Татьяна Воронцова
Ловцы запретных желаний

1

Только сейчас, по дороге в город виноделов Наусу, он почувствовал, что начинает расслабляться. За тонированными стеклами автомобиля мелькали дивные пейзажи – бескрайняя зелень равнин с прямоугольными проплешинами недавно засеянных полей, торчащие тут и там белые домики с рыже-коричневыми черепичными кровлями, четко вычерченные на фоне пронзительно синего неба с редкими ватными клочьями облаков пологие, тоже зеленые, но уже более темные склоны гор, – из радиоприемника лилась мелодичная греческая музыка, сидящие на заднем сиденье спутники болтали и смеялись, а впереди были еще две недели жаркого греческого солнца, ароматного греческого воздуха и насыщенного греческого вина.

– Вы впервые в Греции? – завел беседу водитель.

Его звали Янис.

– В Македонии – да, впервые, – ответил Константин, продолжая смотреть в окно. Сделал над собой усилие и повернулся, чтобы не казаться невежливым. – Я дважды был в Аттике, дважды на Пелопоннесе и несколько раз на островах.

– Что больше всего запомнилось?

– Южный Крит.

Янис одобрительно кивнул. Они обменялись дружелюбными улыбками и замолчали. Приближался пункт сбора пошлины за проезд по скоростной трассе.

«Не думать о ней, не думать о ней, не думать о ней», – мысленно повторил Константин, и это заклинание, ставшее уже привычным за истекшие сутки, помогло ему не задрожать всем телом, когда сидящая сзади Алина протянула руку и слегка поскребла его ноготками по плечу.

– Костя, у тебя осталась питьевая вода?

Повернувшись насколько было возможно, он протянул ей пластиковую бутылку. Встретил взгляд серо-зеленых глаз и слегка улыбнулся. Ни к чему не обязывающая улыбка – быть приветливым, быть галантным, – чтобы ей даже в голову не пришло, что едва знакомый мужчина, случайно оказавшийся в составе группы, уже раз двадцать мысленно изнасиловал ее. Изорвал в клочья белую батистовую блузку с коротким рукавом, просвечивающий сквозь батист лиловый бюстгалтер, короткие джинсовые шорты… кхм.

Константин достал из нагрудного кармана рубашки солнцезащитные очки, купленные в Duty Free Домодедово, водрузил на нос. Откинулся на спинку сиденья, вздохнул и закрыл глаза. Выбирать их ему помогала Алина – именно тогда они впервые разговорились. Если можно назвать разговором все эти «вам хорошо», «нет, мне кажется, тонкая металлическая оправа больше подходит к вашему лицу», «никогда не носили ничего подобного?.. почему же?..», «да, эти современные облегченные линзы очень удобны» можно назвать разговором. Потом пришло время грузиться в самолет, где они оказались разделены проходом, по которому бортпроводницы непрерывно катали тележки то с водой, то с едой, то с товарами беспошлинной торговли, и Алина только однажды обратилась к Константину с банальным вопросом который час.

Этот первый вечер в Салониках – номера по соседству, балконы разделены перегородкой из толстого матового стекла, но если подойти вплотную к ограждению, вполне можно обменяться впечатлениями о раскинувшемся внизу древнем городе, освещенном холодным электрическим светом фонарей и витрин, – и ее тихий смех в ответ на предложение прогуляться по карнизу, и смущенные улыбки, обнажающие белую полоску зубов над целомудренно запахнутым белым же шелковым халатом-кимоно, и любопытные взгляды из-под ресниц… Что же она сказала?

«Иногда мне кажется, что я проживаю чужую жизнь, не свою. Жизнь персонажа, созданного моим собственным воображением. Да, воображение мое, но жизнь – нет».

«Персонаж, созданный вашим воображением, – это набор ваших представлений о себе? Образ себя?»

«Роль, которую я играю. Но кто я в действительности?»

«Нельзя увидеть себя изнутри. Оценка всегда подразумевает дистанцию».

«Знаю. Что же делать? Обратиться за помощью к другому человеку? Но где гарантия, что он воспринимает меня такой, какая я есть? И что ответом на мой вопрос не станет описание образа меня, но только созданного его воображением? Набор его представлений обо мне».

«Обратиться к другому – хорошая мысль. Но только не за тем, чтобы он рассказал вам кто вы, а чтобы в процессе общения каждый из вас узнал кое-что о себе».

Мерцающий слева залив Термаикос. Воздух, насыщенный морской солью. Все средиземноморские города имеют этот особый, неповторимый запах, в котором испарения от прогретой солнцем земли смешиваются с морскими ветрами и ароматами душистых трав. Угловой балкон соседнего здания, где цветет пышным цветом розовая герань – мысленно Константин окрестил ее «мечта тети Нюры», – и после того, как увидишь однажды такую герань, называть геранью убожество, произрастающее в горшке на подоконнике московской квартиры, просто язык не поворачивается. Звезды, близкие как нигде и никогда раньше, напоминающие о беспредельности космоса и ограниченности человека.

«Позвоните мне утром, пожалуйста. Я боюсь проспать».

«В восемь?»

«В четверть девятого».

«Так вы сова?»

И снова этот смех, сконфуженный и одновременно шкодливый – смех круглой отличницы, примерной девочки, застигнутой за просмотром порнографического журнала.

«Вы про то, что все люди делятся на…»

«…сов, – подхватил он, – которые поздно ложатся и поздно встают; жаворонков, которые рано ложатся и рано встают; и дятлов, из-за которых совы рано встают, а жаворонки поздно ложатся».

«Значит, дятлом сейчас работаю я, а завтра с утра ваша очередь».

«Договорились».

Лежа без сна на широченной кровати, двуспальной по всем параметрам и тем не менее установленной в одноместном номере, он смотрел на полоску ночного неба между неплотно сдвинутыми портьерами, и пытался представить, что делает сейчас девушка на такой же кровати за стеной. Изящным движением плеч скидывает шелковый белый халатик, ныряет под легкое пуховое одеяло, протягивает руку, чтобы выключить ночник. Или читает при тусклом желтоватом свете, придающем ее гладко зачесанным волосам блеск полированного серебра. Красивая молодая девушка с фигурой, не испорченной модными диетами, – длинные ноги, тонкая талия, широкие бедра, упругая грудь, – глядя на нее, невозможно забыть о том, что ты мужчина, чья биологическая программа – овладевать и оплодотворять. Именно эта откровенная апелляция к его базовым инстинктам и смущала Константина, тормозя его уже на этапе ухаживания. Слишком просто, слишком просто. Зов плоти. Утолить сексуальный голод – а что потом?

К завтраку она вышла в той же белой блузочке и тех же джинсовых шортиках, которые были на ней сейчас. Что есть одежда, что нет одежды… Впрочем, на улице сорок градусов, к тому же девушке явно нечего стыдиться. Длинные волосы собраны в хвост широкой резинкой, обтянутой черным велюром. В ушах золотятся крошечные ободки сережек, на пальцах – кольца с камнями и без. Константин старался даже не смотреть в ее сторону, чтобы она не догадалась, что буквально с первых минут знакомства стала главным действующим лицом самых разнузданных его фантазий. Но он уже знал, что будет заниматься с ней любовью. Он знал.

2

Алина пригубила вино, облизнулась. Украдкой глянула на сидящего слева Константина. Хмурится – такой серьезный, хоть «караул» кричи, – взбалтывает вино, быстро вращая бокал за ножку, поднимает до уровня глаз, наклоняет сначала вправо, потом влево, оценивает аромат, оценивает вкус, ставит бокал на стол и шариковой ручкой делает пометки в специальной брошюре. Это третье по счету винодельческое хозяйство, где они проводят дегустацию, и сама она уже не в состоянии отличить розовое вино от красного. Он же, как и другие мужчины, продолжает работать практически без перерыва – пробовать одно наименование за другим, обмениваться впечатлениями с коллегами, задавать вопросы производителям, – лишь изредка бросая взгляд на часы или делая глоток воды из стакана. Слегка длинноватый нос на худом загорелом лице придает ему скорбный, как у христианского мученика, вид. На висках поблескивают капельки пота. Когда же это закончится?

