Борис Батыршин
Клык на холодец

© Борис Батыршин

«Когда-то темный и косматый зверь,

Сойдя с ума, очнулся человеком Опаснейшим и злейшим из зверей Безумным логикой

И одержимым верой.»

Максимилиан Волошин.

Пролог

Апрель 2054 года. Незадолго до событий, описанных в первой книге цикла.

Людской поток на тропе от смотровой площадки к Главному зданию МГУ, не иссякает до самой ночи: ходят золотолесцы, спешат на рынок фермеры с ручными тележками, челноки ведут в поводу осликов и мохнатых, низеньких вьючных лошадок. Студенты и сотрудники Университета приходят полюбоваться панорамой Леса. Задерживаются возле лотков со съестным, беседуют с торговцами и скучающими золотолесцами. Стайки экономно одетых студенток щебечут, уговаривая охранников позволить осмотреть удивительное древесное поселение. Те привычно отшучиваются, отпускают недвусмысленные намёки. Девицы в ответ хихикают, строят глазки, давая понять, что они отнюдь не против более близкого знакомства.

Трое мужчин устроились возле гранитного парапета, подальше от лотков с пирожками и ягодными взварами. Один, крепкий, с бритой налысо головой со следами сведённых татуировок, в шнурованной кожаной безрукавке, нет-нет, да и косился на девичьи прелести. Двое других были заняты беседой, не обращая внимания на окружающие соблазны.

– Добыл я, що ви замовляли. – говорил тот, что покрупнее, мордатый, с багрово-красным лицом гипертоника, одетый в потёртый пиджак и офицерские брюки. – Ось, можете подивитися, усё точнёхонько!

Наряд второго больше подходил к окружающей обстановке длинный, до пят, балахон с глубоким, скрывающим лицо, капюшоном, широкие, рукава, из которых высовывались лишь кончики пальцев. Подчиняясь их шевелению, бритоголовый оторвался от созерцания ножек студенток, подскочил и принял свёрток. Капюшон качнулся, бритоголовый торопливо развернул бумагу и продемонстрировал стеклянную лабораторную банку. Человек в капюшоне наклонился, рассматривая содержимое – мутную жидкость, в которой плавали серо-зелёные клубки и волокна.

– Це с той партии, що доставили с Америци. – пояснил красномордый. – Свои образцы Шапиро спалив, когда закрыв программу. А це повинни були передати на зберигання, але я их того, изъял. Як ми и домовлятися.

– Других образцов грибницы не осталось? – прозвучало из-под капюшона. Глухо прозвучало, гортанно, не по-человечески.

– Не сумнивайтеся, шановний пан. В Университети бильше немаэ жодного. Хиба що за МКАД, але з ними ничого не поробиш…

Бритоголовый, подчиняясь едва заметному шевелению пальца, извлёк из сумки лубяной короб и подал мордатому. Тот открыл крышку и провёл пальцем по коробочкам, склянкам и бумажным пакетикам.

– Как договаривались. – прозвучало из-под капюшона. – Ты доволен?

Владелец пиджака был, по меньшей мере, на голову выше собеседника, но угодливо изогнутая спина их уравняла.

– Усё добре, шановни пан! Дюже рад имати с вами дело!

– За всё это… – пальцы, полускрытые рукавом, указали на содержимое короба, – во внешнем мире можно выручить, по меньшей мере, вдвое больше условленной суммы.

Мордатый сразу погрустнел.

– Так що ж, виходит, треба отдать лишку?

– Нет. Но тебе придётся поторопиться. Сделаешь – получишь ещё столько же.

На багровой физиономии алчность боролась с неуверенностью.

– Тут така справа, шановний пан. Образцы вин сдал в спецхран, а я тоди доступа не маю!

– Найди способ. – слова прозвучали, как приказ. – Через месяц Блудояр свяжется с тобой.

Бритоголовый кивнул и состроил угрожающую гримасу.

– А если ослушаешься… – голос упал до едва слышного шороха, Ну да ты, Вислогуз, наверняка знаешь, что бывает с теми, кто идёт против воли владык Леса. Знаешь ведь?

Мордатый затравленно оглянулся по сторонам. Люди занимались своими делами – смеялись, флиртовали, совершали покупки, сплетничали. И все, как один, были возмутительно равнодушны к дамоклову мечу, повисшему над головой несчастного кладовщика.

– Да я ж не сперечаюся… тильки, мабуть, мисяця буде мало.

– А ты не теряй времени, Вислогуз. – прошелестело в ответ. – И не вздумай сбежать – достану что в Лесу, что за МКАД. И тогда, клянусь переплетёнными корнями, ты, Вислогуз, пожалеешь, что появился на свет. Это говорю тебе я, Чёрный друид Эреман, не привыкший бросать слов на ветер!

Мордатый замер, судорожно хватая ртом воздух. Взгляд его, полный животного ужаса, метнулся к ногам – тонкие стебельки появились из трещин в асфальте, оплели лодыжки, колени, потянулись к паху.

Друид щёлкнул пальцами, и ростки бессильно опали, освободив кладовщика.

– Понял теперь, Вислогуз, чего стоит твоя жалкая жизнь? Иди… и не забывай.

I

Лиска откинулась на спину, улёгшись на грудь мужчины. Его ладони скользнули по тугим полушариям и нежно поиграли ягодками сосков. В ответ раздался стон, пальцы закинутой за голову руки погрузились в мужскую шевелюру.

– Хорошо, что ты не бреешь голову, как другие егеря!

Она повращала плечами, теснее прижимаясь лопатками к любовнику.

– М-м-м… нравится?

– Очень.

Егерь зарылся лицом в волосы, вдыхая горький травяной запах – не зря она заставила его нагреть три ведра воды и сама засыпала в кипяток горсти перетёртых в порошок высушенных трав. И долго потом плескалась в душе, пресекая попытки разделить с ней это удовольствие. На Полянах знали толк и в душистых травах и в ароматическом мыле, сваренном из особенных, лесных ингредиентов.

И того и другого в её багаже хватало – спасибо лодочнику, доставившего девушку от Коломенского до сельца Малиновка. Оттуда уже было рукой подать до большого, в форме неправильного прямоугольника здания на углу площади Гагарина. С недавних пор она точно знала, с какой стороны надо войти во двор и как добраться до хитро запрятанной подвальной двери.

Ладонь, выпутавшись из мужских волос, скользнула по его щеке. Девушка изогнулась и обняла партнёра за шею, ощущая, как руки, обычно твёрдые, шершавые как дерево, привыкшие управляться с рукоятью рогатины или ружьём, став вдруг необычайно мягкими, спускаются по плоскому, подтянутому животику, к кустику жёстких волос внизу. Как и большинство женского населения Леса, девушка не делала модных в Замкадье интимных стрижек, предпочитая естественность во всём.

Пальцы, преодолев курчавую поросль, скользнули дальше, нащупывая заветное. Она чуть не взвыла от острого приступа наслаждения, изогнулась и нащупала губами его рот.

Поцелуй длился целую вечность.

Неожиданно она вывернулась из объятий и уселась на бёдра, упершись ладошками в плечи.

– Попался? – голос её звучал насмешкой. – Теперь ты мой пленник и раб навеки!

Прижатый к кровати мужчина и не думал сопротивляться расслабился, признавая власть маленьких ладоней, и с удовольствием рассматривал женскую грудь, нависшую над его лицом. Приподнялся, поймал губами затвердевший сосок, ощущая, как вздыбленная плоть, направляемая тонкими, ловкими пальчиками, погружается в жаркую тесноту. Не в силах больше терпеть сладостное истязание, он подался навстречу – партнёрша отозвалась громким стоном и энергично задвигала тазом.

Струйки воды звонко барабанили по дну жестяного корыта. Сергея так и подмывало плюнуть на запрет и присоединиться к гостье и в душе. Останавливали две медные джезвы, доходящие до кондиции в наполненной песком жаровне.

– Хотел спросить: почему у тебя кожа не зелёная, как у твоей подруги? Вроде, вы в Лес одновременно перебрались?

– У Лины-то? Дура она потому что.

Слова едва пробивались сквозь плеск воды.

– Они там у себя, в Золотых Лесах порошки всякие и снадобья употребляют без меры, не то, что на Полянах. К тому же, работа у меня такая – встречать переселенцев. Я, если хочешь знать, и за МКАД могу выбраться почти на сутки. Один раз даже до Пушкино доехала!

Подмосковный городишко, ничем до Зелёного Прилива не примечательный, в последние годы стал признанной столицей Московской области. Почему – Егор не интересовался; знал только, что за двадцать лет он разросся чуть ли не втрое. К тому же, там располагался РИИЛ, Российский Институт Изучения Леса – загадочная организация, курирующая все профильные госпрограммы. Единственным «островком независимости» оставался МГУ, та его часть, что находилась на Воробьёвых горах. Здесь правил бал спецкомитет ЮНЕСКО, через него же шло финансирование большинства научных разработок. Правда, учебный процесс оставался под контролем сколковского филиала, давно и плотно взятого в оборот РИИЛ.

«…– знать бы – сумели друзья Студента из Новосибирского Университета избежать этой отеческой опеки?..»

– Насчёт Пушкино – это ты молодчина! – отозвался Сергей. – Надо нам как-нибудь выбраться, отдохнуть, как нормалные люди. А то совсем одичаем в Лесу, клык на холодец…

Всё дело было в «Зове Леса», одном из трёх загадочных лесных недугов. Перед ним пасовали и официальная медицина, и местные знатоки зельеварения. Даже самые сильные снадобья приносили лишь временное облегчение, да и то не каждому. Всех прочих гнали обратно в Лес жесточайшие приступы головной боли и глубокой, на грани суицида, депрессии.

Сергей был редким, может быть, единственным исключением из общего правила. Нечувствительность к Зову Леса позволяла ему отдаляться от МКАД на любое расстояние, хоть в другое полушарие, и оставаться там сколько душе угодно. Знал об этом только Студент, его напарник по рискованному рейду в Щукинскую Чересполосицу.

А девушка уже сменила тему:

– Как там Лина, не в курсе? А то до нас в Коломенском только слухи доходят…

– Жива, что ей сделается? Повезло, что такая твердолобая – рогатка у Яськи мощная, могла и череп пробить.

Лискина подруга оказалась втянута в опасную авантюру, затеянную её соплеменниками, золотолесцами, одной из самых мощных общин Московского Леса. Обосновавшись на Метромосту и Воробьёвых горах, лидеры «Золотых Лесов» постепенно распространяли своё влияние на фермерские общины вдоль всей Москвы-реки и активно играли в политику.

Лина приняла участие в головоломной «спецоперации», затеянной против чересчур независимого, по мнению некоторых, егеря. Мало того – она же эту операцию и разрабатывала. Результатом стало тяжёлое сотрясение мозга у неё самой плюс несколько трупов – наёмников–сетуньцев и самих золотолесцев.

– Она сейчас где, на Воробьёвых?

– Нет, осталась в Серебряном Бору. Оттуда проще добираться до Динамо.

– Туда-то ей зачем? – Лиска стояла дверном проёме, завёрнутая в полотенце. Рука придерживает узел на груди, мокрые волосы соблазнительно рассыпаны по плечам, на стройных ножках, едва прикрытых махровой тканью коротко обрезанные валенки подвалы в «схроне» холодные, бетонные.

– Ей, как и мне, велено явиться в Петровскую Обитель. Третейский суд состоится там.

– Всё-таки обратились к друидам?

Сергей подвигал в песке джезвы и повернулся к подруге. До чего приятно было смотреть на неё – мокрую, беззаботную… счастливую.

– Как думаешь добираться?

– С путейцами до Белорусского, а дальше пёхом.

– Сегодня отправишься?

– А чего тянуть? Вот и Студент ждёт на мосту у Кузнеца. Он, кстати, тоже вызван, свидетелем.

– Отлично! – обрадовалась девушка. – Мне как раз надо…. ой, убегает!

Сергей кинулся к жаровне – поздно. Кофейная пена, взошедшая густой коричневой шапкой, плеснула на раскалённый песок. Зашипело, повалил ароматный пар.

– Тьфу, чтоб тебя!..

II

Июнь 2054 г.,

г. Пушкино.

Малый конференц-зал, расположенный на третьем этаже здания с неприметной вывеской «РИИЛ» на фасаде, именовался «Бункер». Неофициально, разумеется. Окон здесь не было, как и вентиляционных каналов, связанных с общей системой кондиционирования. Электропитание – автономное, от генераторов, находящихся в строго охраняемом помещении этажом ниже. Микро- и наногаджеты отсекались с помощью мощных стационарных сканеров – внутрь Бункера вообще не допускались устройства, содержащие электронные компоненты. Проектировщики сделали всё, чтобы кто-нибудь не в меру любопытный не смог услышать ни слова из сказанного в этих стенах.

Сегодняшнее совещание не требовало особой секретности. Просто председательствующий, носивший немалые звёзды, решил лишний раз пустить пыль в глаза визитёру из другого, как говорили во времена рухнувшей Империи, «смежного» ведомства.

«Смежники» давно мечтали подмять РИИЛ под себя, и как раз сейчас, если верить конфиденциальной информации, готовы были предпринять очередную попытку. Аппаратные игры – им любые катаклизмы нипочём.

–…следует отметить: наши возможности столь же ограничены, как и двадцать пять лет назад. С тех пор, как на самом высоком уровне было решено свести вмешательство в дела Леса к кордонному режиму по линии МКАД и санитарным мероприятиям, связанным с Зелёной Проказой, наши усилия ограничены сбором информации. Но даже в этом мы не достигли сколько-нибудь заметных успехов.

Сидящий рядом с председателем мужчина деликатно подавил зевок. Докладчик излагал общеизвестные истины – это был обязательный ритуал, обычный для подобного рода совещаний. Он назывался «ввести в курс проблемы», хотя любой из тех, кто находился в конференц-зале, смог бы изложить то же самое, даже вскочив посреди ночи.

Приходилось терпеть.

– …Лес упорно отвергает любые попытки внедрения, что кадровых сотрудников, что завербованных агентов. Мы, разумеется, продолжаем работать, но это скорее рефлекторные действия. На данный момент резидентура держится на единичных вербовках тех, кто успел укорениться за МКАД.

Мужчина сделал лёгкое движение.

– Напомните товарищам… – распорядился председатель, уловивший реакцию «гостя».

Докладчик почтительно кивнул.

– Кое-какие успехи есть на ВДНХ и в МГУ, а больше всего – на Речвокзале. Туда удалось внедрить двух наших сотрудников. Правда, один из них недавно погиб.

– Убит?

– Анафилактический шок, не успели оказать помощь. Связник, доставивший сообщение, полагает, что это была случайность, но мне что-то не верится.

– Мне тоже. Продолжайте.

– Резидентам время от времени удаётся вербовать агентов, по большей части, используя их связи за МКАД. Но это дело ненадёжное – освоившись в Лесу, люди быстро теряют интерес к внешнему миру и мотивы, подтолкнувшие их к вербовке, утрачивают актуальность. У нас целая пачка донесений, словно писаных под копирку: куратор напоминает агенту о последствиях невыполнения им своих обязанностей и получает в ответ «наплевать, делайте что хотите». Как правило, такое случается не позже, чем через три-четыре месяца после вербовки.

– Вы позволите, товарищ генерал?

Говорил человек, сидящий на дальнем конце стола. Молод, в дорогом костюме, очки с дизайнерской оправой. Гость усмехнулся про себя – пижон, не делает простейшую трансплантацию хрусталика, предпочитая выдерживать стиль.

Председатель недовольно покосился на очкарика. Ясно ведь, как день: начальство явилось на совещание в штатском, а значит, следует обойтись без званий и чинов. Сделано это было не без мысли уязвить гостя, у которого на погонах на одну звезду больше.

Но что поделать, если высоколобый не понимает элементарных вещей?

– Да, конечно, Алексей… э-э-э… Петрович? Это руководитель нашей психолого-аналитической группы, прекрасный специалист. добавил он, обращаясь к визитёру.

– Спасибо. – очкарик открыл папку. – В составе тех, кто пытается попасть в Лес, немало людей, сознательно рвущих связи с наружным миром, причём большинство иммунных к Лесной Аллергии приходится на эту категорию. Есть основания считать это следствием разумного отбора.

– Опять вы о своём… – поморщился генерал. Настырный аналитик успел проесть ему плешь своими завиральными идеями.

Того реакция начальства нисколько не смутила.

– Именно! Нами разработан принципиально новый подход…

– Погодите вы, Алексей Петрович. Сначала выслушаем нашего гостя. У него, как я понимаю, имеется просьба?

– Скорее, информация, представляющая взаимный интерес. – ответил визитёр. В его интонации обозначилось недовольство. Не стоило столь прозрачно намекать, что руководитель одной из самых могущественных служб выступает в роли просителя. Генерал едва сдержал улыбку – укол попал в цель.

