Татьяна Воронцова
Пройти через лабиринт

1

Самолет плюхается с неба на взлетно-посадочную полосу, точно курица с плетня, некоторое время катится, неуклюже подпрыгивая, по металлическим плитам покрытия и наконец замирает напротив здания аэропорта… если это можно так назвать.

В принципе Нору предупреждали, что во время авиаперелета от Васьково до Соловков пассажир воздушного судна рискует получить массу интересных впечатлений, но она не ожидала, что они окажутся настолько интересными. Зато с погодой повезло. Сильный ветер и низкая облачность, характерные для здешних мест, могли отрезать острова от материка на несколько дней и даже недель. В этом случае повидаться с младшей сестрой опять не удалось бы.

Подхватив чемодан, Нора выходит из деревянного сарая, стены которого выкрашены голубой масляной краской – это и есть здание аэропорта, – и сразу же видит припаркованную неподалеку тюнингованную зеленую «ниву» сестры. Сама Лера уже бежит навстречу, приветственно машет рукой. Сейчас будут объятия и поцелуи. Ну, ладно. По крайней мере большая часть этого утомительного путешествия позади.

Их покойные родители носили простые честные имена: Мария и Александр. Вероятно, острый дефицит экзотики привел к тому, что дочерей они назвали Элеонора и Валерия. В детстве Нора сильно переживала по этому поводу и несколько раз обращалась к родителям с просьбой переименовать ее в Таню или Наташу. Всю жизнь, что ли, теперь быть объектом для насмешек? И только после появления во дворе девочки по имени Венера ей малость полегчало.

Лера забирает у нее чемодан, грузит в багажник. Оборачивается. Ее фирменная улыбка – только глазами, не губами, – согревает Нору и вызывает ответную улыбку, правда, совершенно обычную. Не будучи любительницей бурных эмоциональных проявлений, Лера всегда умудрялась обозначить желаемое, используя минимум выразительных средств.

Они обнимаются.

– Устала? – спрашивает Лера. – Обед в два часа дня, как раз успеем. Я приготовила для тебя комнату с окнами на восток. Ты же любишь просыпаться вместе с солнцем? Садись в машину.

Надо же, она это помнит. Продолжая улыбаться, теперь уже не сестре, а собственным мыслям, Нора устраивается на пассажирском сиденье, и достает из сумки солнцезащитные очки.

– За всю неделю капли с неба не упало, – продолжает Лера, разворачиваясь на грунтовой дороге. – И солнце с утра до вечера. Не иначе как в твою честь.

– Ой, брось, – отмахивается Нора. – Навряд ли Герман, Зосима и Савватий[1] сочли бы меня достойной этой чести.

– На островах Беломорья и до святых отцов много кто проживал.

– Я догадываюсь. Язычники. Саамы. Ты покажешь мне все эти места силы или как их принято называть?

– Покажу. Если не я, то ребята. Мне не каждый день удается улизнуть с фермы.

Дорога, по обочинам заросшая кустарником, пронизанные солнечным светом кроны деревьев, медовый запах трав… мерцающие блики, зелень, все оттенки зеленого… снова блики, очарование дикой природы, долгожданное одиночество, отстраненность, отрешенность. В такие минуты начинаешь понимать отшельников. Жить здесь среди зайцев, белок и лис, вкушать плоды земли, ягоды и злаки. Акриды и дикий мед, да.

– Как Аркадий? – спрашивает Нора, поборов неловкость.

Нельзя же не спросить.

– Все в порядке, спасибо, – после паузы отвечает Лера. – Мне кажется, здесь он чувствует себя на своем месте.

Наконец проходимой остается лишь одна условная полоса. Ветви деревьев хлещут по стеклам «нивы» с обеих сторон. А если кто навстречу? Но и это становится безразлично после тридцати минут езды по этой дороге, полной солнечных бликов, зелени и волшебства.

Улизнуть с фермы.

Ферма.

Нора помнит, как все это начиналось. Преуспевающий опытный врач – нарколог, анестезиолог и реаниматолог, – выпускник и сотрудник Первого МГМУ им. Сеченова, Аркадий Петрович Шадрин вдруг бросил все и подался на Соловки. Злые языки утверждали, что во всем виновата женщина, причем совершенно конкретная, специалист из того же отделения, которая покинула клинику незадолго до него. Молодая и красивая. Ну, еще бы. Из-за таких планеты и сходят с орбит. Года три или четыре об Аркадии ничего не было слышно, после чего – опять же вдруг, – он объявился уже как владелец и управляющий «фермы», где юноши и девушки, решившие завязать с наркотиками, могли провести несколько недель или месяцев, самый трудный период. Доктор Шадрин не отказывал в помощи и покровительстве тем, кто соблюдал его правила и кому больше некуда было идти. Каким образом удалось получить разрешение на строительство этого своеобразного реабилитационного центра на территории заповедника, нашел ли Аркадий спонсора для своего проекта или получил наследство от американского дядюшки – чего только на белом свете не бывает, – осталось на уровне догадок. Но факт наличия центра был налицо. Информация о нем даже появилась в интернете. Лера в то время как раз собирала материал для кандидатской. Доктор пригласил ее на ферму, где материала было более чем достаточно. Она приехала. И осталась. Насовсем.

Друзья, родственники и коллеги были в шоке. Нора тоже не сразу свыклась с мыслью, что ее сестра теперь работник психо-нарко-диспансера и самый натуральный отшельник.

«А как же диссертация? Работа, карьера? Личная жизнь, наконец? Твоя личная жизнь. Шадрин залечивает сердечные раны, это ясно. Но что там делаешь ты?..»

«Я живу там свою жизнь, – спокойно ответила Лера. – Личную жизнь».

«Все знают, что Аркадий Шадрин рванул на Север, потому что Регина Новак дала ему от ворот поворот».

«Во-первых: это неправда. Они встречались. Регина хотела выйти за него. Но ее родственники были против. Во-вторых: мне на это плевать».

«Какие еще родственники? – изумилась Нора. – Я слышала совсем другую историю».

Но Лера ответила твердо: «Я же сказала, мне плевать. Это мой мужчина. Постарайся понять меня, Нора, ладно?»

Понять такое было невозможно, но принять – вполне. Лера была уже совершеннолетняя и имела право делать со своей жизнью все что заблагорассудится.

Ферма огорожена высоким сплошным забором, выкрашенным в цвет хвои. Забота о безопасности тех, кто внутри, или о безопасности тех, кто снаружи? Впрочем, говорят, на острове водятся олени, а олень во дворе – не самое утешительное зрелище. Да, еще лисички-сестрички. Которые таскают курочек-ряб.

Лера сигналит, и долговязый парень в мешковатой одежде распахивает настежь створки ворот. Выглядит он шикарно. На голове замусоленная бандана, белые черепушки на черном поле. Руки по локоть в разводах машинного масла. Вытянутые на коленках и тоже заляпанные черным штаны, исходный цвет которых, кажется, хаки.

– Наш автослесарь Анатолий, – информирует Лера сестру.

– Пациент? Или наемный работник?

– Мы не говорим «пациент», Нора.

– Я имела в виду, он из бывших?

– Да.

Лера останавливает машину на асфальтированной площадке перед гаражом. Анатолий, закрыв ворота, подходит, окидывает выбравшуюся из салона Нору равнодушным взглядом случайного прохожего и, вероятно, вспомнив одно из правил доктора Шадрина, сцеживает «здрассте». Она же, напротив, смотрит на него с нескрываемым любопытством. Колоритный персонаж. Загорелое обветренное лицо – много времени проводит на свежем воздухе, – тонкие губы, выцветшие голубовато-серые глаза. Наверняка банальнейшая история: мальчик из неблагополучной семьи, с раннего детства без присмотра… дурная компания, первая доза бесплатно… а дальше – вниз, вниз, вниз по наклонной плоскости.

Спохватившись, она отвечает на приветствие и направляется к багажнику, чтобы извлечь свой чемодан. Но с другой стороны уже стоит крепыш с явной примесью кавказской крови, кивает Норе, задает короткий вопрос Лере, выхватывает из багажника чемодан и устремляется с ним по выложенной фигурной плиткой дорожке, обрамленной цветущими кустами шиповника, к одноэтажному кирпичному зданию, белеющему штукатуркой среди древесных стволов. В полной растерянности Нора переводит взгляд обратно на Анатолия.

– Идем, – говорит Лера, кивком указывая на дорожку, по которой ушел чемодан. Реакции сестры ее, похоже, забавляют. – Толик загонит машину в гараж.

Но она все медлит, наблюдая за действиями неприветливого автослесаря. Ее охватывает предчувствие чего-то значительного, чего-то страшного… быть может, страшного именно своей значительностью? Гараж состоит из четырех боксов. Ворота всех, кроме последнего, открыты, и в первом можно видеть фургон вроде «газели», во втором – пустое место, предназначенное для «нивы», а в третьем…

…тогда это и случилось. Из третьего бокса вышел человек, который в тот момент ей даже не понравился, но которого – вот чего касалось ее предчувствие, – она запомнила – с первого взгляда поняла, что запомнит, – надолго. Возможно, навсегда.

2

Лежа в постели, она смотрит на темный прямоугольник окна в обрамлении веселеньких занавесочек – полевые цветы на бежевом поле, «крестьянский» стиль, – но видит не их, а лицо парня, который вышел из сумрака гаража на свет божий, привлеченный шумом двигателя и звуками голосов. Нору поразила хризолитовая зелень его глаз и алебастровая чистота кожи в сочетании с угольной чернотой волос. Если бы не высокий рост и худоба, показавшаяся ей чрезмерной, из него могла бы получиться шикарная девчонка.

Взмахом руки этот новый появившийся на сцене персонаж поприветствовал Леру и повернулся к Норе.

«Здравствуйте. – Когда он улыбнулся, стали видны не очень белые, но ровные и определенно здоровые зубы. – Вы, наверное, Элеонора?»

«Да. Называйте меня Нора, пожалуйста».

«Договорились, Нора. Я – Герман».

Голос у него был низкий и тихий, абсолютно не соответствующий женственной наружности. Вернее, не женственной, а… эльфийской, что ли. Да, она наконец поняла. Парень напоминал ей эльфа.

«Гера», – встрял завершивший водворение «нивы» в гараж Толик.

«Протестую! – тут же отреагировал эльф. – Гера – это Георгий, он же Гоша, он же Жора. Ну, или Герасим как вариант. А я…»

«…а ты Герман. – Толик вскинул грязные руки жестом „сдаюсь“. – Как первый инок и первый святой Соловецкой обители».

Они обменялись заговорщическими взглядами, после чего тезка Преподобного Германа вновь скрылся в третьем боксе гаража.

«Тоже из бывших?» – поинтересовалась Нора по дороге к Белому дому.

«Нет, – чуть помедлив, ответила Лера. – Друга привез. Мы давно знакомы. Впервые он появился здесь три года назад. Тоже с другом. Но того, к сожалению, спасти не удалось».

«Так он гей?»

«С чего ты взяла?» – ошарашенно уставилась на нее Лера.

«Тогда с другом, сейчас с другом…»

«О господи. – Лера покачала головой. – Люди дружат иногда. И однополые, и разнополые. Это нормально».

В молчании они дошли до Белого дома. Аркадий отлучился по делам, поэтому чаепитие прошло в непринужденной, домашней обстановке. Комната с окнами на восток Нору вполне устроила. И если бы не назойливые мысли о зеленоглазом тезке местного святого, то можно было бы сказать, что отпуск начался – лучше не придумаешь.

Белый дом с полным правом носит такое название. Во-первых, он действительно белый. Во-вторых, в нем обитают Президент и Первая Леди. Снаружи он представляет собой одноэтажную кирпичную постройку с террасой, мансардой, оштукатуренными стенами, черепичной кровлей и шестигранной в плане остекленной оранжереей, соединенной с кухней узким крытым переходом. Внутри, помимо кухни, имеются гостиная, две хозяйские спальни, две спальни для гостей вроде Норы, решивших злоупотребить терпением хозяев, санузел с ванной, а также кабинет, он же контора, с рабочим столом, сейфом, компьютером и другой порядком устаревшей оргтехникой, где непобедимый доктор Шадрин вершит свои великие дела.

Прочие постоянные или временные пациенты этой импровизированной клиники, члены этого беспокойного семейства, наемные работники, странствующие рыцари и заезжие гастролеры проживают в длинном двухэтажном корпусе, именуемом то Старым домом, то Бараком, то Казармой, в зависимости от настроения говорящего. За корпусом начинается хозяйственный двор с непременным складом, там же зеленеет сад и радует глаз геометрическим орнаментом грядок огород. Дальше стоит курятник, еще дальше – сарай для коз, и уж совсем на задворках, напротив въездных ворот – гаражи. С той стороны, с задворок, Нору и доставили на ферму.

Сна ни в одном глазу. Как всегда на новом месте. Знакомства, впечатления – их слишком много для одного дня. И еще эта тишина. Звенящая тишина ночного леса, от которой больно ушам. И запахи, запахи! И… всего не перечесть.

Надо признать, что место Аркадий выбрал (или оно его выбрало) на редкость удачное. Полностью соответствующее его целям и задачам. Еще дома, в Москве, ознакомившись с картой архипелага, Нора выяснила, что Новая Сосновка – это бывшее рыболовецкое поселение, ныне заброшенное, расположенное на одноименном мысу. Добраться до него очень и очень непросто, пожалуй, это одно из самых труднодоступных поселений на Большом Соловецком острове. Если ехать по маршруту «аэропорт поселка Соловецкий – Макарьевская пустынь (Ботанический сад) – гора Секирная – Савватиево – Новая Сосновка», нетрудно заметить, что все туристические тропы вместе с туристами заканчиваются возле Секирной горы, и дальше живые люди начинают встречаться только на подъезде к ферме доктора Шадрина, то есть, грубо говоря, еще километров пятнадцать на северо-восток.