Заметив, что так же точно, как она наблюдает за Константином – исподтишка, – за ней самой наблюдает Ольга, Алина торопливо отвернулась. Ах, черт возьми! Неужели догадалась? Растроганный, понимающий, почти сочувственный взгляд умудренной жизненным опытом дамы. Ладно, ничего страшного. Скоро их всех погрузят в машины и повезут обедать в один из местных ресторанчиков. Ольга выпьет как следует, хорошенько закусит и за общим разговором забудет про этот досадный эпизод.

Внезапно она увидела, что все поднимаются со своих мест. Константин улыбается широко и открыто, пожимает руку подошедшему технологу, обменивается с ним визитками, энергично кивает… смеется, опять кивает… какой у него красивый смех, с ума сойти… поворачивается к Игорю, задает вопрос, выслушивает ответ… к ним присоединяются представитель АСК Аминдео[1] и переводчик.

Не глядя на них больше, Алина молча встает и, прихватив со спинки стула белую кожаную сумочку, решительно выходит из дегустационного зала на воздух. Уфф… жара такая, что первое побуждение – броситься обратно под крышу. Вместо этого она накидывает на голову палантин и устремляется к лестнице, спустившись по которой можно завернуть за угол и оказаться пусть не под кондиционером, но по крайней мере в тени.

– Сейчас поедем обедать, – говорит Ольга, догоняя ее уже на ступеньках и, видимо, пытаясь приободрить.

– Ммм… – неопределенно отзывается Алина.

Ей не хочется поддерживать разговор, и она благодарно улыбается Ростиславу, который присоединяется к ним, таща в каждой руке по два пакета с дарами виноделов. Между тем в багажнике «форда-гэлакси» уже громоздятся деревянные ящики и бумажные пакеты из предыдущих винодельческих хозяйств. Если так пойдет, очень скоро для перемещения всей команды из одного отеля в другой придется арендовать автобус.

Жарко. Вместо того, чтобы грузиться в авто и ехать в ресторан, трое дегустаторов, менеджер и специалист по логистике стоят на солнцепеке в окружении огнеупорных горластых греков и бурно обсуждают перспективы дальнейшего сотрудничества. Глядя на них, Алина впадает в то странное ментальное оцепенение, которое обычно сигнализирует о крайней степени физического изнеможения. Предметы материального мира вдруг резко надвигаются, обступают со всех сторон, демонстрируя свою вульгарную плотность, вызывающую, глумливую, непобедимую вещественность, рядом с которой не выживает никакая надежда. Взгляд не скользит по ним, а вязнет, залипает. Каждая поверхность непроницаема, каждая форма конкретна. Некуда бежать. Безнадега.

– Садитесь в машину, – сочувственно говорит Янис, распахивая перед ней дверцу. – Я включил кондиционер.

Благодарно кивнув, Алина ныряет в прохладную глубину салона, устраивается на сиденье. И оттуда ведет уже беспрепятственное наблюдение за высоким брюнетом в темно-синих джинсах и мятой белой рубашке, который стоит, слегка ссутулившись, наклонив голову набок, переводит взгляд с одного лица на другое, улыбается вежливо, время от времени одобрительно смеется, берет сигарету из протянутой Леонидасом пачки, благодарит коротким кивком… Ведь даже не красивый. Но почему так притягивает взгляд?

Наконец все рассаживаются по машинам. Десять минут езды – и вот он, ресторан. На этот раз им с Константином достались места друг против друга. Хорошо это или плохо? Теперь придется все время смотреть в тарелку, чтобы человек не поперхнулся от избытка внимания к своей персоне. Гостеприимные греки на правах принимающей стороны накрыли роскошный стол: салаты, морепродукты, мясные блюда, овощи, вина от последнего из производителей, которым сегодня был нанесен визит. И всего этого много, очень много.

– Алина, пожалуйста. – Никос подает ей стакан, где кубики льда плавают в мутной белой жидкости. Ободряюще улыбается. – Это узо, мадам. Греческий аперитив.

Никос из общины понтийских греков. Один из тех, кто родился и вырос в Абхазии, но в начале 90-х годов, когда начались грузино-абхазские войны, перебрался вместе с семьей в Македонию. Здесь он имеет свой скромный бизнес и время от времени подрабатывает в качестве переводчика.

– Узо? – в замешательстве переспрашивает Алина. – Это крепкое?

– Попробуй, – говорит Константин, жуя лист салата. – Тебе понравится.

Ольга тоже опасливо нюхает напиток, но пробовать не спешит. Смотрит вопросительно на Константина.

– Это что, водка?

– Ага. – Он делает хороший глоток и всем своим видом изображает экстаз. – Водка со вкусом зубной пасты.

Никос смеется, другие греки не понимают. Владелец расположенного неподалеку винного заводика, в прошлом вице-мэр города Науса, берет слово, и, пока все едят и слушают, поглядывая то на него, то на переводчика, то на содержимое тарелок, Алина решается наконец пригубить широко разрекламированный напиток. Ну точно – водка со вкусом зубной пасты! Между тем стакан Константина уже почти пуст. Вот как мужчины умудряются пить все, что им наливают, и при этом совершенно не пьянеть?

Из кухни, точно по волшебству, прибывают все новые и новые закуски, льется рекой белое вино.

– Вы совсем не едите, – укоризненно говорит Георгиос, организатор встречи, обращаясь к Алине.

Константин подкладывает ей на тарелку зажаренное щупальце осьминога и два половника салата из помидоров и огурцов.

– Кушай, дорогая. Ни один нормальный грек не успокоится, пока не накормит гостя до потери сознания.

Обеденный зал довольно просторный, но народу немного. Вся честная компания радостно гомонит за сдвинутыми столами, охотно делится впечатлениями о Македонии в целом и о ее виноделии в частности, многословно превозносит знаменитое греческое гостеприимство, словом, получает от обеда двести процентов удовольствия. Четыре часа дня, жара в самом разгаре. Интересно, работает кондиционер или нет? По идее должен, вроде приличное заведение, только почему обе створки входной двери распахнуты настежь?

Заметив, что она озирается по сторонам, Никос слегка наклонился в ее сторону.

– Все в порядке, Алина?

– Да, да… Немного душно. Пожалуй, я выйду на пять минут.

Надо ли говорить, что Ольга увязалась за ней. От всего съеденного и выпитого ее миловидное личико раскраснелось, глаза заблестели.

– Ну и как тебе Георгиос? По-моему, он сегодня в ударе.

– Что? – рассеянно переспросила Алина.

– Георгиос зажигает, говорю. Или ты смотришь только на Костю?

Полина поняла, что отпираться бесполезно.

– Да, он мне интересен.

– Говорят, он недавно расстался с женой. Вернее, не с женой, а… ну, в общем они прожили четыре года в гражданском браке.

Глядя на дорогу, за которой простирались кукурузные поля, на столики под навесом, сейчас пустующие из-за жары, на припаркованные вдоль обочины автомобили, Алина спрашивала себя с тоскливым раздражением, которого не могла преодолеть: ну откуда, откуда у людей этот нездоровый интерес к чужой личной жизни, а главное, эта невыносимая уверенность в том, что собеседник заинтересован в озвучивании ее подробностей?

Чистое, ясное, синее небо Греции, подобного которому она не видела больше нигде, запятнали белые облачка. Ветер стал немного свежее.

– Ой, тише, они идут сюда.

