Татьяна Воронцова
Не проси моей любви

1

С порывом ветра над мощными крепостными стенами и кряжистыми башнями Соловецкого кремля ослепительно сверкнула молния, пухнущую в небе с утра перламутрово-черную тучу прорвало, как бурдюк под лезвием ножа, и оттуда на землю хлынули нескончаемые потоки холодной дождевой воды. В мгновение ока грунтовые дороги покрылись тонким слоем раскисшей грязи, красно-бурые воды Святого озера забурлили, пошли пузырями, купола Спасо-Преображенского собора и крыши жилых домов заблестели, точно лакированные, а когда поблизости от того места, куда загнал их природный катаклизм, послышались грозные и низкие громовые раскаты, Нора торопливо осенила себя крестным знамением и прошептала:

– Пресвятая Дева, моли сына своего за нас…

Губы стоящего рядом Германа растянула скептическая улыбка.

– Атеисты не боятся грозы? – искоса глянув на него, поинтересовалась Нора.

– Боятся. Но уповают не на Пресвятую Деву, а на громоотводы.

Сквозь залитое струями дождя оконное стекло Герман бросил взгляд в сторону кремля, и Нора догадалась, что он имеет в виду главный купол монастырского собора, увенчанный крестом. Сконфуженно фыркнув, она ткнула его локтем в бок и тут же оказалась в его объятиях. Наклонившись, Герман поцеловал ее в висок.

– Не заняться ли нам чем-нибудь предосудительным, чтобы скоротать время?

– Здесь? – ужаснулась Нора.

Они пережидали грозу в одном из пустующих бараков периода СЛОН неподалеку от лагерного кладбища – длинном одноэтажном бревенчатом здании с двускатной черепичной кровлей, растрескавшимися оконными рамами и скрипучими полами. Все здесь дышало болью, страданием, смертью. Вязкий, липнущий к коже, воздух… ядовитые испарения от стен… брр.

Неисправимый Герман обвел глазами помещение.

– Место не лучше и не хуже других.

И запустил руки ей под кофту.

В эту минуту к шуму дождя за окном добавились звуки, больше всего напоминающие скрип старых половиц, присыпанных песком, под подошвами армейских сапог. Нора открыла рот, собираясь переключить внимание Германа со своего бюстгалтера на тайны Пустого Дома – в голову пришла сумасшедшая мысль, что это призрак лагерного надзирателя совершает обход своих владений в сумеречный час, – но ей помешал чудовищный раскат грома, заставивший ее рефлекторно зажмуриться, а когда все стихло, она, открыв глаза, увидела в дверном проеме высокую широкоплечую фигуру мужчины в дождевике, с которого стекала вода.

Вода, стекающая на щербатые доски пола. Не призрак, нет.

– Герман, – промолвила Нора чуть слышно.

Он обернулся. По тому, как мгновенно изменилось его лицо – побледнело и застыло маской жреца древних языческих мистерий, – Нора догадалась, что личность гостя ему известна.

– А! – заговорил мужчина, делая шаг вперед. – Художник. Ну, здорово, художник. Как поживаешь?

– Стой где стоишь, – тихим, неестественно ровным голосом произнес Герман.

Он уже мягко отодвинул от себя Нору, подтолкнул, вынудив попятиться, и теперь стоял в той позе, в какой она уже видела его однажды: ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, корпус наклонен вперед. Пальцы левой руки, отведенной назад и прижатой к туловищу, сжимают рукоятку ножа, правая рука вытянута для удара.

Взгляд незнакомца медленно скользил по фигуре Германа, оценивая степень готовности. Ненадолго задержался на руке с ножом. Дрогнувшие губы, приподнявшиеся брови… Удивлен? Не ожидал, что этот парень богемной наружности окажется вооруженным? Или что он окажется не только вооруженным, но и способным пустить свое оружие в ход, судя по правильной стойке и общему хладнокровию?

– Здорово же тебя Геннадий напугал. – Человек в дождевике усмехнулся, но оставил попытки приблизиться. – Ладно, перейдем к делу. Где наследный принц?

Герман не шелохнулся, не вымолвил ни слова. Казалось, стоять так он может до завтрашнего утра.

– Не сейчас, так потом, но я доберусь до тебя, художник, и ты у меня запоешь.

– Вот когда доберешься, тогда и поглядим, – разжал губы Герман. – Проваливай, шестерка. – Молниеносным движением перехватив нож, он перешел в стойку для метания. – Иначе останешься без глаза.

С бьющимся сердцем Нора следила за развитием событий. Мыслей у нее в голове не было совершенно, только фоновое ощущение приближения Больших Проблем.

В общем и целом она представляла о чем идет речь. Несколько месяцев тому назад архитектор-дизайнер Герман Вербицкий сдал заказчику объект, над которым работал около года – интерьеры нового двухэтажного особняка в поселке Николино, принадлежащего крупному российскому предпринимателю Андрею Кольцову, – и по этому случаю там же состоялась вечеринка, плавно переходящая в оргию. На участие в оргии дизайнер не подписывался, но быстро обнаружил, что его согласие или несогласие мало кого интересует. Хозяин дома имел совершенно определенные намерения и озвучил их в присущей ему бесцеремонной манере. Герман ответил отказом. Тогда господин Кольцов, привыкший получать все что заблагорассудится по первому требованию, призвал своего личного телохранителя Геннадия Болотова и поручил ему упрямца вразумить. Процедура вразумления была не очень долгой, но очень болезненной. В память о ней Герман до сих пор носил отметины на теле. Однако решения своего не изменил и, будучи спрошен повторно, опять сказал решительное «нет». Неизвестно, чем закончилась бы для него эта строительно-сексуальная эпопея, если бы не вмешательство Кольцова-младшего. Воспользовавшись тем, что родитель дал строптивому пленнику – к этому времени уже стало ясно, что Герман пленник, а не гость, – время передохнуть и подумать о своем поведении, Леонид организовал его бегство и сам смылся из дома вместе с ним. Из отчего дома и вообще из столицы.

Подробностей Нора не знала. Эта картина складывалась постепенно из осколков, фрагментов, которые перепадали ей при различных обстоятельствах от разных людей. Здесь, на Большом Соловецком острове. Герман приехал сюда с другом, который нуждался в помощи нарколога и получил эту помощь от доктора Аркадия Петровича Шадрина, владельца и управляющего реабилитационного центра, расположенного неподалеку от заброшенного рыболовецкого поселка Новая Сосновка на одноименном мысу. Там же проживала гражданская жена доктора, Валерия, попросту Лера, младшая сестра Норы – по ее приглашению Нора и оказалась здесь.

Между тем незнакомец в дождевике сменил тактику.

– Твоя подружка? – Он мельком глянул на Нору. – А ей известно, почему ты прячешься здесь? И прячешь Леонида Кольцова.

Герман безмолвствовал. Видя, что он не намерен вступать в диалог, Нора тоже решила воздержаться.

– Ваш приятель, мадам, – произнес после паузы незнакомец, – подозревается в убийстве. Поскольку тела нет, с точки зрения закона, нет и преступления. Так что полиция его не разыскивает. Но лучше бы его разыскивала полиция…

Едва уловимое движение Германа подсказало ему, что нож таки будет брошен, причем немедленно. Решив не искушать судьбу, он выскочил в коридор и уже оттуда прокричал:

– До встречи, художник! До неизбежной скорой встречи!

Смуглый плечистый мужчина лет сорока. Узкие злые глаза, маленький круглый подбородок, азиатские скулы. Крайне неприятный тип.

Хмурясь, Герман смотрел на мокрые пятна, темнеющие там, где он стоял. Натекло с плаща. И ливень за окном продолжался. После исчезновения незнакомца к Норе вернулась способность принимать сигналы из внешнего мира, она услышала ворчание грома и клекот врезающихся в землю водяных струй.

– Что будем делать? – тихо спросила она. – Останемся здесь или…

Герман повернулся к окну. За стеклом не было видно ничего, кроме стены дождя.

– Почему бы не остаться? Ведь мы забрались сюда, чтобы укрыться от дождя, так? А дождь еще не закончился.

– Но что если этот человек не один? И скоро вернется с подкреплением.

– Если бы он был не один, то сразу привел бы остальных. И они сообща взяли бы меня за жабры. – Герман чуть усмехнулся. – Целую компанию мне не остановить. Даже с ножом.

Он посмотрел на свой нож – настоящий боевой метательный нож длиной сантиметров двадцать пять. Посмотрел, но не убрал в ножны.

– К тому же, – закончил он, немного подумав, – Аркадий говорил Леониду, что его старый товарищ, сотрудник УМВД России, недели три назад выдворил из Архангельска подозрительного типа, который таскался по Приморскому району и задавал вопросы про Германа Вербицкого и Леонида Кольцова.

– Думаешь, этого типа мы сейчас и видели?

– Такое предположение напрашивается само собой. Хотя, конечно, нельзя исключать вариант с разными ищейками. Мы же не знаем, сколько их старый ублюдок пустил по нашему следу. Может, они поддерживают друг с другом связь, может, нет.

– Ясно одно: вы обнаружены.

– Да. – Герман вздохнул. – Я знал, что рано или поздно это случится, но все равно чувствую себя так, будто меня застали врасплох.

Протянув руку, Нора ласково перебрала его темные волосы. Густые, блестящие, чуть повлажневшие у корней. Когда она впервые увидела своего эльфа, эти чудесные волосы буйными прядями обрамляли лицо, доставая почти до плеч, и эффектно контрастировали с алебастровой белизной кожи и хризолитовой зеленью глаз. Сейчас же Герман был пострижен коротко, почти по-военному. С одной стороны, Нора сожалела об утраченной возможности, обнимаясь с ним, без предупреждения запустить пальцы в густую шелковистую гриву и хорошенько дернуть, любуясь невольной гримасой на худом выразительном лице, но с другой, радовалась этому изменению в его внешности. Открытая шея, аккуратный затылок, потрясающий овал лица… Эльф преобразился в молодого жреца-воина.

Минут через сорок извержение вод прекратилось. Отдельные капли еще падали, и тучи клубились над крышами домов подобно дыму преисподней, но по улице уже можно было передвигаться без риска затонуть. Нора и Герман с предосторожностями выбрались из барака и, стоя под козырьком, образованным скатом крыши, огляделись по сторонам. На дороге, ведущей к продовольственному и промтоварному магазинам, уже появились первые отважные пешеходы. Глядя на их ноги, обутые в резиновые сапоги, под которыми хлюпала бурая грязь, Нора с грустью размышляла о судьбе своих новеньких кроссовок.

– Постоим? – предложил Герман. – Пусть немного подсохнет.

– Боюсь, до завтра придется стоять.

– Нет. – Он улыбнулся. – Здесь камень и песок. Скоро выглянет солнце…

– Оптимист. – Нора покачала головой. – И что дальше?

– Э-э… в каком смысле?

– Нам придется выехать из отеля?

– Почему?

– Ты же сам сказал, вы не знаете, сколько псов идет по вашему следу. Один уже наверняка выяснил, где ты живешь и чем занимаешься. Если к нему присоединятся двое или трое, и они всей компанией возьмут тебя в оборот… ну… – Она прикусила губу. – Ты здесь, значит, и Леонид поблизости. Это же очевидно.

– Что ты предлагаешь? – помолчав, спросил Герман.

– Можно вернуться на ферму.

Фермой она называла реабилитационный центр в Новой Сосновке. Впрочем, не только она. Так называли его и сами обитатели, и посторонние лица, которым было известно о его существовании. Ферма доктора Шадрина. Нора прожила там четыре недели, Герман – чуть больше. Леонид пользовался докторским гостеприимством до сих пор. В медицинской помощи он уже не нуждался, но нуждался в убежище, и в этом смысле ферма была гораздо лучшим вариантом, чем любой местный отель.

Новая Сосновка по праву считалась одним из самых труднодоступных поселений на Большом Соловецком острове. Все туристические маршруты заканчивались возле Секирной горы, остальные шестнадцать или семнадцать километров к северо-востоку были серьезным испытанием для любого транспортного средства, не говоря о водителе. Ферма, огороженная высоким бетонным забором, снаружи выглядела скорее как исправительная колония, чем как реабилитационный центр, плоды усилий Леры по созданию домашнего уюта становились видны только при входе на территорию. Периметр охраняли три добермана и две бельгийские овчарки, не знающие ошейников и поводков. Каждого гостя сперва представляли им и только после этого разрешали ходить где вздумается.

– Я здесь, значит, и Леонид поблизости, – с улыбкой повторил Герман. – Этот гад выследил меня сегодня, с таким же успехом он выследит меня в любой другой день. Ты хочешь, чтобы я привел его к Леониду?

– Нет. Но также я не хочу, чтобы ты привел его… или их… к Леониду под принуждением. – Нора посмотрела ему в глаза. – Только не говори, что ты не сделаешь этого даже под дулом пистолета.

– Я не говорю.

Нож Герман держал за спиной, таким образом, что он не был виден со стороны и в то же время готов к работе. Опустив голову, Нора некоторое время разглядывала узкое запястье, смуглые от загара полусогнутые пальцы… Она уже знала, что эта эльфийская хрупкость обманчива, что под черными джинсами и рубашкой цвета хаки скрывается гибкое, мускулистое, тренированное тело. Но как далеко способен зайти его обладатель, защищая себя и близких?

– Ты правда метнул бы нож ему в глаз? – спросила она, понизив голос.

– Правда.

– Вы ведь знакомы, так?

– Да. Ну и что?

– Мне всегда казалось, что убить или травмировать знакомого человека гораздо труднее, чем незнакомого.

Герман долго молчал, глядя на ближайшие оборонительные башни Соловецкой крепости. Зубы его были стиснуты так, что на щеках играли желваки.

– Я бы рассказал, при каких обстоятельствах мы познакомились, но боюсь, это не доставит тебе удовольствия, дорогая.

– И ты уверен, что попал бы точно в глаз?

– Уверен. Я занимаюсь метанием ножей много лет.

В молчании они прошли по мокрой траве, выбрались на дорогу и, огибая лужи, двинулись в направлении кремля.