После обеда, гуляя по территории в одиночестве – Лере понадобилось срочно обсудить что-то с Аркадием, – Нора восхищалась обилием цветов и трав. Она-то представляла Соловецкие острова как голые каменные глыбы посреди ледяного моря и вдруг оказалась в таком, поистине райском, уголке. И дело было не только в обилии растительности, но и в ее качестве, если можно так выразиться. В насыщенности, ароматности, шелковистости. Она узнала клевер, мятлик, иван-чай, медуницу, ромашку, колокольчик, лютик, незабудку, фиалку, львиный зев… Некоторые места, где не тусовалась буйная молодежь, например, пространство между Белым домом и забором, были укрыты сплошным цветочным ковром.

Тогда же, во время прогулки, она опять увидела Германа. Эльф сидел в кресле-качалке под открытым небом, напротив входа во флигель, примыкающий к зданию Барака, курил сигарету и читал. Довольно толстую бумажную книгу. Нору разобрало любопытство – что может читать подобное существо? – но подойти и спросить она постеснялась. Постеснялась или побоялась? Было в нем нечто, заставляющее ожидать подвоха. Грубости, хамства, ехидства – да чего угодно! Причем абсолютно на ровном месте. При всей своей внешней хрупкости внутри он отнюдь не хрупок, не мягок, не великодушен и не добр. Именно это интуитивное понимание сути… или как это правильнее назвать… ее и остановило.

«Есть ли у человека определенная и неизменная суть?» – продолжая думать о своем, задала она вопрос во время позднего ужина в обществе Аркадия и Леры, когда «о природе, о погоде» было уже все сказано.

«Ты по адресу, – добродушно усмехнулась Лера. – Аркадий большой любитель поговорить на эту тему. Особенно с Германом. Как зацепятся языками…»

Нора вздрогнула от удивления.

И он тоже?..

У эльфа явно дар задевать людей за живое. Самим фактом своего существования.

«Определенная и неизменная? Как, например, пол?» – уточнил Аркадий, глядя на нее со своей обычной требовательной серьезностью.

«Ну, да. Нечто такое, что позволяет нам отличать вот этого конкретного человека от прочих, прикидывать как он себя поведет в той или иной ситуации, распознавать на уровне свой/чужой».

«Я не считаю, что есть качества, присущие человеку органически. Но считаю, что есть первичный, фундаментальный проект человека в мире».

«Что ты подразумеваешь под проектом?»

«Выбор собственного бытия-в-мире… в зависимости от целей. Выбор тех или иных отношений с миром».

«Психологический тип?»

«Нет, тип здесь ни при чем. Вернее, тип можно рассматривать как симптом определенного выбора себя в мире. Но можно и не рассматривать. Тип же не определяет поведение. Человек свободен».

Сидя за столом, Аркадий смотрел на нее спокойно и прямо. Коротко стриженные седеющие волосы, стойкий северный загар, серо-стальные глаза. Привлекательный, да. Из тех, о ком говорят «настоящий мужчина».

«Герман с тобой согласен?»

Аркадий чуть улыбнулся.

«Это один из немногих вопросов, по которым между нами существует полное согласие».

«То есть, – продолжала Нора, – любое из качеств, характеризующих человека и кажущихся нам неизменными, на деле может измениться на противоположное? Был трусливым – стал храбрым, был жадным – стал щедрым…»

«Конечно. И если ты хорошенько подумаешь, наверняка вспомнишь немало примеров таких изменений. Здесь, на ферме, мы наблюдаем их постоянно. Все эти молодые люди приехали сюда именно для того, чтобы пересмотреть свои отношения с миром, занять в нем другое место».

«Им это удается?»

«Да. Не всем, но многим».

Он покосился на Леру, а Лера в то же самое время – на него. Единомышленники. Что ж, Нора рада была убедиться в том, что ее сестра тоже сделала правильный выбор. Внесла изменения в свой проект.

Аркадий встретил ее сдержанно, но в целом дружелюбно. Разговаривая с ним, отвечая на вопросы, какие задают исключительно для приличия, Нора в первые же минуты знакомства решила никогда, ни при каких обстоятельствах, не спорить с ним, не ссориться и не ругаться. Перевоспитывать взрослых людей – в принципе дело неблагодарное, а уж таких людей, как Аркадий… Вот бы послушать его диалоги с Германом. Тот не производит впечатление человека сговорчивого. Должно быть, когда им случается «зацепиться языками», лязг стоит на всю вселенную.

Вздохнув, Нора устраивается поудобнее, натягивает одеяло до подбородка, но чуть погодя, прислушавшись к себе, отбрасывает его и садится на кровати. Ей хочется пить. Кажется, с вечера в коричневом керамическом чайнике оставалась заварка, и если добавить остывшей кипяченой воды и ложечку меда…

Набросив халат, она выходит босиком в коридор. Идти по теплому дощатому полу приятно. Изнеженные ступни горожанки чувствуют каждую трещинку, каждую крупинку. Бесплатный массаж. Дверь кухни распахнута настежь, занавески на окнах раздвинуты, и света, проникающего снаружи, вполне достаточно, чтобы передвигаться без фонарика, не боясь набить себе шишку на лбу. Неужели здесь всегда так светло? Вроде белые ночи приходятся на май-июнь. Или в июне бывает еще светлее?

Так, заварка… мед… Стараясь не греметь посудой, Нора снимает с хромированной сушки большую белую кружку с изображением смешной пятнистой коровы, осторожно ставит на стол, наливает чай, добавляет мед, тихонько помешивает ложечкой. Подходит к окну и, глядя через стекло на залитый бледным сиянием сад, пьет из кружки маленькими глотками.

Хорошо. Как же хорошо.

Последний год был непростым, ей пришлось распрощаться со многими иллюзиями, и теперешний приезд на Соловки, который она долго планировала и откладывала, планировала и откладывала, мог задать новое направление ее мыслям, привести к появлению новых планов, целей, желаний.

Да, обновление крови не помешало бы.

Из состояния задумчивости ее выводит слабый стук в коридоре… шепот, отрывистый смешок… шлепанье босых пяток по доскам пола, щелчок задвижки на двери ванной, плеск воды… и благодаря этому она замечает – поскольку, прислушиваясь, продолжает смотреть на улицу, – маленькую шуструю тень под яблоней. По густой зеленой траве крадется кот. Прыжок! Кажется, у Котофея Ивановича сегодня будет пир. Возня, которую он затеял на лужайке, заставляет подозревать, что охота была удачной. Днем Нора видела шмыгнувшую под крыльцо мышь и, надо полагать, это была не единственная мышь в округе.

Спустя время задвижка щелкает вторично, вновь раздается звук торопливых и осторожных шагов – полуночник изо всех сил старается не шуметь, – потом шепот, хихиканье… Прикусив губу, чтобы не захихикать тоже, Нора стоит неподвижно с кружкой в руках и смотрит в сад.

Если взрослый серьезный мужчина способен хотя бы изредка вести себя как влюбленный мальчишка, то для него еще не все потеряно. Интересно, вот сейчас, по прошествии стольких лет, что он думает о своем скандальном романе с красоткой Региной. Удалось ли ему выкинуть Регину из головы? Задаваясь этим вопросом, Нора хорошо понимает, что он порожден отнюдь не сестринскими чувствами, а обыкновенным женским любопытством. Но не стыдится. Ее переполняет необъяснимая уверенность, что наконец-то она оказалась в таком особенном месте, где можно не стыдиться и не бояться ничего.

3

На завтрак традиционно кормят овсянкой, творогом и булочками со сливочным маслом. Нора сидит за столиком у открытого окна и, ковыряясь в тарелке, с любопытством поглядывает по сторонам. Ей нравится наблюдать за здешней публикой. Размышлять о характерах малознакомых людей, на основании каких-то незначительных деталей делать выводы о существующих между ними взаимоотношениях. Она воображает себя «за кадром», и это помогает ей поддерживать иллюзию непричастности.

Время от времени она сама становится объектом наблюдений. Как, например, сейчас. Рослая девица по имени Фаина старается вести себя как человек, занятый исключительно кашей и общением с сотрапезниками, но у нее плохо получается. Глаза, словно бы живущие собственной жизнью, то и дело косят в сторону Норы. Поймав себя на том, что сравнивает их с улитками, ползающими по лицу, Нора тихонько фыркает. Фаина ей не нравится. Наверняка анальный тип личности по Фрейду. У нормального человека просто не может быть такой болезненной страсти к порядку, какой, по словам Леры, отличается Фаина, а главное, такого маниакального стремления установить на женской половине чуть ли не казарменную дисциплину: подушка располагается строго по оси симметрии кровати, свет выключается по команде старшего по званию, кто опоздал на вечернюю перекличку, может до утра куковать на улице – и все в таком духе.

Лера периодически пыталась воззвать к ее благоразумию, очевидно, несуществующему, но положить жизнь на борьбу с Фаиной было бы непродуктивно, а изгнать Фаину с фермы, где та проживала чуть ли не со дня основания, – негуманно. Благодаря особенностям своего характера, Фаина довольно быстро обзавелась наперсницей и парой-тройкой подлипал, которые, вместо того, чтобы своими силами занять достойное место в иерархии, предпочли прогнуться под авторитарную фигуру и теперь, пользуясь ее покровительством, совали нос куда не просят, ябедничали, сплетничали, наушничали, словом, уподоблялись шакалам из отечественного мультика про Маугли.

Мужское братство породило своих монстров. Неформальным лидером считался Николай Кондратьев, в прошлом спортсмен-легкоатлет, но в его владениях, на втором этаже Барака, царили более демократичные порядки, во всяком случае, на первый взгляд. Что же касается отношения лидера и его соратников к новобранцам, которых на сегодняшний день насчитывалось двое, то Леонид, лежащий в лежку, был для них попросту недоступен, а Герман, проводивший все свободное время под окнами лежащего в лежку Леонида, только кивал им в знак приветствия по утрам и вечерам, и едва ли перемолвился с кем-то из них хоть словом.

Все это Нора собирала по крупицам и бережно хранила, как хранят антропологи сведения о нравах и обычаях диких племен. Основным поставщиком информации была, разумеется, Лера. Видя непритворный интерес сестры, она охотно рассказывала ей обо всех более или менее значительных событиях – и о тех, очевидцем или участником которых становилась сама, и о тех, последствия которых приходилось разгребать, собирая с миру по нитке, – делилась соображениями и планами.

Так Норе стало известно о совете, данном Герману Кириллом, представителем старой гвардии, с которым тот неплохо ладил еще три года назад.

«С Коляном лучше не ссориться, – сказал Кир в тот же день, когда он привез на ферму своего трясущегося в ломке друга. – И поскольку не ссориться ты не умеешь, старайся просто помалкивать».

«А если он заговорит первым?» – поинтересовался Герман, никогда не упускавший возможности превратить все в цирк.

«Отвечай односложно: да, нет».

«А он не сочтет это поводом для ссоры?»

«Зависит от тебя, – усмехнулся Кир. – И знаешь что?»

«Что?»

«Сделай лицо попроще».

На вопросы Коляна не пришлось отвечать ни «да», ни «нет» по той простой причине, что он их не задавал. Только при первой встрече смерил Германа с головы до ног полужалостливым-полупрезрительным взглядом и прошел мимо, вероятно, убедившись в его умственной неполноценности. Но Герман плевать на него хотел.

Герман Вербицкий, человек с темным прошлым, неизвестной национальности и непонятных убеждений.

«Ему двадцать семь лет», – сообщила Лера за ужином, заметив алчные взгляды, которые Нора исподтишка бросала на эльфа.

Ужинали они здесь же, в общей столовой на первом этаже Барака. Расставленные в шахматном порядке столики на четверых. В центре каждого столика, рядом с перечницей и солонкой, небольшая вазочка с полевыми цветами. На окнах длинные плотные портьеры, добавляющие уюта и по вечерам создающие впечатление полной изоляции от внешнего мира. Светильники с матовыми плафонами. Хорошая белая посуда, ничем не напоминающая общепитовское убожество советских времен. Ламинированный пол. Чистота.

«Двадцать семь? – переспросила Нора, обдумав услышанное. – Ну, прекрасно. Вся жизнь впереди».

Лера жевала маринованный огурчик, смотрела на нее и улыбалась, щуря уголки глаз.

«Он тебе нравится».

«Нет. Интерес и симпатия – разные вещи».

«Интерес часто перерастает в симпатию».

«Часто, но не всегда. К тому же… ему двадцать семь, а мне тридцать семь, Лера. Я еще не выжила из ума».

Герман, судя по приготовлениям, мечтал поужинать в одиночестве. Выбрал столик в самом дальнем углу, разложил вокруг тарелки кучу всяких полезных вещей – блокнот, карандаш, смартфон, пачку сигарет, зажигалку, – придвинул поближе пепельницу, но не прошло и пяти минут, как к нему присоединилась худенькая большеглазая девушка в узких джинсах до щиколоток и короткой красной маечке. Метнув на нее хмурый взгляд исподлобья, он испустил тяжкий вздох и согласно кивнул, из чего Нора сделала вывод, что отношения у них по меньшей мере дружеские.

«Мышка Молли, – сказала Лера. – Ей двадцать три».

«Почему Мышка? И почему Молли? А человеческое имя у нее есть?»

«Есть. Олеся. Однажды она сочинила сказку про любознательную мышь, которая путешествовала автостопом, и с тех пор имя главной героини к ней прилипло».

«Надо же, сказку…» – уважительно протянула Нора. Для нее самой даже надписать поздравительную открытку было целой проблемой.

