен. Я бы такого не позвала в свою компанию».

Но Лебедев не обратил особого внимания на негативные мнения Марго о Ларионове. Ему срочно нужны были сотрудники. По телефону он узнал в Омском мединституте место распределения своего хорошего знакомого Ларионова, которого он хотел принять на работу. Но в институте было известно не многое: Ларионова Петра Ивановича распределили в город Павлодар, а куда конкретно – такого никто не знал. В Павлодарский Горздрав полетело письмо от института. В скором времени от Ларионова пришло письмо.

Получив письмо, Лебедев не мог поверить, что у его знакомого такой плохой почерк. Но все слова удалось прочитать. Ларионов работал на санэпидемстанции и попутно преподавал в медицинском училище.

«Похоже, что Петька время даром не теряет, ─ подумал Лебедев. – Зарабатывает деньги по мере возможности». Это обрадовало Лебедева, и он с большей уверенностью написал почти другу обстоятельное письмо с предлагаемой для него работой. Письмо отослали в тот же день.

К октябрю месяцу в токсикологической лаборатории Новосибирского Филиала было уже 9 человек. Из мединститута распределили двоих врачей, но пришёл только один Иван Щербак, из университета распределили тоже двух химиков, но пришёл только один Юра Голиков, из медучилища выделили одного фельдшера Валю Миньчук, и она пришла… Несколько позже появилась подруга жены Синицина, которая разругалась со своим начальством в прежнем институте и срочно уволилась… и, наконец, появилась виварщица по уходу за животными, что сразу сняло напряжение со всей лаборатории. Теперь уже можно было реже назначать помощников в виварий из сотрудников лаборатории. В последние дни ноября месяца из Павлодара приехал Ларионов, сумевший быстро и безболезненно уладить дела по своему отъезду ранее положенного по распределению срока.

Так что наступающий Новый 1971 год грозил стать более спокойным и продуктивным. К экспериментам могли уже подключиться новые сотрудники… Уже несколько месяцев Лебедев с тремя лаборантами изучал поливинилацетатные дисперсии и их составные компоненты по отдельности.

У цельного продукта средние смертельные дозы даже не определялись, то есть этот продукт был совершенно безвреден для теплокровных животных. Его можно было разрешать к применению в широкой бытовой практике. Но оставалось оценить отдельные составные компоненты продукта, чтобы разработать безопасные производственные регламенты для рабочих, контактирующих с этими компонентами. Это можно было бы поручить доделывать Щербаку и Ларионову. Но ни у того, ни у другого не было никакой квалификации в токсикологической практике и экспериментаторских навыков, поэтому с каждым сотрудником Лебедеву приходилось выполнять опыты совместно и потом вместе обсуждать и обрабатывать результаты.

Гораздо проще было с Юрой. Он был настоящим химиком-аналитиком и у него не было никаких вопросов по выполнению работ. Даже наоборот, он иногда подсказывал Лебедеву некоторые особенности аналитической оценки продуктов «Объединения» для их авторитетного представления в контрольных санитарных органах. Чувствовалась капитальная университетская подготовка специалиста. Это было серьёзным оптимизирующим фактором, и у завлаба общее высокое нервное напряжение по организации лаборатории постепенно снижалось и уступало место размеренной плановой работе. Действительно, наступающий Новый год обещал быть более спокойным. Однако всё равно, в предстоящие Новогодние праздники нужно было приходить в институт, смотреть за животными, давать им корм и воду и не прерывать длительный хронический эксперимент по воздействию паров компонентов дисперсий. Это необходимо было для подтверждения безвредности продукта при его ежедневном воздействии на теплокровные организмы, в том числе и на человека. А для этого нужно было составить расписание сменных посещений лаборатории в праздники и довести это до сотрудников, охраны и утвердить у директора филиала.

– Игорь Александрович, – Иван Щербак вяло подошёл к своему заведующему, – Вы мне не дадите неделю отпуска до праздников и неделю после праздников? У меня жена в родном городе Сумы уже письма пишет угрожающие. Мол, я теперь в лес часто хожу… Там, говорят, разбойники появились, которые грабят и насилуют. А мне, мол, только того и надо. Игорь Александрович, подпишите мне заявление на отпуск без содержания…

– Ну… Иван Борисович… у нас же эксперименты идут… даже в праздники будем приходить… – Лебедев затруднялся в рациональном ответе своему сотруднику. – Конечно, если такие угрозы от жены, ─ согласился Лебедев, ─ то придётся Вас отпустить.