– Согласно нашим данным, манхэттенцы намерены распространить своё влияние на подведомственную вам, – кивок в сторону хозяина Бункера, – территорию.

По конференц-залу прокатилась волна шепотков. Сообщение произвело эффект.

– К порядку, товарищи! – председательствующий постучал карандашом по столешнице. – Кто-нибудь хочет высказаться?

– Что этим уродам у нас надо? – брюзгливо спросил сидящий напротив подполковник. – Мало им, что всю Америку завалили своей дурью? А хирурги подпольные? Я пролистал отчёты – только за прошедшую неделю ФБР провело в окрестностях Манхэттена четыре облавы. Девять разгромленных клиник! Пациентов прямо со столов, без суда, следствия – за Стену! К одному материалу приложен видеоролик – известную актрису, заказавшую подпольную пластику, прямо за КПП шайка черномазых отодрала во все дыры. Как была, в бинтах, в больничном халате!

– А потом? – заинтересованно спросил гость.

– Что – потом?

– Ну, потом, когда они её… э-э-э… использовали?

– Прирезали, конечно, она же белая. Вот я и говорю: совсем народ страх потерял! Лезут и лезут как подорванные, под нож к этим мясникам, из Европы едут, даже из Китая. Не дай Бог, у нас начнётся то же самое…

Присутствующие закивали. Подпольная трансплантология и нелегальная торговля органами давно стали, наряду с производством новых наркотиков, основным занятием манхэттенских преступных кланов. Суды всё чаще выносили приговоры о бессрочной ссылке за Стену (так в Штатах называли территории, захваченные Зелёным Приливом), а взятых с поличным хирургов-нелегалов даже допрашивать перестали, сразу пристреливали. Но драконовские меры почти не давали эффекта: слишком большие деньги крутились в этом бизнесе.

– Что ж, полагаю ваш коллега неплохо обрисовал суть проблемы.

– гость одарил несдержанного полковника доброжелательной улыбкой. Тот насупился и отвёл взгляд. – Кстати, если мне память не изменяет, вы получали из Нью-Йорка образцы их… хм… биологической продукции?

– Верно, тащ генерал! – подтвердил полковник. – Правда, не препараты для трансплантологии, а что-то другое. Какие-то особые грибницы…

– Что вы с ними сделали?

– Передали для изучения в МГУ, в профильную лабораторию, расположенную в Главном Здании.

Гость удивлённо поднял брови.

– То есть, непосредственно в Московском Лесу?

– Да. У нас здесь нет подходящих специалистов.

– Неожиданно… и как результат?

– А никак. – ответил за полковника председательствующий. – Поначалу наметились некоторые успехи. Мы даже собрались разворачивать на базе одного из спецсанаториев мощности для э-э- э…

– Полезного использования. – с готовностью подсказал ассистент.

– Верно, полезного использования полученных наработок. Перспективы-то вырисовывались – о-го-го! Ну а дальше началось: «объективные трудности», «слабо изученные аспекты«. Короче, не справились.

– Что полученный биоматериал?

– Использован в процессе исследований. Остаток уничтожен, о чём составлен соответствующий акт.

– Ладно, это сейчас не так важно. – гость сделал неопределённый жест. – Давайте подведём итог: заокеанские преступные кланы намерены включить в зону своих интересов Евразию. Ресурсов Манхэттена и Токийского Болота, где так же отмечена их активность, для этого недостаточно – вот они и нацелились на Московский Лес.

***

– Кофе? Чай? Сок?

В комнате отдыха из мебели были только журнальный столик и большие, из мягкой бежевой кожи, кресла, предназначенные для VIP-персон. Совещание только что закончилось, и владелец Бункера предложил продолжить его в узком кругу.

– Минералку, только холодную.

– Мне тоже, Ниночка. – добавил генерал. – И молодому человеку…

На присутствии аналитика настоял гость, и генерал не нашёл повода ему отказать. И теперь бросал искоса на выскочку хмурые, не обещающие ничего доброго, взгляды.

Секретарша (вообще-то офицер-адъютант при начальнике департамента) вышла, покачивая бёдрами, обтянутыми форменной юбкой на ладонь короче уставного образца. Генерал проводил её мечтательным взором и повернулся к собеседникам.

– Мы слушаем, Алексей Петрович. Только постарайтесь без лирических отступлений.

Аналитик чувствовал себя неуютно. Он не посмел развалиться в VIP-кресле, а устроился краешке – прямой, будто проглотил линейку.

– Наши рекомендации основаны на предположении, что Лес принимает, прежде всего, тех, для кого он – последняя надежда. Мы намерены искать кандидатов на внедрение среди людей, заведомо лояльных нашей службе и государству, но оказавшихся в непростой жизненной ситуации. Чтобы переселение в Лес могло показаться им приемлемым выбором.

– Позвольте?.. – гость поднял два пальца.

Генерал кивнул.

– Вы исходите из того, что Лес способен определять намерения и, скажем так, движущие мотивы ?

– Примерно так.

– Допустим, мы найдём достаточно лояльного кандидата, попавшего в ту самую «непростую жизненную ситуацию», и склоним его к сотрудничеству. Допустим. Но, если Лес может копаться в мозгах – что помешает ему отвергнуть агента, как отвергал до сих пор всех завербованных?

Аналитик приободрился. Он явно ждал этого вопроса.

– В этом суть нашего подхода. Лес ничего не определит, поскольку наш избранник не будет давать согласия на сотрудничество!

– Хотите применить гипномнемонические техники? – встрял генерал. – Кажется, это мы уже пробовали.

– Верно, и ничего не вышло. Нет, мы не предлагаем внедрять в его разум гипноблоки. Мы вообще ничего ему не скажем, только создадим ситуацию, когда он захочет – и сможет! – перебраться в Лес. Причём сделаем это так, чтобы кандидат не заподозрил о нашей, скажем так, заинтересованности.

Вошла Ниночка с тремя запотевшими бутылками «Нарзана» на подносе. Поставила на столик, улыбнулась по очереди всем мужчинам и удалилась той же соблазнительной походкой.

– То есть вы предлагаете отправить человека в Лес, не получив от него согласия на сотрудничество? – осведомился гость, дождавшись, когда дверь закроется.– И какой от этого, простите, прок?

– Мы сделаем ему предложение только когда он обоснуется там. Лояльность – а именно она станет главным критерием при отборе, позволит рассчитывать на плодотворное сотрудничество хотя бы в течение года. Психологи дают именно этот срок, втрое дольше, чем у обычных завербованных.

– Год, значит… – генерал не собирался скрывать скепсиса. – И никаких гарантий?

– Какие тут могут быть гарантии? – пожал плечами очкарик. – Конечно, остаются обычные методы вербовки. Но вряд ли они дадут особый выигрыш. Раньше же не давали…

Гость глотнул пузырящейся минералки и со стуком поставил стакан.

– А знаете, Виктор Андреевич, он меня убедил. Есть в этом подходе эдакая простота…

– Вот как? – генерал покосился на «смежника». – Что ж, воля ваша. Алексей Петрович, начинайте искать кандидатов для проекта… как мы его назовём?

– «Комната».

Гость удивлённо поднял брови.

– Это из «Сталкера» Тарковского. – поспешил объяснить очкарик.

– Там, если помните, главный герой говорит, что Комната – так называется место, куда стремятся попасть герои фильма принимает только тех, у кого не осталось иной надежды.

– Что ж, недурно. Не лежит на поверхности.

Генерал скривился. Высоколобый заинтересовал гостя своими завиральными идейками, и теперь, хочешь – не хочешь, придётся дать им ход. Но ничего, никто не отменял одного старого армейского правила. Пусть сполна хлебнёт то, что полагается таким вот выскочкам.

– Отлично, тогда утверждаю. – кивнул генерал. – К утреннему докладу жду от вас, Алексей Петрович, предварительный план мероприятий по теме «Комната». И настраивайтесь на то, что работать придётся в одиночку. Нам сейчас ни к чему утечки.

– Инициатива наказуема, товарищ генерал? – улыбнулся визитёр. Тонко улыбнулся, одновременно адресовав аналитику одобрительный кивок. – Если у вас возникнут трудности, молодой человек – смело обращайтесь к моему референту, намер вам дадут. Поможем, чем сможем.

«Да что ж он, мысли читает? – с досадой поморщился хозяин бункера. – Впрочем, странно, будь оно иначе…»

III

Стена громадных, самых высоких в Лесу ясеней нависала над решётчатой аркой железнодорожного моста, над развалинами эстакады Третьего Кольца, над заросшими непролазным кустарником руинами Андреевского монастыря. Октябрь подёрнул кроны красным золотом, но ветвям лесных гигантов не грозило остаться по-осеннему чёрными и голыми: почти субтропический климат Леса не знал привычной смены времён года, и опадающую листву незаметно сменяла свежая зелень. А раз в год наступала волшебная пора, когда ясени на Воробьёвых горах обливались золотым сиянием – и даже золочёные конструкции на крыше здании РАН терялись на фоне этого великолепия.

Сергей вытянул шею, заглядывая за парапет. В стороне от опор моста желтели соломенные крыши мазанок. Пятнистые хавроньи, краса и гордость сельца Малиновка, копались в грязи прямо посреди улочки, носились туда-сюда мальчишки в портках и вышиванках. Услыхав стук колёс, они задирали головы и приветственно махали локомотиву. Лёха-Кочегар ответил тремя протяжными гудками. Состав проскочил краснокирпичную башенку мостовой опоры, сверху донизу заплетённую проволочным вьюном, плющом и диким виноградом, и со скрежетом затормозил.

– Здорово, Серёга! – высокий парень в выцветшей куртке-энцефалитке приветственно помахал егерю рукой. – Ты, я вижу, не один? Представишь меня даме?

Лиска лукаво посмотрела на спутника.

– Да, конечно. Лиска, в смысле, Василиса… как тебя по батюшке?

– Этого ещё не хватало! – фыркнула девушка. – А я вас знаю. Вы Егор, верно?

– Можно на «ты». – учтиво поклонился молодой человек.

– Ну, пошли церемонии… – хмыкнул егерь. – Кстати, Лиска подруга твоей библиотекарши!

– Лины? Верно, она как-то говорила… вы ведь вместе с ней пришли в Лес?

– Да. Только нас было…

– …девятеро. Да, я знаю. Кто-то умер от эЛ-А, кто-то сбежал. А у вас и Лины оказался иммунитет.

– Может, отложим воспоминания на потом? – перебил егерь. Давай уже, забирайся!

– Сейчас, только дождёмся кой-кого. Ну, где ты там застрял?

Из-за угла дощатого домика, сооружённого прямо на мосту, появился парень. Высокий, худощавый, с длинным лицом, переносицей, начинающейся чуть выше линии бровей и слегка заострёнными ушами. Кожа в утреннем солнце отливала зеленью. И глаза – янтарно жёлтые, с вертикальными кошачьими зрачками.

– Умар? – удивился егерь. – Вот не ожидал, клык на холодец! Решил с нами?

Сильван молча кивнул.

– Ты же взял его в ученики, так? – Егор закинул на платформу рюкзак. – Вот и не отлынивай! А то взял манеру сваливать свои обязанности на напарника…

Умар, сын старейшины Добрынинского кордона, был сильваном, ребёнком, появившимся на свет в Лесу – чем и объяснялись необычная внешность и иные, не столь заметные, особенности организма. Отец отдал его в ученики к егерю, а тот отослал парня вместе с Егором в МГУ – провести с пользой время, пока наставник залечивает рану, полученную в недавней экспедиции.

– А где хозяин? – крикнул из своей будки Лёха-Кочегар. – Хотел перетереть с ним за одно дельце…

Кузнец, издавна державший на мосту мастерскую, слыл лучшим оружейником Леса. Изделия его стоили дорого, и работал он далеко не для всех. Сергей, как и Лёха, Кочегар, владелец единственного на железнодорожных магистралях Леса настоящего паровоза, входили в число избранных.

– С утра укатил на дрезине к Лужникам. – ответил Егор. – Монахи из Новодевичьего Скита позвали, что-то им занадобилось починить. Кстати, Умар, – он повернулся к сильвану, – ты про подарок Кузнеца не забыл?

Сильван молча хлопнул себя ладонью по лбу и скрылся в домике. Пару секунд спустя он появился, держа в руках пару коротких, на толстых древках, рогатин.

– Одна его, другая – тебе. – пояснил Егор. – Я, как приехал, рассказал Кузнецу, что ты остался безоружным. Так он, не поверишь, целый день в кузне просидел: «Негоже, – сказал, – егерю без рогатины ходить». Заодно и Умару сковал.

Сильван подал оружие Сергею. Такие рогатины (вообще-то они назывались «пальма», по типу якутского охотничьего копья) служили егерям Московского Леса своего рода «фирменным оружием». Ковали их только здесь, на Ново-Андреевском мосту – поговаривали, что Кузнец знает особый рецепт стали, с закалкой в крови чудищ Чернолеса, которых ему доставляют специально для этой процедуры. Правда это или нет, Сергей не знал, а Кузнец не признавался. Но пальмы выходили на загляденье – прочные, гибкие, с широкими, слегка изогнутыми лезвиями, по которым змеились тёмно-серые разводы дамасскатуры. Они подолгу держали бритвенную заточку и не выщербливались даже на панцирях ракопауков.

– Не повезло… – Лёха-кочегар с досадой сплюнул. – Кстати, не помните, по какой колее они ехали? А то разъездов до самой Киевской ветки нет, как бы нам в них не уткнуться…

Путейцы, крепкое, многочисленное сообщество, обитающее на Трёх Вокзалах, курсировали на дрезинах и автомотрисах по железнодорожным магистралям бывшего мегаполиса, лишь немного не доезжая до МКАД. Там деревья стояли непроходимой стеной, и любые попытки восстановить участки железнодорожного полотна неизменно оканчивались провалом – с таким буреломом не могли справиться даже бронированные военные бульдозеры и тяжёлые огнемётные танки.

– Вроде, по левой. – подумав, ответил Егор. Он вскарабкался на платформу, стоящую впереди паровоза, и уселся на мешки с песком. – Ну, тогда ничего. – кивнул Лёха и потянул за проволочную петлю. Раздался протяжный гудок.

– Провожающих просим покинуть вагоны. Следующая станция – Лужники! – провозгласил он и выбрался из будки.

– Давай руку, Студент. Я с вами прокачусь, а помощник пока порулит. Перегон тут несложный, справится…

«Вот мчится поезд по уклону
Густой сибирскою тайгой.
А молодому машинисту
Кричит кондуктор тормозной…»

Лёха-Кочегар упоённо выводил слова на знакомый всякому русскому человеку мотив, прикладываясь в перерывах между куплетами к объёмистой кожаной баклаге. Баклага принадлежала челнокам, подхваченным на платформе «Лужники» – они спешили в Сетуньский Стан и обрадовались неожиданной оказии. Эль тоже был сетуньский – настоящий, ячменный, по всеобщему мнению, лучший в Лесу.

Один из челноков снял с закреплённой на платформе жаровни шампуры с олениной и раздал присутствующим. Мясо было свежайшее, парное – Бич, следуя установленной им же самим традиции, явился на рандеву с путейцем со свежей дичиной. Мясо исходило каплями ароматного жира,– косуля попался хорошая, упитанная – напарники, управившись со своими шампурами, по очереди отхлебнули из баклаги. Сильван от эля отказался, сославшись на отцовский запрет. Один из челноков отпустил, было, по этому поводу неуклюжую остроту – Умар в ответ так глянул на него своими кошачьими глазищами, что шутник подавился куском мяса.

« …ой, тише, тише, ради Бога,
Свалиться можем под откос!
Здесь неисправная дорога,
Костей своих не соберешь."
Но машинист на эти речи
Махнул по воздуху рукой.
Он паровоз свой разгоняет,
А стук колес сильней, сильней…»

Кочегар аккомпанировал себе, постукивая кулаком по доскам настила. Челноки старательно подпевали, путая слова. Умар сидел возле веселящейся компании и внимательно слушал.

– Опыта набирается…. – шепнул Егор. – Он вообще всё новое впитывает, как губка. Даже такую хрень.

– Почему сразу хрень? – обиделся за машиниста Сергей. Настоящий путейский фольклор, можно сказать – исторический. Лёха говорил, с позапрошлого века…

«…эх, я на этом перегоне
Свою машину разгоню,
Все регуляторы открою,
Рычаг сильнее оттяну…»

– Почему он всё время молчит? – тихонечко спросила Лиска. Она устроилась рядом с егерем. Тот обнял её, укрыв полой куртки – ветер насквозь простреливал высокую железнодорожную насыпь.

– Сильваны – они все такие, слова лишнего не вытянешь. Как он, в Универе-то, освоился?