«Это еще не все ее таланты. Видела в холле картины? Из них только одна написана Германом, остальные – Мышкой».

«Герман тоже рисует?»

«Не тоже, – поправила Лера с мягкой улыбкой, какая обычно сопровождает приятные воспоминания. – Благодаря ему Мышка и увлеклась рисованием. Три года назад. Возвращение к жизни без химии давалось ей нелегко, и тут приехал Герман, рисующий все подряд на чем попало. Нарисовал меня, нарисовал Аркадия, нарисовал Мышку… много чего нарисовал. Мышке его работы так понравились, что она начала ходить за ним как хвостик и запоминать движения рук. К счастью, Герман, которого нельзя назвать ни сострадательным, ни терпеливым, на этот раз показал себя с лучшей стороны. Стал ежедневно давать ей уроки живописи и рисунка, и очень скоро она забыла и о депрессии, и о бессоннице. Ее жизнь вновь обрела смысл».

Обо всем этом Нора размышляет за завтраком, под огнем преисполненных подозрения взглядов Фаины, и возвращается к своим размышлениям глубокой ночью, взбудораженная событиями, развернувшимися после ужина, когда она, не ожидая никакого подвоха со стороны мироздания, сидела спокойно за круглым пластиковым столом и перекидывалась в картишки с Лерой и Аркадием на террасе Белого дома.

Вечерние посиделки на свежем воздухе, как и следовало ожидать, привлекли полчища прожорливых соловецких комаров, так что пришлось Аркадию установить на террасе дымокурню, сделанную из старого ведра. В ведро с продырявленным дном, напоминающее дуршлаг, он насыпал горячие угли, чуть меньше половины, и сверху накрыл сосновыми ветками. Дым с ароматом смолы заклубился вокруг.

– Мне кажется, я на другой планете, – блаженно улыбаясь, проговорила Нора.

Перед ней на столике, точно по волшебству, материализовались кружка холодного пива и поломанная на квадратики плитка шоколада. Шоколад с изюмом и орехами, ее любимый. И сигареты Winston Blue. Красота!

– Привет покорителям космоса! – донеслось из тьмы.

Сидящий к избушке передом, к лесу задом Аркадий обернулся. Глаза его блеснули, словно от предвкушения какого-то радостного события, какой-то веселой заварушки.

Ну, конечно. На перила ограждения запрыгнул и уселся его любимый оппонент. Впалые щеки, модельные скулы, прядь черных волос, свисающая до бровей…

– Привет, дорогой. – Привстав с плетеного кресла, Лера подала ему бутылку светлого пива. – Какие новости?

– В нашей психушке? – спросил Герман, сделав первый глоток. – Эта ослица Фаинка довела до истерики крошку Розу. Та прилюдно пообещала в самое ближайшее время справить большую и малую нужду ей в постель. Я ходил на кухню поклянчить у шеф-повара сухариков, чтобы как-нибудь дотянуть до утра, и стал невольным свидетелем.

– Опять? – нахмурился Аркадий. И добавил безо всякой укоризны: – Вчера ты здорово ее напугал.

– Фаинку? Мало ее пугают, судя по всему.

На строгом красивом лице Аркадия появилось выражение сдержанного недовольства.

– Не думай, что здесь происходит хоть что-то, чего я не замечаю. – Взгляд серых глаз как бы невзначай переместился на Нору, и у нее создалось впечатление, что свою речь доктор Шадрин адресует не столько Герману, сколько ей. – Насчет Фаины. Я не был бы столь категоричен. При всех своих… гм, особенностях, она приносит несомненную пользу.

– Еще бы! – насмешливо фыркнул Герман.

– Она следит за порядком.

– Она их бьет?

– Кого?

– Своих соседок по общежитию. Как она их дрессирует?

– Не знаю, – озадаченно произнес Аркадий. – Навряд ли при помощи силы.

– Не думай, что здесь происходит хоть что-то, чего я не замечаю, – передразнил Герман. – Ты вправду так наивен, док? Или прикидываешься?

Нора потягивала пиво, грызла шоколад и внимательно следила за разговором.

Замкнутое пространство. Ограниченный круг лиц. То, что астрологи называют ситуацией Двенадцатого Дома. И хотя ферма – не тюрьма, каждый может покинуть ее, когда пожелает, на деле на такой поступок отваживается далеко не каждый, ведь уйти значит снова столкнуться с абсурдом и кошмаром внешнего мира.

– Фаина – местный старожил, – напомнил Аркадий. – Живет на ферме практически безвылазно. Боюсь, она уже неспособна на ту широту мышления, которую ты по привычке рассчитываешь обнаружить в людях.

– А Колян?

– Что Колян?

– Кир советовал мне держаться от него подальше.

– На втором этаже частенько происходят петушиные бои, и тебе это известно. Мы не вмешиваемся. Точнее, стараемся не вмешиваться.

– Разумно.

– Мы не хотим насаждать на ферме атмосферу исправительного заведения. Люди учатся взаимодействовать друг с другом. Вот и пусть учатся самостоятельно.

И опять у Норы возникло подозрение, что он говорит все это для нее.

– Звучит прекрасно, – заметил Герман. – Но по сути вы поощряете произвол Фаины и игнорируете потребности остальных. Потребность в сексе, например.

– Мы не одобряем сексуальную распущенность, – вмешалась Лера. – Секс ради секса. Но если образовалась парочка…

– Твой друг Кирилл, между прочим, регулярно шастает к Светке, – подхватил Аркадий, – и никто ему не запрещает. Они вместе уже почти год.

– Хотел бы я посмотреть на того, кто попробует запретить что-либо Кириллу.

– В таком случае за кого ты переживаешь?

– Дошло до меня, о счастливый царь, – тут Герман ухмыльнулся, как заправский плут, – что некоторые прекрасные дамы по ночам держат двери на запоре, потому что Фаинка пригрозила им карой за блуд.

– А ты откуда знаешь? Посягнул на добродетель одной из прекрасных дам и остался ни с чем?

– О нет, правитель, я не посягал. Но посягнувшие рыцари матерились в коридоре столь громогласно, что не услышать их было нельзя. И тут возникает вопрос: какое дело дражайшей Фаине до сексуальной жизни соседей по этажу?

– Еще немного, и ты скажешь, что нам выгодно содержать таких, как Фаина и Николай, потому что они делают за нас грязную работу.

– Разве нет? – улыбнулся Герман.

– Ты не то чтобы несправедлив… – Аркадий поискал слово, – ты абсолютно беспощаден.

– Кого же мне следует пощадить? Фаинку? – Герман подмигнул Лере. – Или вас двоих?

– Фаина садистка, – вздохнула Лера, откидываясь на спинку кресла и закуривая сигарету. – Николай же обыкновенный выходец из каменных джунглей, привыкший жить по закону «либо ты сожрешь, либо тебя сожрут».

– Как говорил великий Аль Капоне, при помощи доброго слова и пистолета можно добиться гораздо большего, чем при помощи одного только доброго слова, – пробормотал Герман.

– Вот-вот. Ему важна цель, собственное место под солнцем. Ей – процесс, наблюдение за людьми, чью волю она старается сломить, за их попытками сохранить достоинство.

– А чем она занимается на ферме? – поинтересовалась Нора.

Ей ответил Аркадий:

– Она у Леры что-то вроде экономки и ротного старшины в одном лице. Помогает вести бухгалтерию, распределяет обязанности… кто из девчонок дежурит в столовой, кто в прачечной, кто занимается уборкой помещения… следит за сменой постельного белья, за состоянием дверных петель, половиков, прищепок и прочего ценного имущества, – Аркадий отрывисто рассмеялся, немного нервно, как ей показалось, – и не текут ли краны в туалете… и не курит ли кто-нибудь в спальне после отбоя…

– А кто следит за всем этим на мужской половине?

– Я.

– Стало быть, никакой особой необходимости в услугах Фаины не было и нет. Лера вполне справилась бы самостоятельно.

– В принципе, да. Но так уж сложилось.

– Сколько ей лет?

– Фаине? Двадцать семь. Ей давно пора уехать отсюда, устроиться на работу, выйти замуж. Но она боится. – Аркадий печально улыбнулся. – Боится жизни. И не дает жить другим.

– Бывает, – сказал Герман, не обнаруживая ни малейшего сочувствия к Фаине, равно как и интереса к ее проблемам, несмотря на их тонкую психологическую подоплеку. – Ощущение власти над другим существом позволяет садисту тешить себя иллюзией, будто бы он способен преодолеть любые преграды, особенно если в его реальной жизни отсутствует радость творчества.

– Ну иди, поучи ее рисовать…

– Это выбор духовных уродов. – Герман пожал плечами. – При чем тут рисование? Вон Лера не отличает церулеум от ультрамарина, тем не менее ее жизнь – это жизнь человека творческого.

– Посмотрим, как ты управишься с этими духовными уродами, – усмехнулся Аркадий, тоже протягивая руку за сигаретой.

– Разве их больше одного?

– Николай не садист, – повторила Лера.

– Но рука у него тяжелая, – говоря это, Аркадий не спускал глаз с Германа, и Нора ощутила приступ досады.

Чего он добивается? Какой реакции? Запугивать гостя на подконтрольной тебе территории вроде бы не очень благородно. Даже если этот гость – твой старинный приятель и собственно гостит уже не первый раз.

– Не сомневаюсь, – кивнул Герман и отпил еще пива.

Он был в слегка потертых темно-синих джинсах, неплотно облегающих стройные бедра, и расстегнутой рубашке в сине-зеленую клетку, накинутой поверх простой белой футболки. Разглядывая его с беззастенчивым любопытством женщины, осознающей свое преимущество – зрелый возраст и кровное родство с хозяйкой дома служили защитой от любых подозрений, – Нора наслаждалась его смущением, которого он уже не скрывал.

Наконец он прикончил свое пиво, спрыгнул с перил, поставил пустую бутылку на пол, повернулся и спросил, помаргивая длинными ресницами:

– Со мной что-то не так?

Этот вопрос заставил Нору расхохотаться.

– Да, есть одна проблема, – вслед за сестрой оглядев его сверху донизу, фыркнула Лера. – Ты стал еще красивее, чем три года назад. Держи себя в руках, договорились?

– Я должен пообещать, что не прикоснусь ни к одной из девчонок, проживающих на ферме? Ладно.

– Ты серьезно? – прищурилась Лера.

– Вполне.

– Что ж… я ценю это, Герман.

И тут эльф отколол номер, подобных которому Нора повидала впоследствии немало, но этот был первым в ряду, поэтому произвел особенно сильное впечатление. Шагнул к Лере, присел на корточки возле ее кресла, заглянул в лицо… и вдруг с блаженным вздохом опустил свою темноволосую голову ей на колени.

Лера захихикала. Аркадий угрожающе заворчал, но даже не изменил позу, продолжая сидеть нога на ногу с дымящейся сигаретой в одной руке и кружкой пива в другой, из чего Нора сделала вывод, что такие игры у них в порядке вещей.

– Раз ценишь, скажи нашему доброму доктору, что мне нужно повидаться с Леонидом. Мои доводы он игнорирует.

– Нужно? – прищурилась Лера, ласково перебирая волосы у него на затылке.

– Совершенно необходимо. А док приставил к нему мымру в белом халате, которая на любой визит вежливости реагирует так, будто ее пытается изнасиловать в извращенной форме пьяный матрос.

– И много попыток ты уже предпринял?

– Две.

– Маринка визжала?

– Еще как!

– Попробуй ее соблазнить, – посоветовала Лера. – В порядке исключения. – И пояснила специально для Норы: – Когда она не знает что делать, она визжит.

С притворным сожалением Герман покачал головой.

– Я без любви не могу.

Слушая их, Нора чувствовала, как лицо само собой расплывается в улыбке.

– Объясните мне кто-нибудь, – она повернулась к Аркадию, – почему Герману не разрешают навестить больного друга?

Тот мрачно посмотрел на коленопреклоненного эльфа.

– Они и порознь-то не особо управляемы, а уж вместе…

– Но ты ведь взялся помогать. Я права? Помогать и управлять – не одно и то же, Аркадий.

– Ты права, Нора. – Интонации его голоса едва заметно изменились, и она поняла, что наступила на больное. – Опять я взялся помогать человеку, который не нуждается в моей помощи.

– Леонид не безнадежен, – сердито сказал Герман.

– Безнадежен, просто иначе. В отличие от Данилы, он принимал наркотики не потому, что физически не мог без них обходиться, а потому, что хотел все больше и больше удовольствия, которое доставляет прием. Поэтому обязательно захочет повторить.

Вот оно. Три года назад Герман привез на ферму человека, которого Аркадий не сумел спасти. «Тебе следовало поторопиться», – так сказал Аркадий, констатировав смерть, о чем Нора узнала, разумеется, от сестры. И чуть позже: «Он был безнадежен еще вчера». Теперь Герман привез другого джанки[2]. И глядя на Леонида, Аркадий вспоминает Данилу и ненавидит Германа за то, что своим внезапным появлением тот воскресил воспоминания, одинаково мучительные для обоих.

– Снять метаболическую зависимость – это даже не половина дела, это одна десятая часть дела, – добавила Лера. – Остальные девять десятых – снять зависимость психологическую.

Герман тяжело вздохнул и уселся, скрестив свои длинные ноги, на дощатом настиле террасы.

– Я не планирую проносить в лазарет ни оружие, ни наркотики.

– Да ты сам – и оружие, и наркотики. Полный комплект.

– Маринка сказала, он не спит. И снотворное не помогает. Разреши мне приходить к нему в любое время суток и оставаться сколько угодно, тогда он будет спать.