Тише!.. Алина чуть не расхохоталась. Можно подумать, здесь несколько часов подряд шло бурное обсуждение, которое вот именно сейчас следовало в срочном порядке прекратить. К ним направлялись Виктор и Константин. Энергичный, бодрый, подтянутый Виктор, в светлом льняном костюме и в коричневых кожаных мокасинах, напоминающий успешного менеджера в отпуске, каковым, собственно говоря, и являлся, на ходу что-то азартно втолковывал Константину, а тот рассеянно кивал, терзая пальцами сигарету.

– Ну что, девочки? – Продолжая улыбаться до ушей, Виктор угостил сигаретами всех желающих. – Отдохнули?

Константин, отвернувшись, состроил такую гримасу, что девочки, не сговариваясь, прыснули в кулачки.

– Конечно! Как и мальчики. Особенно Костя выглядит отдохнувшим. Просто образец здравия и благополучия.

– Я всегда говорил, что у меня очень вредная работа, – пробормотал Константин. – Вредная и опасная.

Мятая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и растрепанные темные волосы делали его похожим на талантливого, но начинающего спиваться художника.

– Кто знает, когда нас отвезут в отель? – поинтересовалась Ольга, переводя взгляд с Виктора на Константина и обратно. – Сил нет как хочется разобрать вещи и принять душ.

– Это надо спрашивать у греческих товарищей, – отозвался Виктор. – Кто за музыку платит, тот ее и заказывает.

Греческие товарищи проявляют невероятное рвение и поистине сказочную выносливость. В семь вечера вся компания еще заседает на открытой веранде кафе, расположенного в заповедном лесу святого Николая в четырех километрах от Наусы. Это была идея вице-мэра – переместиться сюда из ресторана с целью отведать фрукты и десерт. К десерту хорошо пошли переговоры, в результате чего у обессиленных девушек начали возникать подозрения, что здесь они и заночуют.

– Еще чашечку кофе? – спрашивает Константин, искоса глядя на Алину.

Она мотает головой. Отвечать нет сил.

– Тогда пройдемся до моста и обратно.

Это уже не вопрос, а распоряжение. Вяло улыбнувшись, Алина отодвигает стул, встает и тут же, охнув, падает обратно. Затекшие ноги почти не слушаются. Константин подает ей руку и медленно, осторожно выводит на асфальтированную дорожку. Вокруг цветут красные анемоны, белые гиацинты, лиловые фиалки, желтые нарциссы. От их аромата кружится голова. Впрочем, сейчас причин для головокружения более чем достаточно.

– Это каштаны? – Алина ошеломленно оглядывается по сторонам. – Я и не подозревала, что в Греции… а там, дальше, ты только посмотри… – На самой середине моста она останавливается и указывает пальцем на другой берег. – Надо же, лес! Настоящий лес.

– Северная Греция довольно сильно отличается от Центральной и Южной. Мы в горах, Алина. Чувствуешь, какая свежесть? Сейчас на Пелопоннесе мы умирали бы от жары.

Вода, бегущая под мостом, чиста, прозрачна и очень холодна. Течение довольно быстрое, на дне – сплошные камни. Играя зажигалкой, Константин смотрит вниз и рассказывает про созданный в сердце заповедника искусственный пруд, где разводят форель. Алина, стоя рядом, смотрит на его длинные смуглые пальцы и думает совершенно не про форель.

– Костя. – Верить, что превосходно держишь себя в руках, а потом вдруг поймать себя на том, что шепчешь его имя… – У нас очень мало времени. Понимаешь?

– Думаю, да. – Не поднимая головы, он чуть улыбается не то ее словам, не то собственным мыслям. – Я бы поспорил насчет ограничения по времени, но в целом… – Голос его делается совсем тихим. – В целом я понимаю, чего ты ждешь.

– Правда?

Оба они теперь стоят абсолютно неподвижно, словно диковинные насекомые, застывшие в янтаре, только вместо янтаря – напряжение этой минуты.

– Что заставляет тебя сомневаться?

– Я не знаю. Я не верю. – И вдруг, безо всякой связи с предыдущим: – Сколько тебе лет?

– Тридцать шесть.

– Обещай, что не будешь надо мной смеяться.

3

И опять пришлось разбирать чемоданы, развешивать на плечиках – разумеется, громадных, предназначенных для мужских пиджаков пятидесятого размера, – платья и сарафаны, раскладывать по ящикам и полкам майки, футболки и нижнее белье, расставлять перед зеркалом баночки, тюбики, флакончики. Неужели Константин в своем номере сейчас занимается тем же самым? За исключением флакончиков. Хотя флакончик с туалетной водой в его хозяйстве наверняка имеется, временами можно уловить тонкий, элегантный аромат. Опять же пена для бритья и что там еще… Прислонившись к стене, Алина обессиленно расхохоталась. Мысли, достойные настоящей блондинки. Все еще смеясь, пнула босой ногой разверстый чемодан и жестом бесконечной усталости отбросила за плечо прядь волос.

Тук-тук. Вздрогнув, она уставилась на дверь. Еще бы полчаса… навести порядок в комнате, принять душ…

Но это был не Константин. Это была Ольга.

– Мы едем в Наусу. Ты с нами? – Через плечо Алины она с любопытством заглянула в комнату. – Янис говорит, там можно поужинать и погулять в парке.

– Поужинать? – Глаза Алины расширились. – Ты что, проголодалась? Лично я во время обеда наелась на неделю вперед.

– Ну, я бы съела пиццу или пирог.

Алина покачала головой.

– Посмотреть Наусу я бы не отказалась, но только не сейчас. Быть может, завтра. Сейчас мне хочется только в душ и в постель.

– Ладно, отдыхай, – понимающе кивнула Ольга. – Ты и правда выглядишь измученной. Костя тоже отказался ехать. – В глазах ее светилось неукротимое любопытство. – Тоже, наверное, устал.

– Наверное.

Когда она, наконец, удалилась, напомнив, что на завтра запланировано посещение четырех виноделен, машины будут поданы к парадному подъезду к девяти утра, а выпить чашку кофе в ресторане можно начиная с семи тридцати, Алина уже и правда думала только о том, как бы побыстрее добраться до кровати.

Она успела не только принять душ, но и высушить волосы, и даже нанести увлажняющий крем на руки и лицо, прежде чем раздался ТОТ САМЫЙ стук в дверь. Отрывистый, нетерпеливый и вместе с тем деликатный. И надо же умудриться вложить столько чувства в обыкновенный стук.

Теперь поспокойнее. Всегда же можно передумать, сослаться на усталость или просто попросить его уйти. Попросить без объяснений. Разумеется, это несколько осложнит их отношения, но Константин – человек воспитанный, повернется и уйдет, а на людях продолжит общаться с ней как ни в чем не бывало.

Успокаивая себя таким образом, Алина распахнула дверь.

– Ждала меня? – Дерзкая, чуть насмешливая улыбка, непринужденная поза, внимательный взгляд. – Я угадал?

В панике она попыталась закрыть дверь у него перед носом. Он отреагировал мгновенно, вставив ногу между дверным полотном и коробкой.

– В чем дело?

– Почему ты не поехал в Наусу? Надо было ехать.

– Я сам знаю, что мне надо и чего не надо. А ты? Ты знаешь, что надо тебе?

– Пожалуйста, уходи. Мне трудно сейчас говорить об этом, но… – Она прикусила губу. – Позже я все объясню. Обещаю.

Воспитанный человек толкнул дверь и вошел. Оглянулся по сторонам.

– Класс! Всегда восхищался способностью женщин буквально за час превратить безликий номер отеля в уютное жилище.

Забившись в угол, Алина молча следила за его передвижениями. На нем были те же синие джинсы, но рубашка другая, серая в полоску.

– Что ты собираешься делать?

Она постаралась задать этот вопрос максимально безразличным тоном, но получилось все наоборот.