Вроде, да. – ответил Егор. – Я его у себя поселил, благо есть пустая комната. Поначалу шарахался от всего, потом привык. Только вот девицы…

– А с ними-то что не так? – удивился егерь.

– Умар говорил, что дома отец настрого запрещал даже думать о девушках. А в ГЗ – сам понимаешь, цветник.

– Ясно. Мальчик вырос. Мальчику хочется на травку. И он таки да, дорвался, как сказал бы наш общий друг Шмуль.

Егор покосился на сильвана и ухмыльнулся.

– Поначалу они в очередь у наших дверей выстраивались, особенно первокурсницы. Вбили себе в голову, что если регулярно иметь секс с сильваном, то со временем приобретёшь иммунитет к эЛ-А. Уж не знаю, правда это или нет…

Лиска хихикнула.

– На Полянах то же самое. Когда приходит новая партия замкадышей – такое начинается… Те, правда, ждут немедленного результата – и очень обижаются, когда ничего не выходит.

Сергей вспомнил визит на Поляну Серебряный Бор – костёр на пляже «Улетай», завораживающий ритм барабанов и песок, покрытый ковром переплетённых нагих тел.

«…но вдруг вагоны затрещали,
Свалился поезд под откос.
Трупы̀ ужасные лежали,
Едва похожи на людей.
К земле прижатый паровозом,
Лежал механик молодой.
Он с переломанной ногою
И весь ошпарен кипятком…»

Лёха-Кочегар старался вовсю. Челноки, успевшие изрядно принять на грудь, переглянулись, повздыхали и полезли в торбы за новыми баклагами.

– Пока не забыл… – Сергей покопался в нагрудном кармане и протянул Лиске бумажный пакетик.

– Это что?

– Новое средство против Зова Леса. Недавно появилось на Речвокзале. Коля-Эчемин презентовал.

– Зачем? Мы от МКАД дальше, чем метров на двести, не отойдём.

– Это ты сейчас так думаешь. А там – хрен его знает, как повернётся.

– Да не нужны мне твои порошки! – девушка сердито оттолкнула его руку. – Что мне вообще сделается за четверть часа?

– Не сделается – тогда и принимать не будешь. – резонно возразил егерь. – А порошочки возьми. Зверски сильная штука, но пока не припёрло – лучше не злоупотреблять. Побочные эффекты, знаешь ли…

Егор вспомнил рассказ Сергея, как однажды он опрометчиво посоветовал своему другу, живущему в Замкадье, дать тяжело больной дочери сильнодействующее лесное снадобье – и это привело к трагедии, как раз из-за «побочных эффектов».

Хорошо хоть, девчонку удалось спасти, переправить в Лес.

–…и запомни – только в самом крайнем случае!

Девушка пожала плечами, но пакетик взяла.

«…Судьба несчастная такая
Для машиниста суждена.
Прощай, железная дорога,
Прощайте, дочка и жена…»

Путец кое-как допел последний куплет, уронил голову на руки и засопел. Челноки храпели на досках вповалку, и лишь самый стойкий, ещё тянул мотив, заменяя слова другими, знакомыми с детства:

«…а молодого лейтенанта
Несли с пробитой головой…»

IV

Столб света скользнул по ржавым рельсам отбойника и упёрся в рухнувшие конструкции пешеходного мостика. Метнулся, описав дугу, упёрся в стволы толстенных, в четыре обхвата каждое, деревьев – и вернулся на дорожное полотно, укрытое сплошным покрывалом ярко-зелёного, отливающего в электрическом свете серебром, мха. Странный это был мох: он наползал с внутренней стороны МКАД до середины разделительного газона, а там словно утыкался в незримую стену. На глаз, живой ковёр имел не меньше полуметра метра в толщину.

Но троице, залёгшей в кювете на противоположной стороне дорожного полотна, было не до странностей местной флоры. Они изо всех сил вжимались в землю – чтобы, когда луч вернётся, спрятать от него хотя бы лица.

Волновались они зря. Сержант, высовывающийся по пояс из люка, ворочал прожектором скорее от скуки, чем рассчитывая кого- то обнаружить. Ещё меньше думали об этом сидящие внутри. Двое бойцов дремали, привалившись к броне, водитель же, позёвывая, крутил баранку – до конца патрулирования оставалось сорок невыносимо скучных минут. Хотя броневики военной полиции и раскатывались по растрескавшемуся за тридцать лет асфальту МКАД, надвое разрезающему Химкинский парк, точно по графику, это давно превратилось в рутину. Хочет кто-то пробраться снаружи в Лес? Да сколько угодно, если ты такой идиот. О пропускном режиме путь беспокоятся на Химкинском Кордоне, куда в обязательном порядке причаливают буксиры, лодки и теплоходы, ходящие до Речвокзала и обратно. Там их осмотрят, проверят документы у пассажиров и постараются поскорее отпустить. Случается, снимут кого-нибудь, не имеющего отметки о допуске, но никакие особые кары таким «зайцам» не грозят. Ну, проведут разъяснительную беседу, ну, выпишут штраф. В худшем случае – подержат пару суток в «обезьяннике», но потом всё равно выставят за пределы Особой Зоны – на «сто первый километр», как говорят в народе.

Броневик, гудя дизелем, прокатился мимо затаившейся троицы и скрылся за поворотом. Секунды тянулись бесконечно; глухая чернота, особенно непроницаемая после яркого света, затопила полотно дороги, скрыв стволы лесных великанов, уходящие вверх, к звёздам.

Тот, что лежал справа, пошевелился, поднялся на четвереньки. Вспыхнул мощный аккумуляторный фонарь.

– Свалили, сучары… Теперь минут пятнадцать никого не будет. Мамед, зажигай, время пошло!

Второй повозился в рюкзачке, достал горелку, прикрученную к маленькому газовому баллону. Под асбестовым колпачком затрепетал огонёк. Спустя несколько секунд асбест раскалился добела, освещая всё вокруг ярким ровным светом.

– Фонарик не забудь оставить. – хмуро посоветовал третий, закидывая на плечо связку лопат. – А то, как в прошлый раз, сунешь в карман, а аккумулятор на той стороне сдохнет. Назад – на ощупь, што ли, топать?

Это была общая беда – батарейки и аккумуляторы любых типов на территории Леса разряжались в считанные минуты. После чего приходили в полную негодность.

– Поучи дедушку кашлять! – огрызнулся первый, но фонарь выключил и убрал в оставленный в кювете рюкзак. – Мамед, будильник на сколько поставил?

– Двенадцать минут, как всегда.

Второй (при свете калильной лампы видно было лицо выходца из Средней Азии) вытащил из кармана маленький механический будильник и продемонстрировал спутникам.

– Тогда вперёд. Тут, шагах в ста, муравейник, я его ещё в прошлый раз приметил. Зверьё так близко к дороге редко подходит, так что можно не опасаться. Мешки наполняем не суетясь, но в темпе. И запомнили накрепко: как зазвенит – хватаем, кто сколько успел, и рвём когти. Надо проскочить до следующего патруля. Следы отпечатаются в этой дряни, – он кивнул на мох, – вояки заметят, слезут, станут осматривать, они всегда так делают. На ту сторону, конечно, не сунутся, не идиоты, но нам от этого не легче – застрянем, и край, через полчаса нас скрутит эЛ-А.

– Базара нет, начальник.– Серый со стуком подбросил на плече лопаты. – Мне, знаешь, тоже неохота загибаться, дома Верка ждёт.

– Тогда, ноги в руки!

Он перепрыгнул через низкий барьер, идущий вдоль осевой и пошагал по мягко пружинящему моховому ковру к внутренней стороне МКАД.

– Да что за!..

Мешок лопнул, содержимое вывалилось на траву. В свете калильной лампы видно было, как мельтешат среди лесного мусора очень крупные, отливающие чёрно-фиолетовым металлическим блеском муравьи. Их были тысячи только на поверхности кучи; они густо усеивали штанины и совки лопат.

– Я же говорил – выбирай понадёжнее! Гляди…

Витёк наклонился и помял край лопнувшего мешка. Толстый чёрный пластик под пальцами расползся в кашицу.

– Так я… эта… – Серый недоумённо уставился на пришедшую в негодность тару. – Я и выбирал крепкий. Дёргал – не рвётся!

– «Дёргал – не рвётся…» – передразнил Витёк. – За яйца себя подёргай! Полиэтиленовую пленку плесень в пять минут сжирает. Вот какой надо было брать! Он и час выдержит, и два.

И продемонстрировал свой мешок – белый, из ацетатной рогожки, наполненный тем, что только что было большим, по пояс взрослому человеку, муравейником. Сейчас лесная цитадель являла собой жалкую руину, разрушенную лопатами пришлых вандалов.

– Как же я теперь… – потеряно пробормотал Серый. – Порожняком, што ль, возвращаться? Может, в куртку насыпать? Хоть что-то…

– Сними портки, завяжи штанины и насыпь. – посоветовал Витёк. – Только смотри, чтоб мураши причиндалы не отгрызли, а то Верка в койку не пустит!

И заржал. Неприятность, приключившаяся с подельником, его только позабавила.

– Слышь, Витёк, а зачем нужны эти мураши, а? – осведомился Серый, кое-как сооружая из куртки подобие мешка. – В прошлый раз только древесные губки брали и этих, как их…

– Грибочервей. – подсказал опытный приятель. – Да я и сам не в курсе. Семёныч сказал: «несите, возьму всё», вот я и решил – чего далеко забираться, если муравейник – вот он? Только надо будет отделить их от трухи, есть способ, покажу. Из муравьёв потом муравьиную кислоту выжимают. Она у здешних какая-то особенная, уж не знаю почему…

– Приграничная интерференция. – заговорил Мамед. – Возле опушки у насекомых свойства другие, не похожи на тех, что глубоко в Лесу. Какие-то там энергетические поля, что ли…

С момента пересечения МКАД таджик не сказал ни слова. И у муравейника – молчал, сосредоточенно орудуя совковой лопатой.

– Чё? – опешил Витёк. – Ты, эта… с кем разговаривал сейчас, а?

Он привык, что напарник хорошо говорит по-русски – в таджикских школах изучение языка великого северного соседа уже двадцать лет стало обязательным – но не подозревал, что тот знает такие длинные слова.

– Муравьиная кислота, говорю, только видоизменённая. – Мамед поддел на лопату кучку трухи и ссыпал в мешок. – Из неё какие-то притирания делают, то ли от ревматизма, то ли ещё от чего. Шибко сильная штука выходит, только хранится недолго.

– Ладно, хрен с ним, пусть хоть «Виагру» гонят, лишь бы башляли. Давайте-ка поскорее, а то время уходит. Глянь-ка, Мамед, сколько осталось – пять минут, семь?

– Не торопись, дорогой. Уже некуда.

Из темноты раздались ехидные смешки. Таджик выронил лопату и отпрянул к дереву, Витёк замер, растопырив руки. Серый попятился, споткнулся и полетел спиной в распотрошённую муравьиную кучу.

В круг света от висящей на ветке лампы вступили пятеро мужчин. Четверо в обычной для Леса одежде – штормовки, джинсы или брезентовые штаны. Низко надвинутые капюшоны и полы шляп скрывают лица, в руках – помпы и охотничьи двустволки.

Пятый, предводитель, резко выделялся среди них. Мешковатые шаровары, безрукавка из толстой кожи, прошнурованная по бокам – не одежда, а доспех, надетый на голое тело. Руки, грудь сплошь покрыты грубо выполненными татуировками в виде переплетающихся символов самого зловещего вида. Партаки когда- то были и на бритой налысо голове, но, видимо, владелец потратил немало времени, чтобы от них избавиться: сейчас там едва различались лишь остатки замысловатого квадрата, составленного из ромбов и крючков.

В руках татуированный держал старомодный коротыш-АКСУ . На поясе – зловещего вида тесак в ножнах, украшенных латунными бляшками с такими же, как на наколках, значками.

– Вставай, болезный. – он качнул стволом в сторону Серого, копошащегося в раздавленной муравьиной куче. – Что ж вы экологию нарушаете, а? Приходите, понимаешь, в Лес незваными, беспредельничаете?

– Собиратели – они всегда так. – подал голос один из брезентовых. – Никакого сладу с ними нет: лезут и гадят, лезут и гадят, замкадыши хреновы.

– Мужики.. мы эта… не хотели… не специально!

Витёк, пытался что-то сказать, но выходил лишь невнятный лепет.

Татуированный ухмыльнулся неприятно, недобро – и бросил к его ногам моток шнура.

– Раз не хотели – веди себя хорошо. Давай, вяжи остальным другу руки, и пошли. До утра надо до Грачёвки дотопать.

Витёк и Серый (тот встал и теперь стряхивал с себя мурашей) – испуганно переглянулись.

– Так.. эта… а Лесная Аллергия? Мы ж подохнем!

– Часика два-три продержитесь. – утешил его бритоголовый. – Я вам и порошочков дам, чтоб уж наверняка. А загнётесь – невелика потеря, Хозяину без разницы, живые вы, или дохлые. Лишь бы протухнуть не успели.

Мамед сполз на землю, обхватил руками ствол дерева и тоскливо завыл.

V

– Всё время кажется, что мы снова на Ленинском! – пожаловался Егор, озираясь по сторонам. – Здесь, правда, пошире и разделительного газона нет, а так – один в один!

Пейзаж действительно был узнаваем. Полосы Ленинградского шоссе, тянущегося между непроницаемыми стенами деревьев, сплошь забиты давным-давно брошенными машинами, все радиаторами в сторону МКАД. Лабиринт сгнившего железа затянут проволочным вьюном и непролазными колючими кустарниками, только змеится между автомобильными трупами узкая, утоптанная тропка.

– Везде же так! – отозвался Бич. Он, вслед за Егором, замыкал маленький караван.

– На всех основных радиусах одно и то же: и на Проспекте Мира, и на Кутузовском и на Дмитровке тоже. А поперечные сплошь позарастали.

Ленинградка значилась в числе самых популярных караванных троп. По ней челноки ходили от Белорусской в сторону развилки с Волоколамским шоссе и дальше, до самого Речвокзала.

– А почему Лиска с нами не пошла? Я-то думал, она хотела быть на суде?

Подругу егеря они оставили на Шелепихе. Дальше им было не по пути: девушка собиралась ждать попутной дрезины в сторону Лихоборов.

– Она-то, может, и пошла бы, но друиды публику на свои процессы не допускают. В Обители вообще пришлых не жалуют, разве что в особых случаях.

– От золотолесцев кто будет?

– Лина, ясное дело. Может, ещё кто из их совета старейшин. Нам-то хрен ли разницы?

– Как так? Разве мы с ними не будем того… очные ставки, или как это у них называется?

– У друидов, Студент, свои порядки. Вызывают по одному стороны и свидетелей, а потом сразу объявляют приговор. Даже между собой не совещаются. Говорят: не мы решаем, кто виноват, Лес решает. А наше, мол, дело – только передать.

– А на самом деле?

– А на самом деле – понятия не имею. Может и не врут, про Лес- то они знают побольше иных-прочих. А уж что с растениями вытворяют – это, Студент, надо видеть!

Егор кивнул. Проведя в Московском Лесу около месяца, он вдоволь наслушался баек о таинственных хозяевах Обителей.

Тропа резко сворачивала в сторону, огибая большой, сплошь обросший лишайниками и проволочным вьюном бульдозер. Видно было, что машина стоит тут уже давно – покрытые рыжей ржавчиной гусеницы вросли в растрескавшийся асфальт, щит отвала, бессильно уткнувшийся в бетонные глыбы, почти весь скрылся под наслоениями мха.

– Это путейцы его сюда припёрли. – пояснил Бич. – Года четыре назад они попытались по просьбе челноков пробить дорогу через развязку – сам видишь, всё завалено обломками эстакады. Только ничего не вышло: повозились – повозились, спалили фрикционы, да и бросили. А потом провалился тоннель Третьего Кольца, и затея окончательно потеряла смысл.

На преодоление проблемного участка ушло несколько часов. Дорогу то и дело преграждали глубокие, заполненные застойной водой омуты, через которые приходилось перебираться по хлипким дощатым мосткам. «Хорошо хоть кикимор нет… – бурчал егерь. – не приведи Лес, попадёт сюда парочка – всё, о тропе можно будет забыть, клык на холодец!»

Наконец, развязка осталась позади. Над деревьями стал виден обгрызенный край «летающей тарелки» стадиона «Динамо». Егерь показал на кроны громадных дубов, возвышающихся неподалёку.

– Обитель там. Но нам сначала в Петровское – это село в парке, за руинами стадиона. Все, кто имеет дело с друидами, останавливается у них в трактире. Бросим там рюкзаки, перекусим, кухня у них – пальчики оближешь… Письмо-то не потерял?