Заявление на необычный отпуск было подписано, хотя директор филиала Грачев вызвал Лебедева на беседу.

– Уважаемый товарищ, завлаб, – улыбаясь заговорил директор. – Ваш Щербак с первых минут работы внушает мне опасения. Выскажу откровенно и прямо несколько вопросов: почему жена в Сумах, а он в Новосибирске? Почему он учился именно в Новосибирске, а не поближе к родному городу? Уже этих двух вопросов достаточно, чтобы задуматься. Пока Вы думаете над первыми вопросами, ответьте на главное: как с ПВА дисперсиями? Можно их выпускать в продажу? В головном институте уже готовы выпускать продукт в малотоннажном производстве.

– Да, Иван Иванович, можно. Соответствующие материалы мы оформим сразу после окончания хронического эксперимента. Он по плану завершается в феврале месяце, поэтому в марте мы всё сделаем окончательно…

– Я перебью Вас, Игорь Александрович… Материалы нужно сделать в феврале. Уже сейчас выясняйте все тонкости для получения разрешений на выпуск продукта в промышленных масштабах. Уже сейчас знакомьтесь с теми, кто разрешает… Если нужно, то поезжайте в Москву для выяснения этих вопросов лично, без передаточных звеньев. Наш продукт очень важен в народном хозяйстве. Это экономика и даже немного больше. – Директор сделал паузу, посмотрел ласково на своего сотрудника и произнёс, – а теперь позвольте Вас выпороть жгучей крапивой. Вы почему всё делаете своими руками и приходите даже в субботу, чтобы доделывать что-то там? Это задача ваших подчинённых. Вы должны заниматься более важными проблемами, например, получать разрешения на выпуск продукта, получать сертификаты… направлять и подправлять работу сотрудников. Мы работаем для производства продуктов в больших масштабах. Руководителям нельзя отвлекаться от главных задач.

– Иван Иванович, – начал оправдываться Лебедев, – у моих сотрудников нет никакого опыта, приходится помогать, доделывать, а кое-что и переделывать заново… за тем же Щербаком.

– Подготовьте их для специализации в Ленинграде. Там же давно работает токсикологическая лаборатория Данишевского. Пусть учатся. Две недели… на большее не рассчитывайте. Если не научатся, то их придётся уволить. Нам нужны деловые сотрудники… Назначим условно специализацию на начало марта следующего года. Там будет немного полегче и не с таким напряжением будут требовать разные документы.

Разговор с директором Филиала «Объединения», как это не странно было осознавать самому Лебедеву, снял с него огромную долю озабоченности. Его охватила жажда нормальной плановой деятельности без второстепенных размышлений и отвлечений. Он решил послать в мединститут только что принятую Инну Синицину для консультации по вопросу определения признаков нарушения беременности крыс при длительном воздействии химических веществ в малых дозах. Это могло стать хорошим аргументом в доказательстве безвредности или вредности конкретного химического вещества, с которым людям придётся контактировать долгое время.

В мединституте уже много лет существовала кафедра эмбриологии. Уж там-то должны были знать все тонкости этого вопроса. Новый сотрудник Иван Щербак хорошо отзывался о профессоре кафедры Субботине, кажется, Михаиле Филимоновиче.

На следующий день Синицина была откомандирована в мединститут на два дня. А Лебедев по-прежнему обучал Ларионова и Щербака токсикологическим методам на примере уже ведущегося хронического эксперимента на мышах и крысах.

– Ой, ой, ой, мой дорогой завлаб, – весело подкатила к Лебедеву Синицина на правах подруги его жены. – Ой, ой расскажу… Познакомилась я там на кафедре с сотрудницами Субботина. Они все иронично высказываются о своём шефе, как это ни странно. А о Щербаке… тоже информацию накидали просто так… Мать Щербака приезжала когда-то в юности к Субботину на консультацию. Она хотела родить девочку, но беременность не наступала. Вообще история более длительная. Она, эта самая мать Щербака, консультировалась вначале в Крыму во время отдыха, заезжала в Симферопольский мединститут. Там ей посоветовали обратиться в Новосибирск, так как Субботин уже защитил докторскую диссертацию и намеревался заведовать кафедрой эмбриологии. Они там знакомы кафедрами чуть ли не с детства. Ну так вот… после консультации с Субботиным беременность наступила, но женщина родила мальчика.