– Что я собираюсь делать? Я? А почему не мы?

– Потому что я совершенно не представляю…

Почувствовав себя круглой идиоткой, она замолчала.

Константин улыбнулся.

– Давай поговорим.

– О чем?

Он развел руками, одновременно пожав плечами.

– О чем угодно. Знаешь, как это бывает: сначала ты спрашиваешь, я отвечаю, потом я спрашиваю, ты отвечаешь. – Еще одна обворожительная улыбка. – Годится?

– Можно попробовать. – Она немного подумала. – Ты принимаешь подарки от женщин?

– Ну… – Константин нахмурился, продолжая улыбаться. – Смотря какие подарки. Смотря от каких женщин. Смотря по какому поводу.

– Без повода.

– И без причины?

– По причине любви и обожания.

Он отвернулся и некоторое время молчал, глядя в окно. Потом заговорил негромко, чуть запинаясь:

– Однажды на выставке художественной фотографии в Манеже я совершенно случайно встретил старую знакомую – девушку, с которой вместе работал в Галерее Вин. Мы осмотрели экспозицию, зашли в ближайшее кафе. Посидели, поговорили. Выяснилось, что она разводится с мужем и, поскольку о разделе имущества речь не идет, надеется на быстрое и безболезненное решение вопроса. После кофе с мороженым я поехал ее провожать. Разумеется, наутро мы проснулись в одной постели.

– И часто с тобой такое бывает? – спросила Алина, приподняв брови.

– Да, – рассеянно отозвался Константин. – Я не слишком разборчив. – Рука его привычно потянулась к пачке сигарет. – Мы встречались два раза в неделю, иногда чаще. Встречались, чтобы просто переспать, ничего друг другу не обещая, поэтому внезапные слезы моей подруги после секса в один прекрасный день привели меня в состояние жуткого замешательства. Что я сделал не так? Оказалось, все так. Даже очень так. Впервые за много лет она начала регулярно испытывать оргазм, и это ее так потрясло, что случилась истерика. Через полчаса я уже обо всем забыл, ведь слезы были не слезами обиды, а слезами облегчения. Но на следующий день она напомнила мне, причем без слов, смущенно протянув флакон достаточно дорогой туалетной воды. Я уставился на обтянутую пленкой коробочку, и в голове опять зазвучали слова: «Только с тобой, Костя, только с тобой». И как это следует понимать? Как вознаграждение за сексуальные услуги? Все еще пребывая в некоторой растерянности, я перевел взгляд на лицо своей подруги и вдруг сообразил, что именно этого она и опасается – благородного негодования, высказываний в духе «как ты могла»… – Он сделал паузу, чтобы закурить. – Я принял у нее из рук коробочку и сказал: «Спасибо, Света. Мне очень приятно». Увидел ее счастливую улыбку, улыбнулся в ответ и вечер был спасен.

Алина не спускала с него глаз.

– Что? – спросил он негромко.

Тембр его голоса при этом изменился, в нем появились интимные нотки.

– Расскажи мне о своих желаниях.

– Ты собираешься их осуществить?

– Для начала понять, способна ли я на это.

– Не надо. – Он покачал головой. – Когда мы пробуем поймать такие вещи, мы их упускаем.

– Что же делать? – спросила Алина серьезно и вместе с тем заинтересованно, как будто речь шла об условиях проведения научного эксперимента.

– Ну… просто делать.

– Все что угодно?

Подойдя вплотную, Константин легким касанием очертил контур ее щеки.

– Все что захочется.

Она моргнула и попятилась. Но тут же снова застыла. Странное чувство – стоящий рядом мужчина как будто удерживал ее взглядом. Ни у кого еще она не видела таких страстных, таких выразительных глаз.

– А если я сама не знаю, чего мне хочется?

– Это сложнее. – Уголки его губ чуть дрогнули, выдавая улыбку, которую он тщательно скрывал. – Но можно начать с того, чего хотелось раньше, но так и не удалось осуществить… а даже если удалось, почему бы не сделать это еще раз… и постепенно продвигаться в направлении нынешних желаний, не вполне осознанных.

– С тобой? – спросила Алина, глядя на него в упор.

Константин пожал плечами.

– Почему нет? Если я тот самый, ты это поймешь. Если нет, поймешь тем более. В конце концов, что мы оба теряем?

– Так ты не считаешь, что секс к чему-то обязывает?

– Сам по себе секс? Конечно, нет. К чему может обязывать физиологический акт? Другое дело, что иногда он становится чем-то большим, нежели просто физиологический акт.

Окинув его испытующим взглядом, Алина подошла к окну и задернула шторы. Слегка вздохнула, не торопясь оборачиваться. Что он делает сейчас? Стоит и смотрит на нее? Конечно. Смотрит и будет смотреть. Следить за малейшими изменениями выражения ее лица по мере убывания одежд, за жестами, за голосом, за дыханием. Внезапная дрожь – о чем она может говорить? О страхе? О смущении? Этот первый акт любви – или как он сказал, «физиологический акт», – нет ничего ужаснее. Все равно что сдавать экзамен, не будучи готовой. Да это и невозможно – подготовиться. Невозможно при всем желании. Новый мужчина, незнакомое тело, неизвестная повадка. Притягательный, но все равно чужой – чужой, чужой! – запах его кожи.

Константин уже стоял рядом. С замиранием сердца Алина ждала его слов или действий, но ничего не происходило. Она обернулась. Встретила пристальный взгляд серых глаз.

– В чем дело? – спросил он вполголоса. – Почему ты так напряжена?

– Я жду. – Она беспомощно развела руками. Попыталась улыбнуться и поняла, что сейчас расплачется. – Жду и боюсь. Глупость, правда?

– Ждешь, боишься… – повторил он, слегка хмуря брови. – И это все?

Алина замерла, уставившись на воротничок его рубашки. Обычный в тонкую полоску воротничок, верхняя пуговица расстегнута, на загорелой коже поблескивает золотая цепочка. Интересно что там – крест? Стараясь убедить себя в том, что делает это только из любопытства, она протянула руку и расстегнула еще одну пуговицу. Потом еще одну. Константин стоял неподвижно. Грудь его ритмично вздымалась от дыхания под тонкой тканью рубашки, и это вдруг расстрогало Алину до слез. Качнувшись вперед, она припала к нему – он по-прежнему не шевелился, как будто его коснулась волшебной палочкой фея, – провела пальцами вдоль брючного ремня, зацепилась, подергала. Константин легонько кивнул.

– Я хочу раздеть тебя, – прошептала она, с удивлением обнаруживая, что это правда. И добавила: – Ни разу в жизни я не раздевала мужчину.

– Я тоже, – серьезно откликнулся Константин.

– Что?

– Ни разу в жизни я не раздевал мужчину.

Несколько секунд она молчала, потом со смехом ударила его кулаком по плечу.

– Ах ты!..

На цепочке действительно обнаружился крест – полированный, гладкий, ничем не напоминающий православное распятие. Алина провела по нему кончиком пальца. По коже рядом с крестом. Опять по кресту. Ей нравилось юношески стройное тело стоящего рядом мужчины. Разглядывая рельеф мускулов на его руках и плечах, она вдруг подумала о том, что он старше нее на двенадцать лет. Двенадцать лет…

– Моя очередь спрашивать, – шепотом сказал Константин.

Ей стало не по себе.

– Каким был человек, которого ты полюбила первым?

Неожиданно для себя она засмеялась.

– О господи! А я-то думала… Ну, ладно. Я училась в девятом классе, а этот мальчик в десятом. Знаешь, действительно странно. – Она ненадолго задумалась. – Он был не очень похож на других – на тех, кто нравился мне после. Похож телосложением, но не похож… мастью, что ли. Меня всегда привлекали высокие и худощавые, вот как ты, и обязательно брюнеты, в крайнем случае шатены, а он был блондин. Единственный блондин в истории моих увлечений.