– Нет, – отрезал Аркадий. Глаза его потемнели. – Запомни, Герман: все, что ты здесь видишь, это плод неустанных трудов на протяжении восьми лет. Моих трудов и трудов Леры. Каждое наше решение является обоснованным, каждое правило – неоспоримым. Мы больше не ставим психологических экспериментов. Каждая ошибка обходится слишком дорого. Твой питомец и так не отличается сговорчивостью, а ты еще…

Тут Герман просто встал и ушел. Не дослушав и не попрощавшись. С каменным лицом доктор Шадрин сидел и смотрел на цветущие кусты, за которыми скрылась его худощавая фигура.

Лера кашлянула.

– Знаю, знаю, – хмуро проворчал он. Вздохнул так же тяжело, как Герман пять минут назад, и потянулся за следующей бутылкой. – Интересно, успеем ли мы сыграть еще одну партию, прежде чем последует продолжение.

Успели.

Он как раз тасовал карты, чтобы сдать их по новой, когда на дорожке, извивающейся между кустами шиповника, послышался дробный топот…

– Вторая часть Марлезонского балета! – объявил Аркадий.

…и на террасу, дважды споткнувшись и чудом не упав, взбежала раскрасневшаяся Марина. Да-да, та самая горемычная медсестра.

Опустив веер карт, Лена молча уставилась на нее.

– Там… – начала Марина, с трудом переводя дыхание и тыча указательным пальцем в направлении Барака. – Эти двое… я говорила, но они меня не слушали… – Голос ее срывался от обиды и возмущения, растрепавшиеся волосы липли к потному лбу. – Они открыли окно, и… и… представляешь, они лежат в одной постели! Парни! Ты представляешь?

– Ну и что? – в сердцах сказала Лера, раздосадованная не столько тем, что теперь придется вылезать из кресла и идти подавлять бунт, сколько тем, что докторские предсказания сбылись возмутительно скоро. – Я иногда с кошкой в одной постели лежу. Что с того?

– Но… но… – заикалась Марина.

Нора искоса взглянула на Аркадия. Тот сидел, уткнувшись в свои карты, и мужественно боролся со смехом.

– Что «но»? Тебе больше заняться нечем, кроме как кляузничать? Иди полы помой. Крепче будешь спать.

– Но доктор ему запретил! – выпалила Марина. И схватилась за опорный столб террасы, вероятно, чтобы не лишиться чувств. – Запретил! А он наплевал на запрет, отодвинул меня и вперся прямо в палату.

– Доктор запретил. Он наплевал на запрет. А ты иди и помой полы, раз уж не смогла обеспечить порядок на вверенном тебе участке.

– Но они же мужчины… они…

Плотно сжав губы, Лера положила карты на стол рубашками вверх. Встала, одернула футболку. Решимость, написанная на ее овальном, смуглом от загара лице, заставила Марину выпустить столб и попятиться. Лера открыла рот, чтобы ее предостеречь…

Поздно. Низкий каблук кожаной туфли-лодочки скользнул по краю ступеньки, и негодующая сестра милосердия, потеряв равновесие, загремела с лестницы вниз.

Аркадий испустил тихий стон и отвернулся, пряча лицо. Он прилагал столь колоссальные усилия, чтобы не выдать своего истинного отношения к происходящему, что Нора начала опасаться, как бы его не хватил апоплексический удар. Губы кривились от сдерживаемого смеха, в глазах блестели слезы. За истекшую неделю Нора впервые видела его таким.

– Ч-ч-черт… – прошипела Лера, бросаясь к простертому на траве телу. – Ты жива?

– Да, – всхлипнула Марина.

– Вставай.

Нора подошла помочь. Совместными усилиями они поставили страдалицу на ноги, отряхнули, успокоили, и все втроем взяли курс на Барак. Доктор даже не оглянулся. Наверное, не был уверен, что в сложившейся ситуации сумеет сохранить самообладание.

Изолятор или лазарет – кому как больше нравилось, – расположенный во флигеле, состоял из шести палат, процедурного кабинета и небольшого аптечного склада. И имел отдельный вход со стороны небольшого ельника. Миновав тамбур, Нора задержалась в начале коридора, рассматривая картины на стенах. Мягкие линии, пастельные тона – с первого взгляда становилось ясно, что кистью водила женская рука. Олеся?.. Однако пропустить шоу с участием Германа и его таинственного протеже после многообещающей прелюдии на террасе Белого Дома было бы обидно, поэтому она бросила еще один взгляд на ближайший натюрморт и поспешила к месту событий.

Последняя дверь была чуть приоткрыта. Стоя перед ней, Лера прислушивалась к звукам, доносящимся изнутри. Тут же, в двух шагах, топталась Марина, стараясь, впрочем, производить как можно меньше шума. От падения в траву на ее светлой джинсовой юбке остались грязные зеленоватые пятна. Ну ничего, немного нашатырного спирта – и они исчезнут без следа.

Нора подошла ближе и вот что услышала:

– Нет, погоди… Я расскажу тебе о битве при Маг Туиред, когда Луг Длинная Рука впервые возглавил воинство сидов и повел их против фоморов, которые высадились на земли Ирландии во главе с Балором, Бресом и Индехом.

Незнакомый голос, звучный и богатый интонациями, моментально ее заворожил. В восторге она стиснула руку сестры, и та, обернувшись, тепло улыбнулась.

– Что там? – шепнула Марина, нетерпеливо подаваясь вперед.

Но Лера безжалостно оттеснила ее плечом.

– Иди займись своими делами.

– Как скажешь, – растерянно отозвалась та. – Просто я подумала…

– Неважно, что ты подумала. Там все в порядке. Иди.

Разобидевшись на весь белый свет, Марина гордо удалилась. От Норы не ускользнуло неправедное ликование, вспыхнувшее в глазах Леры при виде ее исхода. Теперь можно было насладиться спектаклем без помех.

– Много храбрых воинов не вернулось в тот день с поля боя, многих славных мужей забрала смерть. Честь и позор там сражались вплотную друг к другу, гремели копья и щиты. Искры от раскаленных мечей взлетали до самого неба. Кричали истекающие кровью воины. И река уносила тела врагов и друзей без счета…

Нора уже изнывала от желания хоть краем глаза взглянуть на рассказчика. Вот это голос! Таким бы монологи из трагедий Шекспира со сцены читать.

– …во время этой битвы Огма нашел Орну, меч Тетры, короля фоморов, и очистил от крови. И тогда меч рассказал ему обо всех делах своих, ибо в старину мечи и это умели…

Воображение нарисовало ей двух молодых мужчин, лежащих рядом на узкой больничной койке. Лера сказала: «Люди дружат иногда». Женская дружба предполагает объятия, поцелуи и другие нежности. А мужская? Как они ведут себя, когда бывают вместе, но не охотятся на бизона и не бьются насмерть с врагом?

– …когда сражение закончилось и все погибшие были похоронены, Морриган поведала горам и лесам, равнинам и рекам о великой победе сидов. «Мир от земли до неба! – разнеслась по Ирландии ее песнь. – Мир от неба до земли! Да живут вечно победившие в битве!»

Лера сделала шаг назад и мягко потянула Нору за собой. Держась за руки, они дошли до аптечного склада.

Выяснилось, что ключ у Леры при себе, и минуту спустя Нора уже стояла посреди небольшого квадратного помещения, две стены которого занимали стеллажные шкафы от пола до потолка, а возле занавешенного окна красовался новенький, совершенно не потертый кожаный диванчик с мягкими подлокотниками. Чистота и порядок. Специфический запах лекарств. И следы незримого присутствия доктора Шадрина – буквально повсюду.

– Запустим жадные лапки в докторский тайничок, – прошептала Лера, скорчив уморительную гримаску.

Открыла крайнюю дверцу в нижнем ряду и достала из шкафа две пузатые коньячные рюмки и литровую бутылку «Арарата», опустошенную на треть.

– Да здравствуют маленькие человеческие слабости!

Но попить бренди в спокойной обстановке им не удалось. Стукнула дверь, и на пороге возникла высокая мужская фигура.

– Привет, Роза Прерий. – Взгляд пришельца был устремлен на сидящую в углу дивана Леру. – Понравилась моя история?

Нора поняла, что кто-то наверху в очередной раз услышал ее, и теперь она имеет счастье лицезреть обладателя волшебного голоса.

– Где ты видишь прерии? – поинтересовалась Лера, внимательно разглядывая его бледную светящуюся кожу и синеватые обводы вокруг глаз.

– Спокойно. Прерии присутствуют виртуально. В отличие от Розы, которая в конечном итоге и является предметом всеобщих вожделений. Или ты хочешь, чтобы я назвал тебя Нимфой Лесов и Ручьев?

– Ладно, ладно. Я знаю, что тебя не переговоришь. Иди сюда. – Лера похлопала по обивке дивана. – И познакомься, это Нора, моя сестра.

Но он не пошел на диван, а, скрестив руки на груди, прислонился плечом к дверному косяку.

– Приятно познакомиться, Нора. Меня зовут Леонид. Знаете, как того царя Спарты из рода Агидов, который считался потомком Геракла в двадцатом поколении и прославился…

Нора серьезно кивнула, чувствуя, как внутри, в области солнечного сплетения, все дребезжит от смеха.

– Ты здесь не единственный человек с высшим образованием, – проронила Лера, явно не собираясь лить воду на мельницу его тщеславия. – А где Герман?

– Здесь, – отозвался эльф, выступая из-за спины царя Леонида и останавливаясь с ним рядом в проеме двери.

На них было приятно посмотреть. Оба высокие, оба стройные, но один – очень темный брюнет, другой – очень светлый блондин.

Дионис и Аполлон. Солнце Ночи и Солнце Дня.

– Ты что, собрался бдеть до утра у постели больного?

– Так точно.

Герман положил руку на плечо Леонида.

Похожие, но не одинаковые. Леонид все же шире в плечах и как будто крепче, плотнее, несмотря на временное нездоровье. Безупречная осанка, правильные черты лица. Этот парень мог играть в кино нацистского офицера, настоящего арийца. Герман рядом с ним выглядел как восточный принц.

– Аркадий скажет, что вы устроили тут вакханалию, и завтра же ты окажешься на втором этаже главного корпуса, – предупредила Лера.

– И у меня больше не будет персонального сортира? – застонал в притворном ужасе Леонид. – Я этого не переживу… Кстати, – добавил он после паузы, пристально глядя на бутылку, стоящую на подоконнике, – где в этом доме держат рюмки?

Нора фыркнула и поспешно пригубила коньяк. Ну и тип! Нетрудно представить, как отнесутся к его появлению на втором этаже Николай и компания. Герман не давал повода, а этот нарвется в первые же полчаса. И его прекрасное высокомерное лицо украсят синяки и ссадины.

– Рюмки? – Брови Леры изогнулись. – Зачем тебе рюмки?

Он обворожительно улыбнулся.

– Я собираюсь попросить у тебя глоточек этого живительного нектара. Ведь ты не откажешь мне, добрая леди? Нет?

– И мне, – сказал Герман, подходя с двумя рюмками, извлеченными из «докторского тайничка», который, судя по всему, тайничком давно уже не являлся. По крайней мере для эльфов.

– И тебе?

– А что, я похож на трезвенника?

– На сукина сына ты похож.

– Фу, как грубо…

Конечно, он добился своего. Лера, ворча, наполнила обе рюмки, и, передав одну Леониду, Герман с грацией подстреленного журавля опустился на диван.

Светловолосый бард принюхался.

– М-м… божественный запах. – Он сделал маленький глоток. – Божественный вкус. Почему-то, когда пускаешь по венам, пьянствовать совершенно не хочется. А когда пьянствуешь, пускать по венам хочется все равно. Почему так?

Они пили и болтали, болтали и пили, и от близости Германа, его поджарого молодого тела, с Норой творилось черт знает что.

Вот он сидит, откинувшись на спинку дивана, положив ногу на ногу, и тихонько смеется над шутками своего друга, а у нее частит пульс, потеют ладони, горит лицо… Но он и правда сидит слишком близко! Рубашки, в которой она видела его час назад, на нем уже нет, наверное, осталась в палате Леонида, и Нора не может заставить себя отвести взгляд от худых мускулистых рук, кажущихся загорелыми на фоне белой футболки, от темных волос, которые он время от времени небрежно зачесывает пальцами назад, от аккуратной мочки уха с проколом для серьги, но без серьги, от изящной линии челюсти… Даже то, как синяя джинсовая ткань обтягивает костлявое колено, кажется ей безумно эротичным. Спросить куда подевалась серьга? Или это будет выглядеть как неуместное любопытство?

Но тут она рассердилась на себя и спросила. Герман повернул голову, улыбнулся чуть ли не робко. Вблизи Нора увидела крошечные трещинки на его губах, сеть тонких морщин в уголках глаз.

– Да, последние три года я носил серьгу. Но когда приехал сюда, Аркадий потребовал, чтобы я ее снял.

– Почему? Ему не понравилась модель?

– Нет, сама идея. Он убежден, что ювелирные изделия носят только артисты и представители сексуальных меньшинств, и если я не первое и не второе, то мне следует быть поскромнее и не искушать ближних своих.

– И много у него таких правил?

– Вагоны! Товарные составы! Я стараюсь вести себя тихо, но…

– Ты стараешься вести себя тихо, – перебила Лера, – но с первого дня привлекаешь к себе всеобщее внимание. Ты следуешь всем правилам, но вид твой однозначно свидетельствует о том, что правила будут с легкостью позабыты, если в один прекрасный день они не согласуются с твоей прихотью.

– Это нечестно, Лера! – запротестовал Герман.

– Я знаю. – Она помолчала. – На самом деле я рада, что ты приехал. Ты всегда был моим любимчиком и продолжаешь им оставаться. – Помолчала еще немного. – Потому я тебя и ругаю.