Эти циклопические стены и башни с наклонными стенами Нора видела ежедневно на протяжении последних двух недель, но не уставала ими восхищаться. На первый взгляд все башни казались одинаковыми, но при детальном рассмотрении каждая обретала свой неповторимый облик. Изначально они не имели покрытия и заканчивались боевыми зубцами, так что выглядели, вероятно, еще более грозными, чем сейчас. В начале XVIII века их покрыли высокими коническими шатровыми крышами с дозорными вышками, увенчанными прапорами – медными флажками. Такими же крышами высотой около пятнадцати метров башни были покрыты сейчас, так что общая высота равнялась примерно тридцати метрам.

Сквозь прореху в серой пелене, затянувшей небо, пробились яркие солнечные лучи, позолотили поверхность вод Святого озера. На деревенских улицах появились туристы и аборигены, мопеды и велосипеды. Видя такое дело, Герман убрал нож в кожаные ножны под курткой и достал из кармана смартфон.

– Ты за этот номер спокоен? – спросила Нора, догадавшись, кому он звонит.

– Да. Он записан не на меня и мало кому известен. Мы с Леонидом сменили номера, когда уехали из Москвы.

Леонид ответил почти сразу. Он был единственным пациентом (Аркадий и Лера называли их гостями, но суть от этого не менялась) доктора Шадрина, которому разрешалось пользоваться интернетом и сотовой связью. В общих чертах доктору было известно, почему эта парочка – Герман и Леонид – оказалась на Соловках.

– Слушай внимательно, – заговорил Герман, медленно поворачиваясь вокруг своей оси и сканируя взглядом окрестности. – Борис Шаталов здесь. Да, здесь, в поселке. Видел собственными глазами. И он меня тоже. Да, говорил… – Тяжкий вздох. – Я расскажу тебе все при встрече, не знаю только, когда она состоится. Не исключено, что он приехал не один, и теперь эти люди следят за мной. Нора? Да, и она тоже. Черт побери, ты думаешь, я этого не понимаю?..

Закончив разговор, он коротко фыркнул и сердито уставился на Поклонный крест, торчащий посреди озера. Нора благоразумно помалкивала.

Следующий звонок был Аркадию. Герман вкратце рассказал ему о происшествии в бараке, попросил держать ухо востро, а потом минуты две или три выслушивал, хмуря брови, докторские соображения и рекомендации. Отношения у них были сложные, при регулярном общении конфликты возникали абсолютно на ровном месте, поэтому Нора подсознательно ожидала взрыва. Однако Герман держался молодцом. Поблагодарил. Задал пару вопросов. Еще раз поблагодарил. И пробормотав «я перезвоню», оборвал связь.

Мрачно уставился на Нору.

– Он тоже предлагает вернуться на ферму. Нам обоим. Тебе и мне.

– Ну и?.. – осторожно спросила она.

– Думаю.

– Давай подумаем вместе. Что тебя останавливает? Кроме опасения, что за нами увяжется этот Шаталов или другой тип, нанятый Кольцовым-старшим.

– Ты помнишь, из-за чего мы оттуда уехали?

– Помню.

Они уехали из-за того, что близкое присутствие Германа, похожего как брат-близнец на бывшую возлюбленную Аркадия – женщину, после разрыва с которой он перебрался на Соловки, – вызывало у последнего слишком бурную реакцию.

– Так вот сейчас меня это не останавливает.

Ага. Вопрос серьезный, тут уж не до амуров.

– Значит, основная наша задача – добраться до фермы без «хвоста».

– Да. – Герман быстро просмотрел записную книжку смартфона. – У меня остался номер Григория Касьянова. Помнишь? Капитан Григорий.

– С которым мы ходили на Большой Заяцкий? Конечно, помню.

– Если он прибудет, скажем, часа через два, этого времени нам как раз хватит, чтобы собрать вещи, рассчитаться с отелем и дойти до Тамарина причала.

Представив себе все это – сборы, расчеты, а затем марш-бросок с вещами от гостиницы «Зеленая деревня» (столичные жители по привычке говорили «отель») на берегу Святого озера до Тамарина причала, – Нора робко возразила:

– Может, через три? Пока то да се…

Но Герман покачал головой.

– Надо поторапливаться, дорогая. Аркадий сказал то же самое. Если у Шаталова есть сообщники… здесь, на острове, или на материке… не стоит ждать, пока они соберутся вместе, посоветуются с Большим Боссом, разработают план операции и приступят к выполнению. Мы не знаем ни сколько их, ни где они… – Он прервал свою речь, чтобы договориться с капитаном Григорием, который как раз ответил на звонок, и все прошло на удивление гладко. Григорий обещал быть на месте даже не через два часа, а через полтора. – Уф-ф!.. – Облегченно вздохнув, Герман взял Нору под руку. – Нам повезло, он сегодня свободен. Вряд ли эти люди, сколько бы их ни было, способны организовать преследование на воде. Причем быстро. А вот на земле, скорее всего, способны. Я не рискну пробираться вдвоем с тобой через лес на другой конец острова. Даже на машине, не говоря про мотоцикл. На здешних дорогах тормознуть машину – пара пустяков. И если нападающих будет двое или трое, я не сумею тебя защитить.

Нора тихонько улыбнулась. Ей всегда нравилась его честность.

– И не смогу помешать им тащиться за нами следом, если они захотят именно тащиться, чтобы узнать, куда мы держим путь.

– Ты все правильно сделал. – Она погладила кисть его руки. – Аркадий мог бы, конечно, приехать за нами на своей машине, но в этом случае люди, разыскивающие Леонида, получили бы ответы сразу на все свои вопросы.

– Рано или поздно они их получат.

– Но к тому времени ты успеешь придумать, что делать дальше.

– Да. – Герман взглянул ей в лицо. – Мне бы дня три или четыре, большего я не прошу.

– Если бы это зависело от меня, я дала бы тебе целую неделю, мой ангел.

Поцеловавшись на ходу, они ускорили шаг.

Ветер еще завывал, море бурлило и волновалось, но несмотря ни на что прогулочный катер «Киприян Оничков» благополучно достиг Сосновой губы и пришвартовался к заброшенному причалу, который жители Беломорья до сих пор почтительно именовали Морским Северным. Подгнивший, частично провалившийся настил то и дело захлестывали волны, оставляя на почерневших досках клочья водорослей и зеленовато-бурую слизь. Окружающие его мокрые валуны напоминали громадные полированные опалы.

Стараясь не поскользнуться, Нора прошла по уцелевшим доскам на берег. Герман поддерживал ее под локоть. Она несла его сумку, он – ее чемодан. Это было не равенство, но справедливость: чемодан весил больше сумки раза в два, если не в три. Нору всегда восхищала способность мужчин обходиться минимумом предметов одежды и личной гигиены, но только прожив две недели под одной крышей с Германом, она поняла, что такое настоящая скромность.

Скромность и чувство меры, да. Ничего лишнего.

Воздух был до предела насыщен влагой. Мельчайшая водяная пыль клубилась вокруг лица, оседала на коже, на одежде, на волосах. Облизывая губы, Нора чувствовала, что они соленые. Ко всему прочему в пути ее укачало, и головокружение не прошло до сих пор. Чтобы немного отвлечься, она спросила, чье имя носит катер, на котором они уже третий раз пускались в плаванье по водам архипелага, и Герман, сочувственно поглядывая на ее зеленоватого оттенка лицо, выдал историческую справку:

– Известно, что в Кемскую волость частенько вторгались «каянские немцы», то есть финны, а также «свейские люди», то есть шведы. Киприян Оничков был воевода, который в декабре 1580 года в спешно выстроенном на финляндской границе Ринозерском остроге с малой дружиной стрельцов, пушкарей, казаков и местных жителей выдержал осаду трехтысячного отряда шведов, продолжавшуюся трое суток. На приступе враг был отбит и деморализован, а во время вылазок «сидельцев» окончательно разгромлен. В числе убитых оказались два вражеских военачальника и множество рядовых воинов, сам Киприян получил ранения. За эту первую «знатную победу» на Севере воевода Оничков получил от Ивана Грозного похвальную грамоту.

В таком духе Герман мог продолжать до второго пришествия. Он знал здесь историю каждого камня.

К воротам фермы они подходили уже в сумерках. Лес выглядел мрачным и зловещим после грозы. Отяжелевшие ветви деревьев нависали над тропинкой и, стоило случайно коснуться их, роняли на головы путников крупные капли холодной дождевой воды. Ноги у обоих промокли чуть ли не до колен. Стуча зубами, Герман тихонько молился, чтобы в баре Аркадия нашелся коньяк.

Вот и четвероногие стражи, тут как тут. Темными тенями беззвучно скользят вдоль решетчатых створок. Еще несколько минут, и можно будет сбросить мокрую обувь, принять горячий душ… ответить на тысячу вопросов Аркадия и Леры… разобрать чемодан… ох.

– Герман, можно нескромный вопрос?

– Давай.

– Ты сказал, что занимаешься метанием ножей.

– Да.

– Зачем?

Он помолчал, наблюдая за внушительной фигурой в кирзовых сапогах и армейском бушлате, которая приближалась из глубины сада, освещая себе путь мощным аккумуляторным фонарем.

– Чтобы не чувствовать себя жертвой при встрече с подонками. – Его красивое лицо исказила гримаса отвращения. – В рукопашном бою я не очень… да и вообще, – он усмехнулся, – в рукопашном бою побеждает тот, у кого патронов больше.

Нора хотела сказать, что и в рукопашном бою он вполне ничего, однажды ей довелось стать свидетелем его схватки с приятелем местного неформального лидера Николая Кондратьева (Леониду достался сам Николай), но подошедший мужчина уже снял замок и настежь распахнул калитку, так что пришлось отложить все личное на потом.

– Добро пожаловать, – прозвучало из сумеречной мглы.

– Спасибо, – отозвался Герман.

И первым пересек границу владений доктора Шадрина, немедленно оказавшись объектом внимания всех пятерых собак. Нора вошла следом.

Радостно поскуливая и неистово виляя хвостами, бельгийские овчарки Грей и Скай кружили рядом с явным намерением облизать пришельцев с головы до ног. Герман добродушно отпихивал их, но они, шумно дыша, продолжали лезть со своими собачьими нежностями. Доберманы Джон, Ринго и Пол вели себя более солидно.

– Здравствуй, Элеонора, – адресовал ей персональное приветствие Аркадий. – Нам тебя очень не хватало.

– Надеюсь, это не сарказм… Здравствуй, Аркадий.

Тот слегка приподнял брови.

– Сарказм? Нет, конечно. Лера скучала. И девчонки – Леся, Даша, Света. Вспоминали тебя каждый день.

– Ну что ж, – слегка растерявшись, произнесла Нора, – теперь я снова с вами.

Навесив замок, Аркадий подхватил ее чемодан, который Герман выпустил из рук, чтобы потискаться с овчарками, и двинулся мимо гаражей в направлении Белого дома.

Дом этот, с кирпичными оштукатуренными стенами, двускатной черепичной кровлей, просторной террасой и отдельно стоящей, соединенной с ним крытым переходом, утепленной оранжереей, был резиденцией Аркадия Петровича Шадрина и его леди. Именно там, в комнате для гостей, проживала Нора, до того как переехала вместе с Германом в отель. И если бы они покинули ферму не вместе, а просто в одно и то же время, и следующие две недели спали не под одним одеялом, а под разными, то поселиться опять в той же самой комнате было бы в порядке вещей. Но теперь…

Интересно, что думает по этому поводу Герман.

– Эй, док! – негромко окликнул Герман, не трогаясь с места.

Тот остановился. Проворчал, не оборачиваясь:

– Ну что еще?

– Выдай нам ключ от двухместного номера «люкс», пожалуйста, а свои вещички мы уж сами как-нибудь дотащим.

Нора с трудом подавила желание кинуться ему на шею.

…выдай нам ключ…

…мы дотащим…

Минуту Аркадий стоял неподвижно, Герман же смотрел исподлобья на его спину. Потом один начал медленно поворачиваться, а другой сделал шаг вперед. Глаза их встретились.

– Нора, – заговорил Аркадий, продолжая в упор смотреть на Германа, – ты хочешь остаться с нами в Белом доме или переехать к нему в Первый корпус?

Первым корпусом он называл длинное двухэтажное здание, где проживали гости – девочки на первом этаже, мальчики на втором, – нечто среднее между студенческим общежитием и отелем категории «С». Множество отдельных комнатушек три с половиной на четыре метра. Линолеумный пол. Простая мебель из сосны: платяной шкаф, кровать, тумбочка, стол, пара стульев, кресло. Никаких электроприборов – ни чайника, ни фена, ни утюга. Санузлы и душевые – в подвальном помещении. Там же прачечная и гладильная.

Нора подавила вздох. За долю секунды перед мысленным взором ее промелькнули керамические кружки, плошечки и вазочки на уютной кухне Леры, вкус и аромат свежезаваренного чая с мятой, вечерние посиделки после забот и хлопот уходящего дня, дружеские перепалки, воспоминания, немножко сплетен… восхитительно расслабляющая ванна с морской солью, большие махровые полотенца… библиотека со стеллажами до потолка, куда можно заглянуть перед сном, чтобы выбрать очередную книгу… мягкая постель в гостевой комнате, золотистый свет ночника, уханье сов за распахнутыми настежь окнами… Впрочем, совы никуда не денутся.

– Я хочу жить вместе с Германом, все равно где, – ответила она, испытывая неловкость от необходимости объяснять взрослому человеку столь очевидные вещи.

Жаль, конечно, что в первом корпусе нет никаких номеров «люкс», но может быть, Аркадий понял намек и выдаст им ключ от какой-нибудь избушки на курьих ножках.

Намек Аркадий понял и выдал ключ от лазарета. Изолятора. Медсанчасти. Иными словами, от флигеля, где проводили первые дни гости, прибывшие в состоянии средней тяжести. Шесть просторных палат, процедурный кабинет, аптечный склад, сияющий чистотой санузел с двумя душевыми кабинами и отдельный вход со стороны небольшого ельника. Красота! Леонид провел здесь почти две недели, прежде чем был переведен в основное здание, где проживал до сих пор.

Сейчас все палаты пустовали.

– Располагайтесь, – предложил радушный хозяин.

Он все же счел нужным проводить Нору и Германа до их нового жилища и даже донес чемодан.

При ярком холодном свете люминесцентных ламп Нора взглянула ему в глаза. Лето у него выдалось непростое. Как и у них, да… у них всех. Однако сейчас Аркадий выглядел собранным и спокойным. Гладко выбритое мужественное лицо шерифа из вестерна, благородная седина на висках – недавно ему исполнилось сорок пять, – несмываемый загар морского волка. О внутреннем смятении, вызванном присутствием Германа, можно было догадаться только по той ненасытности, с которой взгляд его исподтишка пожирал смутьяна.