– Первый и единственный.

– Да. Брюнеты, безусловно, ярче и интереснее. Темные брови, темные ресницы – все это очень эффектно. Но тот блондин был тоже хорош. Когда он шел по школьному коридору в компании одноклассников, невозможно было не залюбоваться. Собственно, виделись мы только в школе. Я знала, где он живет, но не встречала его во дворе. Быть может, он предпочитал гулять в Останкинском парке или на ВДНХ. Начитавшись Цвейга и Дюма, я на полном серьезе вообразила, что настоящая любовь непременно должна быть несчастной, и принялась честно страдать. Прошел мимо и даже не посмотрел! А вчера вообще пренебрежительно усмехнулся! И все в таком духе. Моя подруга была в восторге, любовная драма разворачивалась прямо у нее на глазах. Однако для постоянного притока эмоций требовались события, все равно какие. И я написала своему избраннику письмо. Думаю, ты представляешь. Выждала несколько дней и позвонила ему по телефону. Подруга была со мной, вернее, обе мы находились у нее дома. Разговор получился в высшей степени дурацким. Парень хмыкал, мычал, запинался и, несмотря на всю свою вежливость, не мог скрыть досады. Ну, еще бы! Представь: вместо нормального человеческого знакомства тебе предлагают какой-то вывихнутый вариант «Письма незнакомки». И что со всем этим делать? Он понятия не имел, кто я такая и откуда взялась.

– Что же он сделал в итоге? – с интересом спросил Константин.

– Записал номер моего телефона. Обещал позвонить, – Алина улыбнулась, – и не позвонил.

– Ты расстроилась?

– Не особенно. То есть это я сейчас понимаю, что почти не расстроилась, тогда же мне полагалось терзаться, убиваться и проливать горькие слезы. Что я и делала со свойственной мне добросовестностью.

Лежа рядом, почти раздетые на велюровом покрывале кофейного цвета, они молча смотрели друг другу в глаза.

– Это не любовь, Алина.

– Знаешь, я не уверена, что в моей жизни было чувство… или состояние… или отношение… которое ты назвал бы любовью. Мне кажется, у тебя довольно своеобразное понимание вопроса.

Он не ответил. Неторопливо снял с нее оставшуюся одежду, коснулся губами сомкнутых век, словно успокаивая, внушая безмолвно «все будет хорошо».

И да – все было хорошо. Даже слишком хорошо для первого раза.

4

Он поймал на себе взгляд сидящей на другом конце стола Ольги – взгляд, в котором читалось напряженное любопытство, – улыбнулся и повернул к ней стоящую рядом бутылку, предлагая обратить внимание на этикетку. Ольга вопросительно вскинула бровь. Константин энергично кивнул в знак одобрения. Повернулся к производителю.

– Стоимость?

– Двенадцать евро за бутылку.

Переглянувшись с Игорем, Константин скорбно вздохнул.

Он догадывался, что Алина сейчас думает только о том, кто и что про них думает, но сам в глубине души был абсолютно уверен, что никто про них не думает вообще. Никто, кроме Ольги. Но с этим надо было просто смириться, как с неизбежным злом.

При посадке в машину они случайно оказались рядом на заднем сиденье «форда», а Ольгу и Ростислава – вот уж повезло так повезло! – Георгиос и Леонидас увлекли за собой в «BMW». Водитель включил радио. Греческую музыку не спутаешь ни с какой другой. Вечерами сидеть на террасе, пить Метаксу, слушать эти песни, глядя на виноградник, покрывающий южные склоны Вермиона, – и так всю жизнь, до конца дней своих, да…

Едва вереница из трех авто выехала на большую дорогу, рука Алины скользнула Константину под рубашку, и он почувствовал, как острые ноготки вонзились в кожу чуть выше поясницы. Губы сами собой растянулись в улыбке. В многозначительной улыбке заговорщика, преисполненного сознанием дерзости существующего заговора.

– У меня синяк на шее, – еле слышно выдохнула Алина.

Синяк? На шее? Ах, да. Он поцеловал ее вчера в постели, и поцелуй перешел в укус. Поэтому волосы ее сегодня распущены.

– Теперь ты решила сделать мне синяк на спине? – повернув голову, так же тихо произнес он.

Алина злорадно улыбнулась.

– Не синяк, а…

– …кровавую рану?

Притворный ужас в его глазах раззадорил ее, ногти рванули кожу. Но он был готов и не подпрыгнул до потолка, наоборот, расслабился и обмяк на сиденье, как будто собирался вздремнуть. Сидящий рядом с водителем Виктор самозабвенно упражнялся в английском, Янис слушал, глядя на дорогу, и время от времени кивал. Музыкальное сопровождение делало ситуацию еще более комичной.

– Я сейчас закричу, – прошептал Константин с блаженным видом.

– Не смей.

Ясное дело, он не посмел. Но вздохнул с нескрываемым облегчением, когда пришло время выгружаться перед воротами последнего на сегодня винного заводика и двигать вслед за греческими товарищами на дегустацию. Алина чувствовала себя великолепно и не могла, просто не могла стереть с лица ликующую улыбку, несмотря на то, что улыбка эта почти наверняка служила пищей для чужих фантазий. Зато два часа спустя, после обеда, в кафе за порцией мороженого и бокалом белого вина скромненько так смотрела в свою тарелку и лишь изредка роняла слово или два, когда к ней напрямую обращались с вопросом. Константин же, наоборот, сидел развалясь на стуле – в белой рубашке, в темных очках, элегантный до невозможности, – вел неторопливую беседу, курил…

На обратном пути они запланировали вечернюю поездку в Наусу – надо же наконец увидеть этот славный город, где, по свидетельству очевидцев, продаются замечательные сырные пироги, – но уже перед самым отелем Георгиос радостно сообщил, что через час, максимум через полтора, прибудут его друзья из Немеи с образцами своих лучших вин, и он очень надеется, что российские эксперты не откажутся от встречи, ведь люди на личном автомобиле пересекли чуть ли не всю страну.

На лице Ольги отразился неподдельный ужас. Стоящий с ней рядом Виктор явно затосковал. По-быстрому оценив обстановку, Константин повернулся к Георгиосу и не менее радостно заверил, что да, разумеется, российские эксперты будут счастливы встретиться с виноделами из Немеи, но присутствие менеджеров, наверное, не обязательно, девушки устали… можно их отпустить? Георгиос засуетился, сбегал в административный блок, вернулся с ключами устрашающих размеров и, сияя лицом, вручил их Алине. Бассейн еще закрыт, там только что закончился ремонт, но персонально для них решили сделать исключение. Дверь в конце коридора. Приятного отдыха!

– Какой же он все-таки молодец, – уже на лестнице мечтательно протянула Ольга, имея в виду не то Георгиоса, не то Константина, Алина не стала уточнять. – Ну что, переодеваемся и идем купаться?

– Да. Но сначала мыться. – Алина вздохнула. – Я чувствую себя так, будто целый день таскала мешки с цементом.

– Полчаса тебе хватит?

– Вполне.

– Тогда иди мойся, через полчаса я за тобой зайду.

Прямо пионервожатая, честное слово. Алина проводила взглядом розовый сарафанчик Ольги и, тихонько фыркнув, открыла дверь своего номера.

Стоя под струями теплой воды – получить горячую воду в Греции можно только в середине дня, когда жарит солнце, – она ожесточенно намыливается, жмурится, отплевывается, и… вспоминает. Руки Константина на ее плечах, испытующий взгляд в упор.

«Давай, скажи мне».

Жар его ладоней, скользящих по бедрам. Ей страшно, но это не тот страх, от которого цепенеешь всем телом и молишься беззвучно, чтобы происходящее оказалось сном, а тот, от которого замираешь в ожидании нового, совершенно не представляя, чем это новое обернется.