Широким шагом, с непреклонным выражением лица в помещение вошел доктор Шадрин. Увиденное настолько выбило его из колеи, что некоторое время он просто стоял столбом, не зная что сказать.

Лера сидела в углу дивана, поджав под себя одну ногу и вытянув другую, небрежно перебирая пальцами волосы Германа. Тот исполнял обязанности виночерпия, подливая дамам с улыбкой профессионального обольстителя и не забывая про Леонида, который расположился на полу. Все четверо выглядели непристойно довольными.

Он все еще стоял посреди кабинета с видом Бога-Отца, заставшего Адама и Еву за поеданием райских яблок, когда Леонид, употребивший меньше остальных, оценил обстановку и предложил:

– Присоединяйся, док.

Услышав эту фразу, произнесенную приятельским тоном, без какого-либо намека на раскаяние, доктор шагнул к своему пациенту, рывком поставил на ноги и, не говоря худого слова, влепил ему тяжеловесную пощечину. Повернулся к Герману:

– Молчать! Ни с места!

И к Лере:

– Ты тоже.

– Вау! – промолвила жертва рукоприкладства.

– Слушай, парень, – зарычал Аркадий, – по-моему, ты чего-то не понимаешь.

– Да, – сказал Леонид, глядя на свою рубашку, залитую бренди, – я как раз спрашивал Леру и Нору… Я не понимаю, почему когда пьешь, все равно хочется секса, наркотиков, новых шмоток, новых девайсов, а когда имеешь хороший приход, уже ничего не хочется. Ни-чего. – Он опрокинул в рот последнюю каплю из рюмки, которую умудрился не выпустить из рук. – Хорошо. Но не лучше, чем джанк. С джанком ничто не сравнится.

Лера закрыла глаза, чтобы не видеть. Герман привстал, но она сжала его руку, призывая сидеть смирно.

– Знаешь, как умирают от абстинентного синдрома? – говорил Аркадий, держа Леонида за воротник. – Это смерть от передозировки похожа на плавное соскальзывание в сладкий сон без пробуждения, а в случае отнятия тяжелого наркотика опийного ряда в первую очередь происходит нарушение терморегуляции, нарушение водно-электролитного и кислотно-щелочного баланса, нарушение сна, затем судорожный синдром, расстройство мозгового кровообращения, кислородное голодание и, наконец, угнетение дыхательного центра. А теперь давай, включай воображение. Смерть наступает вследствие паралича дыхательной мускулатуры. Можешь представить, что это происходит с тобой? – Здесь он малость перегнул, но в целом Нора была согласна, парню следовало вправить мозги. – Я три ночи подряд сидел при тебе, как нянька. Таких тяжелых у меня не было давно. Мы даже думали, придется везти тебя в клинику, на аппарат искусственного дыхания. Помнишь? Не помнишь. Я сделал все для того, чтобы купировать абстинентный синдром и при этом не травмировать твою психику. И вот результат: твоя психика в полном порядке, и старые привычки до сих пор при тебе.

Герману достался не слишком дружелюбный взгляд.

– Это как раз то, о чем я предупреждал тебя, мой дорогой Любитель-Жить-Своим-Умом.

Леонид обнаружил признаки любопытства.

– О чем он тебя предупреждал? Что я снова подсяду?

– Учти, – теперь Аркадий тряс его за плечи, – я не допущу ничего подобного. Ты понял? Не допущу, даже если для этого мне придется посадить тебя на цепь и мордовать каждый день до потери сознания.

– Посадить на цепь? – изумился Леонид. – Док, откуда такие мысли?

Аркадий толкнул его к стене.

Потрепанный, но по-прежнему обаятельный, он застенчиво улыбнулся из-под упавшей на лоб пряди светлых волос.

– Ладно, док, делай что хочешь. Видишь, я не сопротивляюсь.

Похоже, Аркадий только сейчас обратил на это внимание. Но не стал выяснять причины, а повернулся и посмотрел на Леру. Впервые за все это время.

Она сидела в углу дивана, спокойная и величественная, как Афина Паллада.

– Теперь займешься мной? Ведь это я достала бутылку.

– Ты можешь делать все что угодно, – мягко произнес Аркадий, понизив голос, что сделало его неожиданно симпатичным.

И вышел стремительно, без оглядки.

– Ну что? Гроза пронеслась? – весело спросил Леонид, потирая щеку. – Здорово он мне влепил! Впрочем, я знал, что он на это способен. А теперь, дети мои, давайте выпьем, а то у меня от всех этих переживаний во рту пересохло.

И с довольным видом подставил рюмку.

– Ты увлекаешься кельтской мифологией? – спросила Нора.

Рассказ о битве при Маг Туиред не шел у нее из головы.

– Можно и так сказать.

– Почему именно кельтской?

– Не знаю. – Леонид озадаченно нахмурился. – Выбор мифологии, или религии, или женщины делается не на уровне сознания. Это подпороговые вещи, понимаешь?

– Не очень.

– Ну вот смотри, если мы любим, то ведь никогда не знаем за что. Если же знаем, то это симпатия, влечение, уважение, вожделение, словом, все что угодно, только не любовь. – Он помолчал, глядя на нее в упор, как делают дети и дикари. – Ты уже побывала на на Большом Заяцком острове?

– Нет. Лера обещала меня отвезти, но у нее столько дел…

– Я отвезу тебя, – вызвался Герман.

– Правда? – Ее бедное сердце так застучало, что она даже испугалась, вдруг мальчишка заметит… разве что спиртное, которое он успел в себя залить, отразится на его наблюдательности. – Спасибо. Там действительно есть что посмотреть?

– Ну, хотя бы знаменитые лабиринты, возведенные неизвестным народом, – он слегка подмигнул ей левым глазом, – есть мнение, что древними кельтами. У тех, кто отваживается вступить в лабиринт, происходит выравнивание всех функций организма. Нормализуется давление, ощущается прилив сил и так далее. Известны случаи исцеления женщин от бесплодия.

– А наоборот?

– От плодовитости?.. O tempora! O mores![3]

Они хороводились до половины двенадцатого, пока наконец Леонид не объявил, что это уже перебор. Он не слишком много выпил, но страшно устал от разговоров, от эмоций, от телодвижений, словом, от всего того, чего был лишен последние несколько дней. Нора и Лера отправились мыть рюмки, Герман же довел возмутителя спокойствия до кровати, а сам вышел на крыльцо покурить. Там все трое опять и встретились.

– Так ты остаешься здесь? – спросила Лера, зевая.

Герман щелкнул зажигалкой, маленькое пламя эффектно подсветило его лицо.

– А что может мне помешать?

– Например, я, – с этими словами доктор Шадрин выступил из серебристого тумана, который летом заменял здесь ночную тьму, и улыбнулся злодейской улыбкой.

Минуту они молча смотрели друг другу в глаза.

– Как же ты это сделаешь?

– Очень просто. Возьму за руку и отведу в Барак.

– Возьмешь за руку, – насмешливо повторил Герман, глядя на него сверху вниз.

– Именно, – подтвердил Аркадий.

– Присутствие дам тебя не смутит? Может быть, даже вдохновит? Если получишь удовольствие, док, то скажи об этом, договорились?

Любуясь Германом, его утонченной дерзостью – дерзостью аристократа, – Нора одновременно восхищалась самообладанием Аркадия, который выслушивал все это с каменным лицом.

– Брр… – Зябко передернув плечами, Лера зевнула во весь рот. – Уважаемый Аркадий Петрович, предлагаю отложить воспитательные процедуры на завтра и разойтись по домам. Первый час ночи! Лично я мечтаю о чашке горячего чая с малиновым вареньем и мягкой постельке. Кстати, ты обещал сделать мне массаж. – Она поморщилась. – Чертов остеохондроз.

Доктор повернул голову. Взгляд его смягчился.

– Будет тебе массаж. Я помню. – Тут он вспомнил еще кое-что. – Как Маринка? Что там у нее пострадало? Голова, спина…

– Ничего, кроме юбки и чувства собственного достоинства.

– Ну, это поправимо.

С забавными предосторожностями Лера приблизилась к нему, точно он был пациентом отделения для буйных, подхватила под руку и, дружелюбно мурлыча, увлекла за собой. Нора смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду. Обернулась, чтобы пожелать Герману спокойной ночи, да так и застыла, не в силах вымолвить ни слова.

Он стоял на верхней ступеньке крыльца, выпрямившись во весь рост, чуть расставив ноги, пальцами обеих рук зацепившись за ремень. Белая футболка, бледный овал лица, горящие глаза, которые сейчас казались очень темными под черными росчерками бровей… И почти полная луна, с высоты поливающая эту восхитительную фигуру жидким серебром.

«Я хочу запомнить это, – подумала Нора, пугаясь собственных мыслей. – Запомнить навсегда».

Она прерывисто вздохнула. Герман спустился на одну ступеньку. Тени сместились, сияющий контур исчез.

– Не забудь, – хрипло заговорила Нора и кашлянула, – ты обещал показать мне Большой Заяцкий остров. Как туда принято добираться?

– На катере.

– Там есть еще что-нибудь интересное? Кроме лабиринтов.

– Церковь Андрея Первозванного, где Петр Первый освящал морской Андреевский флаг. Каменные курганы, неолитические святилища и символические выкладки неизвестного назначения.

– Не верю, что ты ничего о них не знаешь.

– Кое-что знаю. – Он улыбнулся. – Что знаю, расскажу. Здесь, на Большом Соловецком острове, тоже есть что посмотреть. Для начала можно переночевать в полуразрушенной монастырской гостинице на берегу бухты Благополучия.

– Переночевать? – в замешательстве переспросила Нора. – Зачем?

– Говорят, по ночам там происходят всякие удивительности, забавности и нелепости.

– Ты предлагаешь мне переночевать там вместе с тобой?

– Да, – ответил спокойно Герман. – Отсутствие кровати гарантирую.

Она отвернулась. Скользнула взглядом по острым черным верхушкам елей, рассекающим серое небо. Было очень тихо, даже мелкая живность не шуршала в траве. Нора наконец поняла, что такое «звенящая тишина» – тишина, при которой уши горожанки начинают в панике воспроизводить фантомные звуки, типа фантомных болей.

– Я согласна. Когда?

Герман немного подумал.

– С четверга на пятницу. В ночь полнолуния.

– Договорились.

Ну и как, спрашивается, после этого заснуть? Полуразрушенная монастырская гостиница, полная луна… и они вдвоем. С ума сойти.

Лера сказала: «Ты стал еще красивее, чем три года назад». И позже, в лазарете: «Ты так чертовски красив, Герман, что на тебя смотреть больно. Помни об этом и контролируй свое поведение». Он хорош, да, но ведь дело не только в этом. Талант всегда привлекает. Завораживает своей инаковостью.

На его картине, висящей в холле первого этажа, изображен человек – или не человек?.. – не совсем человек, бегущий через город прямо по крышам. Черные волосы отброшены ветром, подошвы высоких шнурованных ботинок высекают искры. Лицо не проработано детально, но парой коротких штрихов поверх смазанного овала мастерски передано выражение яростной одержимости, толкающей беглеца вперед.

Интересно, к чему или от чего он бежит? Надо будет спросить.

4

Этот вопрос Нора задает ему на берегу Святого озера, стоя лицом к одной из башен Соловецкого кремля. Сегодня ветренно, густые волосы Германа лезут ему в глаза, Нору спасает любимая бейсболка цвета хаки.

– От своего прошлого к своему будущему, – усмехнувшись, отвечает Герман.

Он тоже с восхищением разглядывает циклопические стены и башни, хотя видит их далеко не впервые. Толщина стен, сложенных из огромных гранитных валунов, составляет, если верить справочникам, от четырех до шести метров, высота – от восьми до одиннадцати. Силуэты постройки вписываются в ландшафт северного острова настолько гармонично, что захватывает дух.

– Предлагаю осмотреть это чудо фортификационного зодчества со всех доступных сторон, – слышит она негромкий голос Германа, чересчур низкий для человека его комплекции, к чему ей никак не удается привыкнуть.

– Хм… сильно сказано.

– К тому же это правда. Соловецкий кремль отвечал всем требованиям фортификационного зодчества XVI–XVIII веков и в то время был практически неприступен. Он служил твердым оплотом государственной границы на Севере и надежным укрытием для мирного населения. Его безуспешно штурмовали скандинавские феодалы. Эти стены, – Герман ласково прикасается к одному из булыжников, отполированных ветром и дождем, – не сумели разрушить ни пушки воеводы Мещеринова, который прибыл подавить восстание XVII века, ни ядра артиллерии английских винтовых пароходов времен Крымской войны. Местные старики утверждают, что Спасо-Преображенский монастырь находится под покровительством Святого Духа.

– Имя зодчего история сохранила?

– Местный монах Трифон, уроженец Ненокского посада.

Неповторимый облик периметру придают булыжники всевозможных форм и размеров. Цветовых оттенков не сосчитать: здесь и кварцевый, и антрацитовый, и маренго, и терракотовый, и сепия, и бистр…

– В плане кремль представляет собой неправильный пятиугольник, вытянутый с севера на юг. – Присев на корточки, Герман чертит щепкой на утоптанной грунтовой дороге. – Гранитную стену-ограду пересекают восемь башен… пять круглых «глухих» по углам и три четырехугольных «проезжих» по сторонам… и столько же ворот.

Чертит он левой рукой, и глаза Норы расширяются от удивления. Левша? Но стакан-то он держит в правой руке. И вилку, кажется, тоже.

Отмечая крестиками расположение башен, Герман перечисляет их названия и рассказывает чем они знамениты.