– Спасибо, – вежливо произнес Герман. Раздвинул занавески, полюбовался через оконное стекло на исполинские ели, верхушки которых тонули в густом тумане, и, обернувшись, добавил: – Мы разберем вещи, переоденемся и придем поздороваться с Лерой. Не возражаешь?

– Приходите, да. Надо поговорить. И захватите Кольцова-младшего.

Герман кивнул.

– Обязательно.

– Надеюсь, вы успели проголодаться. Лера планирует накормить вас до отвала. Уговорила Зинаиду испечь пирог с рыбой, а сама сейчас готовит свинину по-царски.

– Молчи, – застонала Нора.

И решив, что немного фамильярности не помешает, с обезоруживающей улыбкой вытолкала доктора в коридор.

2

И вот оно, счастье. В сухой и чистой одежде, с вымытыми и безупречно уложенными волосами, она сидит за круглым обеденным столом в обставленной добротной дубовой мебелью гостиной Белого дома и уплетает свинину по-царски, запивая чилийским мерло. Слева от нее расположился Аркадий, справа – Леонид, напротив – Лера и Герман.

Лера не смогла отказать себе в удовольствии обласкать любимчика и, начав ворковать еще в дверях, к моменту посадки за стол завладела им полностью, игнорируя сердитое фырканье сестры. Слишком усталый и голодный, чтобы сопротивляться, он отдал себя, точно котенка, в добрые руки, тем более что требовалось от него не так уж много: есть то, что она накладывала ему на тарелку щедрой рукой, слушать, кивать, изредка одаривать ее благодарной улыбкой… Вот шельма! Пожив с ним вне стен этого сумасшедшего дома, Нора уже и забыла, какой обаятельной бестией он умеет быть.

Свинина по-царски представляет собой отбивную, сверху которой слоями уложены нарезанный кольцами репчатый лук, натертый на крупной терке картофель, смешанный с аджикой майонез, помидоры, сыр – и вся эта благодать запечена в духовке. Вкуснота необыкновенная! Тут же, на столе, теснятся разнокалиберные керамические миски и салатницы с маринованными огурчиками, черными маслинами, лососевой икрой, свеклой с грецкими орехами в сметане… Глядя на бутылку мерло в руках Аркадия – третью по счету, – Нора пытается вспомнить, когда они последний раз собирались за этим столом, чтобы поужинать в непринужденной обстановке, и не может. Причиной их с Германом отъезда с фермы послужили не слишком радостные события. Впрочем, и события, ставшие причиной возвращения, радостными назвать было нельзя. Ладно, сейчас самое время расслабиться. Мягкий свет пятирожковой люстры с фантазийными плафонами, тяжелые гобеленовые портьеры, фигурный паркет…

– Итак, – бодрым голосом прервал затянувшуюся паузу Аркадий. – Надо думать, наши отважные путешественники заморили червячка и готовы поведать миру о своих сегодняшних подвигах. – Твердой рукой, как будто был трезв как стекло, он разлил вино по бокалам. Покосился на Германа. – Готовы или нет?

– Да. – Тот положил вилку на край тарелки, вытер губы бумажной салфеткой, вздохнул и сделал маленький глоток из только что наполненного бокала. Вздохнул еще раз. – Мы пережидали грозу в одном из пустующих лагерных бараков…

Пока он рассказывал, в гостиной стояла мертвая тишина. Все взоры были обращены на него, сам же он смотрел преимущественно на свой бокал, время от времени начиная вращать его за высокую тонкую ножку. Нахмуренные темные брови, четкая отрывистая речь и прямая спина выдавали тщательно скрываемое напряжение.

Упоминание о ноже заставило Аркадия выпрямиться на стуле, копируя позу Германа. Лера прижала пальцы к губам, стараясь подавить возглас не то ужаса, не то восторга. Нора покосилась на Леонида. На бледном лице его – застывшем, изумительно правильном, как у мраморной статуи греческого бога, – блестел пот.

– Холодное оружие, – пробормотал Аркадий, когда Герман умолк. – Этого только не хватало. Ты умеешь работать с ножом?

– Да.

– И ты готов был совершить убийство?

О том же спрашивала Нора несколько часов назад в заброшенном бараке. И сейчас, в уютной гостиной Белого дома, под прицелом четырех пар глаз, Герман повторил свой ответ:

– Да, был готов.

Аркадий молчал.

– Слава богу, человек Андрея Кольцова не стал это проверять, – с нервным смешком произнесла Лера, вероятно, чтобы разрядить обстановку.

– Ты был готов убить любого человека, разыскивающего Леонида по приказу Кольцова-старшего? – после паузы решил уточнить Аркадий. – Или именно этого человека, Бориса Шаталова?

– Любого, – ответил Герман. – Но этого с особенным удовольствием.

– Личные счеты?

– Можно и так сказать.

Еще одна пауза. Взгляды серых глаз и зеленых скрестились, как фехтовальные шпаги. Пользуясь случаем, Лера подложила на тарелку Германа ломтик сыра и несколько маслин.

– Что же произошло на той знаменитой вечеринке? – задумчиво произнес Аркадий. – Если за это ты готов убить. Я знаю, тебя принуждали вступить в сексуальный контакт с Андреем Кольцовым. Но как именно принуждали? И почему Кольцов так и не получил желаемого? Почему не приказал двум крепким парням из своей свиты поставить тебя в позу и держать, пока он не наиграется?

Леонид кашлянул. Лицо его перекосилось от злобы. Но доктор Шадрин был неумолим. Он хотел знать правду и смотрел на Германа взглядом мирового судьи.

– Меня не принуждали вступить в сексуальный контакт, – ответил тот. – Меня принуждали об этом попросить. Для начала.

– Не понял, – медленно произнес Аркадий.

Герман глотнул еще вина.

– Видишь ли, господин Кольцов – не насильник. «Нагните мне мальчика, чтобы я ему вставил» – не его стиль. Он человек творческий, если можно так выразиться. И когда я отверг его ухаживания, решил меня… м-м… переубедить.

– Заставить захотеть? – улыбнулся одними губами Аркадий.

– Точно. – Посмотрев на маслины, но так и не притронувшись к ним, Герман продолжил свой рассказ. Теперь капли пота поблескивали на его лице тоже. – Он сказал, что строптивый щенок вроде меня заслуживает только одного – хорошей порки. Но чтобы я знал его доброту, он предоставляет мне выбор: подставить задницу под его член или спину под плеть.

– И ты выбрал второе.

– Да.

Аркадий кивнул с видом человека, получившего тот самый ответ, который ожидал получить.

– Как же это было?

– Меня приковали за руки к решетке садовой ограды и подвергли процедуре, старой как мир.

– У тебя была возможность передумать? По ходу дела.

Герман поморщился. Аркадий терпеливо ждал ответа. Серо-стальные глаза смотрели в упор, не мигая. Леонид тоже ждал.

Наблюдая за всеми троими, Нора чувствовала, что тело под бирюзового цвета блузкой взмокло от пота, хлопчатобумажная ткань прилипла к спине. Не в меру богатое воображение уже нарисовало ей сцену расправы над сидящим напротив молодым мужчиной – мастером метания ножей, – которого она называла то эльфом, то друидом, и теперь спрашивала себя, как уснуть и не увидеть во сне стройное худощавое тело, выгибающееся под плетью, крепко прикушенные губы… И кровь. Священную кровь жреца, вопиющую о мести.

– Я не рассматривал эту возможность, – наконец прозвучал ответ.

– Даже мысли не допускал?

И тут Леонида прорвало.

– Слушай, док, отвали! Что тебе от него нужно? Устроил какой-то гребаный сеанс психоанализа…

Хрясь!

Аркадий с такой силой треснул кулаком по столу, что Нора подпрыгнула. Хорошо, что бокалы были наполнены не доверху, а по правилам – на одну треть.

– Под моей крышей нашли убежище два человека, способные на убийство. – Грозный рык его, вероятно, должен был заставить единственного законного наследника династии Кольцовых испуганно втянуть голову в плечи, но тот даже не моргнул. – Про тебя, блондин, я знаю давно. Мы с тобой говорили на эту тему. Теперь вот узнал про твоего приятеля. И хочу понять, что застряло в нем занозой…

– Еще раз назовешь меня так, – процедил Леонид, – и будешь свои зубы с паркета собирать.

– О-ля-ля! А не охренел ли ты, блон…

– Эй, мужики, – вмешался Герман, – кончайте базар. Я на все отвечу.

Сказано это было самым обыденным тоном, без малейших признаков недовольства или раздражения, и, возможно, поэтому произвело требуемый эффект. В гостиной воцарилась тишина.

– Ты читал «Мертвые без погребения»[1]? – обратился Герман к Аркадию. – Помнишь слова о том, что пытки наносят ужасную рану гордости?

– Но ты устоял, – подумав, возразил тот. – Люди Кольцова не добились от тебя того, чего хотели. Кто с тобой работал, кстати? Болотов и Шаталов?

– Болотов, Шаталов и сам Кольцов. – Герман говорил ровным голосом, не опуская глаз. По вискам его по-прежнему ползли струйки пота. Придвинув свой стул вплотную к его стулу, Лера ласково поглаживала его по руке. – Не добились согласия на секс, но добились всего остального, чего хотели добиться.

С тяжким вздохом Леонид потер пальцами переносицу. Отвернулся, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих. Он там был, – догадалась Нора. Был и все видел.

– Не стоит казнить себя за некоторые свидетельства… гм… слабости плоти, – с неожиданной мягкостью проговорил Аркадий. В глазах его впервые за весь вечер промелькнуло нечто похожее на симпатию. – Плеть – серьезный девайс. Удары ее гораздо более травматичны по сравнению с ударами ремня, например. А уж если их наносит специально обученный человек… – Он пожал плечами. – Впрочем, я тебя понимаю.

– Спасибо, – кивнул Герман.

– Вопрос в другом. Заслуживают ли смерти люди, которым удалось выбить из тебя те самые свидетельства, допустим, крики и стоны, но кроме криков и стонов – ничего. Которые, несмотря на твой решительный отказ выполнить основное требование, не нарушили правила игры, не подвергли тебя сексуальному насилию.

– Не подвергли, – перебил Леонид, – потому что я помешал. Андрей свет Яковлевич дал возможность объекту своего желания передохнуть пару часов, после чего велел Генке тащить его задницу в господскую опочивальню. И тогда…

Он перевел дыхание, глядя на доктора Шадрина пристально и мрачно.

– …ты прикончил его, – тихо договорил тот. – Геннадия Болотова. А твой папаша позаботился о том, чтобы он попал в списки без вести пропавших. По моим сведениям, полиция практически не занималась его поисками, тем более что, помимо работодателя, никто не проявил интереса к его судьбе.

– Почему ты считаешь, что это сделал Ленька? – лениво усмехнулся Герман, выкладывая на стол узкий, длинный, матово поблескивающий нож, целиком сделанный из высокоуглеродистой стали. – Почему не я? Ведь я не все время простоял прикованный за руки к решетке ограды.

– Даже если ты явился на вечеринку со своими ножами… сколько их у тебя?..

– Четыре.

– Даже если ты явился на вечеринку со своими ножами, я ни за что не поверю, что охрана не разоружила тебя, прежде чем впустить на территорию. Нет. Ликвидировать Болотова мог только человек, пользующийся относительным доверием хозяина дома или считающийся безвредным. Сын хозяина полностью отвечает этому требованию. Все знали, что он сидит на игле и потенциально опасным становится только в ломке. Своевременно выдавая дозу, поддерживая в нем привычное состояние блаженного пофигизма, Кольцов-старший не опасался никаких агрессивных действий с его стороны. Но этот ангельского вида джентльмен, – Аркадий покосился на Леонида, – является обладателем отнюдь не ангельского характера, в чем мы давно уже убедились, и железной воли. Да-да, я это признаю! Он терпеливо играл дурачка, чтобы усыпить бдительность деспотичного родителя и сохранить необходимую степень свободы, но когда настал поворотный момент, без колебаний сбросил маску и показал свое истинное лицо. Лик чудовища, извиняюсь за пафос. – Слушая эту речь, Леонид щурил свои холодные серые глаза, но не пытался возразить. – Не думаю, что он пустил в дело нож. Работа ножом на длинной и средней дистанции требует специальной подготовки. У тебя такая подготовка есть, у него – нет. А на сверхкороткой дистанции профессионал Болотов легко обезоружил бы его. Версию с ядом кураре тоже оставим сочинителям детективных романов.

– Удар тяжелым предметом по голове? – предположила Лера. – Если удачно бросить, например, утюг…

Представив гордого красавца Леонида, вооруженного утюгом, Нора затряслась от смеха, прикрывая ладонью рот. Леонид осуждающе посмотрел на нее… и тоже рассмеялся.

– Полагаю, не обошлось без огнестрельного оружия, – закончил Аркадий. – Да, это вероятнее всего.

Если он ждал какой-то реакции от участников событий, то напрасно. Оба вдруг вспомнили о содержимом своих тарелок и принялись с увлечением его поглощать. Обрадованная Лера только успевала накладывать им салаты и делать бутерброды с икрой.

Аркадий взглянул на нож. Протянул руку.

– Можно?

– Угу, – отозвался Герман, жуя.

И Нора тоже получила возможность рассмотреть его нож вблизи.

– Серьезная вещь. Если не ошибаюсь, эта модель была создана компанией Смит-и-Вессон по заказу армии США – Взвесив нож на ладони, Аркадий сжал пальцами рукоять. Повернулся к Норе. – Видела такие раньше?

– Только на картинках. А зачем отверстие в рукояти?

– Для крепления веревки. Чтобы в случае промаха подтянуть к себе нож, а в случае попадания – нож вместе с жертвой.

– Он может так глубоко войти?

– Вполне. Поражающая сила при метании ножа почти в два раза больше, чем при работе рукой. К тому же все метательные ножи имеют симметричное расширение клинка к острию, заканчивающееся симметричной же ромбовидной или мечеобразной заточкой, и стрелоподобное окончание острия, благодаря которому клинок застревает в теле. Представив эту картину, Нора невольно передернулась.

– Жуть!

Герман сухо усмехнулся.

– Как ты метаешь нож? – поинтересовался Аркадий.