Сотрудницы утверждают, что эту историю они знают от самого Щербака. Он все шесть лет учёбы приходил на кафедру, шушукался с шефом, потом, мол, с нами болтал безудержно. Им кажется, что шеф натаскивал Щербака по трудным для него предметам. Учился он средненько. Но вступил как-то в партию. Наверное, шеф и помог ему. А партийному студенту никогда двойку не поставят. Ну, так вот, они говорят… Посидели мы вот так, подумали и стали называть Щербака «Ванька Щербак от отца Бориса». На всякий случай, чтобы не спутаться. Сама, мол, можешь представить, каким был наш шеф двадцать два года назад. Зверь зверем… всё могло случиться.

– А конкретную методику они посоветовали или нет? – Лебедев теребил карандаш в беспокойной руке.

– Нет. Всё, говорят, будем делать классически: оценивать сам эмбрион за 3-4 дня до рождения.

– Эта методика известна давно-предавно и затратная весьма. Значит, ничего нового не появилось?

– Пока нет, не появилось.

В тот же день в Ленинград полетело письмо с просьбой проконсультировать по вопросу эмбрионального теста на вредность продуктов.

Перед Новым годом Лебедеву удалось забежать на почту. Там было одно письмо от родителей, письмо из лаборатории Данишевского и одно – от Маргариты. Лебедев почти судорожно открыл письмо из Риги.

«Здравствуй, деспот! Я решила тебе не писать и не отвлекать тебя от важного дела… и не пишу, а только поздравляю с Новым годом. Уж это, надеюсь, не отвлечёт тебя и не расстроит нервы… не помешает мыслить и работать дальше.

«Позвольте мне на этот раз поздравить с Новым годом Вас!
И пожелать Вам, не спеша, что жаждет дерзкая душа.
Желаю Вам всех благ земных! Желаю радости, веселья,
Слиянье духа душ двоих без отвращения похмелья!
Желаю Вам здоровым быть, и в окружении здоровом
Год старый с честью проводить, и, улыбаясь, встретить Новый!
Пусть Ваши сбудутся мечты и сокровенные желанья,
Пускай и лики Красоты чаруют Вас без покаянья!
Желаю Вам дерзать в науке с любовью, радостью, без муки,
Но иногда бросать от скуки в мои протянутые руки
Кусочки знаний, что меня интересует в свете дня!
И месяцами не молчать, на письма тоже отвечать!
Бокал шампанского большой за Вас с улыбкой поднимаю…
И Вы поднимете, я знаю… Ну-с!.. С новым счастием, друг мой!

Твоя бесконечно волевая и терпеливая Марго».

Лебедев аккуратно, даже бережно сложил листки письма и осторожно вложил их в конверт. «Наверное, отвечу, – подумал он, представляя смеющуюся Маргариту на втором или на третьем курсе. – Отвечу. В праздники будет время…»

А родители звали к себе не праздники… даже не догадываясь, что до окончания хронического эксперимента на животных их сыну вообще невозможно уехать их города.

А в письме из Ленинграда один из сотрудников лаборатории Данишевского писал о возможности контролировать патологию беременности крыс по гормонам и ферментам в моче. Но никто толком не представлял, как получить эту драгоценную мочу у крыс. И вопрос снова повис в воздухе.

«Придётся думать и ломать голову, – прошептал про себя Лебедев и сложил письма в портфель. – Никто ничего толком не знает. Везде нужны пробы и ошибки. А сроки-то жёсткие».

На ближайшем лабораторном совещании был поставлен злободневный вопрос: как собрать мочу крыс для анализа? Все смутились, кроме Юры. Он тут же набросал эскиз садка для крысы, а под этим садком обозначил корытце, куда могла стекать столь драгоценная в эксперименте жидкость.