– На северо-западном углу стоит круглая башня Корожняя, иначе Арестантская, с бойницами в четыре ряда. В прежние времена под ней находилась подземная тюрьма. На западной стороне ограды – четырехугольная Успенская башня, которую еще называют Арсенальной или Оружейной, так как раньше внутри размещался крепостной арсенал. На юго-западном углу – круглая Прядильная башня с бойницами в три яруса. На пересечении южного участка стены и юго-восточного – круглая Белая башня, она же Сушильная, она же Голшленкова, тоже с бойницами. На восточной стороне – круглая Архангельская. Недалеко от нее – Поваренная и Квасопаренная, возведенные в начале XVII века на углах пристроенной городовой стены. Круглая Никольская высится на северо-восточном углу. Все башни выступают довольно далеко за линию стен. Это сделано для того, чтобы огнем из башенных амбразур перекрывать подступы к ограде на всем ее протяжении. По всему периметру стояли пушки, да… По верху стен тянулся коридор, соединявший все башни. Есть он и сейчас.

Отбросив щепку, Герман выпрямляется, отряхивает руки.

– Пойдем?

Медленно они идут вдоль стены, поворачивают направо, потом еще раз направо и, оставив позади здание монастырской гидроэлектростании и сухой водоналивной док, выходят к бухте Благополучия. На улице, можно сказать, безлюдно. Редкие аборигены ведут себя так, будто впервые в жизни видят белого человека. Столбенеют и таращатся. Хотя туристов здесь, по словам Леры, заметно прибавилось за последние лет пять или шесть.

– Ты не поверишь, – бормочет Герман, увлекая Нору к причалу мимо безликих деревянных построек, – в прошлый мой приезд здесь можно было средь бела дня повстречать на дороге стадо свиней.

– Ого!

– Признаться, я не подозревал, что эти скоты такие здоровенные. А топот от них!.. А вонь!..

– Ты не испугался, надеюсь? – поддразнивает она. – Когда увидел свиней.

– Наоборот, – без тени улыбки отвечает Герман. – Очень испугался! Я шел с этюдником к Переговорному камню и вдруг увидел впереди облако пыли и почувствовал дрожь земли. Я даже не сразу понял что происходит. Облако приближалось. Все громче становился топот копыт. На всякий случай я прижался к забору и чуть погодя с диким храпом и хрюканьем мимо меня пронеслись эти смердящие исчадия ада. За ними размеренной поступью проследовал невозмутимый пастух. Черт… До сих пор не понимаю, как мне удалось не промочить штаны.

Нора смеется. Рука об руку они подходят к причалу и несколько минут смотрят молча на чистую красновато-черную воду в обрамлении каменистых берегов.

– Гуминовые кислоты, – говорит Герман, – они дают такой характерный оттенок. Хорошая вода. Но всегда холодная, даже летом.

– Ты в ней купался?

– Купался, только не здесь. В других озерах архипелага.

– Здесь ведь много озер, да? Ты знаешь сколько?

– Нет. И никто не знает. – Он произносит это таким тоном, что сразу становится ясно: он испытывает чувство гордости за Соловки в целом и неразбериху с количеством озер в частности. – Порядка трехсот. Около восьмидесяти озер связаны друг с другом системой рукотворных каналов, и путешествуя по ним на лодке, главное не заблудиться, иначе можно заплыть в тупик и обнаружить табличку с приветствием: «Господа дураки, вы попали куда хотели!»

– Ты шутишь?

– Ни в коем случае. Если хочешь, возьмем на днях лодочку и поплаваем по этим дивным каналам.

– Хочу. А рыба в них водится?

– Конечно! Окунь, плотва, ерш, щука, налим. Видела хоть раз живую щуку? О, это такое чудовище…

– Страшнее свиньи?

– Гораздо страшнее! Палец ей в рот лучше не класть.

Полуразрушенная монастырская гостиница, ночевкой в которой соблазнял ее Герман, представляет собой длинное – Нора насчитала двадцать семь оконных проемов в ряду, – двухэтажное здание, сложенное из красного кирпича с живописно облупленной штукатуркой. Цокольный этаж довольно высокий и тоже имеет оконные проемы, высотой не уступающие проемам второго этажа. Но все они в полтора раза ниже того, что осталось от окон первого. С левой стороны к основному зданию примыкает флигель, совсем как в Бараке на ферме доктора Шадрина. Кровля отсутствует начисто. Почему монахи не реставрировали его? И не реставрировали, и не снесли.

– Зачем? – пожимает плечами Герман. – Оно ведь никому не мешает. Создает колорит.

Накануне Нора уже заглянула в интернет и выяснила, что Преображенская гостиница – крупнейшее каменное здание поселка. В лагерное время в нем размещались Управление СЛОН, Криминологический кабинет и гостиная Соловецкого музея, а позже – командный состав воинской части, казармы, Ленинская комната. В октябре 1990 года случился пожар, который и превратил белокаменное здание в мрачные руины.

Между бывшей гостиницей и монастырским причалом громоздятся уложенные друг на друга бетонные блоки, стальные трубы, чуть поодаль в траве виднеется перевернутый деревянный корпус лодки, потрескавшийся и заросший мхом. Провисшие между столбами электрические провода подчеркивают окутывающую здание атмосферу необратимого упадка.

Отойдя в сторонку, Герман присаживается на ствол поваленного дерева, раскрывает на коленях блокнот и простым карандашом начинает делать набросок. И что же привлекло его внимание? Ох… Насквозь проржавевшая посудина, которая когда-то была, наверное, рыболовным катером, а потом превратилась в груду металлолома на берегу.

– Это нужно писать маслом, – не отрываясь от своего занятия, тихо говорит Герман. – Завтра вернусь сюда с этюдником, а пока…

Мягкий грифель легко скользит по бумаге, извлекая форму буквально из ничего. Должно быть, вот так же резец Микеланджело извлекал форму из глыбы мрамора. Нора согласна, такое богатство цвета требует масляных красок. Не прозрачной акварели и не приглушенной темперы, а именно масла с его глянцевитой роскошью и безграничным изобразительным потенциалом. Ржавчина, покрывающая корпус и надстройку судна, каменистая россыпь по берегам – это настоящий вызов художнику.

Пару дней назад она помогала Лере в оранжерее, там же возилась со своими любимыми азалиями Олеся по прозвищу Мышка Молли. Они уже завели речь о чае, когда двери тамбура открылись и закрылись, впустив Алекса с мешком грунта для пересадки растений. Он поставил мешок туда, куда указала Лера, но не ушел, а остался стоять около распахнутого настежь окна.

«Что, Алекс? – Усталым движением Лера отбросила челку со лба. – Если хочешь сказать, то говори. Если не хочешь…»

«Слишком много шума. – Алекс вставил в рот сигарету, прикусил зубами. – Вокруг твоего художника и его приятеля. – Щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся, неторопливо выпустил дым из ноздрей. – Эта на всю голову долбанутая… Фаинка… совсем взбесилась. И Колян, глядя на нее. Боится, как бы трон под ним не пошатнулся».

Лера неприязненно усмехнулась, хотя неприязнь, конечно, предназначалась не Алексу.

«А кто претендует на его трон?»

Алекс прищурился.

«Никто? Ну ладно. Только Колян об этом не знает. А этот твой парень… – Алекс хрюкнул. – Он ведь рисует, так?»

«Да».

«Рисует с утра до ночи. Все, что видит. Все, что хочет видеть. Его рисунки уже ходят по рукам. И чего там только нет, мама дорогая!»

«Ходят по рукам? – Лера озадаченно нахмурилась. – Я видела только блокнот, который он носит с собой».

«Ты много потеряла».

«Кто же распространяет эти рисунки?» – спросила Лера, как будто речь шла о листовках.

«Да он же рисует на чем попало. Рисует и оставляет в столовой, в бильярдной, в холле. А потом, небось, и не помнит, что нарисовал. Рисует как дышит».

«Мм…»

«На днях Маринку нарисовал. – Алекс снова хрюкнул. – В голом виде».

«Где же он мог видеть ее в голом виде?»

«Я не сказал, что он видел ее в голом виде. Я сказал, что он ее нарисовал».

«Ясно. – Лера обессиленно прислонилась к стене. – Кого еще он нарисовал?»

«Дашку, которую трахают два козлоногих сатира. Сатиры хороши. Процесс очевиден. Дашка похожа сама на себя как две капли воды. Оказывается, она жаловалась ему на Фаинку. Что Фаинка запрещает ей водить мужиков».

Лера бросила взгляд на Мышку Молли, занятую пересадкой очередной азалии, и, увидев прикушенную от смеха нижнюю губу, тоже невольно улыбнулась.

«Так у него не сложилось с Дашей?»

«Это у Даши не сложилось с ним. А у него… кхм… не знаю, мне кажется, у него сложилось бы с любой, несмотря ни на какие запреты. Если бы он захотел».

Лера вздохнула.

«Что еще?»

«Еще, – рассказывал Алекс уже с нескрываемым удовольствием, – он нарисовал тебя в кольчуге и в шлеме. С большущим мечом. Ну, и Маринку… как я уже сказал, в чем мать родила. Как черти поджаривают ее на сковородке. Один черт щекочет ей задницу, другой хватает за сиськи, ну а третий подбрасывает дровишек. Маринка вне себя. Вчера целый день размахивала этим рисунком, как флагом, и ругала художника на чем свет стоит».

«Зачем же она показывала кому-то этот рисунок?» – поинтересовалась Нора.

«Кому-то? Да она показала его всем. Чтобы все разделили ее возмущение».

Нора припомнила речи Германа на террасе Белого дома, в лазарете, в столовой, в других местах. Его шуточки. Его жесты. А теперь еще рисунки…

Во время чаепития, которое происходило за маленьким круглым столиком в окружении фикусов, пальм, рододендронов, араукарий и прочей экзотики, Мышка Молли вернулась к разговору о рисунках Германа.

«Он рисует, как Бердслей. – В голосе ее звучало благоговение. – Такая линия… то четкая, прямо чертежная, то трепещущая, полная музыки. – Она покачала головой, глядя на поверхность стола перед собой. – Никогда не видела ничего подобного. А штрих! Боже мой! Он не рисует, а колдует».

Рисует как дышит… не рисует, а колдует…

Обаятельный маргинал Герман Вербицкий, походя творящий шедевры, способные парализовать сознание неподготовленного зрителя.

«Ты видела много рисунков?» – поинтересовалась Нора.

Мышка ей нравилась. Смышленая тихая девочка. Слишком тихая для того, чтобы считаться боевой подругой Германа. Однако он с ней дружил.

«Шесть или семь. Голую Маринку, Леру в рыцарских доспехах. Смешно… – Мышка натянуто улыбнулась, думая о своем. – Один рисунок я даже стащила из общей кучи. Просто не смогла с ним расстаться. Вот, посмотри».

Она достала из внутреннего кармана джинсовой куртки сложенный вдвое лист бумаги и развернула на столе.

На рисунке был изображен круг, внутри него еще один круг, и в самом центре – сидящая на троне человеческая фигура, вид сверху. Оба круга, внутренний и внешний, были заполнены фигурами различных мифологических персонажей с их традиционными атрибутами. Авторский стиль Германа, бесцеремонный и утонченный одновременно, невозможно было спутать ни с чем. Он словно поддразнивал зрителя, заставляя заманчиво оттопыриваться ткань туник на грудях античных богинь. Сладострастные улыбки юных богов, обнажающие зубы… крутые бедра привратницы святилища…

«Что это такое?» – спросила Нора, вместе с Мышкой разглядывая рисунок.

И тут всех удивила Лера.

«Изображение внутренней стороны орфической вазы, третий век нашей эры. Я видела репродукцию в альбоме, посвященном искусству дохристианской Европы».

Опять дохристианская Европа. Только теперь орфики.

«Он увлекается язычеством?»

«Спроси его самого, – посоветовала Лера. – Я уже устала считать его увлечения».

«Давай спросим за ужином, ладно? – С заблестевшими глазами Мышка повернулась к Норе. – Сядем все вместе за стол…»

Так они и сделали.

Герман посмотрел на рисунок, который развернула перед ним Мышка Молли после того, как все отдали должное свиным отбивным с жареной картошкой, и тяжело вздохнул. Ему хотелось кофе.

«Лера сказала, что это внутренняя сторона орфической вазы третьего века».

«Угу».

«Расскажешь?»

Он перевел взгляд на Мышку.

«Принесешь кофе?»

«Большой кофейник? – Мышка послушно отодвинула стул и встала. – А сливки?.. А сахар?..»

Она убежала на кухню, к поварихе Зинаиде, которая любила ее как родную дочь, и вскоре вернулась с подносом. Кофейник, полный горячего крепкого кофе, вазочка с колотым сахаром, блюдце с нарезанным тонкими ломтиками лимоном, чашки, ложки… Нора помогла Мышке сгрузить все это на стол, невзначай придвинув к себе изображение вазы.

«Ну? – нетерпеливо спросила Мышка. Подхватила кофейник, ловко налила всем кофе. Села. – Герман, мы готовы».

Преданный взгляд отличницы, устремленный на классного руководителя. Осталось только выпрямить спину и сложить руки перед собой.

«Это широко известный в узких кругах артефакт, он был найден в окрестностях румынского города Пьетроаса. В то время культ Орфея был распространен на всей территории центральной Европы, и даже, как видишь, в Румынии».

«На родине вампиров?»

«Да. В целом круг представляет собой символическое изображение этапов или ступеней посвящения. – Герман постучал ногтем по бумаге. – Это Орфей, мистический рыбак. В одной руке у него рыболовный багор, в другой сеть. Вспомни слова Христа: „Я сделаю вас ловцами человеков“. И тут же на ум приходит король-рыбак из средневековой легенды о Святом Граале. В настоящее время Папа Римский носит на пальце „кольцо рыбака“, эти слова выгравированы на нем вместе с изображением рыб, которыми Христос накормил народ во время проповеди в пустыне».