– Как угодно. В зависимости от ситуации и стоящих передо мной задач. Но предпочитаю безоборотным способом острием вперед. Кстати, ты не совсем правильно держишь. Давай покажу как надо.

– Из рук в руки не передавайте! – всполошилась Лера. – А то поругаетесь, будете друг с другом на ножах.

Это была лучшая шутка за весь вечер. Аркадий и Герман, неизменно ругающиеся большую часть времени, которое проводили вместе, хохотали минут пять. Наконец Герман вытер глаза и взял в левую руку нож.

– Смотри. Указательный палец лежит на ребре ножа. Средний палец, безымянный и мизинец обхватывают рукоять, которая своим основанием касается основания ладони. Большой палец придерживает нож сбоку. Таким образом пальцы образуют как бы ствол, канал, по которому движется нож. Если выпрямить руку с ножом, – он встал, сделал шаг назад и направил острие на картину в узкой раме из мореного дуба, – то получится прямая линия. Понятно? Нож является продолжением руки и смотрит в ту сторону, куда нацелен указательный палец.

Вот так же стоял он в бараке непосредственно перед броском: правая нога впереди, нож в левой руке, согнутой перед грудью. Тогда Нора пряталась за его спиной и не имела возможности разглядеть все детали, да и вообще было не до того, теперь же опасная грация его движений буквально заворожила ее.

– Можно использовать более короткий хват, где только указательный палец лежит на ребре ножа, а большой и средний его придерживают, но скорость броска в таком случае становится гораздо меньше, и нож утрачивает свою поражающую способность. Чем длиннее хват, тем большую скорость получает нож при броске.

Замахнувшись, Герман оттолкнулся левой ногой и, поворачивая корпус вправо, точно расчитанным движением послал оружие в цель, выпустив его лишь тогда, когда рука оказалась полностью выпрямленной. Целью была верхняя горизонтальная планка дубовой рамы, обрамляющей картину. Заточенное стальное лезвие глубоко вошло в древесину и застряло там, разделив планку ровно пополам.

Лера тихонько вскрикнула.

– Черт тебя подери! – Нахмурилась и добавила негодующе: – Гангстер!

– Способ называется безоборотным, но при правильном метании нож в полете делает четверть оборота и поражает цель на дистанции до десяти метров. Идеальной считается дистанция от трех с половиной до пяти метров… приблизительно пять-шесть шагов… метать нож более чем на десять метров вообще бесполезно.

– Точность попадания зависит от хвата? – Подойдя к покосившейся на своем гвозде картине, Аркадий внимательно осмотрел место входа клинка.

– Ну, в общем, да. Чем ближе большой палец к рукояти, тем больше должно быть расстояние до цели, и наоборот.

– Я слышал, профессионалы называют нож этой модели самонаводящимся. За отменные метательные качества.

– Да, – с улыбкой подтвердил Герман. – Ножичек что надо. Отличное соотношение веса и длины, удачный баланс.

И тут хитроумный доктор как бы вскользь проронил:

– А что за оружие отправило на тот свет Геннадия Болотова?

Должно быть, ему показалось, что Герман так разогнался, исполняя хвалебные оды своим ножам, что ответит уже на любой вопрос – просто потому, что не успеет затормозить.

Герман успел. Стоя по другую сторону стола, прямой и стройный, он улыбался плотно сжатыми губами, глядя Аркадию прямо в глаза. Тот сокрушенно покачал головой, и тогда голос подал молчавший последние десять минут Леонид:

– Думаю, можно сказать ему, Герман. Как ни крути, он нам помогает. Он имеет право знать.

– Дело твое.

Леонид кинул в рот маслину, прожевал, выплюнул косточку и, сделав добрый глоток вина, равнодушно проронил:

– «Глок-36».[2]

– Вы были вместе…

– …курили траву в моей комнате…

– …Болотов пришел за Германом, начал распускать руки, и ты застрелил его из пистолета.

– Только не спрашивай, док, откуда у меня пистолет.

– Меня гораздо больше интересует, где он сейчас.

– Я выбросил его в море, – ответил без запинки Леонид.

– Здесь, на Соловках?

– Да.

Ни вид его, ни тон при этом не изменились, но у Норы возникла необъяснимая уверенность, что он врет. Выбросил пистолет? Это он-то? Невозможно.

Аркадий, если и усомнился, то не подал виду. Выдернул из рамы нож, взялся за рукоять, как показывал Герман, медленно и тщательно скопировал его стойку.

– Правильно?

– Да. Запомни, движение идет от корпуса к руке. От центра тяжести тела. Мы говорим «я бросил нож», но на самом деле нож не бросают. Нож сходит с ладони в направлении цели.

– Эй! Эй! – переполошилась Лера. Ей был знаком этот жесткий прищур серых глаз. – Может, продолжите завтра во дворе? Вы мне всю мебель попортите, ковбои.

– Для придания ножу большей скорости можно использовать волновое движение или противоход, – не обращая внимания на ее протесты, добавил Герман. – Или все вместе.

– Как при работе хлыстом?

– Точно. Хлыст в работе – пример волнового движения. Пример противохода – лук и тетива.

Неизвестно, была ли целью Аркадия одна из стоек открытого стеллажа или что другое, в любом случае он промахнулся. Брошенный им нож закувыркался в полете, ударился об стеллаж и с глухим стуком брякнулся на пол. Чертыхнувшись, Аркадий подошел и, подобрав нож, осмотрел со всех сторон, словно надеялся обнаружить в нем скрытый изъян, объясняющий неудачу.

Взглянул исподлобья на Германа.

– Ты понял, что произошло?

– Заваливание кисти.

– Что?

– Распространенная ошибка новичков. Кувыркание ножа происходит в том случае, если кисть руки по инерции заваливается вперед до того, как нож сходит с руки. Причиной может быть либо общая скованность, либо слишком короткая амплитуда движения предплечья, из-за чего кисть начинает его обгонять.

Потом было чаепитие, не омрачаемое никакими разборками. Видимо, доктор почувствовал, что надо сделать паузу хотя бы на час. Стараясь разрядить обстановку, Лера увлеченно рассказывала о том, что происходило на ферме в течение последних двух недель: какие картины написала местная художница Леся по прозвищу Мышка Молли, сколько новых гибридов бегоний и азалий зацвели в оранжерее, где в окрестных лесах совершенно случайно обнаружились новые грибницы, кто в кого влюбился, кто с кем разругался и прочее-прочее. Неторопливое журчание ее речи и впрямь действовало успокаивающе.

Аркадий открыл бутылку сухого белого вина. Герман, как послушный мальчик, сходил на кухню, нарезал дольками заранее приготовленные Лерой персики и груши, аккуратно разложил на блюде и подал к столу. Смущенно помаргивая длинными ресницами, позволил Лере пощекотать ему спину под рубашкой, сел на свое место и воззрился на торт.

– Что такое? – забеспокоилась Лера. – Тебе не нравится тортик? Свежий! Зина утром испекла.

На лице Германа появилось страдальческое выражение.

– Я больше не могу, – жалобно произнес он и протянул свою тарелку Норе, которая как раз проглотила последний кусочек восхитительно вкусного бисквитного торта с начинкой из тертой лимонной цедры и взбитых сливок. – Хочешь добавки, дорогая?

– Хочу, – честно ответила Нора. – Но если ты будешь поощрять чревоугодие, скармливая мне Зиночкины кулинарные шедевры, то очень скоро я стану такого же размера, как сама Зиночка. Что ты на это скажешь?

В бледно-зеленых глазах Германа засветился ужас. Наверное, перед мысленным взором его предстала повариха Зинаида – крепкая, здоровая, румяная деревенская девка с пышным бюстом и необъятной задницей. Мальчишеская стройность Норы и Леры вызывала у нее сочувственную улыбку.

– Так и быть, я спасу вас обоих, – добродушно сказал Леонид. – Давайте сюда ваш торт.

Когда опустела еще одна бутылка, и сотрапезники, лениво обозревая остатки роскошного ужина, расслабленно откинулись на спинки стульев, прозвучал новый вопрос:

– Почему же ты застрелил его, блондин? Геннадия Болотова. Он был личным телохранителем твоего отца, а этот… – кивок в сторону Германа, – всего лишь случайным знакомцем, на которого у Андрея Яковлевича встал член.

Леонид не шелохнулся, только вскинул глаза. Губы его растянула недобрая улыбка.

– Я не хотел, чтобы Генка пристроил моего случайного знакомца на Андрюшин восставший член. Потому и застрелил.

– Вы с Германом впервые увидели друг друга на этой вечеринке. С какой стати ты вдруг начал проявлять заботу о его целомудрии?

– Решил приберечь для себя, – осклабился Леонид. – Еще вопросы есть?

– Есть. – Аркадий посмотрел на Германа, потом опять на Леонида. – Что этим людям от вас нужно? С какой целью они преследуют вас?

Молчание длилось так долго, что Нора, с волнением ожидающая ответа, уж было подумала, что он не прозвучит никогда. Герман сидел, отвернувшись к окну. Его худое лицо с четкими чертами сейчас казалось усталым. Нахлынули воспоминания? Видимо, да. Причем воспоминания не из приятных.

Норе хотелось обнять его, почувствовать здоровый жар сильного молодого тела, насладиться игрой мускулов под тонкой тканью рубашки, вдохнуть особенный, неповторимый запах кожи и волос.

Ладно, ладно. Это никуда не уйдет. Пока мы еще вместе…

Как всегда, на долю секунды она утратила ощущение почвы под ногами, натолкнувшись на это «пока».

«Ему двадцать семь, а мне тридцать семь, Лера. Я еще не выжила из ума», – так сказала она сестре полтора месяца назад. А потом выжила из ума.

Наконец Леонид ответил с кислой миной:

– Семейные распри, док. Семейные распри.

– Это я понимаю, – терпеливо сказал Аркадий. – Но чего конкретно добивается твой отец? Чтобы ты вернулся назад? Зачем? Я слабо верю в то, что он до сих пор мечтает о романтической ночи с Германом. Полагаю, он хочет добраться именно до тебя.

– Какая разница зачем? – пожал плечами Леонид.

– От того, насколько важна ему цель, зависит степень упорства, которое он будет проявлять для ее достижения, а также разборчивость или неразборчивость в средствах. Меня это напрямую касается, Леня. И не только меня.

Нора поймала на себе его взгляд и невольно поежилась. Он был прав, черт возьми. Все они – и Герман, и Аркадий, и Лера, и она сама, – являлись потенциальными мишенями для людей, идущих по следу Кольцова-младшего. И если Лера и Нора могли на протяжении достаточно длительного времени не покидать территорию, то для Германа и Аркадия это было нереально. Герман работал в составе команды реставраторов Соловецкого музея-заповедника, а доктор Шадрин, как владелец и управляющий фермы, чаще разъезжал по делам, чем сидел в конторе, расположенной здесь же, в Белом доме, по соседству с гостиной.

– Она ему важна, – вздохнул Леонид.

Аркадий коротко кивнул.

– Что ж… значит, работаем с тем, что имеем. – Вновь повернулся к Норе. – Как вам на новом месте? Удобно?

– Да, вполне, – ответила она, надевая на лицо одну из самых своих сердечных улыбок. – Спасибо, Аркадий.

Час спустя, сидя рядом на невысоком крылечке флигеля, примыкающего к основному зданию, они обсуждают «удобства» этого нового места.

Герман курит и ворчит:

– Жить в больничной палате – как это символично! Но даже с этим можно было бы смириться, если бы в наличии имелась хоть одна приличная двуспальная кровать. А скакать из палаты в палату всякий раз, как захочется любви и ласки…

– Можно притащить в мою или твою комнату вторую кровать и сдвинуть их вместе, – подумав, предлагает Нора.

Слово «палата» ей не нравится.

– В таком случае ровно посередине окажется неудобный стык.

– Стык накрыть матрасами, предварительно сшив их суровой ниткой через край. Чтобы не расползались.

Герман трясется от беззвучного смеха. Он довольно много выпил и, кажется, наконец расслабился. При тусклом свете фонаря, укрепленного над входной дверью, Нора любуется его профилем – прямым ровным носом, чистой линией лба, – и сожалеет лишь о том, что подобные счастливые минуты пролетают слишком быстро.

После ужина, пока мужчины курили на террасе, а женщины убирали со стола и мыли посуду, Лера успела задать ей тысячу вопросов: «Ну и как он в быту?.. Аккуратный?.. Чистоплотный?.. Носки сам стирает?.. А бритвенный станок промывает после бритья?.. Мне кажется, он такой взбалмошный, такой непредсказуемый. Тебе это как? Нормально?.. А он сова или жаворонок? Кто из вас просыпается первым, ты или он?..» И так далее и тому подобное. Лера дружила с Германом уже давно, но получилось так, что за последние две недели старшая сестра узнала о нем гораздо больше, чем младшая за три года. Нора отвечала охотно, ей нравилось говорить о Германе, тем более с человеком, который относился к нему с нежностью и симпатией, несмотря на его мерзкий характер. Носки-то он стирал, и станок промывал, но если что-то делать не хотел, заставить или уговорить его было невозможно, а если, наоборот, хотел, невозможно было ему воспрепятствовать, он превращался в летящую стрелу. В этом смысле Леониду крупно повезло. Он имел все основания доверять Герману безоглядно.

– Вы впервые увидели друг друга на этой вечеринке, – задумчиво повторяет она слова Аркадия. – И Ленька убил человека, который подверг тебя насилию, а ты помог ему бежать из-под домашнего ареста и избавиться от наркозависимости.

– Ну да, – улыбается Герман. – И что?

– Как вам удалось поверить друг другу? Вот так, сразу.

– Это либо происходит, либо нет. Время тут ни при чем.

– А как же народная мудрость? Ну, там… съесть пуд соли и все такое.

– Наверное, мы не из мудрецов.

Теперь он уже не улыбается, а смеется во весь рот. В мерцающей серебристой дымке, которая в это время года означает ночь, сверкают белые зубы. Тучи разошлись, над верхушками елей даже появилось что-то вроде звезд… что-то вроде, потому что звездного неба над Соловками не бывает никогда. Прохладный воздух, насыщенный хвойными ароматами, щекочет ноздри, наполняет легкие, освежает кожу лица. Нора чувствует себя моложе на десять лет в этом месте и с этим мужчиной.

«Что ты решила с работой?» – среди прочего спросила Лера, когда они хлопотали на кухне.

«Пока ничего», – сконфуженно ответила Нора.