Приглашение прибыть в Петровский замок для участия в процессе в качестве свидетеля Егор получил с почтовой белкой.

– Здесь, при мне.

– Вот и хорошо. Отдашь трактирщику, он отдаст, кому следует. Подождать, конечно, придётся – в Обители спешки не любят.

– И долго ждать?

– Ты куда-то торопишься?

***

– Старый Мосулло, который живёт в Коканде, на улице Горшечников говаривал в прежние времена…

Бич вытер пальцы куском саговой лепёшки, макнул её в оставшийся на тарелке жир и кинул собачонке, умильно взиравшей из-под скамейки. Та благодарно вильнула хвостом и аппетитно зачавкала.

– …он говорил: «Если хочешь похвалить кокандский плов залезай на самого быстрого вороного ишака и скачи скорее ветров из зада иблиса! Доскочи до дома пилав-усте и дай ему немного тенге. А в плов старого шайтана баба Насрулло просто плюнь!»

Бич выудил из мешочка два жёлудя. Добавил, чуть помявшись, ещё один и ссыпал на столешницу. Хозяйская дочка расплылась в умильной улыбке – «спасибочко, господин егерь!» – вытерла розовые ладошки о передник и ловко сгребла непомерно щедрую плату.

Теперь уже никто не припомнит, когда в трактире сельца Петровское зародилась традиция дважды в неделю готовить узбекский плов. А получался он здесь на славу – жирный, ароматный, рассыпчатый, не чета слипшейся массе, которой потчевали в прочих заведениях. Такую и пловом-то назвать зазорно – «шавля», рисовая каша с мясом и морквой.

Где трактирщик ухитрялся добывать коричневый длиннозерновой рис, чеснок и отборную баранину – это была загадка. Но по вторникам и пятницам любой посетитель мог угоститься самым настоящим пловом. Его варили в большом чугунном казане на заднем дворе, и хватало угощения и на местных, и на гостей, и на проезжих, которых в Петровском всегда было немало.

Они подоспели в подходящий момент: казан только внесли в зал и под возбуждённый гул посетителей (по этому случаю в трактир набилось всё мужское население села) начали раскладывать плов по мискам. Устроились у окошка, сложили у стены рюкзаки, составили ружья. К плову подали сидр, пенный, с привкусом мёда и лесных трав, и крепкий – не меньше девяти градусов. Егор с Бичом быстро прикончили кувшин и велели нести второй. Умар же от сидра отказался – попросил воды из колодца, вызвав недовольную гримаску хозяйской дочки.

– Вот ты давеча про Лиску спрашивал… Ух, хорош, клык на холодец!

Бич сделал глоток из большой глиняной кружки и довольно, словно филин, ухнул.

– На самом деле, ей сейчас не до суда. Она, после того, как ушла из Золотых Лесов, подалась в проводники – встречает на Речвокзале новоприбывших и переправляет дальше. Кого до Полян, а кого и на Воробьёвы. Транспорт обеспечивает, провиант, кому надо – снадобья от эЛ-А… А недели полторы назад – я тогда отлёживался у Шмуля – к ней обратились по одному делу. Ты ведь слышал о спецсанаториях?

– А то! – кивнул Егор. – За МКАД ими детей пугают: «Не пробуй лесных травок, козлёночком станешь…»

– Правильно делают. Скверное место, чистый Освенцим!

Егор кивнул. Он не забыл рассказа напарника, как тому пришлось спасать дочь старого друга, больную Зелёной Проказой

– Есть такая организация – «Гринлайт», «Зелёный Свет», по- нашему. – продолжал егерь. – Вроде, экологи, только не простые, а помешанные на теме Леса. Их волонтёры находят через Сеть больных Зелёной Проказой и организуют переброску сюда, к нам. Передают с рук на руки проводникам, а те доставляют их в Сокольники, к аватаркам, на предмет излечения.

– И Лиска, значит, тоже этим занимается?

– Иногда. Только раньше она принимала беглецов из спецсанатория по одному, изредка по два-три. Но гринлайтовцам этого показалось недостаточно: решили не мелочиться и устроить массовый побег.

Егор поперхнулся сидром.

– Из спецсанатория? Брось, быть того не может! Там же стены, охрана, колючая проволока. Я-то сам не видел, по телеку показывали…

– Она в подробности не вдавалась. Подозреваю, что сама не в курсе.

– Отговаривать пробовал?

– Дохлый номер. Сам же слышал, мы с ней из-за этого чуть не поссорились. Спасибо хоть, пообещала: как закончат, сразу даст мне знать.

– А кода они должны… закончить?

Егерь пожал плечами.

– Суток четверо-пятеро, может, неделя. Но, сам понимаешь, что угодно может случиться.

– Ни один план не переживает встречи с реальным противником? – хмыкнул Егор.

– Мольтке. Читал, давно, ещё до…

Окончание фразы – «…до Зелёного Прилива»– повисло в воздухе. Интересно, подумал Егор, а он тоскует по прежней жизни?

– Жаль, я не знал, – заговорил вдруг Умар, – а то попросился бы с ней. Это очень хорошее, доброе дело.

Голос у него был высокий, звенящий, с непривычными, не вполне человеческими обертонами. Егор удивлённо покосился на сильвана – за всё время пути тот не произнёс не больше десятка слов.

Дверь трактира с треском распахнулась. На пороге возник староста Покровского – крепкий, нестарый ещё дядька в длинной, до колен, домотканой рубахе и замызганных брезентовых штанах.

– Бич, беда! В соседнем дворе бешеный корень из-под земли вылез, такой борзый, никак не справиться! Ты же егерь, не поможешь?

С улицы донеслись частые удары железом по висящей на цепи половинке кислородного баллона – местный аналог набата. Народ, возбуждённо переговариваясь, повалил на двор. Егерь в два глотка дохлебал сидр.

– Раз вылез – надо помочь. Пошли, Студент, посмотрим, что у них там. Умар, давай с нами.

Сильван вскочил и потянулся к оружию.

– Ствол оставь здесь, присмотрят. Лучше спроси у хозяина топор.

VI

Сквозь шипение и треск дряхлой ламповой радиолы (приличная, современная электроника здесь, как и на прочей территории Леса работать отказывалась) едва пробивался голос певца. Бар «Б.Г.», один из трёх на Речвокзале, предлагал недурное меню и выбор напитков – что местных, что привозных. И всё бы ничего, но к меню в обязательном порядке прилагалось музыкальное сопровождение – песни Бориса Гребенщикова, и никакие больше! Случайный посетитель через полчаса начинал морщиться, как от зубной боли, слушая бесконечные «Я хотел бы опираться на платан», «Дай мне напиться железнодорожной воды» и «Огни печей Вавилона».

«Я ранен светлой стрелой – меня не излечат.
Я ранен в сердце – чего мне желать еще?
Как будто бы ночь нежна, как будто бы есть еще путь –
Старый прямой путь нашей любви…»

Впрочем, троим, сидящим за дальним столиком, было не до иконы русского рока.

– Ты хоть панимаешь, дарагой, в какие вы меня ввэргли убытки? – сварливо спросил Кубик-Рубик. – Одних комиссионных двести тысяч! Евро! Да вся твоя шайка за год и половины нэ заработает!

Чекист, вожак отряда барахольщиков, носящего название «Партизаны», данное за отмороженность и пристрастие к антуражу времён Великой Отечественной, насупился. В прошлый раз армянин назвал сумму в сто пятьдесят тысяч. Ставки демонстрировали неприятную тенденцию к росту.

– Ну, вы, уважаемый, не преувеличивайте. Мои парни тоже не пальцем деланные. У нас, эта, как её… репутация!

Яцек, до сих пор внимавший гневной отповеди молча, скептически хмыкнул.

– Видишь, и твой друг со мной сагласен, да? – немедленно отреагировал владелец «СТАРЬЁ БИРЁМ». – А он, мэжду прочим, самый умный срэди вас, хоть и пшек!

При слове «пшек», поляк поднял на собеседника свои белёсые, почти лишённых ресниц, глаза, и армянин тут же смешался. Странное это было зрелище – смешавшийся Кубик-Рубик. Не один посетитель Речвокзала голову дал бы на отсечение, что такого быть попросту не может. Потому что – не может быть никогда.

На первый взгляд Яцек производил впечатление, скорее, комическое. Рыжий, худой, нескладный, губастый, запястья торчат из рукавов потёртого кителя фельдграу чуть ли не по локоть. Засаленная конфедератка мала на пару размеров и едва держится на вихрастом затылке. Но, стоило присмотреться – и становилось ясно, что нарочитая сутулость скрывает широкие плечи, водянистые лупетки смотрят на мир сторожко и хищно, а мосластые лапы играют обрезом трёхлинейки, словно дамским браунингом. Яцек и прозвище получил из-за этого обреза – по слухам, он раздобыл его в запасниках Музея на Поклонной горе. За стволом числилось немало подвигов, то ли в годы Гражданской войны и коллективизации, то ли в конце сороковых, когда НКВД гоняло по Западной Украине ОУНовцев вперемешку с недобитками из Армии Крайовой. А кое-то уверял даже, что Яцек заявился в Лес уже со своим тёзкой, и было у того на цевье четыре глубокие засечки…

Говорил он обычно негромко, слегка заикаясь, и никогда не позволял себе нецензурной брани. Матом в отряде не ругались, им разговаривали, – но никто и никогда не слышал жеребятины от поляка. Лишь однажды, когда некий несговорчивый обитатель Малиновки (в вышиванке и соломенной шляпе), торгуясь из-за горилки и солёного сала, буркнул под нос «Бандеры на тебя нет, пшеков выблядок", Яцек страшным ударом вбил наглого селюка в стену сарая. После чего, тихо, даже как-то удивлённо произнёс: "Jebany chub"¹. Заплатили в тот раз селянину какую-то совсем уж унизительную сумму.

Чекист, вовремя разглядевший в подчинённом талант коммерческого переговорщика, назначил его отрядным начальником снабжения. И не прогадал: стоило Яцеку-Обрезу приобнять самого упрямого контрагента за плечи и ласково заглянуть в глаза, как цена сразу снижалась.

Нет-нет, да и находился желающий поинтересоваться у поляка, почему тот такой рыжий, и что у него обрезано. В ответ «снабженец» миролюбиво скалился и предлагал показать. Если дурак соглашался, то через мгновение обнаруживал у себя в зубах дуло яцекова обреза.

Подойдя с Чекистом к столу (остальным «партизанам» было велено оставаться снаружи) Яцек первым поприветствовал дожидающегося их армянина: "Барэв дзэс, варпэт Рубик"².

– Э, – удивился тот – Откуда по-нашему знаешь?

Яцек пожал плечами, и с этого момента его авторитет в глазах владельца «СТАРЬЁ БИРЁМ», и без того немаленький, подскочил на высоту, недосягаемую для товарищей по отряду.

– Ну, хорошо, дарагой, не год. Пусть полгода, пусть три мэсяца, а? Всё равно балшой срок. Я дал вам заказ – и что палучил?

– Мы ведь не спорим. – негромко ответил рыжий снабженец. – Но, если память мне не изменяет, о неустойке речи не было.

Кубик-Рубик возмущённо всплеснул руками.

– Слюшай, какая неустойка-шмеустойка? Мы с тобой, серьёзные люди, всё на доверии, да? Разве ты не просил у меня заказ? – повернулся он к Чекисту. – «Рубик – говорил, – уважаемый, совсем мы на мели, дай заработать!» И я дал, вошёл в твои праблэмы, так?

– Так, то оно так. – уныло отозвался Чекист. – Но, поймите, шипомордники…

– А у Бича нэ шипомордники? Но он всё сдэлал, и в срок!

О том, что егерь сделал дело лишь наполовину, оставив один из «заказов» на его законном месте, в церкви при Третьяковской галерее, Кубик-Рубик не упомянул. Полезно, когда партнёр чувствует, что должен. Очень помогает при переговорах. Лишь бы не помешал поляк со своей невозмутимостью.

А радиола всё выводила:

«А мы все молчим, а мы все считаем и ждем,
А мы все поем о себе – о чем же нам петь еще?
Но словно бы что-то не так,
Словно бы блеклы цвета,
Словно бы нам опять не хватает Тебя…»

– Да заткни ты эту тягомотину! – заорал кто-то из посетителей.

Бармен понимающе ухмыльнулся и прибавил звук. Чекист тоскливо вздохнул – он на дух не воспринимал Гребенщикова. Но не препираться же, в самом деле, с барменом, который пока что исправно наливает в долг?

Чекист нечасто бывал в «Б.Г.» – а потому не знал, что в баре считалось хорошим тоном время от времени издавать вопли типа «Хватит нытья!» или «Когда этот козёл уже заткнётся?!». Владелец заведения не протестовал: так чернокожие «братья» называют друг друга «ниггерами», дабы подчеркнуть принадлежность к кругу своих.

«Серебро Господа моего…
Серебро Господа…
Разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе?..»

Гребенщиков пел, а командир думал.

От требования покрыть убытки Яцек, конечно, отопрётся – но и только. После очередного фиаско (о том, что «партизаны» едва сумели унести из Замоскворечья ноги, уже судачит половина Леса) они оказались на мели. Но, главное: репутация, и без того изрядно подмоченная (тут Чекист не питал иллюзий) и вовсе упадет ниже плинтуса. А ведь именно её, репутацию он и рассчитывал подправить, берясь за заказ! Добыча, выдернутая из-под носа Чернолесских тварей – да после такого «партизаны» в любом баре могли бы сколько угодно хвастать своими подвигами!

Но – не сложилось. Спасибо, уйти удалось без потерь, и даже с прибытком: Яцек, единственный из всех, сохранивший присутствие духа после чудом отбитого нападения шипомордников, приказал бойцами не жевать сопли, а скорее вырезать у дохлых тварей мускусные железы.

И вот теперь с добычей придётся расстаться, чтобы сохранить добрые отношения с владельцем «СТАРЬЁ БИРЁМ». Но дело того стоит – если заполучить такого заказчика, о будущем отряда можно не волноваться.

– Договорились, варпэт Рубик! – Яцек хлопнул ладонью по столу, скрепляя сделку. – Пять мускусных желёз отдаём. И скидка в две трети суммы очередного заказа.

– Вот и славно, Яцек-джан, вот и хорошо! Только вы уж не уходите далеко, а? Побудьте дня три на Речвокзале, пока я что- нибудь подберу.

«…Как деревенский кузнец я выйду засветло
Туда куда я за мной не уйдет никто
И может быть я был слеп, и может быть это не так
Но я знаю, что ждет перед самым концом пути…»

Что-то неуловимо смущало Чекиста в предложении Кубика-Рубика. Чуйка протестовала – та самая, охотничья, что предупреждала и о соседстве с опасными тварями и о прочих, не столь очевидных неприятностях. Идёшь, к примеру, по Лесу, и вдруг – стоп. Не хочется идти дальше. Вроде, и травка по обочине зеленее, и солнышко сквозь листву приветливо подмигивает, да и сама тропинка утоптана десятками ног, а… неохота. И лезешь в обход через бурелом. Потому как чуйка. Вот и в этой договоренности, пока ещё предварительной, лишённой конкретики, угадывался невидимый шлагбаум.

«…а куда ты денешься, парень? И согласишься, и спасибо скажешь, и пойдёшь, куда пошлют. Не пойдёшь – побежишь вприпрыжку, клык на холодец! Репутация – она дорогого стоит…»

«Серебро Господа моего…
Серебро Господа…
Выше слов, выше звезд,
Вровень с нашей тоской…»

***

Место для бивака выбрали у дальней границы парка, за которой начинались владения Леса. Мехвод прикатил проржавевший колёсный диск от фуры – в нём развели огонь, покидали на траву рюкзаки с шинелями и стали устраиваться вокруг. Сапёр и Мессером, сгонявшие в отсутствие командира на рынок, выложили на доску здоровенный шмат копчёной оленины, горку помидоров и несколько саговых лепёшек. После чего Мессер, под оживлённый гомон извлёк на свет божий литровую бутыль мутной самогонки. Чекист слегка нахмурился, но возражать не стал: разговор предстоял непростой, пусть лучше уж нажрутся, чем разводят склоки.

«Партизаны» устроились подальше от соблазнов Речвокзала с единственной целью – без помех и свидетелей обсудить предложение Кубика-Рубика, опрометчиво принятое командиром. Стоило тому объявить, что им предстоит поработать в покрытие убытков владельца «СТАРЬЁ БИРЁМ», как среди личного состава возникло опасное брожение. Не то, чтобы Чекист всерьёз предполагал, что подчинённые могут пойти на насильственную смену командира, но поймав на себе пару мрачных взглядов, он, как бы невзначай, перебросил коробку с «Маузером» на колени.

Первым слово взял Мехвод, здоровенный парень в чёрном комбинезоне из «чёртовой кожи» и вытертом танкистском шлеме.