«Рыбак означает „ловец душ“?»

Нора медленно поворачивала рисунок по часовой стрелке, восхищаясь хулиганской трактовкой всех этих многоликих, изменчивых сакральных образов, мастерски обыгранным сюжетом величественной древней мистерии.

«Образ рыбака типичен для раннехристианского общества, поскольку во время крещения неофита погружали в воду, а затем извлекали, как рыбу. Здесь же можно вспомнить Иону, заново рожденного китом в Мидрашим[4]. О нем говорится, что он, находясь в брюхе рыбы, олицетворяет душу человека, поглощенного Шеолом, преисподней. Очевидно, речь идет о погружении в глубинные воды, из которых необходимо выплыть на поверхность и таким образом словно бы родиться заново».

Обеденный зал почти опустел. За столиками, помимо Норы, Германа и Мышки, сидели только Фаина со своей свитой, несчастная одинокая Даша и несколько лоботрясов со второго этажа.

«Существует древневавилонская легенда о погружении в океанские глубины царя Гильгамеша, который надеялся раздобыть там растение, дарующее бессмертие. Растение он раздобыл, но, выбравшись на берег, потерял его, как последний идиот. Оно было съедено змеем и с тех пор змеи способны сбрасывать кожу, возрождаясь снова и снова, а человек обречен умирать раз и навсегда. Как сказал Господь Бог Адаму после грехопадения: ибо прах ты, и во прах возвратишься[5]».

В девять часов верхний свет выключили, оставив только маленькие настенные бра с круглыми матовыми плафонами. В помещении сразу же воцарилась атмосфера частной гостиной и, пользуясь этим, Герман начал курить одну сигарету за другой, хотя в другое время не злоупотреблял терпением персонала.

«Однако этому не соответствовало представление древних греков. Они считали, что Зевс создал человека не из безжизненного праха, а из останков титанов, которые растерзали и пожрали его сына Диониса. Таким образом человек состоит отчасти из бессмертного тела Диониса, отчасти – из смертного тела титанов. Эта истина открывалась посвященным во время Элевсинских мистерий».

Вошла Лера, огляделась с порога и без колебаний направилась к их столику. Герман кивнул и придвинул к ней ближайший свободный стул. Лера тоже закурила, взяв сигарету из его пачки, лежащей на краю стола.

«Приведенный Орфеем к тайным вратам, неофит отправляется в свое великое путешествие. Подобно заходящему солнцу, он спускается под землю, в ночь и символическую смерть, и, описав полный круг – пройдя все изображенные на вазе этапы посвящения, – воскресает для нового дня, для новой жизни».

Дежурные собрали посуду и ушли. Ушла и Зинаида, пожелав всем доброй ночи. Остальные сидели кто с пивом, кто просто так, делая вид, что расслабляются под негромкую музыку, льющуюся из радиоприемника.

«Я собираюсь завтра на этюды, – сообщила Мышка, отчего-то покраснев. – Пойдешь со мной?»

«Да, – сразу же согласился Герман. – Отличная мысль. Давай прямо с утра, пока воздух не прогрелся. Холодный воздух придает небесам такое сияние…»

В этом месте Фаину прорвало.

«Да заставь же его заткнуться, Лера! Не знаю, что с ним нужно сделать… Это просто вирус помешательства какой-то!»

«Тихо, тихо, Фаина, – нахмурилась та. – Что на тебя нашло?»

«А на тебя, на тебя что нашло? Вы все из-за него точно с ума посходили. Неужели ты отпустишь с ним Леську?»

«Почему нет? – простодушно поинтересовалась Лера. – Они оба рисуют, у них есть общие интересы».

«Ну, если тебе нужна внеплановая беременность…»

Лера закрыла глаза.

Мышка окаменела от стыда и негодования.

Герман смял в блюдце окурок и прикурил новую сигарету.

«Фаина, – заговорил он после паузы, сцеживая дым сквозь зубы, – как давно тебя трахали в задницу?»

Девки завизжали в один голос, как будто он выпустил им крысу из рукава. Звук отодвигаемых стульев заставил Нору предположить, что сейчас они так же организованно набросятся на него и зададут жару. Она даже слегка напряглась, как-никак их было шестеро. Но девушки поступили иначе. Друг за другом – Фаина во главе колонны, – они начали покидать помещение, на ходу всевозможными ужимками и гримасами давая понять, что он безвозвратно уронил себя в их глазах.

Мышка сидела зажмурившись, как будто над ней пронесся железнодорожный состав.

«Во сколько встречаемся?» – спросил Герман как ни в чем не бывало.

«В восемь, – ответила Мышка и открыла глаза. – Нет, в четверть девятого. В холле».

Их не было целый день. Перед ужином Нора сидела в холле со Светланой, подругой Кирилла, и видела, как они, усталые и довольные, ввалились в Барак через главный вход. Расстались у подножья центральной лестницы, которая отличалась от прочих оригинальным, почти в стиле модерн, заполнением ограждений, договорившись встретиться здесь же через пятнадцать минут – нужно было отнести этюдники, промыть кисти, переодеться, – и благополучно встретились, но непосредственно перед этим на лестнице разыгралась любопытная сценка.

Спускаясь со второго этажа, на площадке между лестничными маршами Герман столкнулся с идущим навстречу Николаем Кондратьевым. Не совсем столкнулся, места было достаточно, чтобы разойтись, но Николай, поравнявшись с ним, демонстративно выбросил левое плечо вперед, и он отлетел к стене. Вот так фокус! Николая сопровождали Антон и Иван.

«Смотри куда идешь, приятель», – тихо и очень внушительно произнес Николай.

Торс борца среднего веса, пружинящая походка, стрижка «ежиком», спортивный костюм…

Но Герман, наверное, понимал, что впереди еще много подобных встреч, и спокойно ответил: «Штормит? Тебе еще повезло, приятель, что это был я. Я мягкий. А вот стенка, она того… твердая. Что, если лбом? Так ведь и убиться можно».

С мечтательной улыбкой сытого хищника Николай сделал шаг вперед.

«Что-то ты разговорился, художник».

И тут снизу голос подала Мышка Молли: «Герман, ты идешь?»

«Николай, я иду? – вежливо поинтересовался Герман. – Держись за перила, приятель. Тебе еще жить и жить».

Проскользнув мимо всей компании, сбежал по ступеням, ухватил Мышку за руку и вместе с ней поспешил по коридору в направлении столовой.

Он закрывает блокнот, убирает в карман расстегнутой черной ветровки, надетой поверх белой футболки, встает и поворачивается к Норе.

– Пойдем посмотрим поближе?

– На что?

– На гостиницу, конечно. Ты еще не отказалась от мысли провести там ночь?

Глаза его смеются.

– Нет, – отвечает она. – И не откажусь, даже не надейся.

– Зайдем внутрь? – предлагает он после того, как наружный осмотр заканчивается возле пролома в стене флигеля.

– Нет, сейчас я туда не пойду, иначе потом будет не страшно и не интересно. Лучше заглянем в сувенирный магазин, а по дороге ты расскажешь мне про вашу с Мышкой вылазку на этюды.

– Могу показать тебе наши работы.

– Я бы и работы посмотрела, и рассказ послушала. Почему нет?

Однако Герман игнорирует просьбу без объяснений. Просьбу рассказать про вылазку на этюды, а не просьбу посетить с ней вместе сувенирный магазин. Как раз в магазин, расположенный в ничем не примечательном деревянном доме с покосившейся вывеской, на которой кистью от руки намалевано «сувениры», он заходит охотно. Говорит «здравствуй, Галя» стоящей за прилавком грудастой девице, знакомит ее с Норой, интересуется что новенького, осматривает все предложенное и в конце концов останавливает выбор на книге, посвященной истории и архитектуре Соловецкого кремля, глиняном кувшине с орнаментом и двух стеариновых свечах. Вкус у него отменный, и Нора, поскольку он выбрал все это для нее, немедля оплачивает покупку.

Гале навскидку лет двадцать пять или двадцать шесть. Пестрое ситцевое платье с белым кружевом по краю декольте, вьющиеся рыжеватые волосы, заплетенные в косу и уложенные на затылке, полное отсутствие косметики. На Германа она поглядывает с нескрываемым любопытством. Впрочем, так на него поглядывают многие. Он выделяется на общем фоне не только в поселке Соловецкий, но и во владениях доктора Шадрина. Как, интересно, обстояли дела в школе, ВУЗе, других местах, где двуногие без перьев вынуждены контактировать друг с другом…

На улице Нора берет его под руку и не отпускает, пока они не доходят до Святоозерских ворот, где оставили мотоцикл. И опять на них всю дорогу глазеют местные и приезжие. Действительно, странная пара: молодой мужчина богемной наружности и обыкновенная – даже слишком обыкновенная – женщина средних лет с усталым лицом.

Ну и черт с ними, пусть глазеют. Устроившись позади Германа на сиденье видавшей виды «ямахи», Нора заключает его в кольцо своих рук и старается взять от минут этой невинной близости все что только можно.

И все же ей удалось узнать кое-что об их с Мышкой совместной вылазке на этюды.

Уже почти стемнело. Пользуясь отсутствием Аркадия, сестры решили распить бутылочку красного в библиотеке, где не кусали комары, и в разгар пирушки к ним постучался Герман.

Вошел, окинул взглядом стол.

– Фи, – губы его презрительно изогнулись, – вино с орехами.

– Да пошел ты, – проворчала Лера.

– Я еще не устал от вашего общества, дамы. – Он внимательно посмотрел на Леру. – Что случилось, милая?

– Ты трахнул ее? – спросила Лера, отвечая ему таким же пристальным взглядом.

– Кого?

– Мышку.

– Нет.

– Ладно. – Лера вышла и вскоре вернулась с чистым бокалом. – Тогда выпей со мной.

Он сел напротив, кинул в рот фисташку.

– Кажется, я кое-что обещал тебе. Помнишь?

– Да. Но я не была уверена в том, что ты это помнишь.

Герман кивнул с понимающей улыбкой. Глотнул вина. Рубиново-красное, насыщенное, полнотелое, оно играло за стеклом, точно жидкий огонь.

– Каталония?

– Угадал. Тебя, наверное, вскормили вином вместо молока.

– Провинция Пенедес. – Герман сделал еще глоток. – Это не очень трудно, милая.

– Прекрати называть меня «милая». Я не милая и никогда не была милой.

– За это я тебя и люблю.

Вино постепенно делало свое дело. Восприятие действительности менялась по мере насыщения крови алкоголем. Лера, суровая и строгая, одетая в черные леггинсы и длинную черную тунику с серебряным кантом по вороту и рукавам, была похожа на одну из древних королев вроде Боудикки, а Герман – на ее любимого барда. Он мог позволить себе все что угодно – ленивую пикировку с ней, бурную ссору, романтичное признание, изысканный комплимент, – и не поплатиться за это головой. Так о чем они говорят?..

– …рисует, читает, но не выходит. Без тебя не выходит. Он хочет, чтобы ты встал между ним и этой шайкой молодых негодяев.

– Ты так считаешь?

Похоже, речь о Леониде. Леонид не выходит из лазарета. И кому это мешает? Там все равно сейчас свободных палат полно.

– Такие, как он, не любят и не умеют решать свои проблемы самостоятельно, – продолжала Лера. – Они сидят и ждут, когда за них это сделают другие.

– Ты столько знаешь о Леониде, который приехал неделю назад, а о тех, кто проживает здесь постоянно, даже минимума информации не имеешь, – задумчиво произнес Герман. – Странно, не правда ли?

Она уставилась на него глазами горгоны.

– Объяснись, черт возьми.

– Вопрос, трахнул ли я Мышку, оказывается, занимал не только тебя.

– О господи.

Крутанув бокал за ножку, так что вино омыло изнутри его стенки и кровавыми слезами заструилось по стеклу, он сделал еще глоточек и спросил:

– Продолжать?

– Да.

– С грязными подробностями?

– Герман! Рассказывай что случилось.

И он рассказал. Нора слушала с таким же напряженным вниманием, как Лера, и картина перед ее мысленным взором рисовалась примерно следующая.

В конце дня, который она целиком провела в обществе своего кумира, Мышка спустилась в женский санузел с душевыми кабинами, привела себя в порядок, сделала небольшую постирушку и направилась к выходу. Взялась за ручку двери… Дверь толкнули с той стороны, Мышку толкнули тоже, и в результате, вместо того, чтобы мирно отправиться на боковую, она очутилась в помещении с умывальными раковинами, вплотную прижатая к кафельной стене. Фаина и ее солдаты в юбках Ольга и Раиса, обступив ее с трех сторон, приступили к допросу.

«Ну что, нагулялась? Отодрали тебя, тихоня?»

«Что вам надо? – вырвалось у нее. – Вы с ума сошли?»

«Как он в деле? Хорош? Может доставить удовольствие женщине?»

Мышка попыталась отпихнуть стоящую прямо перед ней Ольгу, но добилась только того, что ее схватили за волосы.

«Пустите! – крикнула она охрипшим от страха и злости голосом. – Что я вам сделала?»

«Вставил он тебе или нет?» – грубо спросила Фаина.

«Тебе-то что?»

Фаина наотмашь ударила ее по лицу.

Из глаз Мышки брызнули слезы.

«Зачем? Зачем ты это делаешь?»

«Пошла вон, мелкая сучка».

Подхватив Мышку под руки, Ольга и Раиса буквально вышвырнули ее за дверь. Она чуть не упала, подхватила влажное полотенце и, спотыкаясь, побежала к лестнице. Ее трясло с головы до ног. Безостановочная нервная дрожь, от которой холодеют руки и немеет язык. В таком состоянии и обнаружил ее Герман, внезапно появившийся на дорожке сада. Он вышел от Леонида и надумал выкурить перед сном сигарету. Мышка выскочила отдышаться.