Ее преподавательский отпуск заканчивался через неделю, а она все еще сидела здесь, на острове, и не могла заставить себя сдвинуться с места.

«Так решай, – улыбнулась младшая сестра. – Мне как раз требуется помощница. Надя-то уехала. Ты знаешь?»

«Нет. Куда?»

«В Архангельск. Работает в сервисном центре Соломбальского машиностроительного завода. Отзываются там о ней очень хорошо».

«А живет где?»

«Они предоставляют общежитие».

Нора немного подумала.

«Ты предлагаешь мне перебраться сюда насовсем?»

«Ну да».

«Уехать из Москвы, хм…»

«А что у тебя в Москве? Нелюбимая работа? Или бывший муж, который появляется только затем, чтобы попортить тебе нервы? – Лера раздраженно фыркнула. – Есть за что держаться!»

«А что у меня здесь? – спросила Нора. И сама себе ответила: – Ты, Герман, загадки Соловецкого архипелага… – Улыбнулась. – Не так уж мало, да».

Поддавшись внезапному порыву, она пересказывает этот диалог Герману.

– Так что ты решила? – задает он тот же вопрос.

– Я не могу понять, действительно ли нужна Лере. И хочет ли Аркадий видеть меня здесь.

– За Леру и Аркадия говорить не могу… – начинает Герман и умолкает, словно застеснявшись.

– Говори за себя, – предлагает Нора.

И он говорит, устремив на нее пристальный взгляд зеленых глаз:

– Ты нужна мне.

Минуту длится молчание.

– Почему, Герман? – спрашивает она чуть слышно.

Он слегка усмехается. Демонстративно зевает, небрежно прикрыв ладонью рот.

– Хотел бы я посмотреть на человека, способного ответить на этот вопрос.

– Попробуй.

– Ну… с тобой можно говорить о чем угодно, не боясь ни осмеяния, ни осуждения. Можно не притворяться. Быть иногда слабым, иногда усталым.

Нора смотрит на него, не отрываясь. В упор. Он отвечает ей тем же.

– Еще, – шепотом просит она.

– У нас обалденный секс. Ты согласна?

– Да. Но мне трудно поверить, что у какой-нибудь женщины мог появиться повод для недовольства тобой. В этом смысле.

– Между тем недовольные были.

– Что же их не устраивало?

– То я слишком груб, то слишком тороплив. – Герман пожимает плечами. – Обычное дело.

– Ни разу ты не показался мне грубым или торопливым.

– О чем и речь. Наша с тобой сексуальная совместимость на грани фантастики.

– Еще, – повторяет она, на этот раз совершенно беззвучно.

– Ох, да оставайся и дело с концом!

– Ты бы так и поступил на моем месте?

– Я так и поступил. На своем месте.

– Приехал и остался.

– Точно.

Потом они гуляли по территории фермы в сопровождении Грея и Ская, Герман развлекал Нору историями о своей студенческой жизни, она улыбалась, сжимая его горячую мускулистую руку, и казалось, во всем мире нет места безопаснее этого. Собаки трусили вдоль забора, опустив головы и свесив хвосты. Пару раз чуткий Грей замирал, навострив уши, глядя неотрывно в сторону леса, потом глубоко вздыхал и продолжал обход владений.

– Герман, ты никогда не рассказывал мне про свой первый раз.

– Про что?

– Про свой первый секс, – уточнила Нора.

– А тебе зачем?

– Ну, интересно же, как это происходит у таких, как ты.

– У таких, как я, – повторил он с усмешкой.

– Только не спрашивай, у каких. Я все равно не смогу объяснить.

– Ладно, не буду спрашивать.

– А я спрошу кое о чем… Можно? Это не дает мне покоя.

– Что именно?

– Зачем ты поехал туда? На эту чертову вечеринку. Зачем или почему?

– Почему бы нет? – Он слегка передернул плечами. – Большинство бизнесменов не имеет привычки насиловать и истязать гостей на вечеринках.

– Ты знал, что он к тебе неровно дышит, и все же принял приглашение, потому что не считал его способным на насилие? И у тебя не было хулиганского желания его подразнить? Не какими-то бисексуальными ужимками, а самим фактом своего присутствия. Вот, мол, полюбуйся, большой босс, на то, что ты хочешь, но никогда не получишь… Нет?

– Нет. Меня пригласили, я приехал. Я знал, что там будут люди с деньгами, и рассчитывал на знакомство с новыми потенциальными клиентами, ведь моя работа над интерьерами дома Кольцова-старшего была закончена.

– И все же. Долгое время находиться на территории человека, который, как тебе известно, ни в чем не привык себе отказывать… это представляется мне неразумным. – Она помолчала, подбирая слова. – Можно же было, ну… не искушать.

– Твои рассуждения напоминают высказывание одного мусульманского священнослужителя по следам ареста нескольких мусульман, обвиненных в групповом изнасиловании: «Если взять кусок мяса и бросить его на дорогу, то вскоре придут коты и съедят его. Кто же будет в этом виноват – коты или мясо? Конечно же, мясо».[3]

– Он сравнил изнасилованную женщину с мясом? Потому что на ней было не очень много надето? Фу!

– Да, но подвох не в этом, дорогая. Если мы возлагаем на женщин, как бы ни были они одеты, ответственность за сексуальное поведение мужчин, не значит ли это, что мужчин мы признаем совершенно беспомощными перед лицом того, что кажется им сексуальной провокацией, и приравниваем к котам или другим животным, которые при виде мяса автоматически бросаются на него? Не отказываем ли мы мужчинам в наличии воли и по большому счету разума?

– Ты чертовски неудобный собеседник, – сказала Нора, усмехнувшись.

– Наверное, поэтому ты проводишь все свободное время в беседах со мной.

– Мне просто нравится твой голос, друид, – она ущипнула его за руку, слишком уж он был невозмутим. – Тембр, интонации.

Герман вздохнул.

– И не только голос, – добавила Нора.

– Что же еще?

– Ох, Герман… Ты ведь знаешь, что производишь сильное впечатление.

– Знаю, мне говорили. Но не знаю, как мне это удается. Я не прилагаю для этого никаких специальных усилий. Я даже не очень представляю, какого рода это впечатление. И почему оно такое, а не другое.

– Правда? – Нора внимательно посмотрела на его бледный, полурастворенный в дымке холодной соловецкой ночи, профиль.

Ей вспомнилось, как Аркадий незадолго до их переезда в поселок столкнулся с Германом на террасе Белого дома и прижал его спиной к опорному столбу, не давая пройти. Что он сказал тогда? «Не зли меня, иначе я размажу по стенке твою знаменитую гордость и твое знаменитое достоинство. Я разнесу в пух и прах все твои иллюзии относительно собственной персоны. Имей в виду, я могу это сделать, потому что я сильнее тебя». И минутой позже: «В сущности ты просто умелый провокатор, а весь этот сказочный ореол вокруг тебя – лишь подтверждение того, что задуманное тебе удается. Еще бы! Врожденные достоинства плюс приобретенные навыки делают твое обаяние непреодолимым». Аркадий считал, что Герман провоцирует умышленно, преследуя совершенно конкретную цель.

– И у тебя даже никаких предположений нет?

– Нет. – Он покачал головой. Улыбнулся. – Но, возможно, они есть у Леонида.

– Предлагаешь обратиться к нему с вопросом?

– Не предлагаю, но и не возражаю.

Позже она так и сделает. Отловит красавчика блондина в бильярдной и задаст ему вопрос в лоб. «Интрига, – ответит тот с мечтательной улыбкой. – Он выглядит легкой добычей, но на деле оказывается не добычей вовсе. Это всегда заводит. Согласна? Кажущаяся хрупкость, обманчивая доступность…» – «Так вот почему вы все… и твой отец… и этот Болотов…» – «К этой компании, – возмущенно воскликнет Леонид, сверкая глазами, – меня попрошу не причислять!»

Но это все потом. Сейчас же она задала еще один вопрос, который давно вертелся у нее на языке:

– Как вы сюда добирались? Ты и Ленька. Через Архангельск?

– Через Кемь.

– На поезде?

– На двух попутках.

– Умно.

Герман скромно улыбнулся.

– А потом на теплоходе?

– Нет. Договорились с капитаном небольшого рыболовного катера.

– Очень умно! Как встретил вас Аркадий? Удивился?

– Гм. Пожалуй, «удивился» – не совсем правильное слово.

– Какое же будет правильным?

Он сказал. Фыркнул, покосившись на ее лицо.

– Правильное, но неприличное.

– И что было дальше?

– Дальше он уложил Леньку под капельницу, а мне велел держаться от него подальше.

– Это я знаю, – кивнула Нора.

– Знаешь, но спрашиваешь.

– Да. Потому что знаю не все, что хочу знать.

Герман глубоко вздохнул.

– Ты хочешь знать, выдал ли Аркадий себя, увидев, кто пожаловал к нему после трехлетнего отсутствия… после того скандала, который повлек за собой мое изгнание с фермы… выдал ли он себя, обнаружил ли свои чувства ко мне, ведь только осел может полагать, что их не осталось или что они невинны.

– Да, – призналась Нора.

– К тому моменту мы с Аркадием уже довольно долго играли в игру «я знаю, что ты знаешь, что я знаю», поэтому в демонстрации не было нужды.

– А ты испытываешь чувства к нему?

– Я его уважаю. Разве это не очевидно?

– Уважаешь. И только?

– По-твоему, этого мало?

– А к другим мужчинам… – Она запнулась, но решила продолжить. – Есть мужчины, которых ты не только уважаешь, но и отдаешь должное их сексуальной привлекательности?

– Есть.

– Леонид?

Пауза. Натянутая улыбка.

– Я отдаю должное его сексуальной привлекательности. Но уважение – это главное.

У нее чуть не вырвалось: «Между вами что-то было?» Но она вовремя прикусила язык. Взгляды, которые они изредка кидали друг на друга, нежные и свирепые… скользящие прикосновения, временами переходящие в неловкие объятия или жесткие захваты… шуточки, поддразнивания, улыбки с прищуром, одна сигарета на двоих. Все это не ускользало от ее внимания, более того, она замечала, что и другие обитатели фермы поглядывают на них со стыдливым любопытством.

Это либо происходит, либо нет. Время тут ни при чем.

И что теперь делать?

– Спрятать его для начала, – ответил Герман, потому что вопрос свой, как выяснилось, она задала вслух.

– Где же ты его спрячешь? – подумав, спросила Нора. – Человек – не чемодан. Ему необходимо есть, пить, дышать, двигаться. А такому реактивному, как Леонид, для всего перечисленного необходимо достаточно большое пространство. Скажем, в гостиничном номере он и трех дней спокойно не просидит.

– Это точно.

– Так где же?

Герман с прищуром глянул в сторону.

– Есть одно место.

По направлению его взгляда Нора догадалась о направлении мыслей.

– Место хорошее. Но я слышала, что оно имеет статус зоны строгой заповедности и попасть туда можно только по специальному разрешению.

– Да, – подтвердил Герман. – Причем не по отдельному разрешению музея-заповедника, как было раньше, а по благословению Соловецкого монастыря.[4]

– И ты надеешься его получить?

– Есть другой путь, Нора.

– Угнать катер, провезти его сиятельство через Анзерскую салму контрабандой, высадить на Колгуевом мысу, построить шалаш и оставить там вместе с лисами, зайцами и оленями? Ну, летом он, допустим, с голоду не помрет…

– Нет! Нет! – Герман, смеясь, замахал руками. – Во-первых: я не умею строить шалаш и не думаю, что Ленька умеет. А ты случайно не умеешь? Ну, вот. Во-вторых: я не пойду на катере через Анзерскую салму. Быть может, я и сумасшедший, но не до такой степени. В-третьих: остров не настолько велик, чтобы можно было всерьез рассчитывать, что появление молодого отшельника, хоть с шалашом, хоть без шалаша, останется незамеченным.

– Ладно, сдаюсь. Говори.

– Можно приехать на остров в качестве трудника. Как в старые добрые времена. Голгофо-Распятскому скиту ежегодно требуются мужчины для летних работ по восстановлению разных построек. Предпочтение отдается верующим и непьющим, но это, я думаю, удастся организовать.

– Обратить язычника в православную веру?

– Обратить язычника всяко легче, чем атеиста.

– Почему ты так думаешь?

– Язычник верит в бога, неважно, как его по имени… В то всевидящее око, от которого невозможно утаить никакое намерение и никакой поступок. – Герман пожал плечами, словно бы дивясь на такое устройство языческого сознания, но по большому счету ничего не имея против. – Атеист же отрицает само измерение, где в основе наблюдаемого, предметного мира присутствует некая всемогущая инстанция.

– То есть, это не шутка? Ты действительно собираешься переделать нашего солнечного мальчика в доброго христианина?

– О нет. Для этого я слишком ленив. Попробую убедить его не афишировать повсеместно свое язычество.

– Ну и задачка! С одной стороны, речь идет о его собственной драгоценной шкурке, а с другой, когда это удерживало его от безрассудных поступков?

– Не забывай, сейчас за ним охотятся те же самые люди, вернее, тот же самый человек, от которого он однажды весьма рассудочно удрал из Москвы. Так что с инстинктом самосохранения у него все в порядке.

– А по какой причине или с какой целью они за ним охотятся?

– Вопрос на миллион долларов, – пробормотал Герман, косясь на нее краем глаза. – Ты уверена, что хочешь это знать?

– Хотя бы в общих чертах.

– Мать Леонида при разводе отсудила у Кольцова-старшего бизнес… неважно какой… и записала на Леонида. Когда она вышла замуж вторично и, отбыв на постоянное место жительства за рубеж, исчезла с их горизонта, Кольцов решил этот жирный кусок приделать обратно к пирогу. Но Леонид, не будь дурак, не поддался ни на угрозы, ни на уговоры. Он уже ощутил вкус свободы, которую дает финансовая независимость, и не собирался отказываться от того, что принадлежало ему по праву.

– И тогда?.. – негромко спросила Нора, видя, что он колеблется.

– Тогда его сделали зависимым в другом смысле.

– Подсадили на тяжелые наркотики?

– Да.

– И он отказался от того самого бизнеса в пользу Андрея Кольцова?

– Если бы он это сделал, его бы сейчас не преследовали.

– Да, точно. – Нора немного подумала. – Но как получилось, что его не дожали? Насколько мне известно, из наркомана в ломке можно веревки вить.