«Мне понравилось, Костя, но я не знаю, куда это нас заведет».

До чего же люди уязвимы в этом плане. Мужчинам важно знать, что они показали класс, женщинам – что они соблазнили, очаровали, пленили… Или нет? Может, он ждал совсем не этих слов? Мужчины. Радикально иное.

Расчесывая волосы перед зеркалом, она подумала, что уж теперь-то Ольга наверняка заметит синяк. Превосходный смачный лиловый синяк, образовавшийся на месте укуса. Ладно, заметит так заметит. Раньше или позже, она или не она… в такой маленькой компании все происходит у всех на виду.

Ольга заметила. Но не стала делать большие глаза. Удовлетворенно кивнула – с таким видом, словно все события развивались по заранее известному сценарию, – и спросила, ни минуты не сомневаясь в своем праве знать:

– И как он?

Алина тоже не стала делать большие глаза. Как проницательно заметил Константин, проще один раз шокировать всех любознательных и после этого уже не заботиться о конспирации, чем постоянно думать о том, не дал ли ты пять минут назад повод для подозрений. Она не сразу осознала эту здравую мудрость публичного человека, но теперь, неспеша переплыв бассейн и ухватившись мокрой рукой за бортик, повернулась к Ольге и ответила с безмятежной улыбкой:

– Вполне.

Это произвело впечатление. На усыпанном крошечными веснушками личике Ольги появилось выражение искренней благодарности, которое почти сразу сменилось выражением еще более искренней зависти. Она не ожидала, что Алина начнет откровенничать, а на более глубинном уровне, возможно, надеялась, что ей особо нечего сказать. След поцелуя на шее – это ведь свидетельство поцелуя и только.

– О! Поздравляю.

Паря в чистой прохладной воде, Алина смотрела на Ольгу и пыталась понять, чему она завидует: тому, что у нее, Алины, появился сексуальный партнер, или тому, что именно этот партнер. Вроде она никогда не претендовала на Константина. Если и засматривалась, то не особо. Как на случайного попутчика, незнакомца в вагоне метро. Значит, важен сам факт? Факт востребованности большей, чем ее собственная.

– С чем? Это же просто секс.

– Ну, – отозвалась после паузы Ольга, уже слегка напряженно, – значит, с просто сексом.

Повысить, что ли, ей самооценку.

– Виктор положил на тебя глаз или мне показалось?

– Виктор? – Ольга стыдливо потупилась, и Алина мысленно похвалила себя за удачный маневр. – Да его не поймешь. Вчера заплатил за меня в кондитерской. Сказал, что получит удовольствие, если я разрешу. Когда мы стояли на смотровой площадке, набросил мне на плечи свою куртку. И на этом все. Представляешь? Я думала, по возвращении в отель он напросится ко мне в номер под каким-нибудь предлогом… – Она дернула мокрым плечиком. – Но он даже не попытался.

– Может, подумал, что рано еще.

– Костя же не подумал, что рано.

– Мужчины очень разные, – стараясь говорить как можно более рассудительно и серьезно, заметила Алина. – Некоторые так боятся отказа, что не предпринимают никаких активных действий до тех пор, пока не начнешь в открытую их поощрять.

– Это да…

Ольга призадумалась. Воспользовавшись паузой, Алина оттолкнулась от бортика и поплыла к середине бассейна. Интересно, как отреагирует Виктор, в случае если Ольга начнет его поощрять. Бедняга. Всего лишь заплатил в кондитерской, всего лишь набросил куртку… С другой стороны, почему бы после этого не предложить ей секс? Всего лишь. Зато у Ольги появится еще одно увлекательное занятие. Помимо наблюдения за личной жизнью коллег.

Вдоволь наплававшись, они собрали вещички и мирно, как две закадычные подруги, побрели по выложенной розовой плиткой дорожке к корпусу.

– Ты спать? – добродушно спросила Ольга.

– Да вот думаю, – Алина зевнула, – надо бы спуститься посмотреть, как дела у наших мужчин.

– Ты права. К тому же интересно, что там за вино из Немеи.

– Может ли быть что доброе из Немеи… – пробормотала Алина, но Ольга не отреагировала, вероятно, не провела никаких исторических параллелей.

Двадцать минут спустя обе уже сидят на маленьком кожаном диване в холле отеля на первом этаже, вблизи от длинного стола, за которым работают дегустаторы и восседают виноделы из Немеи во главе с неутомимым Георгиосом. Виноделы оказались супружеской парой, разменявшей пятый десяток, и молодым человеком лет двадцати пяти, судя по всему, их сыном. Сын после автопробега выглядит бледновато, зато супруги держатся молодцом. Глава семьи громогласно расхваливает продукт – только Немея!.. только сорт айоргитико!.. – его жена энергично кивает, Никос переводит, нещадно кромсая монолог южанина, Георгиос улыбается, как самодовольная кинозвезда.

Подмигнув Алине, Константин, крайний справа, наливает в свой бокал красного из ближайшей бутылки и, привстав со стула, подает ей.

– Попробуй знаменитое айоргитико.

– Хм… – Она принимает бокал из его рук. – Действительно стоит попробовать?

– Почему нет? Здесь наливают бесплатно, дорогая.

Видно, что он устал, но глаза не утратили обычного блеска, и неизменная ироничная улыбка все так же растягивает уголки губ.

Из слов Никоса следует, что представленное вино есть вино богатое, полнотелое, с мягкими, укрощенными танинами, которое идеально сочетается с пиццей, пастой, гамбургером или ребрышками. Но из бокала следует совсем другое. Никакого богатства Алина, увы, не ощущает. Хваленое айоргитико, по ее мнению, – банальная кислятина. Ну, с гамбургером, может, и сочетается, никак иначе гамбургер не переварить.

Стараясь, чтобы эти крамольные мысли не отражались на лице, она возвращает Константину бокал и в ответ на его вопросительный взгляд чуть слышно вздыхает. Коротким кивком головы он подтверждает, что понял. Или что согласен? Ладно, не при греках же это обсуждать…

– Еще глоточек?

– Нет-нет! – испуганно шепчет Алина. – Сколько можно пить?

– Перед сном прогуляемся.

– Это уж обязательно!

Глядя на точеный профиль Константина, на свесившуюся до бровей прядь черных волос, на тонкое запястье и длинные пальцы, сжимающие ножку бокала, она чувствует внезапное головокружение и затем – непреодолимое, отчаянное желание прижать этого худого, долговязого мужчину к себе. Крепко, крепко… до боли. Вцепиться и не отпускать.

Опасное желание. Человек, которого держишь, всегда вырывается. При условии, что это взрослый, здоровый человек. И чем крепче ты держишь, тем решительнее он вырывается. Хотя, быть может, удовольствие определенного сорта ей удалось бы получить. Где она заточила бы своего рыцаря? В очень высокой башне или, наоборот, в очень глубоком подземелье? Оставила бы ему возможность перемещаться по камере или посадила бы на цепь? Но самое интересное, как вел бы себя он, что делал.

Позже, гуляя с ним вместе по парку Наусы, куда по окончании длинного рабочего дня отвез их Янис, она рассказала ему о своей фантазии. Янис и Ростислав отправились пить кофе и есть пироги в знакомую им забегаловку на центральной улице, так что можно было говорить без опаски на любые темы. Игорь, Виктор и Ольга остались в отеле.

– А потом я решила не думать. И просто смотреть кино. Ну… в своем воображении. Тебе интересно?

– Да.