«Ага, – сказал он, с первого взгляда распознав симптомы. – Местные моралфаги перешли в наступление».

Мышка ничего не ответила. Низко опустив голову, сжимая в руках полотенце, она только загнанно дышала, и было непонятно, слышит она его вообще или нет.

«Что они с тобой сделали?» – спросил Герман очень спокойно.

Мышка шмыгнула носом.

«Нет. Не плачь».

Он положил руку ей на затылок, помог выпрямиться и крепко обнял. Она прижалась к нему всем своим тоненьким слабым телом, продолжая всхлипывать, дрожа как лист.

«Послушай, Леся. Я должен знать».

«Да ничего…» – выдохнула она чуть слышно.

«Фаинка, Ольга и Райка?»

Быстрый кивок.

«Они били тебя?»

«Фаинка… один раз…»

«Фаинка тебя ударила?»

Еще кивок.

«Правда один раз?»

«Да».

Он согревал ее своим телом до тех пор, пока дрожь окончательно не прошла и слезы не высохли.

«Теперь пойдем, я тебя провожу».

«Погоди. Давай постоим еще немного», – попросила Мышка.

«Как скажешь. – Герман снова обнял ее, чувствуя диафрагмой тяжелый стук ее сердца. – Что они тебе сказали?»

Содрогаясь от гнева и отвращения, Мышка передала ему свой разговор с Фаиной. Точнее, не разговор, а обмен враждебными репликами.

«Несчастная идиотка», – процедил он сквозь зубы.

«Но почему? – Мышка задавала ему тот же вопрос, что и своей обидчице: – Почему? Ведь я не сделала ей ничего плохого».

Герман усмехнулся, глядя в темноту над ее головой.

«У тебя есть то, чего нет у нее. Ни у одной из них. Внутреннее содержание. – Улыбнулся во весь рот. – И дружеское расположение такого мужчины, как я».

Неизвестно, какая картина рисовалась у Леры, но насчет дальнейшего она была уже в курсе. Узнала из других источников.

За поздним завтраком Фаина опять проявляла сварливое недовольство всем на свете, и Герман, допивающий кофе в компании Даши и Леси, не обращал на нее внимания до тех пор, пока она не вмешалась в их захватывающую беседу. Речь шла о религиозных представлениях древних кельтов.

«Бельтайн – время заключения священного союза, – говорил Герман, – когда Бог Отец, обитающий на Небе, сходит к Богине Матери, обитающей на Земле, чтобы наполнить ее жизнью, то есть, оплодотворить. Самайн – время общения с духами, когда богиня в образе дряхлой Старухи покидает царство жизни и спускается в царство смерти, чтобы отдохнуть и вернуться юной Девой по весне. Богиня пребывает вечно, последовательно проходя через три эти фазы – Дева, Мать, Старуха, – тогда как бог должен умереть, чтобы родиться вновь».

Вот тут матушка Фаина и заявила о себе: «Кончай пудрить им мозги! А вы обе, чего уши развесили? Он вам еще не такое расскажет».

«Расскажу, – спокойно произнес Герман. – А что ты имеешь против?»

«Да то, что все это чушь собачья!»

«Ты называешь чушью мифологию?»

«Ты… – В своем лексиконе Фаина не смогла обнаружить подходящего эпитета и, посидев немного с плотно сжатыми губами, продолжила: – Я помню тебя, Вербицкий. Ты всегда был с приветом. – Лицо ее пошло красными пятнами. – Считаешь себя самым умным, да?»

«Не самым глупым, скажем так».

«Ты три года не появлялся, и никто, между прочим, по тебе не скучал. И вот ты сваливаешься, как снег на голову, располагаешься со всеми удобствами и считаешь, что все должны плясать под твою дудку».

«Я так считаю?» – удивился Герман.

«А то нет! Уже и девок начал в гарем набирать».

На них оглядывались. Судя по всему, позиция Фаины не вызывала у окружающих особой симпатии, но они предпочитали держаться в стороне.

«Осторожнее, Фаина», – негромко предупредил Герман.

Та приосанилась: «Это что, угроза?»

«Моя бабка говорила, – ни с того ни с сего брякнула Даша, – что все зеленоглазые люди – ведьмы или колдуны».

Фаина вздрогнула. Пальцы ее с такой силой сжали край столешницы, что побелели костяшки.

Не спуская с нее глаз, Герман холодно улыбнулся.

«Что за… бред?» – запинаясь, спросила она, переводя взгляд с него на Дашу и обратно.

Оставив на столе чашку с недопитым кофе, Герман встал и, продолжая смотреть ей в лицо, спокойно ответил: «Конечно, бред, Фаина. Но девок из моего гарема ты все же не обижай».

После чего обошел ее справа налево, против хода солнца, как Верцингеторикс обошел Цезаря при капитуляции после поражения в Алезии.

«Я же говорила, что все зеленоглазые люди…» – прошептала Даша и прижала руки ко рту.

Чуть позже, спускаясь с крыльца, Фаина подвернула ногу, так что пришлось наложить тугую повязку, а во второй половине дня в гладилке обожгла руку утюгом.

И теперь, сложив все это воедино, Лера задала главный вопрос:

– Что ты сделал?

Герман заморгал глазами.

Она погрозила ему пальцем.

– Не прикидывайся.

– Ладно. – Немного помолчав, он произнес с глубоким вздохом: – Фаина суеверна.

– Откуда ты знаешь?

– Все знают, Лера.

– Таким образом…

– Она все сделала сама.

– Надеюсь, ее внушаемость не станет причиной более серьезных травм, – мрачно произнесла Лера.

Это Герман оставил без комментариев.

Лера подняла бокал.

– За тебя, красивый. Кстати, бедная Даша вообразила, что влюблена в тебя, и теперь проливает горькие слезы из-за твоей дружбы с Лесей.

– Этого нам только не хватало! – ужаснулся Герман. – Лера, я здесь ни при чем, клянусь. Ну, прогони меня. Или посади на цепь, как Аркадий грозился посадить Леонида.

– Держать тебя на цепи и кормить из рук, – произнесла она задумчиво. – Это же мечта каждой женщины. – И рассмеялась. – Ладно, проваливай. Я хочу провести этот вечер с единственным здесь нормальным человеком – со своей сестрой.

После его ухода еще минут пять обе сидели молча, неторопливо потягивая вино. Когда бутылка опустела, Лера сходила на кухню и принесла на подносе две кружки с дымящимся чаем, печенье и мед. И картонную папку для бумаг под мышкой.

– А это что такое? – полюбопытствовала Нора.

– Держи. – Папка шлепнулась перед ней на стол. – Посмотри и скажи что думаешь.

Разумеется, это были рисунки. Перебирая их, в немом восторге отслеживая путь грифеля по бумаге, Нора на время выпала из реальности. Очнулась, перевела дыхание. Качнула головой, точно не веря своим глазам.

– Такая графика… с ума сойти.

– Он профессионал, – пояснила Лера. – У него есть специальное образование. Помимо таланта.

Теперь они обе смотрели на лежащий сверху рисунок.

Доктор Шадрин. Выдвинутая челюсть свидетельствует о твердой решимости следовать прямиком к цели. Вперед и только вперед, невзирая ни на какие препятствия. Человек-локомотив. Карандашный штрих мастерски заострил скулы на хмуром лице Аркадия, обозначил ямочку на подбородке… Но самое примечательное во всей композиции – это, конечно, длинный крученый кнут, кольцами опадающий к его ногам. Изгиб лоснящейся черной петли так нестерпимо правдоподобен, что хочется крикнуть «не надо!» При всем понимании бессмысленности этой мольбы. Нет, Аркадий не из тех, кого можно уговорить или разжалобить. Что заставило художника вложить в его руки кнут? Символом чего является кнут в данном случае?

– И все же они не могут друг без друга, – заметила Нора.

Лера кивнула.

– Однажды Герман сказал об Аркадии, что это человек, с которым невозможно поддерживать приятельские отношения. Или дружба до гробовой доски, или вражда. И изменить его не способны ни годы, ни люди.

– Он проницателен.

– Иногда чересчур.

Опять Аркадий. Сцена Последнего суда в духе Папируса Хунефера. Лера поясняла, водя чайной ложечкой по бумаге… Голова Осириса Аркадия увенчана Белой Короной с перьями, в руках – скипетр, крюк и кнут, символы верховной власти. Его троном является надгробие с изображениями закрытых на засов дверей и карниза в виде уреев. Справа от него стоит Нефтида, слева – Исида. Перед ним на цветке лотоса выстроились четыре сына Гора: Местха, Хапи, Туамутеф, Кебсеннуф. Трон Осириса покоится на воде. В тронный зал заглядывает умерший, в котором можно без труда узнать Леонида.

– Сюжет из древнеегипетской мифологии? – спросила Нора. – Хм…

– В сто двадцать пятой главе Книги Мертвых бог Тот вопрошает умершего: «Кто есть тот, чей кров – огонь, стены – живые уреи и пол его дома – бегущая вода? Кто он, спрашиваю я?» Умерший отвечает: «Это Осирис», и бог говорит: «Тогда входи, ибо воистину ты будешь представлен ему».

– И Леонид вошел.

– Да, – подтвердила Лера, – Леонид вошел. Себя Герман тоже рисовал в короне Осириса. Только он был Осирисом расчлененным, а Аркадий – Осирис победоносный. Бог, победивший смерть и ставший в результате этого акта владыкой Царства мертвых, осуществляющим Последний суд.

– Со скипетром все ясно. Но почему кнут? – спросила Нора после некоторых раздумий. – Это ведь орудие наказания, разве нет?

– Символ власти. Орудие, при помощи которого ты осуществляешь свою власть над другим существом.

Понемногу Нора начинала понимать, что связывает ее сестру с эльфом, носящим имя местного святого. На днях Лера упомянула, что занимается переводами академических текстов. Поиск. Все они ищут одно и то же. И Аркадий, и Лера, и Герман, и Леонид…

Мысль о Леониде пробудила воспоминание о небольшом комическом эпизоде около гаражей, приключившемся сразу по возвращении из поселка.

Герман поставил мотоцикл в бокс и спросил как раз покончившего с мытьем фургона механика: «Какие новости?»

Толик ухмыльнулся.

«Твой парень вышел сегодня на пять минут на солнышко. На беду мимо проходила старушка Фаина».

«Ну и что?»

«Ну, и он шлепнул ее по заднице».

«А она что?»

«Она чуть в обморок не упала».

«А он?»

«Что „он“? – Толик вытер руки и как ни в чем не бывало извлек из Германова кармана пачку сигарет. – Прошелся насчет ее филейной части, типа комплимент, и ушел к себе. – Выудил одну сигарету, остальное засунул обратно в карман. – Сам-то я не слышал, девчонки болтали».

Тогда Нора не отреагировала на эту историю, а сейчас расхохоталась во все горло. Бедная Фаина! Вот так поворот судьбы! Она травит беззащитных одиночек, чувствуя себя при этом ужасно крутой, а ее оценивающе похлопывают по заду, как товар на невольничьем рынке. Умора.

5

Ночь светла и тиха, точно в фантастическом фильме перед появлением чудовищ. Полная луна висит серебряным блюдом над Соловецким кремлем, над полуразрушенной монастырской гостиницей, в которой сейчас всего два гостя – мужчина и женщина, случайно повстречавшиеся на этом острове в сердце Беломорья. Крыши нет, и, лежа рядом поверх расстеленного на дощатом полу спального мешка, они смотрят вверх, позволяя холодному сиянию небесных светил омывать их лица, кажущиеся масками. Герман захватил еще куртку с теплой подкладкой, и теперь она, сложенная вчетверо, служит им подушкой. Чистый холодный воздух щекочет ноздри. Изо рта с каждым вздохом вырывается облачко пара, как зимой.

– Так Соловецкий кремль или Соловецкий монастырь? – тихо спрашивает Нора, начиная испытывать неловкость от затянувшегося молчания. – Это одно и то же или есть разница? И если есть, то где заканчивается одно и начинается другое?

– Есть разница, – отвечает Герман. – Монастырь расположен на территории кремля.

– Его в самом деле построили монахи?

– Ну что ты, конечно, нет. – Он поворачивает голову, продолжая говорить, и к тонкому, едва уловимому, запаху его кожи и волос добавляется горьковатая табачная нотка дыхания. – Возведение кремлевских стен началось в 1584 году при Борисе Годунове и занимались этим не монахи, хотя финансировал строительство монастырь. Монахи физически не смогли бы это сделать, так как их численность к концу XVI века по разным данным составляла не то триста, не то пятьсот человек. Также не забываем про сроки. Несмотря на то, что работы велись только летом, строительство крепости заняло всего одиннадцать лет.

– Если не монахи, то кто?

– Это одна из загадок Соловецкого архипелага. Не сохранилось никаких документов, имеющих отношение к строительству крепости, хотя в то время на Руси составление планов, отчетов и смет было уже в порядке вещей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Герман, Зосима и Савватий – святые чудотворцы, основатели ставропигиального мужского монастыря Русской православной церкви на Соловецком архипелаге.

Вернуться

2

Джанки – сленговый термин, обозначающий наркомана (от англ. junkie).

Вернуться

3

О tempora! О mores! (лат.) – Ироническая форма возмущения упадком общественной морали. Автор выражения – римский государственный деятель, оратор и писатель Марк Туллий Цицерон.

Вернуться

4

Мидрашим – сборники толкований священного писания в древней иудаистской богословской литературе.

Вернуться

5

Книга Бытия 3:19.

Вернуться