– Он улизнул до того, как за него принялись всерьез.

– И помог ему ты? Улизнуть.

– Мы помогли друг другу. Знаешь, бывают такие моменты, контрольные точки, в которых еще возможно развернуть ситуацию в желаемую для себя сторону. Если их не прохлопать. К счастью, мы с Леонидом встретились именно в такой контрольной точке.

Итак, он все же рискнул довериться ей. Улыбнувшись, Нора благодарно сжала его руку. Теперь завести разговор об их с Леонидом темных делишках можно в любое время, он не сочтет это бестактностью. А сейчас лучше сделать паузу, не перегибать палку.

На обратном пути к флигелю Первого корпуса они болтали обо всем на свете, начиная от истории моды на джинсовую одежду и заканчивая открытием новых спутников Плутона. И только оказавшись в постели, греясь под легким пуховым одеялом и прислушиваясь к покашливанию Германа за стеной – наверняка курит, негодник, – она осознала, что про своей первый раз он ей так и не рассказал.

3

Даже посреди самого лютого невезения случаются моменты везения, поистине сказочного. Всесторонне рассмотрев безумный план Германа, Леонид обратился к человеку, занимающемуся – по благословению настоятеля Голгофо-Распятского скита отца Амвросия – сбором групп для работы на Анзере, через день получил по электронной почте ответ и пошел собирать манатки. Герман ему помогал, Аркадий проводил инструктаж.

Нора мерила шагами спальню сестры, нервно сжимая пальцы, ибо имела все основания полагать, что ее в эту экспедицию не возьмут.

– Ну что ты психуешь? – добродушно спрашивала Лера, сидящая в кресле с чашкой горячего чая и мятным пряником. – Они же только подвезут Леньку к причалу на Долгой губе, дождутся отплытия группы и вернутся назад. Сама знаешь, из-за волнения на море рейс могут задержать на несколько часов, а то и вовсе перенести на завтра. Им нужно убедиться, что катер ушел.

Все это Нора, конечно, знала. Пролив Анзерская салма пользовался дурной славой. Капитаны отказывались выходить в море при ветре и дожде, потому что даже в самые погожие дни вода бурлила и волновалась из-за быстрых течений. Паломники рассматривали переход от Долгой губы до Капорской как одно из испытаний на пути к Богу. Даже летом. Зимой же добраться до Анзера было и вовсе невозможно. По двум причинам. Первая – очень короткий световой день; и вторая – очень мощные течения, взламывающие лед и превращающие пятикилометровый пролив в адскую мясорубку. Навигация открывалась только после таяния льдов, обычно в начале календарного лета, и продолжалась до ноября-декабря. Именно труднодоступность острова делала его сейчас таким привлекательным для Германа и Леонида.

Вертолет? В принципе, да. Кольцов-старший сможет позволить себе этот вид транспорта. Если узнает, где скрывается беглец. Если…

– Я боюсь, что Герман в конце концов не выдержит и рванет на Анзер вслед за Ленькой.

Ну вот она и произнесла эти слова. Озвучила свой главный страх.

– Ты кем его считаешь? – поинтересовалась Лера. – Идиотом, да? Нельзя ему туда, и он это понимает.

– Нельзя? Почему?

– Он слишком заметный. Без него Леньке будет проще смешаться с толпой. Да-да, Ленька тоже не похож на простого работника… когда стоит посреди площади, выпрямив спину, расправив плечи и приподняв подбородок, освещенный лучами восходящего солнца. Но он умеет вести себя тихо, когда ему это нужно. Он не дурак.

– А Герман? Он не умеет вести себя тихо?

– Они не умеют вести себя тихо, когда они вместе, – подумав, сказала Лера. – К тому же у Германа полно работы. Он говорил, что должен закончить все чертежи того проклятого дома у подножья Секирной горы к следующей среде, в крайнем случае – к пятнице.

Закончить к среде. Да, точно.

Всю прошлую неделю, когда они еще проживали в поселке, Герман занимался архитектурными обмерами очередного памятника деревянного зодчества, подлежащего реставрации, а теперь приступил к работе над чертежами. Сразу после завтрака он устраивался в гостиной Белого дома с ноутбуком и сигаретами, запускал AutoCAD и с головой уходил во всевозможные планы, разрезы, узлы, детали. Время от времени Лера приносила ему на подносе чай с лимоном, печенье или кусок пирога. Нора тоже заглядывала в гостиную, чтобы молча полюбоваться своим сокровищем. Не отвлекать, просто посмотреть. Закатанные рукава его белой хлопковой рубашки подчеркивали загар мускулистых предплечий, распахнутый ворот открывал изящную смуглую шею, на которой поблескивала золотая цепочка. Как же она любила целовать эту шею… и впадинки над ключицами, и чуть заметную ямочку на подбородке, и…

Спокойно, спокойно. Не сейчас.

Нора кашлянула.

– А почему ты называешь тот дом проклятым?

Она не впервые слышала от сестры это словечко, но всякий раз что-то удерживало ее от вопроса.

– Дом? Ах, дом… – Лера осторожно поставила чашку на подлокотник кресла. – Он принадлежал довольно зажиточному по здешним меркам семейству, и все у них было хорошо, но однажды младшая дочь завела интрижку с проезжим молодцом, причем никто толком не знал, откуда он взялся, и отец посадил ее под замок. Он запер девицу в мансарде, предварительно заколотив единственное окно. Сестры, старшая и средняя, три раза в день подавали ей пищу и воду. Спустя некоторое время обе сестры признались сначала друг другу, а потом и матери, что, поднимаясь по лестнице с подносом, часто слышат странные звуки, напоминающие голоса, иногда смех. Мужской и женский. За той самой дверью, где томится младшая сестренка. В следующий раз мать поднялась с ними вместе, и все три женщины услышали низкий тихий голос, явно не женский, во всяком случае не принадлежащий запертой в мансарде девушке.

– И что было дальше? – взволнованно спросила Нора.

Эта в общем даже не оригинальная история ее совершенно очаровала. По необъяснимой причине.

– Было принято решение рассказать обо всем отцу. Глава семейства лично поднялся в мансарду, осмотрел заколоченное окно… доски держались крепко… обыскал убого обставленное помещение, допросил опальную дочь. Но не обнаружил ровным счетом ничего. Никаких следов пребывания постороннего мужчины. И ничего вразумительного не услышал. Испуганно моргая глазами, девушка повторяла: «Здесь только я и ветер, я и ветер». Но это и так все видели.

– Может, она была… ну… чревовещатель или как это называется…

– Слушай дальше, – строго сказала Лера. – Несколько ночей подряд хозяин дома, его сын и брат дежурили под дверью импровизированной темницы, и когда наконец услышали доносящийся изнутри низкий голос, ворвались внутрь с фонарями, топорами и вилами, крича, что убьют вора на месте, если он окажет сопротивление. Они увидели бледное, искаженное ужасом лицо девушки, сидящей в постели и обеими руками натягивающей одеяло на грудь, услышали ее пронзительный крик… и после этого все фонари разом погасли. Несколько минут мужчины бестолково метались по комнате, опустив топоры и вилы, чтобы не поранить друг друга в темноте, наконец брат хозяина закричал: «Я поймал его! Скорее сюда! Я его держу!» Хозяин и его сын кинулись в ту сторону, откуда доносился призыв, столкнулись лбами… точнее, их столкнули чьи-то сильные руки… упали на пол, вскочили и, вне себя от ярости, принялись наносить удары направо и налево. Мужские и женские крики смешались в дикий, душераздирающий хор. Когда мать семейства и две дочери, ожидавшие развязки драмы у подножья лестницы, примчались на шум с зажженными фонарями, их взорам открылась страшная картина. Хозяин дома и его брат лежали посреди комнаты в огромной луже крови. У одного топором был проломлен череп, у другого вилами пробита грудная клетка. Сын стонал в углу, зажимая ладонью правый глаз, которого, судя по струящейся крови, лишился. Никаких чужих мужчин в пределах видимости не наблюдалось.

– А девушка? – спросила Нора, заранее зная ответ.

– Девушка лежала бездыханная на своей постели. На ней не было ни царапины.

– От чего же она умерла?

– Прибывший из Архангельска врач констатировал смерть от сердечного приступа.

– Ветер? – задумчиво произнесла Нора. – Возможно, девушка не лгала.

– Что ты имеешь в виду?

Но она пока не могла сформулировать это четко и внятно.

Кажется, Сократ говорил, что душа – это ветер…

Ветер.

Когда у Германа день рождения? Пятого февраля. Что это за день? Пятнадцатый градус Водолея, точка Ангела.

– Помнишь, во времена твоего увлечения астрологией ты рассказывала мне о четырех точках на зодиакальном круге, соответствущих четырем евангелистам и…

– …четырем мистическим фигурам, – подхватила Лера. – Точка Быка, точка Льва, точка Орла и точка Ангела. Помню, конечно! Их еще называют Вратами схождения Аватар или точками высвобождения космической энергии. А ты почему вспомнила о них сейчас?

– Если не ошибаюсь, человек, Солнце которого находится в одной из этих точек, считается обладателем выдающихся способностей или необычной судьбы… в индуизме аватара – это бог, воплотившийся в смертное существо ради спасения мира, восстановления закона или защиты своих приверженцев.

– Но при чем тут девушка и ветер? – допытывалась Лера. – Не вижу связи.

Нора только вздохнула. Слишком сырые мысли, чтобы ими делиться. Может быть, позже.

К ужину они успели. Нора уже сидела за столиком в обеденном зале общей столовой на первом этаже Барака. Ей хотелось расспросить Германа поподробнее о поездке на Долгую губу, но не хотелось делать это в присутствии Аркадия, поэтому она вежливо отклонила предложение хозяев отужинать в Белом доме и, шепнув своему ненаглядному, чтобы он поторапливался, пошла занимать место в столовой.

Этот столик в самом дальнем углу возле окна, занавешенного сейчас тяжелыми портьерами, она облюбовала уже давно. Приятно было сидеть спиной к стене и, отдавая должное жареной рыбе с картошкой и луком, наблюдать за жизнью питомника доктора Шадрина, как однажды в сердцах она окрестила ферму со всеми ее обитателями. «Интровертище махровое», – высказался по этому поводу Герман. Но возражать против размещения в углу не стал. Ему было все равно.

Когда он появился в дверях – высокий, стройный, гибкий, – и помахал Норе, все головы, как по команде, повернулись к нему. Опять он привлек всеобщее внимание. Улыбнулся уголками губ, кивнул и направился к раздаточной линии.

Машинально улыбнувшись в ответ, Нора поймала на себе взгляд сидящей неподалеку Леси. Почувствовала неловкость. Вот как теперь общаться со всеми этими юными феями, которые сохли по Герману с первого дня знакомства, а он, появившись на ферме после трех лет отсутствия, взял и спутался с женщиной много старше себя. В отеле на них поглядывали, да… Нора никогда не умела накладывать макияж так, чтобы выглядеть моложе своих тридцати семи.

– Привет, Мышастик, – хрипловато произнес Герман, проходя с подносом мимо столика Леси, Даши и Влады. – Что?.. Потерпи полчасика, ладно? Нам с Норой надо пошептаться.

– Ты загорел, – заметила Нора, пока он расставлял тарелки и усаживался за стол.

– Это шутка? – Он метнул на нее хмурый взгляд исподлобья. – Сегодня худший день в моей жизни. – Отправил в рот кусок жареной рыбы, вяло, словно бы нехотя, прожевал. Поморщился. – Черт, как же выпить хочется.

– После ужина сбегаю к Лере, у нее всегда есть в запасе бутылочка красненького. Устал? Ладно, ешь… я подожду.

Но Герман, зная, что она умирает от любопытства, решил делать то и другое одновременно.

На внедорожнике Аркадия они без происшествий добрались до залива Долгая губа, где у маленького причала покачивались на воде катера и бродили ожидающие посадки трудники и паломники, разыскали руководителя группы, познакомились, задали несколько вопросов, касающихся условий проживания на Анзере, и присоединились к остальным. Леонид молчал как рыба, пряча глаза за темными стеклами очков. Слушая Германа, Нора живо представляла, как сияли на солнце его светлые волосы, растрепанные ветром, как длинные пальцы нервно теребили индейский браслет. Браслет из цветного бисера, который сплела для него Мышка Молли.

Наконец появился владелец одной из посудин, он же капитан, окинул взором всю компанию, предупредил, что может взять на борт двенадцать человек, но удастся ли попасть на Анзер, станет ясно только через час, когда по правому борту окажется валунная дамба, соединяющая Большой Соловецкий остров с островом Большая Муксалма, а по левому – вход в пролив. Рассаживаясь по местам, пассажиры хором читали акафист святителю Николаю (кто не знал, благочестиво помалкивал), а когда были отданы швартовы и включен двигатель, затянули Богородичное правило. Постепенно набирая скорость, катер отвалил от причала.

Прежде чем взойти на борт, Леонид обнял Германа и прошептал ему в самое ухо: «Если не увидимся больше в этой жизни, знай, что я тебя люблю». Герман кивнул. Оба были в курсе, что сотовой связи на Анзере нет.

После этого Герману и Аркадию пришлось еще три часа нести вахту поблизости от причала. Вдруг увиденное на входе в Анзерскую салму заставит капитана вернуться? Сидя на облупленной деревянной скамейке, они лениво отбивались от комаров и непрерывно курили, пытаясь за этими обыденными жестами спрятаться от чувства неловкости, вызванного длительным пребыванием наедине.

Аркадий не выдержал первым.

– С ума сойти. Я не знаю, о чем с тобой говорить.

– Тогда, может, не надо? – глядя на колечки табачного дыма, уплывающие к небесам, отозвался Герман.

– Он взял с собой пистолет? – спросил Аркадий после паузы.

– Какой пистолет?

– Который выбросил в море.

– А… – Герман усмехнулся. – Взял.

– Хорошо.

Еще одна пауза.

– Как ты собираешься ходить на работу? Тебе же нужно появляться там время от времени.

– Так же, как раньше.

– Ты считаешь, если Кольцов-младший теперь в безопасности, то и тебе ничего не грозит?

– То, что он теперь в безопасности, открывает мне пространство для маневра, скажем так, – подумав, ответил Герман.

– Значит, ты собираешься болтаться по острову, как ни в чем не бывало.

– У тебя есть другие предложения?