Уже совсем стемнело. На площади горели фонари, освещая памятник неизвестно кому, лавочки, на которых расположился местный молодняк с пивом, и край смотровой площадки, откуда полагалось любоваться на раскинувшийся внизу городок. Тропинки, разбегающиеся от площади в разные стороны и петляющие среди деревьев, тонули во мраке, и Константин включил фонарик, встроенный в смартфон, чтобы видеть хотя бы куда ставишь ногу. Тем более что тропинки были дикие, камень и сухая земля.

– Ты сидишь в башне. В комнате, расположенной на верхнем ярусе башни. За высокими стрельчатыми окнами которой проплывают кудрявые облака.

– Стоп, стоп! Что значит я сижу? Ты лишила меня свободы передвижения?

– Нет, но я заперла тебя на замок. Ты сидишь взаперти.

Он сердито фыркнул, но приготовился слушать дальше.

– На окнах нет решеток, так что при желании можно подойти, распахнуть створки, подышать свежим воздухом и посмотреть вниз, на море и на город, построенный на берегу.

– И я это делаю?

– Конечно. – Смутившись, Алина быстро взглянула на него в темноте. – Разве ты не стал бы делать это, оказавшись в положении пленника?

Некоторое время Константин молчал. Было слышно, как под ногами у него хрустят мелкие камешки. Потом опять тихонько фыркнул.

– Ты выдала мне постельное белье? Если да, то я уже порвал его на лоскуты, сплел веревку и спустился по стене вниз.

– Нет! Нет! – запротестовала Алина. – Башня очень высокая. Тебе не хватит ткани, чтобы сплести веревку нужной длины. Но вот о чем я не подумала… ты не планируешь выброситься из окна?

– Нет, конечно. С чего бы?

Сжав губы, она подтолкнула его в бок.

– От безысходности.

Он остановился и при свете крошечного фонарика посмотрел на нее с таким неподдельным изумлением, что ей захотелось уже не подтолкнуть, а пнуть его хорошенько. Почти получилось. Константин ловко увернулся и со смехом посветил ей в лицо.

– Ага, ты разозлилась! Теперь тебе понятно ЧТО я делаю? Я злю, я выбешиваю своих тюремщиков, а вовсе не планирую самоубийство. Какая безысходность? Мы отлично проводим время.

Алина заморгала от света и наморщила нос.

– Вот нахал! Мысль о наказании за дерзость тебе, конечно, в голову не приходит.

Роща постепенно редела, в просветах между ветвей мерцали алмазные россыпи звезд, прямо по ходу маячила распахнутая настежь калитка. По обе стороны от нее пышно цвел густой кустарник, распространяя по всей округе аромат Hermessence Rose Ikebana от Hermès. «Внезапно», – пробормотал Константин, когда Алина поделилась с ним впечатлениями от аромата бледно розовых цветов с лиловой сердцевиной. После чего они продолжили обсуждение участи рыцаря, запертого в башне наподобие принцессы.

– Наказание… – За калиткой обнаружилось продолжение все той же центральной улицы, не слишком оживленное по причине отсутствия магазинов. С освещением однако было все в порядке, и Алина, покосившись на рыцаря, увидела глумливую улыбку, играющую на его лице. – Я все думал, когда же мы до этого доберемся. – Он шел с ней рядом, засунув руки в карманы свободных льняных брюк, и его ленивая походка в сочетании с естественной грацией выглядела невообразимо сексуальной. – Какому же наказанию меня подвергнут? А главное, за что? Подумаешь, дерзость! Заключенный старается взбесить тюремщиков, но ведь тюремщики могут и не беситься. Это и не уместно в рабочее время, кстати говоря. Им платят не за то, чтобы они бесились, а за то, чтобы предотвращали попытки к бегству.

– Тюремщики, которым платят за то, чтобы они предотвращали попытки к бегству, может, и не бесятся. Но я-то бешусь! По большому счету я тоже тюремщик.

– Ты бесишься, а меня за это наказывают. Хорошенькое дело!

– Не за это…

– А за что? С какой стати я вообще оказался в башне? В чем моя вина?

– Ни в чем, – злорадно произнесла Алина. – Или так: ты виновен лишь в том, что возбудил во мне слишком большое желание.

– Я взбесил, я возбудил… А у тебя сила воли отсутствует начисто? Что за мода всю ответственность возлагать на провоцирующего? Провоцируемый тоже участвует в процессе, ровно в той степени, в какой себе позволяет.

– Ладно, я согласна не возлагать на провоцирующего всю ответственность, но в таком случае и на провоцируемого возлагать ее всю нельзя. Ты сказал, что он тоже участвует. Тоже. Стало быть, ответственность обе стороны делят… ну, неважно в каких долях. Вот за ту часть, которая твоя, за твой личный вклад в общее дело, я тебя и наказываю.

– А кто наказывает тебя?

– Никто. Наказывает всегда тот, кто сильнее. Того, кто слабее. Если ты сидишь под замком в башне, которая принадлежит мне, это значит, что я сильнее тебя.

– Или что тебе крупно повезло. Или что я решил не противиться заточению, так как в долгосрочной перспективе это сулило либо выгоду, либо удовольствие, либо то и другое одновременно.

Сжав пальцы в кулак, Алина вознамерилась двинуть его по ребрам, но из этого ничего не вышло. Молниеносным движением Константин перехватил ее руку в полете.

– Пусти!

Но он не отпустил, наоборот, развернул ее к себе лицом, шагнул к ней и обнял. Обхватил обеими руками.

– Ничего себе! – Она дернулась раз, дернулась другой… И забилась в его руках, как пойманная птичка. Или рыбка. Или мышка. – Пусти сейчас же!

– В чем дело, моя госпожа? – с притворным удивлением вопрошал Константин. – Вы уже не хотите подвергнуть наказанию дерзкого раба? Вы передумали?

Молча, с непонятным ей самой ожесточением, она продолжала вырываться. Константин не отпускал. Его худые руки и жесткое костлявое тело под рубашкой казались железными. Она слышала, вернее, чувствовала, стук его сердца. И собственного сердца тоже. На редкость дурацкая ситуация… И что тут прикажете делать?

– Не сопротивляйся, – вдруг шепнул Константин.

Алина замерла. Несмело подняла голову. Он смотрел ей прямо в глаза, в углах губ затаилась та самая неотразимая улыбка. Которую еще нельзя было увидеть, но уже можно было угадать.

– Отдайся.

Глубоко вдохнув, она задержала дыхание… выдохнула… и расслабилась в его объятиях. Он тут же наклонился и прижал свои полураскрытые губы к ее губам.

Целовался он очень странно. Робко и как будто неумело. Но Алине все время хотелось этих поцелуев, совершенно не похожих на поцелуи других мужчин. И еще она думала, бог знает почему, что танцует он, наверное, точно так же – с пугающей и завораживающей механической грацией робота последнего поколения.

– Почему ты это сказал?

– Когда к тебе применяют силу, и ты понимаешь, что она превосходит твою, есть смысл оставить сопротивление и позволить своему телу принять или боль, или удовольствие, или чем там тебе угрожают…

– Отдаться?

– Да.

– А ты умеешь?

Он немного помолчал.

– Иногда.

Мимо проехал одинокий велосипедист. Прошла шумная компания из почти одинаковых мальчиков и девочек старшего школьного возраста в рваных джинсах и ярких, с принтами, футболках навыпуск. В свете уличных фонарей их длинные черные волосы отливали синевой. Один патлатик окинул долгим пристальным взглядом сначала Алину, потом обнимающего ее за плечи Константина, и ей на минуту стало не по себе: что если ощущение безопасности, сопровождающее все их передвижения по Македонии, окажется обманчивым? Многие юноши агрессивны, не исключено, что греческие тоже. И Константину в одиночку с ними точно не справиться. Если он вообще способен справиться с кем-то или с чем-то, кроме бутылки вина.

Тема ее захватила, и, провожая взглядом горластую молодежь, Алина рискнула задать ему вопрос:

– Костя, ты умеешь драться?