Эскиз вызвал разночтения и непонимания у Щербака и Ларионова. Один утверждал, что моча будет испаряться и концентрация веществ станет другой, неестественной, а Ларионов вообще не понимал, как можно работать с несколькими каплями жидкости. Синицина только шутила и улыбалась, глядя на Щербака. А Лебедева вдруг озадачил вопрос: каким образом в университете достигают такого вольного и целенаправленного мышления у своих студентов, какое только что продемонстрировал Юра Голиков. И почему в мединституте никак не вырастает мыслителей?

Эскиз Юры приняли за основу, и механическая мастерская принялась соображать, каким образом выполнить такое задание из органического стекла и сразу в десятке экземпляров. Плод размышлений был тяжелым, и начальник механической службы Семён Петрович тихо попросил у заведующего лабораторией литр спирта «для промывания мозгов, которые засорились от тяжелых раздумий».

Дела в лаборатории токсикологии становились всё более профессиональными и захватывающими. Иван Щербак научился всё же аккуратно обращаться с мышами и крысами и даже освоил внутрижелудочное введение крысам изучаемого вещества. Большие руки Ивана как бы даже мешали тонкой работе токсиколога, и Синицина часто поднимала Щербака на смех в своих шуточных и незлобных каламбурах. Но самому Лебедеву постепенно становилось ясным, что у Щербака страдает тонкая ориентация движений и что для тонкой и ответственной работы токсиколога Щербак совсем не подходит.

С Ларионовым тоже было не совсем ладно. Он поменял свою квартиру в Павлодаре на квартиру в Новосибирске. Обмен оказался не вполне удачный, и Пётр постоянно был озабочен своим длительным доделыванием квартиры до нужного для его жены образца. Жена его оказалась капризной и взбалмошной женщиной, постоянно его ругала и обвиняла во всех смертных грехах. Хорошо, что она быстро нашла себе работу бактериолога, и это скрасило немного семейную жизнь Ларионова.

Но в квартире у Ларионовых оказалось много недоделок, и Пётр часто обращался к своему начальнику дать ему «пузырёк» спирта, чтобы слесаря починили у него подтекающий кран или подвесили карнизы для штор, или установили какой-то стеллаж. Но с ежедневными заданиями по работе Ларионов справлялся, хотя делал всё очень медленно. Это тоже не прошло мимо внимания Синициной, которая часто в шутливых разговорах называла Ларионова черепахой или тормозом.

Хуже было с самой Синициной. Она вообще ничего не умела делать руками, боялась крыс и мышей и всё больше стремилась принять роль командира над лаборантами. В этом плане она преуспевала, и лаборанты выполняли за неё весь объём дневного задания. Складывалось впечатление, что Синицина явный и бесспорный заместитель завлаба, и со временем, некоторые лаборантки приходили к ней отпрашиваться с работы по разным причинам.

Но работа в лаборатории всё же шла по плану и у заведующего не было пока оснований бояться за срыв сроков подачи полного отчёта в конце марта месяца.

Новый год отмечали всем институтом сразу в «соседней столовой». Слово «соседняя столовая» вызывало у многих нездоровый смех, поскольку рядом с институтом в округе пяти километров вообще не было никаких общепитовских заведений, за исключением внутренних столовых на двух соседних заводах. Своя же столовая была небольшой и сотрудники обедали там в две смены по расписанию.

Подходящее помещение нашли в каком-то кафе, название которого ни Лебедев, ни его сотрудники даже не запомнили. Это знала только Синицина, которая неожиданно и негадано оказалась в группе организаторов Новогоднего праздника.

Из выступлений директора и его заместителя Зенкова, Михаила Петровича, Лебедев неожиданно узнал, что в Филиале «Объединения» выполняется два оборонных заказа, о которых никогда не было разговоров. Там изучали и нарабатывали два вида пластиков, которые обещали «переворот» в некоторых областях. Но, по всей видимости, до «переворота» было ещё далеко и потому всем сотрудникам этих двух лабораторий как директор, так и его заместитель желали отчаянных творческих успехов.

Про лабораторию токсикологии тоже упомянули, и Лебедев неожиданно узнал, что предварительные результаты его лаборатории дали основания Данишевскому в Ленинграде заранее предсказать полную безвредность поливинилацетатных дисперсий и оформить временное разрешение на их малотоннажный выпуск для строительных целей. Уже к февралю месяцу «Объединение» взяло на себя обязательство выпустить несколько сотен тонн и даже заключило договор с мощной строительной компанией.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.