– Надо решать проблему, Герман. Решать, а не бегать как зайцы. Вы не можете бегать до конца своих дней.

– Согласен. Но я пока не знаю, каким образом Ленька собирается ее решать. И даже не знаю, знает ли он.

– Вы не говорили об этом?

Герман покачал головой.

– О чем же вы говорили, когда…

Аркадий умолк.

Герман внимательно посмотрел на него.

– Когда – что?

– Вы много времени проводили вместе.

Разговор принимал нежелательный оборот. Впрочем, это было предсказуемо.

– Возможно, ему следует уехать из России. Сменить фамилию…

– …сделать пластическую операцию, – подхватил Аркадий.

– …но это все потом. А сейчас он здесь, он не совсем здоров, и я хочу защитить его от людей, которых прислал сюда этот сатир, его папаша.

– Зачем тебе это нужно?

– В смысле? – не понял Герман. – Ты о чем?

– За последние недели тебе ни разу не приходило в голову, что твоя жизнь могла быть другой, если бы ты не принимал столь активное участие в судьбе сынка миллионера? И что еще не поздно ее изменить.

Герман поморщился.

– Аркадий, говори прямо.

– Я тоже хочу защитить Кольцова-младшего от мерзавца, подсадившего его на героин. Но когда он уедет из России, сменит фамилию, сделает пластическую операцию… или что он там сделает… в общем, найдет выход из положения, тебе не обязательно оставаться с ним. Однажды я уже предлагал. Попробую еще раз. – Доктор отчетливо выговаривал каждое слово, как будто перед ним сидел иностранец. – Я буду рад, если Новая Сосновка станет для тебя домом, как стала домом для меня. Я говорил с руководителем архитектурной мастерской, где ты работаешь по договору, он считает тебя квалифицированным специалистом и с удовольствием зачислит в штат. У тебя есть трудовая книжка?

– Ты не поверишь, док, – пробормотал Герман, – у меня есть даже военный билет.

– Поздравляю. Так что насчет моего предложения?

– Буду иметь в виду.

– Будешь иметь в виду. – Аркадий покачал головой, разглядывая его со смесью жалости и восхищения. Так смотрят на героя, изъявившего готовность отдать жизнь за правое дело, которого в глубине души считают идиотом. – Ладно, пойдем в машину, а то нас заживо сожрут. – Хлопнул комара на щеке. – Думаю, минут через десять можно трогаться в обратный путь.

На обратном пути он рассуждал о необходимости перестройки курятника и консультировался у Германа по поводу материала для утепления стен. Но едва тот расслабился, как милейший доктор отколол новый номер. Остановил машину посреди грунтовой дороги, по обе стороны которой высились сосны-гиганты с прямыми, как телеграфные столбы, стволами, и, повернувшись всем корпусом к своему пассажиру, вперил в него гневный взгляд.

– Ну что еще? – негромко спросил Герман.

– Ты уверен, что я сделаю для тебя все что угодно, правда?

Зловещие интонации его голоса заставили Германа подобраться на сиденье.

– Я не хочу выяснять с тобой отношения, Аркадий, – очень тихо ответил, почти прошептал он. – Я вовсе не уверен… – И тут его тоже разобрала злость. – Ты намекаешь на то, что готов помогать Леониду, но не бескорыстно? За эту помощь я должен тебе… кое-что должен, да?

Левой рукой Аркадий схватил его за горло. Приблизив свое лицо к лицу Германа, процедил сквозь зубы:

– Интересно знать, на что готов ты. Ради своего друга.

– На многое.

– Но не на все?

– Нет.

– На что же не готов?

– Просто скажи, что тебе от меня нужно.

– Я сказал.

– Чтобы я остался в Новой Сосновке, – уточнил Герман, не обращая внимания на пальцы Аркадия, сжимающие его шею, правда, не слишком сильно. – Такова цена твоих услуг.

Молчание.

– Ты хочешь, чтобы я остался… – он помедлил, – в качестве кого?

– Я не предлагаю тебе стать моим сексуальным партнером, если тебя напрягает именно это.

– В таком случае нахрена я тебе сдался? Давай уж сразу расставим точки над «ё», чтобы позже твои желания не стали для меня неожиданностью.

– Я хочу, чтобы ты стал членом моей семьи, – спокойно проговорил Аркадий.

И разжал пальцы. Уронил руку на колено. Отвернувшись, закурил сигарету и спустя несколько секунд – несколько глубоких затяжек, несколько параноидальных мыслей, едва уловимо исказивших смуглое лицо… – покосился на Германа.

Тот взирал на него в молчаливом изумлении.

– Предсказуемая реакция, – кивнул Аркадий.

– Ну, – Герман кашлянул, – члены семьи тоже бывают разные. Я, по твоей задумке, кем тебе должен стать? Сыном? Братом? Племянником?

– Помнишь, мы осматривали каналы под монастырем, – вдруг улыбнулся Аркадий, – и в одном очень старом полузатопленном канале у меня подвернулась нога…

– …там было полно воды, приходилось идти по скользким валунам, не видя, куда наступаешь…

– …я упал и разбил колено. Сильно разбил. И от боли даже перестал понимать, где мы находимся. Тогда ты подставил плечо и сказал: «Давай, брат, держись за меня. Смелее, смелее! Я не такой дохляк, каким выгляжу. Теперь нам налево и вверх… Уверен, да. Я никогда не теряю направление». И действительно, минут через двадцать я начал узнавать места, где мы шли, точнее, ковыляли, а еще через пять или семь минут впереди забрезжил свет.

– Я не теряю направление. – Герман пожал плечами. – Никогда.

Аркадий не спускал с него глаз.

Он глубоко вздохнул.

– Кажется, я догадываюсь, с какой целью ты мне об этом напомнил. Теперь я должен расчувствоваться и ответить тебе согласием. Но, Аркадий, как я могу это сделать, если не знаю, что с нами будет завтра? Со всеми нами.

– Мне важно знать, что принципиальных возражений ты не имеешь.

– Принципиальных не имею.

Уже в Новой Сосновке, не доезжая до ворот фермы, доктор остановил машину еще раз. Опять повернулся к Герману, из последних сил сохраняющему невозмутимый вид, и, протянув руку, согнутым указательным пальцем погладил его по щеке.

– Но мне будет трудно не предложить тебе стать моим сексуальным партнером.

– А мне будет трудно тебе отказать, – не шелохнувшись, произнес Герман. – Если ты все-таки предложишь. Но я откажу.

Аркадий кивнул.

– Этого не должно быть между нами, – добавил Герман, глядя в его невыносимо честные серые глаза.

– Скажи хотя бы почему.

– Ты сам знаешь, док.

– Потому что сынок миллионера убьет меня?

– Да.

К тому времени, когда он покончил и с жареной сельдью, и с картофельным пюре, и с повествованием, в обеденном зале осталось человек шесть или семь. Всего же на ферме сейчас проживало чуть больше сорока «гостей». Часть из них после ужина разместилась в холле перед телевизором, часть предпочла менее цивилизованные развлечения под Старым Дубом в саду за корпусом.

В конце своего рабочего дня, когда почти все тарелки и сковородки были перемыты, а столы протерты, Зинаида и ее молодые помощницы из числа обитателей фермы боролись с курением уже не так активно, как в течение дня, поэтому Герман безбоязненно вытянул из пачки сигарету. Щелкнул зажигалкой. Откинулся на спинку стула.

– Почему ты так уверен, что на Анзере Леонид будет в безопасности? – спросила Нора, обдумав его рассказ.

– В большей безопасности, чем здесь или на материке. – Он глубоко затянулся и выдохнул три колечка дыма, одно за другим. – Есть два пути на Анзер: законный и незаконный. Полагаю, люди Андрея Кольцова все же выберут незаконный. Если вообще рискнут сунуться туда. Пребывающие на Анзер в качестве трудников, или паломников, или экскурсантов, неизбежно оставляют следы: имена, фамилии, паспортные данные… А эти парни наверняка предпочтут сохранить инкогнито.

– Какие есть незаконные пути? Дай подумать… Можно заплатить капитану рыболовного катера, как сделали вы с Ленькой, когда вам надо было перебраться с материка на остров.

– Можно. Но это значит поставить в известность о своих перемещениях как минимум двух посторонних людей, капитана и его помощника. Нас этот момент очень беспокоил. При том, что направлялись мы не на закрытый Анзерский, а на открытый Большой Соловецкий. И выглядели как пара менеджеров среднего звена, которые решили во время своего двухнедельного отпуска поиграть в искателей приключений, а не как банда громил из низкобюджетного боевика. Опять же не забывай про случайных свидетелей. Причал на Долгой губе – не то место, где несколько мужчин могут незаметно взойти на борт катера. Народу там, как правило, немного, но совсем пусто не бывает никогда, по крайней мере в сезон судоходства. На причале Рабочеостровска, где грузились мы с Ленькой, в это время года легко смешаться с толпой.

– Как еще? На вертолете?

– Можно. Но в этом случае прибытие незванных гостей уж точно не останется незамеченным.

– Подойти со стороны мыса Колгуев и там, на северо-востоке, высадить с лодки отряд диверсантов.

Герман прищурился от сдерживаемого смеха.

– Шикарный план! Если не забывать о том, что навигация в здешних водах – дело весьма непростое, требующее знания, опыта и мужества. Без опыта и знания, даже при наличии сверхчеловеческого мужества, идти от материка до Анзера значит не желать себе добра. Далее. Все трудники находятся под охраной и защитой Голгофо-Распятского скита…

– Постой! – перебила Нора. – Что если один или два человека из числа наемников Кольцова-старшего приедут на Анзер под видом трудников, а потом, осмотревшись и освоившись, свяжутся со своими сообщниками и организуют похищение Леонида?

– Набор трудников закончен. Леонид попал в последнюю группу.

– Ого!

– Да. Похоже, местные святые на его стороне. – Герман выглядел усталым, но даже это было ему к лицу, придавало загадочности и утонченности. – Как я уже сказал, все трудники находятся под защитой постоянных, пусть и немногочисленных, обитателей скита. Не думай, что анзерские монахи и послушники – такие безобидные создания, которые только и умеют, что бормотать молитвы да четки перебирать. Там суровые мужики, чьи будни состоят из молитв и ежедневного физического труда на свежем воздухе. Огнестрельное оружие у них вряд ли имеется, но они и без огнестрела найдут чем встретить лихих людей. Как и трудники, кстати. Лопата тоже может быть оружием, не говоря про топор. Главное чтобы сам Леонид вел себя более-менее разумно.

Ей это тоже казалось важным, но не главным.

– В любом случае, Герман, первым делом они попытаются выяснить, где Леонид. И в связи с этим у меня возникает тот же вопрос, что у Аркадия. Как ты собираешься ходить на работу?

– Ответ тот же. Как раньше. – Герман пожал плечами. – От всего не застрахуешься, дорогая. Что помешает этим охотникам за скальпами, если их трое или четверо… мы ведь не знаем, сколько их, правда?.. что помешает им, к примеру, проникнуть на территорию фермы в отсутствие Аркадия, перестрелять собак, зайти в Белый дом через оранжерею, привязать тебя и Леру к обеденному столу и начать загонять вам иголки под ногти.

– Им помешает здравый смысл, – фыркнула Нора, сообразив, что он валяет дурака. – Гораздо проще отловить тебя по дороге с работы или на работу, привязать к ближайшей сосне и начать загонять иголки под ногти. – Она передернулась. Слишком уж яркой и красочной была представшая перед ней картина. – Герман, кроме шуток. Тебе угрожает опасность. Серьезная. Реальная. Причем, если эти… охотники за скальпами, как ты их называешь, действительно выследят тебя и заставят сказать, где скрывается Леонид, ты даже не сможешь предупредить его, потому что на Анзере нет сети.

Он глубоко вздохнул.

– Незачем его предупреждать. Он обещал все время быть настороже. И мы договорились: если Шаталов и компания доберутся до меня и вытрясут информацию о его местонахождении, то я или доктор при первой же возможности отплывем на Анзер, предварительно поставив в известность докторского приятеля из Архангельска, того самого сотрудника УМВД.

Сердце у нее стукнуло.

– Герман! – Подавшись вперед, Нора коснулась его подбородка. Просительно заглянула в глаза. Он был мрачен. – Прошу тебя, если до этого дойдет, возьми меня с собой. – И, видя, что он качает головой, с жаром продолжила: – Я тоже отнюдь не безобидное создание и умею не только вязать на спицах и стоять у плиты.

В зеленых глазах Германа мелькнул тот ироничный огонек, за который Норе частенько хотелось его придушить.

– Да? Что же еще?

– Я умею драться.

– Надо бы при случае оценить твое умение.

– Да без проблем! – Она вызывающе тряхнула головой. – Когда и где?

– Ну, где обычно делаются такие дела. – Теперь он скалил зубы, наслаждаясь ее реакцией. – На полянке за складом. Только ужин переварим, ага?

Ужин он переваривал, рассматривая рисунки Мышки, которые она по мановению его указательного пальца с готовностью выложила на свободный участок стола. Фантазийные рисунки. На них бились насмерть благородные рыцари, пешие и конные… звенели мечи, каждый из которых носил особое имя, нареченное колдуном… дарили любовь победителям прекрасные девы, одетые как воины, с кинжалами за поясом и драгоценными украшениями в длинных вьющихся волосах… опускались мосты, чтобы выпустить из крепости на вершине горы отряд вооруженных всадников, всходили на престол и умирали великие короли, разрушались и строились города… творилась история.

– Ну? – волновалась Мышка, нетерпеливо заглядывая ему в лицо. – Что скажешь?

– М-м… у тебя карандаш с собой?

Молча она выхватила из кармана джинсовой куртки и подала ему простой карандаш.

Шуршание грифеля, быстрые уверенные движения тонкой мускулистой руки над альбомным листом – и лица героев рисованного сериала обрели выражения. Разные, но совершенно определенные. Здесь были и ярость, и страх, и презрение, и подобострастие… На полуобнаженных телах мужчин заиграли мускулы – Мышка была явно не сильна в анатомии, и Герману пришлось восполнить этот пробел.

Нора, как всегда, замерла, очарованная его мастерством. Стоящая рядом с Мышкой Даша испускала восхищенные вздохи.

– Ох! – воскликнула Мышка, хватаясь за щеки и горестно округляя глаза. – Мне так ни за что не научиться!