– Командир, я чёй-та не врубаюсь. Нафига нам вообще нужны эти заказы?

– Ты чё, опух? – удивился Мессер. – А бабки?

– На что тебе бабки в Лесу? – резонно возразил Мехвод. – Нет, они тоже нужны, но чем пахать на дядю, лучше по Центру пошарить. Там до сих пор до хрена чего лежит – купюры в банкоматах, рыжьё, камешки по ювелиркам и богатым квартирам.

Мессер задумался. План, обрисованный соратником, хоть и сулил неплохие перспективы, но имел очевидный изъян.

– В Центр нельзя, там Ковёр. И Пятна.

– Если по уму, то можно.

– По уму – это ты про себя?

Яцек-Обрез, сидящий через костёр напротив, не думал скрывать иронии. Бойцы заржали. Мехвод, обычно упрямый и задиристый, умолк – с поляком в отряде предпочитали не спорить.

– Аполитично рассуждаете, бойцы! – пресёк дискуссию Чекист. Без учёта текущего момента. Бабки, рыжьё, камешки – это, конечно, хорошо, но главное – репутация! Узнают, что мы на Кубика-Рубика работаем, сразу по-другому на нас смотреть будут!

– А сейчас как смотрят? – поинтересовался Мессер. Он сидел в стороне, на чурбачке и привычно поигрывал финкой. Парень был помешан на холодняке: с шести метров, что с правой, что с левой руки, мог всадить нож в дырку от сучка. Финку с наборной, из цветного оргстекла, рукояткой он носил за голенищем и называл на блатной манер, «мессером», за что и получил прозвище.

– Сейчас-то? Сейчас нормально смотрят, хорошо даже. А так будут ещё лучше. Помнишь, как нас из Серебряного Бора попросили?

– Так он, сука, сам тогда начал, падлой буду!

Мессер, едва появившись в отряде, стал корчить из себя урку: понтовался, скалился, демонстрируя золотые фиксы, коряво сыпал по фене, хвастал звёздами на плечах и перстнями на пальцах. Но, стоило опытному по части понятий Мехводу (тот, было дело, отсидел год по малолетке) задать пару вопросов о значении того или иного патрака – немедленно стушевался и замолк. Несерьёзный, одним словом, человек, фуфло, погремушка. Думали, в отряде он не удержится, но Мессер, к всеобщему удивлению, показал себя отчаянным бойцом и отличным стрелком из винтовки. Талант в обращении с ножами шёл бонусом.

– Сам, не сам, какая разница? Главное – выставили, как сынков! А будет репутация – никто нас выгонять не посмеет. И бабы на тебя будут вешаться!

– Они и так вешаются! – боец ухмыльнулся, блеснув фиксой. Беспутно-красивый, высокий, гибкий, цыганистого вида Мессер был уверен в своих правах на всех женщин. Недавняя история с поножовщиной была, увы, далеко не первой: в любом заведении Леса, хоть в трактире какого-нибудь Пойминского Городища, хоть в лучшем баре ВДНХ, он норовил притиснуть в углу очередную смазливую девицу. За что и огребал – то бутылкой по голове, как в Серебряном Бору, то наряд вне очереди от обозлённого командира. Недаром, прежде чем стать Мессером, он за постоянные залёты ходил в «Штрафниках».

– Мы здесь надолго? – осведомился Обрез. – Если дня на два- три, тогда ешче ниц.. ничего. А если дольше – надо подумать о жилье. В «Двух столицах» не потянем, даже по четверо в каюте.

«Две столицы», старый теплоход, стоящий у пирса Речвокзала, служил плавучей гостиницей.

– Не больше трёх. – ответил Чекист. Мог бы и не отвечать – поляк сам договаривался с армянином и был в курсе их планов. – А там бабки будут, клык на холодец!

– В каждом разе, лепше пошукать ино мисто… другое место. Неясно, гдже он нас вышле… куда Кубик-Рубик нас пошлёт. А нам ещё припасы закупать. Можно спробовать очистить пару кают вон там.

Яцек ткнул зажатым в руке ломтём оленины в сторону пирса. Там, за границей очерченной Лесом зоны безопасности приткнулся брошенный теплоход. Мох, ползучий плющ и прочая растительность так его затянули, что других кандидатов на дармовую жилплощадь не нашлось.

– Не, бойцы… – Чекист помотал головой. – Если нам нужна репутация – хватит по крысиным норам ныкаться. Пусть знают, что мы не пальцем деланные!

«Партизаны» одобрительно загудели. Перспектива провести три дня в удобных каютах гостиницы-дебаркадера, где имеется бар и постоянно толкутся приезжие девицы, вдохновляла. Яцек, лучше других представлявший состояние отрядной кассы, скептически покачал головой, но спорить не стал. С владельцем заведения, можно рассчитаться потом, а то и вовсе кинуть. Не впервой.

– Значит, Кубик-Рубик бабки платить не будет, а только эту… репутацию? – сменил тему Мехвод.

– Бабки тоже. – подумав, ответил Чекист. Не следовало разочаровывать буйных подчинённых. – Но репутация главнее, клык на холодец!

При этих словах слушатели умолкли и запереглядывались. Чекист насторожился.

– Вы чё, бойцы?

– Слышь, командир… – с ухмылкой заговорил Мессер. – Ты, чё, под Бича косишь? Это ж он всё время повторяет про клык?

– Не, я так, прицепилось… – начал было оправдываться Чекист, но вовремя опомнился. Ни в коем случае нельзя демонстрировать слабость!

– И вообще, разговорчики в расположении! Расслабились, решили, что всё теперь можно? А ну, оружие к осмотру! Небось, стволы плесенью заросли…

***

– Дядька Афанасий, а со мной-то как? Я всегда помочь готов, только скажите!

– Кому дядька, а кому Афанасий Егорыч! – буркнул в ответ собеседник, тучный мужчина лет пятидесяти в видавшей виды штормовке. – Как-нибудь без сопливых обойдусь. По лавочкам, вон, пройдись, Аньке-вдове что-нибудь купи. А то оставит твой сучок без работы, и будешь ты у нас не Хорёк, а Мерин!

И загоготал, довольный своей шуткой.

Его спутник – тот, кому была адресована незамысловатая острота – скривился, как от зубной боли. Обидно, конечно: Анька, к которой наведывались все мужики коммуны «Дружба», действительно намекнула, что с пустыми руками больше на порог его не пустит. Мало того: стервозная бабёнка раструбила об этом по соседям, и теперь он не знал, куда деться от болезненных насмешек.

Не лучше было и то, что Хорёк, напросившийся сопровождать председателя коммуны на Речвокзал в расчёте приобщиться к гешефтам, которые тот проворачивал с тамошними торгашами, получил от того отлуп по всей форме. Не помогла ни бутылка «Арарата», добытая у барахольщиков, ни похвалы, без меры расточаемые организационным талантам председателя, ни даже тяжеловесный комплимент, отпущенный его супружнице. Афанасий Егорыч хлестал дармовой коньяк, смеялся Хорьковым шуткам и даже позволил волочить тяжеленную тележку с товаром до самого Речвокзала. Но стоило запахнуть коммерческими интересами – без колебаний отправил несостоявшегося «партнёра» погулять.

Не только председатель и беспутная вдовушка относились к Хорьку (по-настоящему его звали Игорь Пешко) с обидным пренебрежением. Другие обитатели коммуны «Дружба», поселения, раскинувшегося в парке возле метро «Речной вокзал», от них не отставали. Это отражалось и в кличках, которыми они награждали соседа. Когда Игорь только объявился в коммуне, его ожидаемо прозвали Пешкой. А позже – переименовали в Хорька, поскольку был он мелкий, пронырливый, с торчащими зубами, весь какой-то изворотливый. Одним словом, Лес шельму метит.

Ни семьи, ни детей Хорёк за эти годы не завёл, чем окончательно исключил себя из уважаемых членов общины. Здесь не любили бобылей. Что с такого взять: перекати поле, чуть что – снимется, наплевав на коллективные интересы. К основному «дружбинскому» промыслу, разведению на прудах уток-огарей, он тоже интереса не проявлял: копался на огороде, выращивал какие- то травы и грибы – и если бы не превосходный самогон, который он настаивал на перце и душистых травах, Хорька давно бы попросили из коммуны. А так – терпели и даже хвастались ядрёным Хорьковым пойлом перед соседями.

Не брезговал он и кой-какими подозрительными смесями, которые сам же и составлял из собранных в окрестностях травок и грибов. Вообще-то, в «Дружбе» это не одобряли, и отказывались от соблазнительных предложений речвокзаловских барыг, переправляющих дурь за МКАД. Но Хорёк-то знал, что председатель, мечущий громы и молнии при любом упоминании о «порошках», сам втихую греет руки, посредничая между скупщиками с Речвокзала и тёмными личностями, время от времени появляющимися со стороны Ховрина. Односельчан же дядька Афанасий кормил сказками о гостинцах, присланных с оказией знакомцами, живущими где-то за Дмитровкой – и только Хорьку было известно, где тут собака порылась.

Дело было пару недель назад: усидев с председателем бутыль самогонки, Хорёк засобирался домой. Было уже темно. Выбравшись во двор, он кое-как добрёл на заплетающихся ногах до нужника, прикрыл щелястую дверь и собрался, было предаться, как говорят японцы, «уединённому созерцанию» – как вдруг со стороны крыльца донеслись незнакомые голоса.

Хмель как рукой сняло. Он кое-как разделался с естественными потребностями организма и на цыпочках прокрался к окну, выходящему на огород. Осторожно раздвинул плети дикого винограда и замер, прислушиваясь.

Собеседники устроились в глубине комнаты, и до его слуха долетали только обрывки фраз. Ночные гости говорили о расчётах за партию товара. Хорёк слушал целых полчаса, одеревенел от неудобной позы, но боялся шевельнуться, выдать себя даже лёгким шорохом. И не прогадал: под конец один из чужаков обмолвился о некоем «Порченом», который «обещается выдавать порошочек такого качества, что замкадные торчки последние штаны за него снимут». Второй гость обложил болтуна матюгами, то ли за чересчур длинный язык, то ли за непочтительное упоминание неведомого зельевара.

Главное Хорёк уловить успел: фортуна, обычно к нему немилостивая, подбрасывала шанс. Соседство с такими «товарными потоками», хоть и сулило опасности (наркота есть наркота, хоть в Лесу, хоть в Замкадье), но и открывало серьёзные перспективы. Но, сперва следовало набиться к председателю в партнёры. Как угодно: уговорами, обещаниями, даже, если придётся, даже шантажом.

Но для этого надо решиться, выложить карты на стол – а решимости-то как раз и не хватало. Хорёк обожал строить наполеоновские планы, но когда доходило до их воплощения пасовал и включал заднюю передачу. А потом кусал локти, исходя злобой по адресу воображаемых виновников очередного фиаско.

Вот и сейчас – такой облом! А ведь яснее ясного, что председатель собирается на встречу с перекупщиком, чтобы предложить тому «продукцию» таинственного «Порченого». И его, Хорька с собой не возьмёт, проси – не проси.

Что ж, была не была…

Он поправил висящую на плече двустволку и, прячась за спинами посетителей рынка, пошёл за дядькой Афанасием. Тот и в мыслях не имел опасаться слежки – шагал себе, насвистывая весёленький мотивчик. Хорёк вслед за ним миновал группу вооружённых до зубов типов в гимнастёрках и ватниках, дымящих самокрутками у входа в бар с вывеской «Б.Г», и проследовал в левое крыло здания. Здесь, в тесных клетушках, разгороженных фанерными щитами, обосновались оптовые торговцы, перекупщики и прочая «коммерческая» шушера, на которой держались обороты Речвокзала.

VII

– Бережись, Студент!

Егор перекатом нырнул вперёд. Жгут из корней, каждый толщиной в большой палец, свистнул над головой, чиркнув ему по волосам. Вилы, его единственное оружие, улетели куда-то в сторону.

Громкий удар, хруст ржавого железа – корневище вмяло в грунт приткнувшийся в углу двора гнилой кузов легковушки – и с оглушительным треском впечатался в стену дома. Брызнули стёкла, полетела щепа от оконной рамы, бревенчатая постройка содрогнулась до основания. Из-за нарядного, с резными балясинами, крыльца раздался горестный вопль – домовладелец (он, как и прочие «петровцы», держался подальше от театра боевых действий) выражал решительное несогласие с происходящим.

– В сторону!

Хр-рясь!

Егор едва успел откатиться за кучу земли. Жгут, словно раскрученный рукой взбесившегося великана, обрушился туда, где он только что лежал, подняв фонтан земли. Время вдруг сделалось вязким, медлительным, и Егор, расталкивая его плечами, бросился на щупальце, увязшее в рыхлом грунте. Навалился, прижал, не давая двигаться – чтобы выиграть для остальных драгоценные секунды…

Ступня зацепилась за кусок вывороченного дёрна, и он упал на четвереньки, не дотянувшись до корня какого-нибудь метра. Время, вырвавшись из вязкой ловушки, рванулось вперёд кавалерийским галопом. Жгут изогнулся и с оглушительным щелчком распрямился, снося Егора, как виртуоз-кнутобоец сносит пустую консервную банку.

Бок ожгло пронзительной болью, но пальцы сомкнулись на шершавой коре. Едва не теряя сознание, он всем весом придавил яростно извивающегося деревянно-твёрдого питона.

Давешняя собачонка – она увязалась за ними от самого трактира – захлёбываясь лаем, вцепилась в кончик щупальца. Взмах, свист воздуха, храбрая барбоска, описав длинную дугу, с визгом улетела в кусты.

Подскочивший Бич всадил острие пальмы между неплотно скрученными плетями, пришпиливая жгут к земле, и навалился на древко, вгоняя его в почву. Умар, следуя его примеру, перепрыгнул через корневище и тоже ударил рогатиной. Рывки сразу стали слабее.

– Кто-нибудь, мать вашу, топор!

Рукоять «пальмы» с треском переломилась, и Бич отлетел, отброшенный взмахом бешено дёргающейся петли. Егора мотало из стороны в сторону, но он не разжимал пальцев, не давая корневищу набрать силу для нового удара.

Фермеры, видя такой успех, осмелели и с воплями «дави его, ребяты!» кинулись к корню и стали прижимать его к земле – кто вилами, кто баграми, а кто и попавшейся под руку жердью.

– Умар, руби у основания!

Сильван подхватил с земли плотницкий топор и обрушил его на жгут, там, где он высовывался из земли. Широкое, остро отточенное лезвие рассекло сразу три плети, щупальце ослабло и после новых ударов бессильно обмякло, едва подёргиваясь в последних, конвульсиях.

– Ты как, Студент, жив?

Егор, охая, поднялся, опираясь на плечо сильвана.

– Кажется, рёбра …

– Вот незадача… Умар, подставляй плечо, ведём его в трактир. Надо бы стягивающую повязку, недельку две проходишь перекособоченный. А ты, дядя, – он обернулся к подскочившему фермеру, – должен теперь Студенту ноги мыть и воду пить. Если бы не он – разнесло бы твою халабуду по брёвнышку, клык на холодец!

– Что это было-то, а? Никогда о таком не слыхал, даже в «Определителе» у Шапиро не видел…

Ощупав рёбра напарника, Бич объявил, что они,с коре всего, не сломаны, а треснули – но треснули основательно. Резкий вдох, слишком громко сказанное слово, смех отдавались в боку режущей болью. Компресс с мазью из егерьской аптечки принес некоторое облегчение – Егор, раздетый до пояса, сидел на лавочке и потягивал мелкими глотками сидр.

– Так у него ж там только фауна! – ответил егерь. – А бешеные корни – самая, что ни на есть флора. Хотя, конечно, сразу и не скажешь.

– Вроде чернолесских лиан-трупоедов?

Умар, по своему обыкновению, слушавший молча, скептически хмыкнул.

– Если бы это были лианы-трупоеды, нас с тобой, не то, что в трактир – в посёлок не пустили бы. До них только дотронься – неделю вонять будешь, как хорошо выдержанный труп. А шмотки вообще пришлось бы сжечь. К тому же, бешеные корни мертвечину не едят.

– А зачем тогда нападают?

– Как – зачем? Вот снесло бы тебе башку, ты полежал-полежал бы, да и сгнил. А это удобрение. К тому же, на запах падали набежит всякая живность, и её тоже можно пришибить.

– То есть, они так поляну себе удобряют?

– Типа того.

Подошёл трактирщик с подносом, на котором аппетитно дымилась глиняная миска с пловом. Егор потянулся за ложкой (он успел изрядно проголодаться) и снова скривился, зашипев от боли.

– Вот беда… – охнул владелец заведения. – Как же вы теперь? Сейчас дочку позову, она вас с ложечки покормит. Чтобы, значить, не утруждаться…

– Ещё чего! – недовольно буркнул Егор. – Сам как-нибудь справлюсь.