– Не говори глупости, милочка. – Герман фамильярно шлепнул ее по заднице, обтянутой джинсовой тканью. – У тебя вся жизнь впереди.

В его исполнении даже банальности были великолепны. Вся компания дружно покатилась со смеху.

Поздно вечером, лежа в постели и прижимаясь к его стройному, худощавому телу, Нора возобновила расспросы.

– Ты сказал, он взял с собой пистолет. А патроны у него есть?

– Неугомонная женщина. – Повернув голову, Герман взглянул на нее сквозь ресницы, а потом нахально зевнул ей прямо в лицо. – Сегодня воистину худший день в моей жизни.

Занавески были раздвинуты – он не любил заниматься сексом в кромешной тьме, – и привычное уже бледное серебро соловецкой ночи омывало его точеные черты. Не удержавшись, Нора погладила пальцами изящно вылепленные скулы, обтянутые гладкой кожей.

– Худший день? А кто вылакал целую бутылку бордо, которую моя сестра со слезами оторвала от сердца?

– Я? – невинно моргнул Герман.

– Практически в одну харю.

– Неправда! Ты помогала мне. Один я бы ни за что не справился.

– Вот, – сказала Нора, глядя ему в глаза. – Это я и хотела услышать. Позволь помогать тебе и дальше, Герман. Не только с вином. Один ты, быть может, и справишься, но какой ценой…

– Нора…

– Подожди! Я знаю все что ты скажешь.

– А я знаю все, что ты на это возразишь. Как занимательны беседы с единомышленниками!

– Я взрослая девочка, Герман. Я умею сама принимать решения и отвечать за последствия своих действий.

– Какая невыносимая скука! – Он опять зевнул. – Давай лучше спать. Я удовлетворил тебя уже дважды за сегодняшний вечер, так что имею право на отдых.

– Второго раза не припоминаю. – Нора ткнула его в бок. – Может, ты перечисляешь свои подвиги за всю неделю?

– Второй раз был пять минут назад.

– А первый? – И тут она догадалась. И, догадавшись, расхохоталась. – Ты имеешь в виду… ой, не могу! Герман, я тебя обожаю!

Он намекал на их поединок – если это можно было назвать поединком, – на полянке за складом.

Да, она получила большое удовольствие. Да. От его шуточек, ухмылочек, подначек… от силы и грации… от притворной беспомощности, когда он, решив наконец сдаться на милость победителя, позволил уронить себя на землю и пару минут удерживать в таком положении. Невесть откуда взявшаяся публика свистела и улюлюкала. В том, что Герман поддавался, не было никаких сомнений. В противном случае Норе не удалось бы его уложить, несмотря на отличную физическую форму и курс боевого самбо для женщин, который она закончила в юности.

«Давай, детка! – ревел Кир, приятель Германа еще по старым временам. – Сделай его! Ты сможешь! Я в тебя верю!» Его подруга Светка, пританцовывая на месте, хлопала в ладоши. Леся, Даша и Влада, конечно, тоже не могли пропустить представление. Волнующая, возбуждающая сцена…

Поймав себя на том, что улыбается своим воспоминаниям, Нора взглянула на Германа. Он наблюдал за ней сквозь ресницы.

– Ты неотразим в роли жертвы, – прошептала она, касаясь его лица.

– А в роли охотника?

Когда он старался говорить тихо, в его низком голосе появлялась хрипотца.

– Иногда.

– Иногда?

Они поцеловались.

– Так есть ли у него патроны? – отдышавшись, повторила она вопрос.

Герман вздохнул.

– Есть.

– Много?

– Два запасных магазина.

– Два по шесть?

– Ну конечно!

– А он метко стреляет?

Зарычав, Герман подмял Нору под себя, и его жесткое колено втиснулось между ее напрягшихся бедер.

Как он лежал два часа назад на примятой траве… глаза зажмурены, зубы стиснуты, но сквозь зубы рвется смех, на влажной от пота шее мягко пульсирует артерия. Молодой притворщик, авантюрист. Зелень травинок отпечаталась на щеке.

– А ты метко стреляешь, Герман?

– Сейчас узнаешь.

4

За несколько дней спокойной, размеренной жизни на ферме ощущение опасности притупилось, и Нора почти не психовала, когда он отправился в мастерскую показывать свои чертежи. С утра помогала Лере в оранжерее, после обеда разгадывала кроссворды с девчонками на террасе Барака, потом выпросила у сестры ключ от тренажерного зала, расположенного во флигеле, и пошла размять старые кости. Положение обязывает, да… резвый молодой любовник…

Здесь он ее и нашел. Не обращая внимания на протестующие вопли – «не трогай меня, я вся потная!», «пусти, дай отдышаться!» и все в таком духе, – сгреб в охапку, проверил как идет накачивание ягодичных мышц, увлек на кожаные маты и, продолжая тискать, вкратце поведал о своем путешествии в цивилизованную часть острова.

В общем и целом все прошло гладко. Никто его не преследовал и не пугал. Одна незадача: команде реставраторов понадобились чертежи каких-то деталей крыльца, а Герман в свое время их не обмерил. Теперь предстояло совершить еще одну вылазку на объект и снять необходимые размеры, заодно сделать парочку фотографий.

– Когда? – спросила Нора, пробуя изгнать его руку из своих спортивных штанов.

– Завтра. В первой половине дня.

– Пойдешь пешком?

– Конечно. Тут идти-то… полчаса туда, полчаса обратно.

– Я бы сказала, час туда, час обратно.

– Это тебе, – возразил Герман, нехотя убирая руку.

– А нам с тобой?

Он сел и уставился на нее своими наглыми зелеными глазищами.

– Ты серьезно?

– Вполне. Что ты имеешь против?

– Да вот хотя бы то, что вместе мы потратим в два раза больше времени на дорогу.

– И в десять раз больше времени на сам объект. – Нора обворожительно улыбнулась. – Я давно мечтаю осмотреть эту достопримечательность острова.

– О господи! – Герман закатил глаза. – На что там смотреть? Обыкновенный бревенчатый дом, каких полно в округе. Ну, может, немного побольше, чем другие дома тех времен. Там жили местные буржуи.

– Вроде бы, – продолжала Нора, – с этим домом связана какая-то нетипичная для Соловков легенда. Ты ее знаешь?

Он равнодушно пожал плечами.

– Слышал какую-то ерунду.

– Вот как? – Нора не спускала глаз с его лица. – Расскажи. Хочу сравнить ерунду, которую слышал ты, с ерундой, которую слышала я.

Но Герман отвертелся под предлогом того, что скоро ужин, а он еще не принял душ и не переоделся. Даже бутылочку пива не выпил после рабочего дня.

Узнав о предстоящей вылазке к подножью Секирной горы, Аркадий предложил им – то, что Нора идет вместе с Германом, уже не обсуждалось, – взять еще и Кира. Из соображений безопасности. Это богатырь, проживающий на ферме чуть ли не со дня основания, мог выйти, не моргнув, против всех чертей ада.

– Почему только Кира? – паясничал Герман. – А если нас атакуют трое? Или, боже упаси, четверо? Двоих Кир, допустим, возьмет на себя. Одного завалит Нора. А я? Что будет со мной? Кто защитит меня от четвертого головореза?

Разозлившись, Аркадий выдвинул свою кандидатуру, и на подвижном лице Германа появилось выражение такого откровенного ужаса, что все расхохотались.

Проклятый дом. Он стоял не у самого подножья Секирной горы, чуть дальше, со стороны северо-западного склона. Шагая рядом с Германом по грунтовой дороге от Савватьевского скита к скиту Свято-Вознесенскому, Нора вспоминала историю, услышанную от сестры, и сдерживалась, чтобы не обрушить на своего спутника лавину вопросов. Интуиция подсказывала ей, что разумнее сделать это на месте, там они прозвучат более естественно и не вызовут у Германа ненужных подозрений. Хотя, тут же мысленно возразила она самой себе, какого рода подозрения у него могут возникнуть? Мы же не в романе-фэнтези, где действуют злые и добрые силы, бормочут заклинания черные и белые маги и обитают фениксы, мантикоры, драконы и единороги. Мы в своем, привычном и понятном, мире с известными, незыблемыми законами…

…и все же.

Здесь только я и ветер.

Сердечный приступ? У молоденькой девушки? С другой стороны, возможно, у нее был врожденный порок сердца, о наличии которого никто не догадывался, и шок, вызванный внезапным вторжением разъяренных родственников, привел вот к такому страшному финалу.

Всю неделю держалась теплая, солнечная погода, с неба не упало ни капли дождя. Земля подсохла, не липла к подошвам и не чавкала под ногами. Если бы еще не комары, прогулку по лесу после завтрака, состоящего из омлета с ветчиной, сладких булочек и ведра черного кофе, можно было бы назвать приятнейшим времяпрепровождением.

В голубых джинсах, белой футболке-поло и стареньких разношенных кроссовках Нора чувствовала себя превосходно. Герман для работы облачился в темные брюки прямого покроя из плотной хлопчатобумажной ткани, черную футболку, черную рубашку навыпуск и легкие кеды. Под рубашкой у него в специальных подвесных ножнах покоились четыре ножа. Нора знала это совершенно точно, потому что сама помогала ему закреплять наплечный модуль из натуральной кожи.

«Думаешь, пригодятся?»

«Очень надеюсь, что нет».

«Надеешься и все же…» – Нора прикусила губу.

Он посмотрел ей в глаза.

«И все же».

С первого взгляда дом показался ей громадным. Все подступы к нему заросли травой, и он возвышался над этим зеленым морем подобно зловещему черно-серому айсбергу. Тут и там в траве мелькали ярко-синие васильки. Оглушительно звенели кузнечики.

«И никакой самодеятельности, Нора. Делай в точности то, что я тебе говорю».

«Ясно, командир».

Скинув с плеч рюкзак – она несла его от самой фермы, чтобы руки Германа оставались свободными, – Нора осторожно поставила его на верхнюю ступеньку крытого крыльца и еще раз огляделась по сторонам.

– Нравится? – улыбнулся Герман.

На вершину горы, к Свято-Вознесенскому скиту, он однажды ее водил, показывал знаменитый храм-маяк, иначе церковь Вознесения Господня, и Поклонный крест, и смотровую площадку. Но романтических прогулок по окрестностям не устраивал. У него было много работы, а в одиночку Нора боялась заблудиться – эта часть острова представляла собой целую россыпь черных озер в обрамлении густого смешанного леса, каким сотворил его Господь.

– Да… – Нора набрала в легкие побольше смолисто-медового воздуха. – Мы должны прийти сюда еще раз, слышишь? Чтобы спокойно погулять.

– Обязательно. – Стоя на одном колене, он доставал из рюкзака и раскладывал на ступенях рулетку, уровень, блокнот, карандаш, початую пачку сигарет. Потом распрямился и махнул рукой. – Вон там находятся места массовых захоронений заключенных ГУЛАГа 1920-х и 1930-х годов. Их обнаружили сравнительно недавно. Когда я закончу с обмерами, можно пойти посмотреть.

Пока он ползал вокруг резных перил, Нора засмотрелась на ближайшее окно, наличники которого тоже были украшены резьбой. Она узнала некоторые магические знаки: солнечный круг, змей-хранитель, уж-господарик, берегиня… На сухой древесине, покрытой паутиной трещин, виднелись остатки белой и синей краски.

Подойдя поближе, она протянула руку, потрогала фрагмент наличника, до которого удалось дотянуться. Осторожно, как будто гладила хищного зверька. Искусно выполненный орнамент поражал воображение. Четкие теплые грани, припыленные ложбинки… Затаив дыхание, Нора обводила пальцами стилизованных змей.

Не оборачиваясь, спросила:

– Чем это сделано?

– Топором.

– Что-о?.. Врешь, небось.

– Ну, дорогая, – неразборчиво пробормотал Герман, держа в зубах карандаш, которым делал наброски и заносил размеры в лежащий на перилах блокнот. – Зайди в интернет и погугли деревянное зодчество Русского Севера.

– Хм… – Она с новым интересом взглянула на резьбу. – Никогда бы не подумала.

– У хорошего мастера имелось несколько топоров, – снизошел до пояснений Герман, – для разных видов работ. Но все это были топоры и не что иное. Пойдем-ка… – Он увлек ее к главному фасаду. – Посмотри туда. – Указал на фронтон. – Вот где чудо чудное и диво дивное.

Запрокинув голову, Нора попятилась и застыла на месте с невнятным возгласом восхищения. Огромный фронтон был достоин занять место в любом из музеев мира. Его можно было изучать целый день! Все эти перетекающие друг в друга фантазийные сюжеты с немыслимым количеством чудовищных персонажей.

Резной декор на досках причелин выглядел как узкое кружево.

– При помощи топора, – продолжал Герман, – и рубили деревья, и вязали срубы, и резали орнаменты. Поэтому во всех исторических документах, где шла речь о деревянных постройках, вместо слова «строить» употреблялось слово «рубить».

– А пилить пилой было не модно?

– Поперечная пила вплоть до XIX века применялась крайне редко, потому что разрушала волокна древесины, и торцы бревен начинали «тянуть» воду, тогда как топор при перерубке их уплотнял.

– Какой ты умный! Даже страшно.

– У меня были хорошие учителя.

Движимая любопытством, Нора решила обойти снаружи весь дом, но Герман окликнул ее. Довольно строго.

– Нора! Вернись. Не уходи далеко.

– Но я же… – начала она.

И осеклась. Он был прав. Увязавшись за ним на объект, она не упростила, а усложнила его задачу. Теперь ему приходилось и делом заниматься, и женщину развлекать. И не только развлекать. Еще и обеспечивать ее безопасность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

«Мертвые без погребения» – пьеса Жана-Поля Сартра.

Вернуться

2

«Глок-36» – суперкомпактный пистолет, предназначенный для скрытного ношения под легкой одеждой; имеет минимальные для 45-го калибра и такой компоновки габариты и вес при полном отсутствии выступающих деталей.

Вернуться

3

Высказывание принадлежит шейху Тадж Дин аль-Хиляли, главному мусульманскому священнослужителю Австралии.

Вернуться

4

19 ноября 2009 года наместник и игумен Соловецкого монастыря архимандрит Порфирий (Шутов) был назначен директором Соловецкого государственного историко-архитектурного и природного музея-заповедника. В романе имя наместника и игумена Соловецкого монастыря, а также имя игумена и скитоначальника Голгофо-Распятского скита, изменены по этическим соображениям.

Вернуться