– Ну, хозяин-барин…

–…хочет – живёт, хочет – удавится. – закончил за трактирщика егерь. – И часто у вас такая пакость вылезает?

– Почитай, каждую неделю.

Хозяин поставил поднос на соседний столик и присел.

– Да мы ничо, приспособились – если бешеный корень вовремя заметить, пока он из-под земли, значит, не попёр – даже раскапывать не приходится. Сообщаем в Обитель, и оттуда кто- нибудь приходит. Поколдует по своему, по-друидски – корневище и высыхает. Ну а ежели упустить – тогда, конечно, беда. Вот в запрошлый месяц проворонили – так корневище амбар разнесло и дюжину курей передавило, пока не одолели…

Егор подцепил на вилку кусок баранины и осторожно, в три приёма, донёс его до рта. Жевать оказалось легко, но проглотить прожёванное вызвала новый приступ боли.

– Как же его заметить, если не раскапывать?

– А собаки на что? – трактирщик кивнул на давешнюю собачонку, пристроившуюся под соседним столом. Она доковыляла на трёх лапах до трактира и теперь наслаждалась заслуженной костью с махрами мяса.

– А сейчас почему друиды не помогли? Недосуг им, что ли?

Трактирщик пожал плечами.

– Да, вроде, послали за ними. Корень оказался больно шустрый видать, с самого низу шёл. Вот Султанка так поздно его и учуяла.

– Да, это бывает. – кивнул Умар. – С большой глубины корни всегда лезут по одному. Наши, добрынинские псы с такими сами справляются, поодиночке.

– Это точно. – подтвердил егерь. – Вахиным волкодавам такой корешок на один зуб. Перекусят, выкопают и хозяину приволокут, на растопку.

– Зато у Султанки нюх о-го-го! – обиделся за собаку трактирщик.

– Третье корневище за месяц находит! Кстати, надо бы мужикам сказать, чтобы раскопали и выжгли, а то не приведи Лес, новые полезут…

– Не спеши, уважаемый. Сейчас поговорю с твоими гостями и гляну. Если что под землёй и осталось – высушу, больше не побеспокоят.

Егор обернулся, охнув от неловкого движения. В дверях стоял человек в длинной, до пят, хламиде с капюшоном, целиком закрывавшим лицо. Голос раздавался оттуда, из тёмной треугольной прорехи. В руках незнакомец держал большой, до плеча, суковатый посох.

– А, это ты, Трен! – Егерь приподнялся на скамейке и помахал вошедшему. – А у нас, как видишь, неприятности. Студент, напарник мой, собрался на суд, а бешеный корень ему рёбра пересчитал. Как теперь быть – уж и не знаю…

– Если твой друг призван в Круг Друидов, – строго сказал незнакомец, – то должен явиться, невзирая на немочи. Но ты не переживай, я его осмотрю. Что к утру будет, как новенький, не обещаю – но до Обители как-нибудь доберётся. Заодно и собаку гляну, лапа, видать, сломана. Нехорошо, когда такое верное создание мучается…

Султанка, оторвавшись от мосла, на трёх лапах поковыляла к друиду, приветливо виляя хвостом. Тот наклонился и потрепал её по загривку, и она, радостно взвизгнув, лизнула руку – узкую, морщинистую, обтянутую сухой, как старый пергамент, коричневой кожей. И тыльную сторону ладони и запястье, густо покрывали татуировки из рун и переплетённых стеблей. Когда гость наклонился, на его груди качнулся большой медальон с узором в виде дуба, ветви и корни которого сплелись, словно щупальца осьминогов.

Егор вздрогнул. Символ был знаком – и знакомство это было не из приятных. Не так давно ему в компании лешака Гоши пришлось расследовать нелепую гибель студента-первокурсника. Лешак тогда посоветовал обратиться к своей давней знакомой, ведунье Наине, последней из клана родноверов, истреблённых соперникам-чернобожцами. После весьма неаппетитного ритуала ведунья сумела вытянуть из памяти мертвеца необходимые сведения и, в числе прочего, там фигурировал и этот узор.

– Дерево Иггдрасиль… – шепнул егерь, поймав взгляд напарника.

– Этот знак много кто использует, не только друиды. Сетуньцы, аватарки, даже Пау-Вау – хотя это не их, не индейское.

Друид выпрямился и заговорил. Сейчас голос его звучал строго, даже официально.

– Егерь Сергей Бечёвников, именуемый «Бич» и Егор Жалнин, сотрудник МГУ. Вам обоим надлежит завтра на второй рассветный час явиться к малым вратам Обители и дожидаться, пока не призовут внутрь.

– Да, брат Трен. – с почтением отозвался егерь. – Будем точно в срок. Говорю за себя и за своего спутника.

Друид ударил посохом об пол. Чисто выскобленные, натёртые воском доски отозвались гулко, протяжно.

– Ваши слова услышаны Дубом и Омелой.

И обернулся к трактирщику, терпеливо дожидавшемуся окончания церемонии. Теперь друид не походил на вестника высших сил, превратившись в обычного посетителя заведения.

– Ну, показывай, что там у вас за корешки. Да, и вели приготовить чистую холстину и большой котёл кипятку. Вернёмся – лечить буду, и постояльца твоего и Султанку.

– Второй час после восхода – это во сколько? – спросил Егор, дождавшись, когда за друидом закроется дверь.

– Семь утра. Но явиться лучше заранее, не приведи Лес, опоздаем! С друидами, Студент, шутки шутить – себе дороже.

В голосе егеря угадывалась тревога.

«…похоже, обитатели Петровской обители совсем не просты…»

– Да ты не тушуйся, студент, когда ни помирать – всё одно день терять. Прорвёмся, клык на холодец!

VIII

– Тебя-то, дядя, как сюда угораздило?

Сокамерник, молодой, белобрысый, тощий, был весь словно на пружинках. На месте он не мог усидеть и трёх секунд – вскакивал, расхаживал из угла в угол, размахивал руками.

Другого это давно взбесило бы, но Виктору было плевать. Лучше уж такой беспокойный сосед, чем одиночество – сутки, месяцы, годы напролёт в тесной, четыре с половиной квадратных метра, камере, обитатель которой даже от двери с маленьким окошком отгорожен решёткой.

Поначалу это ему даже нравилось. Отставной капитан спецназа и в жизни-то не отличался компанейским нравом – а после развода и вовсе свёл общение с людьми к минимуму. Делал исключение разве что, для одного-двух сослуживцев, живших в его родном Екатеринбурге. Мучительные месяцы в переполненном СИЗО лишь укрепили его мизантропию, и тяготиться отсутствием контактов с себе подобными (конвоиры, парикмахеры и прочая тюремная шушера не в счёт) он стал только через год. Понадобилось ещё два, чтобы в полной мере осознать, почему одиночное заключение считается самой суровой формой наказания.

– Как тебя звать-то? Погоняло есть? Человек, вроде, солидный… Не из блатных? Чё молчишь как рыба об лёд?

Одиночка имела и свои положительные стороны – Виктор избежал неизбежного воздействия тюремной среды. За годы, проведённые за решёткой, он так и не обзавёлся кличкой, оставаясь безликим «осужденным номер…».

– Так не расскажешь? С чего в крысы-то подался, а? Жизнь припёрла?

– В какие ещё крысы?

Белобрысый оживился – сосед, наконец, подал голос.

– Как это – в какие? В черные, норвежские.

– Ты базар-то фильтруй. – посоветовал Виктор. Разговаривать не особенно хотелось. – Мне-то похрен, а с другими можешь и нарваться. За крысу – порвут очко на британский флаг.

– Братан, ты меня в натуре, не так понял… – тут же сдал назад подпружиненный. – Я ж не в обиду, мы тут все такие, что ты, что я. Согласие-то подписали, куда теперь денешься?

– Это ты о чём?

– Видел по телеку, как на мышах и крысах ставят опыты? Это, чтоб ты знал, и есть чёрные норвежские крысы. Как мы с тобой, понял?

Виктор посмотрел на сокамерника с интересом.

– Гонишь, парень. Они там все белые, только глаза красные, как бусинки.

На лабораторных крыс он насмотрелся ещё в спецшколе, где на тех демонстрировали действие ядовитых газов и прочей боевой химии. Но в чём-то сосед прав – подписав в кабинете начальника по режиму, согласие на участие в медицинских исследованиях в обмен на смягчение наказания, он поставил себя на одну доску с грызунами. Одно утешение: решение целиком зависело от него самого. Свободно мог отказаться и не подписывать.

Но когда штатский сморчок, сделавший ему это предложение, объяснил, где будут производиться исследования…

– В натуре, черные норвежские! Называются так. – Парень, наконец, перестал мотаться по камере и присел на нары. Но и тут не успокоился – крутился, будто уселся на горсть канцелярских кнопок, трогал всё вокруг и вообще, совершал массу ненужных действий. То ли энергия его распирала, то ли окружающее причиняло дискомфорт, спасение от которого одно – непрерывное движение.

– Это особый вид лабораторных животных, выведенный для научных исследований. – продолжал объяснять белобрысый, для убедительности помогая себе жестами. – По латыни зовутся "ратиус норвегикус" – норвежские, значит, крысы. Поставил, скажем, биолог опыты на животных где-нибудь в Канаде, а другой, в Китае, хочет его результаты проверить. Полагается так у учёных, понимаешь? Приборы одинаковые, реактивы всякие – тоже. Но и лабораторные крысы нужны одинаковые, иначе незачёт! В подвале таких не наловишь, обычные пасюки только с виду похожи, а генетически хоть немного, да различаются. А лабораторные крысы все одинаковые, их специально так выводили. Потому и белые, с красными глазами – альбиносы.

– Ты что, на биолога учился? – осведомился Виктор. – Больно складно звонишь.

– Типа того. Недолго, правда, даже бакалавриат не закончил. У меня братан перебрался в Московский Лес. Повезло парню, Лесная Аллергия у него в самой лёгкой форме. Ну, освоился и стал помаленьку слать мне ихние порошочки.

– Наркотой, значит, барыжил?

– Куда там… – отмахнулся сосед. – Так, по мелочи, толкал сокурсникам. Афродизиаки, тёлок клеить, стимуляторы, чтобы кончать по десять раз, как из пулемёта!

– Ясно. – кивнул Виктор. – Виагра, значит…

– Типа того, только круче. А потом один козёл через них сделался подцепил Зелёную Проказу – ну, меня и сдали полиции. А я чем виноват, вот скажи? С дурью никогда не связывался, хотя брат не раз предлагал. А порошочки эти – так их никто силком не тянул!

– Торчков тоже никто не тянет.

– Э-э-э, сравнил… на наркоту подсаживаешься – и всё, не спрыгнуть, а потом коньки отбрасываешь от передозы. А порошочки – что в них такого? И самому удовольствие и бабы в восторге. Демография, опять же, рождаемость растёт! Сплошная польза государству!

– Ага, сначала польза, а потом – добро пожаловать в «зеленушки»?

«Зеленушками» называли больных «Зелёной Проказой», странным заболеванием, поражающим тех, кто слишком увлекался «дарами Леса» – наркотиками, биоактивными добавками и прочими чудодейственными средствами, появившимися в последние несколько лет. Или вот афродизиаками, превращающими прыщавого тинэйджера в гиганта секса.

– Так кто ж знал-то, что она у него вот так, сразу проявится? Это дело вообще редкое, один на тысячу. А уж чтоб через неделю после первого приёма…

– Да, не повезло.

– И не говори. В СИЗО провёл полгода, потом суд, дали семерик.

– Что-то круто.

– Тот тип оказался сынком большой шишки – ну папаша и постарался, чтобы мне влепили по полной. А после суда вызывают и предлагают: «подпишешь согласие на участие в опытах, пойдёшь по программе содействия правосудию. Полгода в лаборатории, потом курс реабилитации – и УДО по полной программе.

– И ты согласился?

– А куда деваться? – белобрысый обмяк, сгорбился, враз утратив подпружиненность. – Всё лучше, чем…

Виктор кивнул. Наверняка смазливого сопляка пытались опустить ещё в СИЗО, а уж на зоне его точно ждала незавидная участь опущенного.

Тут, пожалуй, пойдёшь в лабораторные крысы…

– А ты почему?..

Можно было и не отвечать – но сокамерник поведал свою историю, и тюремная этика требовала ответной откровенности.

Тем более, заняться всё равно нечем.

– Дочь у меня там.

– В Лесу?

– да. И тоже, между прочим, была «зеленушкой».

– Да ладно… – в глазах бывшего студента мелькнул испуг. – Дядя, я, это… только у себя на курсе и ваще случайно!

«Боится, что я озлобился на нелегальных торговцев лесной дурью, и думает, что захочу оторваться на нём. В принципе, логично, если бы не одно «но».

– Да ты не трусись, парень. Никого я не виню, сам во всём виноват. У неё был рак мозга, врачи отступились, ну я и рискнул. А что оставалось? Рак, слава богу, прошёл, но через полгода….

– Ясно. – белобрысый выдохнул с явным облегчением. – А дочка как, умерла? Или медики забрали по особому постановлению?

«Особое постановление», принятое властями несколько лет назад, когда стал ясен зловещий характер распространения Зелёной Проказы, наделяло медиков чрезвычайно широкими полномочиями. Например, они имели право насильственно забирать любого пациента по малейшему подозрению на новый недуг – и охотно этим правом пользовались.

– Хотели, только я не дал. У меня друг в Лесу, он лекарства и доставал. Написал ему, договорился, чтобы переправить к ним, за МКАД. Говорят, там «зеленушки» сами собой выздоравливают.

– И как?

– А никак. Жена сдуру повела её к врачам, ну те сразу всё и поняли. У них инструкция – пациентов с симптомами Зелёной Проказы не выпускать, сразу вызывать полицию и в спецсанаторий. Хорошо, жена позвонила, я успел…

– Так ты её что, отнял?

– Да. Но полиция всё же приехала. Трое покалеченных, один жмур.

– А дочка?

– Отправил её в Лес. Жена писала, Серёга – так друга зовут – сообщил, что от Зелёной Проказы она вылечилась, но вернуться домой уже не сможет.

– Да, дела… – белобрысый помотал головой. – А тебе, значит, влепили пожизненное?

– Убийство сотрудника полиции. Даже явка с повинной не помогла. Да я и не рассчитывал.

– Мне тут намекнули… – парень понизил голос до многозначительного шёпота. – Здесь таких как мы, подопытных крыс – по камерам ещё десятка полтора. С разных зон собранные, и все с подпиской о согласии. Это что ж, нас всех теперь туда, в спецсанаторий? Мало им «зеленушек», теперь ещё и нормальные люди для опытов понадобились?

Перед глазами встала картинка: хвостатые зверьки, мельтешащие в прозрачном пластиковом боксе, инструктор в защитном костюме откручивает вентиль. Шипение газа, бокс затягивает зеленоватым туманом, грызуны мечутся с удвоенной скоростью и, один за другим, падают и конвульсивно подёргивают лапками в предсмертной агонии.

Заскрежетал металл. В двери камеры открылось узкое окошко.

– Эй вы, там… – голос вертухая был недовольным. Из-за двух паршивых зеков ему помешали хорошенько выспаться в дежурке, и теперь он был не прочь сорвать на них досаду.

– На выход, с вещами, оба! И не копаться, зубы выкрошу!

***

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО В единственном экземпляре. Запрещено выносить с территории РИИЛ. Запрещено копировать или переводить в электронный формат.

На Ваш запрос от (вымарано) 2054 г. имею сообщить следующее:

Работы по теме «Комната» продолжаются с соблюдением графика. На данный момент объект «Ольха» (см. приложение 2.1 к настоящему документу) введён в подготовительный этап операции с целью внедрения на подведомственную РИИЛ территорию. Код операции – «Порог».

Согласно утверждённому плану (см. приложение 1.4) объект «Ольха» включён в состав группы, сформированной лиц, осужденных по тяжким или особо тяжким статьям для участия в потенциально опасных исследованиях. Каждый из отобранных имеет близких родственников, обладающих иммунитетом к (вымарано) или проживающих на территории, подведомственной РИИЛ. Полный список группы и копии расписок с согласием на участие в медицинских экспериментах, связанных с риском для здоровья и жизни, прилагаются (см. приложения 2.9 и 2.12).

Приписка от руки: Объект «Тополь» (см.приложение 2.3), отобранный в качестве дублёра объекта «Ольха», во время нахождения в СИЗО гор. (вымарано) получил травму, сделавшую невозможным дальнейшее использование. Инцидент расследуется (см. его приложение 3.7). Поскольку подготовить нового дублёра в установленные сроки не представляется возможным, принято решение обойтись без него.

В процессе подготовки активной фазы «Порога», действующий на (вымарано) агент «Аргус» (см. справку к приложению 1.3), принял меры к организации инцидента в спецсанатории № (вымарано). Для этого предполагается использовать боевиков из организации (вымарано).

Приписка от руки: «Согласно донесениям «Аргуса», эта организация располагает соответствующими возможностями как на подведомственной РИИЛ территории, так и за её пределами. Всесторонняя оценка целесообразности привлечения упомянутой организации к аналогичным мероприятиям была проведена годом раньше, в рамках темы «Фестиваль». (см. приложение 2.24).»

На данный момент одна из ячеек (оперативный код «Доберман») полностью готова предпринять необходимые действия. При этом непосредственные исполнители уверены, что и задание и средства для проведения операции получены от международной правозащитной организации (вымарано).

Для наблюдения и непосредственного контроля за ходом операции «Порог», помимо сотрудников, внедрённых в штат спецсанатория № (вымарано), в число «подопытных» включён офицер РИИЛ (оперативный псевдоним «Алитет»). Его нахождение в составе группы залегендировано в сотрудничестве с ФСИН; порог устойчивости легенды – не более двух недель, что обуславливает предельные сроки старта активной фазы не позднее (вымарано) 2054 года.

Приписка от руки: «Участие «Алитета» в последующих этапах «Порога» не предусмотрено. Его задача сводится к обеспечению безопасности объекта «Ольха» на промежуточных стадиях операции и содействие в проникновении на подведомственную РИИЛ территорию.»

Функционирование каналов связи, задействованных в ходе «Порога», обеспечивает агент «Агрус», переданный на время проведения операции в наше распоряжение. Он же отслеживает перемещения группы «Доберман» и объекта «Ольха» на поздних этапах.

Куратор-исполнитель темы «Комната» (вымарано)

IX

Девять громадных дубов взломали периметр Петровского дворца. Самый крупный, почти на четверть выше собратьев, проломил купол главного корпуса – в прежние времена здесь располагалась военно-инженерная академия ВВС, а позже, когда страна на время скатилась к ничтожеству – элитный отель. Дубы заметно уступали своим сородичам из Сокольников и Лосинки, зато отличались редкостной, прямо-таки былинной кряжистостью – для полноты картины не хватало, разве что, златой цепи и учёного кота.

Впрочем, некоторая замена имелась: с нижнего сука на путников зашипел баюн. Эти здоровенные саблезубые рыси, выходцы из редких островков кайнозойской природы встречались по всему Лесу. Егор приметил парочку возле главной Обители друидов – похоже, баюны чувствовали себя здесь вольготно и совершенно не опасались людей. Впрочем, когда это они хоть чего- то опасались?

– Я как-то видел, как такая киса разорвала двух кикимор. – заметил Бич. – И зачем только они ей занадобились? Мясом кикимор даже падальщики брезгуют, ядовитое оно, что ли… Видать, детёныш где-то рядом был…. Клочья во все стороны летели – а кикиморы, между прочим, серьёзные твари. С ними даже чернолесские выдры боятся связываться.

Зверюга повторила звук – на этот раз не шипение, а гортанный мяв – и растворился в листве. Баюн стал первым из обитателей Леса, встреченных Егором во время вылазок в роли лаборанта кафедры ксеноботаники.

С тех пор он встречал странных и необычных существ, порой безобидных, вроде барсукрота, обитателя Малой Чересполосицы, порой – смертельно опасных, вроде Рта, которого они с егерем встретили в затопленных тоннелях метро, или вовсе уж инфернального лианозовского Зверя. Но саблезубая рысь оставалась его любимцем – было что-то особенно привлекательное в этих пятнистых короткохвостых кошках, раза в полтора превосходящих размерами обычную рысь, каких он немало повидал в своё время. Егор вырос в Новосибирске, служил на таёжной погранзаставе и полагал, что в любой чащобе будет, как дома.

До тех пор, пока не оказался в Московском Лесу.

Не то чтобы здесь не годились его навыки таёжника – наоборот, они сильно облегчали жизнь, но многому приходилось учиться заново. И постоянно ожидать сюрприза – то из зарослей шипастого, в три человеческих роста кустарника, то из развалин многоэтажки, сквозь которую проросли гротескно-огромные клёны, то из чёрного омута лесного озерка, возникшего на месте обвалившегося подземного паркинга.

Между стенами Скита и чащобой оставалась полоса шириной метров сто, сплошь заросшая хилыми, причудливо искривлёнными деревцами. «Танцующий лес» (Егору случалось бывать на Куршской косе, аналогия пришла в голову сразу) охватывал Обитель со всех сторон, и лишь в одном месте его прорезала узкая тропка, выложенная жёлтым кирпичом. Видно было, что её регулярно подновляют – между кирпичами не было ни травинки.

– Слышь, Студент, только не вздумай сойти с тропы!

Бич ткнул пальцем вправо. Там, в кольцах уродливо искривлённой осины, словно в объятиях удава, висел изломанный человеческий скелет. Любопытно, подумал с невольной дрожью Егор, этот «Танцующий Лес» сродни давешнему бешеному корню? Если так – то друиды неплохо позаботились об охране своей главной штаб-квартиры.

У ворот Обители их встретил Трен. Он смерил их взглядом и кивнул на плетёную корзину, спрятанную в нише стены.

– Всё, что у тебя есть из железа, оставь здесь. – негромко скомандовал Бич. – Нож, мелочи всякие, всё. Если застёжки на одежде стальные – снимай, иначе не пропустят.

Егор недоумённо поднял брови.

– Друиды не любят Холодного Железа. – пояснил напарник. Свои инструменты они делают из чёрной бронзы, да такой, что замкадные металлурги только репу чешут. Твёрдая, прочная, ножи получаются – на загляденье. Заточку держат лучше дамасских клинков Кузнеца – недаром он люто завидует друидам и всё обещает разобраться в их секрете.

– И как, разобрался?

– Пока нет. А жаль, я бы парочку ножей прикупил…

– Сами друиды их не продают?

– Никогда. И строго следят, чтобы ни один нож не попал к чужакам. А если что кто-то заполучил его и не вернул – жди беды.

– И что тогда? Будут шантажировать, подошлют вора?

– Не… – помотал головой егерь. – Они до такого не опускаются. Просто у нарушителя начнутся всякие досадные неприятности. На рой диких ос напорешься, грибы, обычные, съедобные, вдруг вызовут жестокий понос. Об удаче на охоте можешь забыть, ни одного зверя-птицы не добудешь, разве что через большой геморрой и потерю времени. Так что лучше уж самому.

Егор покосился на Трена. Друид наверняка слышал всё, до последнего слова, но никак не отреагировал. Казалось, в глазах его мелькнуло удовлетворение – пускай непутёвый визитёр слушает, проникается и мотает на ус.

…которого у Егора нет. Он не стал отпускать растительность на лице, хотя многие студенты и коллеги по кафедре щеголяли усами и бородами, и аккуратно скоблил по утрам щетину. Для этого пришлось прикупить у «барахольщиков» старомодный металлический станок и пачку безопасных лезвий – современные, с плавающими головками, содержали слишком много пластика.

Но бритвенный станок вместе с револьвером и прочим багажом остался в трактире. Егор отцепил от пояса охотничий нож, снял с запястья часы на стальном браслете, порылся в карманах и аккуратно сложил всё это в корзину. Там уже лежало имущество егеря – брезентовая сухарная сумка со всякой металлической мелочью и страховидный кукри в ножнах, обтянутых потёртой кожей.

Друид одобрительно кивнул.

– Готовы?

И повернулся к ажурным воротам, сплетённым из чего-то вроде стеблей ротанговой пальмы – только не высушенные, а живые, покрытые ярко-зелёными листиками. Створки протяжно скрипнули и распахнулись.

– Ну, чего встал? – Бич нетерпеливо ткнул напарника в спину. Шагай уже… Студент!

Двор Обители поражал пустотой. Это был сплошной газон; зелень карабкалась на полуразрушенные стены изумрудно-зелёными древолианами, плющом и вездесущим проволочным вьюном – обычная картина для Леса, украшавшего так любое здание. В плетях ползучей растительности выделялись лиственные сгустки, усыпанные мелкими ярко-белыми но ли ягодами, то ли крошечными бутонами.

– Омела. – пояснил егерь. – Одно из трёх священных растений друидов – терновник, омела и дуб. Дубы ты уже видел, а омела – вот! – А где терновник?

– Снаружи, вдоль стен, сплошной пояс. Колючей проволоки не надо, хрен там пройдёшь без огнемёта.

В центре двора громоздился здоровенный, в два человеческих роста менгир. Не бетонная глыба, не кусок кирпичной стены, уцелевшей после обрушения здания – скала, дикая, из красноватого гранита, не тронутая инструментами каменотёсов.

У подножия маячили фигуры в бесформенных, до пят, балахонах и с посохами в руках.

Друиды.

Один из стоящих поднял посох, и Бич, замер, словно налетев на невидимую преграду. Егор последовал его примеру, успев украдкой оглянуться, за что был наказан тычком локтя и раздражённым шипением: «Стой смирно, Студент. Дождёшься, устроят нам вырванные годы…»

Он успел заметить, что Трен за ними не последовал – остался снаружи, у ворот, и теперь во всём дворе не было никого, кроме их двоих.

И неподвижных фигур возле менгира.

– Теперь ждём… – прошептал Бич.

– Долго?

– Как придётся. Может, пять минут, может час. А может и сутки, это уж как повезёт.

– А как же…

– Каком кверху! – вызверился егерь. – - Ты адиёт всегда, или только когда я тебя вижу? Сказано – «стоять», значит стой.

– А золотолесцы где? Обещали же третейский суд, значит, и они должны быть!

Новый толчок локтём, куда чувствительнее прежнего. Егор охнул, схватившись за рёбра.

– Ты того, полегче, я же…

– Я-я… – передразнил напарник. – Головка от буя! Обещали ему… У друидов свои порядки: никаких тебе выступлений сторон, споров, адвокатов и прочих гримас правосудия.

– Ты уже бывал на таком суде?

– Да. Один раз, из-за… впрочем, неважно. Что не рассказал обо всём заранее – извини, сам поймёшь. Потом.

Егор пожал плечами. Спорить, похоже, не имело смысла.

– И вот ещё что… – в голосе егеря угадывалась тревога. – Ты, Студент, если задумал соврать или недоговорить – лучше брось эту затею. Да ты и не сможешь, только опозоришься.

– Не смогу? Это ещё почему?

– Свидетелю дают отпить из Дубового Кубка. Считается, что всякий, кто его пригубит, не сможет солгать.

– Какая-нибудь сыворотка правды, вроде пилюль, которыми ты Лину пичкал?

– А я доктор? – пожал плечами егерь. – На вкус – вода и вода. Из родника, бьёт, прямо под этой скалой. А когда выпьешь, накладывают на запястья Белые Путы, то есть ветки омелы. Это чтобы ты молчал обо всём, что услышишь на суде.

– И что, в самом деле, не можешь рассказать?

– Не знаю, не пробовал. Друиды, Студент, не любят, когда кто-то треплется об их делах.

Один из друидов снова вскинул посох, и двор заполнил густой медный гул, как от огромного гонга. Егор чуть не сел на траву – ноги враз сделались ватными.

Бич подхватил напарника под локоть.

– Давай, Студент, соберись – и пошли. Не стоит заставлять их ждать.

***

Судей было трое. Они, как и все друиды, носили кельтские имена – Лугайл, Адна и Седна. Мальчишка-послушник с поклоном подал Егору чашу, словно склеенную из живых дубовых листьев. Чаша до краёв была полна водой, и Егор принял его с некоторой опаской – казалось, хрупкий сосуд сомнётся в ладонях, и содержимое выплеснется на одежду. Но выяснилось, что кубок не уступает в прочности хрусталю или серебру.

Мальчишка дождался, когда он осушит кубок до дна, после чего другой послушник, постарше наложил на запястья «свидетеля» согнутые в кольца прутья, покрытые белой корой, и те сами собой стянулись в наручники. Егор попробовал пошевелить руками – путы немедленно сжались, чувствительно впившись в кожу.

Дальнейшее слилось в череду невнятных, отрывочных картинок. Вот Лугайл что-то говорит, и Егор послушно повторяет за ним непонятные распевные фразы. Вот Адна, задаёт вопросы на чужом языке, и Егор отвечает – на том же незнакомом наречии. Вот послушники берут его под руки, один проводит по Белым Путам маленьким бронзовым серпом, и те послушно распадаются на куски…

Ни Лины, ни других золотолесцев Егор так и не увидел. В какой- то момент он понял, что они с Бичом снова стоят у ворот Обители, но как они попали сюда, и какое решение вынесли в итоге судьи – стёрлось из памяти напрочь.

Подошедший Трен подал обоим по свитку из грубой, неровной бумаги, в которой кое-где виднелись вкрапления мелких щепочек и стебельков.

– Судебное постановление, по всей форме… – пробурчал егерь. – Бюрократы хреновы, а ещё друиды!

Егор торопливо развернул свиток. Внизу текста вместо гербовой печати был выписан зелёными чернилами замысловатый вензель в виде уже ему знакомого дерева Иггдрасиль. Трен, не обративший на слова егеря ни малейшего внимания, схватил того за руку и бесцеремонно кольнул подушечку пальца крошечным бронзовым ножичком. Выступила капля крови, Бич зашипел, сдерживая ругательство, а друид уже прижимал пострадавший палец к свитку. Молодой человек с удивлением увидел, как красное пятно в виде отпечатка пальца побледнело и растаяло без следа, впитавшись в пористую поверхность бумаги.

Решив, что настала его очередь, он со вздохом протянул Трену ладонь. Но друид покачал головой и спрятал ножичек. С запозданием Егор сообразил, что кровавая печать – это своего рода «расписка в ознакомлении подсудимого с приговором». Видимо, свидетелю подобного не полагалось.

– Ну вот, припечатали. – пробурчал Бич, посасывая палец. – Валим отсюда, Студент, что-то мне не по себе.

Они миновали полосу «танцующего леса» и двинулись по тропке. Егор тащился за напарником, шёпотом проклиная бешеный корень, друидов с их третейским судом, Обитель и сам Лес. Каждый шаг отдавался в рёбрах жгучей болью, и примерно через полкилометра он запросил пощады. Егерь с подозрением посмотрел на слабака- напарника, но спорить не стал и скомандовал привал.

Оценить высоту деревьев было непросто – слишком высоко уходили их кроны. Даже места слияния могучих корней со стволами возвышались над головой Егора, никогда не жаловавшегося на недостаток роста. Впрочем, сейчас он не стоял, а сидел, прислонившись к узловатому, невероятной толщины, корню. Здесь, как и в поясе «танцующего леса», не было хвойных деревьев. Дубы, грабы и буки росли так редко, что лес просматривался довольно далеко, а по плотному ковру из прелых листьев можно было бежать – подлесок с трудом выживал в густой тени. Разве что, вездесущая омела украшала стволы, да мелькали кое-где островки терновника.

Терновник. Дуб. Омела.

Друиды, чтоб их…

Со стороны Петровского тянуло сыростью. Между посёлком и Обителью, раскинулись затянутые кувшинками пруды, возникшие на месте обвалившихся тоннелей метро. А дальше величественная дубрава плавно перетекала в непролазные чащобы, где ходить можно только звериными тропами.

– Ты как, Студент? – в голосе Бича слышалась тревога. – Идти-то сможешь? А то слетаю до трактира, за носилками. Дотащим, как меня в тот раз…

Егор вспомнил, как «партизаны», компания неунывающих барахольщиков, унесла раненого егеря с места побоища, учинённого наёмникам-сетуньцам.

Что ж, процесс закончился удачно, причём для обеих сторон третейские судьи сочли претензии сторон взаимно погашенными. О погибших наёмниках никто не вспомнил – как и о единственном выжившем, Сердрике, беглом лидере Сетуньского стана, ввязавшемся на свою голову в интригу золотолесцев, в результате которой уже самим интриганам пришлось держать ответ в Кругу Омелы. Так друиды называли место, где проходили «судебные заседания».

Век бы их не видеть вместе с этой омелой…

Егор попытался изменить положение. Не тут-то было – в рёбрах остро, болезненно кольнуло.

– Ничего, как-нибудь доберусь… ох! А ты бы меньше локтями размахивал!

– А ты бы меньше языком молол! – вызверился напарник. – Нашёл время права качать! Сам, небось, понял теперь, что к чему!

Егор кивнул. Он действительно понял… ну, почти всё.

Бич извлёк из кармана маленькую фляжку и бросил напарнику на колени.

– Вот, Студент, прими для поднятия духа. Сиди тут, а я через полчаса вернусь. Умара приведу, вдвоём мы тебя как-нибудь доставим.

Егор кивнул. Сильвана, несмотря на его настойчивые просьбы, оставили дожидаться в трактире.

– И не психуй. – добавил Бич. – Здесь тебя ни зверь не тронет, ни человек. Вблизи Обители даже комары не кусают – место такое, особенное.

Ободряюще улыбнулся – и скрылся в зарослях.

Минуты утекали вязко, словно кленовый сироп из разбитой корчаги. Егор начал подрёмывать, когда за спиной послышался хруст. Он дёрнулся – бок отозвался яркой вспышкой боли – и замер, поражённый.

Сперва в зелёном тумане подлеска мелькнула размытая светлая тень, большая, размером куда больше человека. Ветки терновника с треском раздались в стороны, и на тропу вышел громадный лось.

Белый. Совершенно. Как снег.

Егор не мог поверить своим глазам – даже чудовищные рога выглядели так, словно их покрывал толстый слой пушистого инея.

Величественное создание замерло посреди тропы. Егор боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть видение. Белый лось был на треть крупнее прочих своих собратьев – четвероногий, рогатый айсберг, ожившая мраморная статуя, странствующая по заповедным чащобам. Егерь прав – места возле Обители друидов действительно очень, очень особенные.

Белый лось шумно повёл боками и скрылся в кустах. Егор не шевелился, считая удары сердца. На счёт «двадцать пять» выдохнул – оказывается, всё это время он сдерживал дыхание.

Снежный призрак исчез, растаял между стволами буков и грабов, оставив наглядное доказательство своей реальности – кучу лосиного помёта прямо посреди тропы и едкий, густой смрад крупного зверя.

Егор нашарил фляжку, дрожащими пальцами открутил крышечку, глотнул. Ожидание не обмануло – во фляжке был коньяк. Зная вкусы напарника, можно было ожидать «Хеннесси» или, на худой конец, «Наири». Но сейчас Егору было не до дегустации – он глотал ароматную жидкость, как воду. Потянулся, шипя сквозь зубы от боли, за сумкой, нашарил свёрток с лавашом и полосками копчёной оленины, сильно пахнущими пряностями и травами. Он жевал нехитрую дорожную закуску, время от времени прикладываясь к горлышку. А потом – сидел, расслабленно привалившись к корню, и сквозь накатывающий сон прикидывал, где бы раздобыть такую же фляжку – маленькую, овальную, из настоящего британского пьютера.

В самом деле – если после такой встречи не выпить чего-нибудь покрепче, это же спятить можно…

X

Столу полагалось быть металлическим, никелированным и обязательно на колёсиках. – на такие в киношных моргах кладут трупы. Но что поделать, если друиды, даже те, кого они сами считают отступниками, терпеть не могут холодное железо? Друиды предпочитают дерево, камень или чёрную бронзу, которая после правильной обработки не уступает твёрдостью лучшим маркам стали.

Этот стол был сложен из брусков жёлтого песчаника, который некогда добывали в подмосковных каменоломнях и на телегах везли в город и окрестные имения, чьи владельцы желали пустить соседям пыль в глаза. Вроде московского купца Митрофана Грачёва, отгрохавшего господский дом по образцу своего любимого казино в Монте-Карло. Постройка и правда, вышла на загляденье – с кариатидами, гранёными куполами, статуями львов у парадного подъезда и прочими атрибутами французского ренессанса.

Итак, стол. Он громоздился посреди обширного подвала, тяжёлый, монументальный, словно египетский саркофаг.

Высокий человек, до пят скрытый плащом с капюшоном, подошёл к «саркофагу» и плеснул на камень остро пахнущим настоем из крошечной бутылочки. Прошептал несколько слов на непонятном языке, повёл ладонями и…

Серо-зелёные пятна, возникшие там, где капли упали на камень стали расти, расползаться, сливаясь в сплошной покров лишайника, вспухающий пульсирующими волдырями. Владелец подземелья, удовлетворённо кивнув, извлёк из складок балахона ветку с острыми листочками и мелкими белыми ягодами – и провёл ею, обозначая очертания человеческой фигуры. «Волдыри» послушно задвигались, поползли и заполнили контур, образовав пузырчатое, шевелящееся ложе. Обнажённое тело мужчины, которое слуги друида взгромоздили на стол-пьёдестал, ушло в них на дюйм- полтора, как стопа уходит в свежеразрыхлённую землю. Из «волдырей» проклюнулись шевелящиеся волоски, прикоснулись к коже и медленно всосались в неё.

Серо-зелёные покровы стали стремительно розоветь, а тело – наоборот бледнеть, становясь изжелта-белым. Плоть словно стекала с костей, и лежащий на глазах превращался в подобие скелета, небрежно обмазанного имитирующим плоть воском. При этом тело подавало признаки жизни – по коже пробегали волны дрожи, кончики пальцев судорожно подёргивались. Глаза, налитые ужасом и отчаянием, шарили по низкому потолку, силясь уловить в стыках каменных блоков…

…что? Отблеск солнечного света? Искру надежды? Нельзя увидеть то, чего нет. И никогда не было.

Друид щёлкнул пальцами – длинными, узловатыми, словно старые можжевеловые корневища. Подручный, почтительно ожидавший в стороне, подскочил и с поклоном подал банку зеленоватого стекла, полную мутной жидкости, в которой плавали длинные волокна. Лабораторная посудина смотрелась на фоне лишайника и каменных стен дико, но друида это не смущало. Он опустил в банку деревянную палочку, поймал волокно и стал осторожно наматывать его на свой инструмент. Извлёк осклизлый комок из банки, положил на поднос. И ещё дважды повторил эту процедуру.

– Жезл!

Подручный протянул ларец, в котором лежал белый полуметровый стержень, свитый из замысловато переплетённых тонких стебельков. Друид взял его в руки, провёл над страшным ложем и медленно произнёс фразу на незнакомом языке.

Жезл ожил. Стебельки извивались, словно живые, раскручивались, тянулись к лежащему – и впивались в него, словно тонкие, прозрачные щупальца неведомой морской твари. Прислужник побледнел и попятился.

– Рот! Открой ему рот, жалкий слизняк! Иначе сам окажешься на Буром Ложе!

Прислужник бронзовым ножом разжал зубы лежащего, стараясь не прикасаться к щупальцам – те пульсировали, вздувались, словно силясь протолкнуть через себя порции жидкости. Друид взял с подноса палочку с волокнами и утрамбовал их в лежащему рот. Следующие порции заполнили глазные впадины поверх расширенных, полных дикого ужаса зрачков.

По телу прокатилась волна судороги, вторая, третья – и всё закончилось для несчастного, распятого на лишайниковом покрывале.

Друид небрежно швырнул на поднос использованные палочки. Жезл он положил на грудь жертвы – стебли-щупальца изгибались, пульсировали, вздувались, продолжая свою непонятную работу.

– Что ж, посмотрим, не обманул ли нас прощелыга Вислогуз. Если я сделал всё правильно – а в этом не может быть сомнений – грибница прорастёт по нервным жгутам в течение полусуток. Ещё столько же понадобится Бром Ложу, чтобы отдать телу кровь, и тогда оно сможет двигаться.

– Разумеется, господин… – бритоголовый подобострастно хихикнул. – А оно не будет бросаться на всех подряд, как зомби?

– Ты глуп, Блудояр. – сухо прозвучал ответ. – И мало того, что глуп – у тебя память, как у бабочки. Я уже объяснял, что некрогрибница не оживляет труп. И совершать осмысленные действия обработанное ею тело не сможет, во всяком случае – само. К счастью, я знаю, как помочь этой беде. Сколько у нас осталось подопытных, двое?

– Один. Третий по дороге окочурился, пришлось бросить.

– Болван! – под капюшоном яростно сверкнули глаза. – Я же приказал принести и мёртвых!

Спина бритоголового согнулась в испуганном поклоне.

– Не сердитесь, господин, но вы говорили, что через час трупы потеряют кондицию. А этот подох сразу, как мы отошли от МКАД. Было никак не успеть, дотащить бы остальных. Их и так всю дорогу плющило от эЛ-А, я все порошки, что ты дал, на них извёл…

– Ладно, спасибо хоть эти…. – смилостивился хозяин лаборатории. – Но всё равно, одного мало. Я размножил грибницу, скоро понадобятся новые тела, много новых тел! Ты уже решил, где брать?

– Мне стало известно, что здесь, неподалёку, в Лес попытается проникнуть большая группа беженцев.

– Где именно?

– Левобережная, недалеко от развязки МКАД.

– Рассчитываешь их перехватить?

Снова почтительный кивок.

– Скоро?

– Два-три дня.

– Только чтобы не дольше.

– А с этим что делать?

Блудояр кивнул на клетку из крепких деревянных жердей, стоящую в тёмном углу зала. Оттуда доносилось поскуливание – рассудок Мамеда, последнего из оставшихся в живых пленников, не выдержал свалившихся на него испытаний.

– Его я использую уже сегодня. А ты пока раздобудь полдюжины собак – они понадобятся для охраны лаборатории. Разумеется, после того, как пройдут обработку.

– Вы не доверяете грачёвцам, господин?

– А ты сам-то им доверяешь?

Бритоголовый пожал плечами.

– Вот видишь! Один ты у меня… верный слуга. Так что иди, ищи собак, и смотри, выбирай покрупнее! Мне нужно не меньше пяти.

– Так, эта… – Блудояр поскрёб бритый затылок. – Мужики своих псов нипочём не отдадут. Припугнуть, разве…

– Избавь меня от подробностей. Завтра, к полудню, всё должно быть готово.

***

– А вот хрен ему, а не собаки! Бешеные корни ты будешь выкапывать? А лис от курятников гонять? А на охоту с тобой ходить прикажешь, на верёвочке? Только сунься хоть к одной будке – не посмотрю, что ты у Порченого в холуях ходишь, пришибу!

– Язык-то прикуси, Семён Васильич. – посоветовал Блудояр. – Может, сам в подвал к Нему захотел, или сынишку твоего туда определить? Гляди, не посмотрю, что мы вместе с тобой пили…

Староста и сам понял, что перегнул палку. Можно послать этого прилипалу Порченого подальше по какому-нибудь мелкому поводу а вот переходить известные им обоим границы не рекомендовалось категорически. И дело даже не в том, что друид не раз демонстрировал грачёвцам свою власть над силами Леса – благодаря его талантам благосостояние общины росло, как на дрожжах и староста понимал, что ссоры с «благодетелем» односельчане ему не простят. Сами скрутят и сами сдадут на расправу, лишь бы хозяин усадьбы и дальше не оставлял их своими милостями.

– Ты, Блудояр, зла на меня не держи.– торопливо заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал заискивающе. – Ну, подумаешь, ляпнул сдуру?.. а собачек мы отдать не можем, самим нужны. Новых – где брать?

– Опять за своё? – родновер зловеще ухмыльнулся. – Нет, ты точно дождёшься, Васильич!

– Погоди-погоди, чего так-то, сразу? – зачастил староста. – Ему, как я понял, любые собаки годятся, не только наши?

– Сказал, чтобы покрупнее и позубастее. Усадьбу сторожить.

– Вот видишь! А у нас барбоски мелкие, даром, что нюх хороший. Не подойдут.

– Подойдут – не подойдут, не тебе решать. Сказано, дать, значит давай!

– Так я разве ж отказываюсь? Здесь в прежние времена, ещё до того, как он объявился, – староста кивком указал на полуразвалившийся господский дом, едва видный сквозь ветви громадных акаций, – тут, поблизости, обитала свора бродячих собак. Большая. Мы, как обосновались в парке, их прогнали. Но ушли они недалеко, в район Петрозаводской, охотники их там иногда встречают. Раз уж так припёрло, можно устроить облаву. Заодно и нам польза – зверюги там серьёзные, наши по одному ходить в те края так и вовсе опасаются.

Блудояр задумался.

– Вот теперь дело говоришь, Васильич. Облава так облава собирай мужиков, с вами пойду.

***

Старая кружилась на месте, показывая обложившим её гладкокожим оскаленные жёлтые клыки – с них в траву капала слюна. Дело было проиграно, и матёрая сука это понимала. Но – не собиралась сдаваться, раз за разом уклоняясь от проволочных петель на шестах, которые ей пытались набросить на шею, подсунуть под лапы, чтобы стянуть, повалить, повязать. Как повязали Бурого, Рябого и Корноухого – вон они, валяются со спутанными лапами и стянутыми тряпками челюстями. А ещё двоим уже всё равно – выстрелы сбили их влёт, и они долго скулили, жалуясь своим палачам на боль, ползали по траве, оставляя кровавые следы, тянулись, по старой, врождённой памяти к людям, словно забыв, кто только что их убивал, пока удары суковатых дубин не прекратили досадный шум.

Малой разгадал замысел гладкокожих, когда было уже поздно, и Стаю, устроившуюся на отдых на полянке, на месте бывшего перекрёстка, сплошь заросшего малинником, обложили с трёх сторон. Обычно охотники обходили их стороной – в Стае было не меньше полутора десятков крупных псов, не считая сук, особенно опасных в схватке. Горькая обида после того, как Стаю выгнали с территории старого парка, давным-давно перегорела, а молодых псов, готовых попробовать двуногих конкурентов на зуб, он старался держать в узде. Не позволял одичать и возненавидеть бестолковых соседей – объяснял, как мог, что гладкокожих нельзя трогать ни в коем случае, особенно их щенят. И что рано или поздно Стая снова поселится рядом с ними, и вот тогда-то наступит самая что ни на есть правильная и замечательная собачья жизнь.

И – не смог вовремя оценить намерений тех, кто явился за их шкурами.

Или не за шкурами? У каждого из гладкокожих, помимо шеста с петлёй, было и ружьё, но убивать они не торопились: отогнали выстрелами, прижав нескольких, отделённых от Стаи, к непроходимым зарослям колючего кустарника, пристрелив только тех, кто кинулся на прорыв. И ловко, деловито, одного за другим, стреноживали оставшихся.

Хорошо хоть, самому Малому удалось в последний момент спрятаться в кустах. Конечно кожу, твёрдую, как и полагается древесной коре, просто так не возьмёшь, да и вообще убить лешака из обычного ружья – это из области народных сказок. Но всё равно, не хотелось выковыривать из-под кожи-коры куски свинцовой сечки и ждать, пока затянутся оставленные ими выщербины. Нет, можно, конечно, податься в Терлецкое Урочище, найти родной тополь, и тогда раны затянутся за считанные часы – но на кого бросить Стаю?

Вернее, то, что останется от неё после облавы.

Старая увернулась от петли и вцепилась в шест, резко рванув его на себя. Это была ошибка: гладкокожий-то своё орудие удержал, а вот сама Старая потеряла от ярости осторожность – что угодно, лишь бы вырвать у врага ненавистную палку, разгрызть, расщепить! И пропустила выпад другого ловца, захлестнувшего петлёй задние лапы. Взмах шеста, пронзительный визг – ловко закрученная проволока безжалостно впивается в бока, Старая повалилась на бок, не выпуская добычи, и этим немедленно воспользовался враг – навалился и перетянул зажатую в пасти палку куском верёвки так, чтобы оскаленные клыки не могли добраться до его плоти…

– Ну вот, Васильич, четыре головы, как и было велено. – сказал один из ловцов, крепкий, бритоголовый. – Я так думаю, хватит. Понесли в усадьбу, порадуем хозяина…

– Это тебе хозяин. – буркнул в ответ второй. – А мы люди свободные, по своей воле ему помогаем.

– То-то я гляжу, когда Он с тобой в прошлый раз, заговорил, ты едва не обделался! Тоже, видать, по своей воле? – хохотнул бритоголовый. – Ты, Васильич, болтать-то болтай, да берега не теряй. Сам видел, что бывает с теми, кто поперёк Его нрава идёт.

– Да уж… – собеседника передёрнуло. – Такой страсти…

– Зато баблосики через него хорошо имеете! И когда Он снадобье своё, от Лесного Зова которое, до ума доведёт – уйдёте наружу и будете жить, как люди!

– Да уж скорее бы… – отозвался второй. – Который уж месяц ждём. Надоело – выберешься на сутки за МКАД, не успеешь оттянуться, а уже назад пора!

– Вы, главное, Его во всём слушайте. – бритоголовый поучительно поднял палец, – И будет тогда полный ажур!

– Кстати… – охотник оглянулся по сторонам. – Ребята говорили, что в прошлый раз заметили этого, мелкого.

– Кого-кого? – бритоголовый недоумённо уставился на собеседника.

– Ты лешаков видел когда-нибудь?

– Доводилось пару раз, давно,.

– А этот – как они, только маленький, вроде ребёнка. Примерно такой.

И показал ладонью. Выходило, что роста в неведомом существе было не больше метра двадцати.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Грязное польское ругательство

Вернуться

2

(армянск.) Уважительное приветствие старшего по возрасту

Вернуться