Константин хрюкнул.

– Нет, правда! Если бы эти парни начали задираться, что бы ты сделал?

– Парни, которым нужна драка, выглядят и ведут себя иначе.

– То есть ты был спокоен?

– Когда? Пять минут назад? Ну, разумеется.

– Ладно. – Она шевельнула плечом, и Константин разжал руки. – Вернемся в нашу башню. – Он хрюкнул вторично. Она сделала вид, что не услышала. – Итак, ты злишь своих тюремщиков. Но зачем? Ведь от их отношения к тебе зависит твое благополучие, элементарные удобства наконец. Зачем же их злить? Не лучше ли, наоборот, постараться завоевать их расположение?

– Если сделать предметом своей заботы в первую очередь благополучие, то да.

– А что может быть важнее?

– Достоинство. Свобода.

Он произнес это безо всякого пафоса, очень буднично, как «жаркое по-деревенски». Именно так и говорят о вещах очевидных, в которых не сомневаются.

– Значит, ты сопротивляешься не человеку, который тебя пленил, а самому факту пленения?

– Конечно.

– И даже то, что главный тюремщик, то есть я, тебе симпатичен, не меняет дела?

– Ничуть.

Ей требовалась время, чтобы это обдумать.

Впереди показались светящиеся окна заведений, где кормили и поили допоздна, но многие кафе и таверны были уже закрыты. Стало ощутимо прохладнее.

– К машине? – спросил Константин.

– Да, пора. Янис и Ростислав, наверное, заждались. Неудобно перед Янисом, он работает двадцать часов в сутки.

– Тебе известно, что он – владелец прокатной конторы и катает нас на собственной машине не для того, чтобы заработать, а для того, чтобы посмотреть вблизи на живых русских?

– Ого! – поразилась Алина. – Ты серьезно?

– Абсолютно. Он фанат России. Сам сказал.

– Обалдеть.

Янис и Ростислав курили около машины. При виде загулявших коллег они оживились, Ростислав начал бурчать про счастливых, которые часов не наблюдают, Янис радостно заулыбался. Большой нос с горбинкой, черные с проседью волосы, изучающий взгляд… Да, вот теперь Алина увидела Яниса. И самого Яниса и его к ним интерес.

– Понравился город?

Константин ответил улыбкой на улыбку.

– То, что удалось увидеть, понравилось. А вам понравились пироги?

Все засмеялись, как будто он удачно пошутил, и полезли в машину.

– Тебя сегодня ждать? – шепнула Алина, устроившись с ним рядом на заднем сиденье.

Он кивнул.

– Я злюсь. Понимаешь что это значит?

Он закатил глаза в притворном ужасе, потом кивнул еще раз.

5

Он вышел из ванной в темно-синих джинсах, подвернутых до щиколоток. Остановился перед зеркалом, в котором отражалась кровать и на ней – Алина в распахнутом шелковом халате, кружевном белье и туфлях. Константин смотрел на нее, не отрываясь, без улыбки. Она отвечала ему пристальным взглядом. Страсть, замкнутая в зеркальной глубине.

На ум ему пришли ее слова: «Порой я сама боюсь своих желаний». Медленно, очень медленно он повернулся, сделал несколько шагов – Алина привстала, опираясь на локоть, – также молча заложил руки за спину и опустился на колени около кровати.

Алина затаила дыхание. Взгляд ее, устремленный на коленопреклоненного мужчину, стал похож на взгляд голодного хищника.

– Если бы ты только… – начала она и прикусила губу.

Константин отметил в ее голосе хрипотцу, свидетельствующую о сексуальном возбуждении.

– …не передумал.

– Смотри сама не передумай, – усмехнулся он, глядя ей в глаза.

Не сдержавшись, она расхохоталась, показав сразу все зубы.

– Дерзишь?

– Я делаю то, чего тебе хочется. Давай же, сделай то, чего хочется мне.

Алина оборвала смех и подалась вперед, к нему. Глаза ее горели.

– Ты считаешь, мне нужна твоя дерзость?

– Конечно, – невозмутимо подтвердил он.

– Не покорность?

– Ни в коем случае.

Комната на верхнем ярусе башни, прекрасная госпожа и пленник, имевший неосторожность возбудить в ней желание. Глядя друг другу в глаза, они думали об одном и том же. Замусоленный сюжет. Поиграем, дорогая?

Да, он готов. Знать бы еще почему. Насколько искренне его согласие? Он не поднял ее на смех в парке… Ее фантазии в самом деле не показались ему глупыми и пошлыми? Или он принял игру, опасаясь обидеть ее отказом?

Протянув руку, она коснулась его волос. Они были чуть влажными у корней, что еще больше ее взволновало. Если задать вопрос в лоб, скажет ли он правду? Мужчина намного старше, мужчина с прошлым. Не исключено, что, глядя на нее сейчас, он видит всего лишь очередное молодое тело, а к телу, к сожалению, приделана голова, которую надо развлекать. Сюда бы детектор лжи. Как вообще люди принимают это проклятое решение – верить или не верить?

– Страшно? – спросил Константин.

Опять он первым сделал шаг навстречу.

– Да. А тебе?

– Конечно.

– И что же нам теперь…

Улыбка, раздвинувшая его губы, была почти угрожающей, хотя еще минуту назад Алине вряд ли удалось бы вообразить угрожающую улыбку.

– Продолжать!

Ей стало жарко. И еще более страшно, чем раньше.

– Ну, хорошо. – Она перевела дыхание, все еще думая о том, что он видит перед собой. – На чем мы остановились?

– Я тебя разозлил.

– Там или здесь?

– В обоих измерениях. Ты пригрозила мне расправой. Но я предупредил, что если ты свою угрозу осуществишь, твоя зависимость от меня станет еще более сильной. А если не осуществишь, непреодолимой.

– Почему? – спросила Алина. И повторила более требовательно, опасаясь, что он не ответит: – Почему?

– Потому что я очутился в пространстве твоей фантазии. И пока я там…

– Как же я отреагировала?

– Ты спросила, какой вариант наиболее предпочтителен для меня. Я ответил, что первый.

– Правда?

– Да. Я любопытен. – Выражение его лица изменилось, улыбка стала не только вызывающей, но и чуть отрешенной, с легким налетом безумия, как будто он решил вот прямо сейчас пойти в штыковую атаку. – Мне очень хотелось знать, что ты придумаешь, дорогая.

Она думала. Думала, думала, думала. Но ничего толкового, к стыду своему, придумать не могла. Ей мешал не только страх перед возможной реакцией Константина – его сочувственной или снисходительной усмешкой, мыслями о наивности или неловкости новой подруги, которых он мог и не высказать вслух, – но и страх перед собственной реакцией, которую она не могла предугадать. Вдруг воплощение ее фантазий в действительность разрушит все волшебство?

– Я не… Костя…

Он не стал дожидаться объяснений почему «не». Красивым движением, упругим и плавным, поднялся с колен и бросился на кровать так, как бросаются в воду. Увлек ее за собой. Повалил. Прямо над собой она увидела его лицо с широко раскрытыми глазами.

– Поскольку тебя хватило только на угрозы, госпожа моя, пришлось мне, пленнику, заняться вплотную осуществлением твоих желаний. Говоришь, я их возбудил? Эти желания. Получу ли я свободу, если их удовлетворю? – Он говорил быстро, сквозь зубы, и одновременно стаскивал с нее одежду. – Очевидно, нет. Ведь тебе захочется повторения. Я в ловушке. Проявив себя как плохой любовник, я вызову твое презрение и, безусловно, упаду в собственных глазах, а проявив себя как любовник хороший, навсегда останусь твоим пленником.

Пауза. Задержка дыхания. Рывок навстречу друг другу, падение друг в друга, словно в танце.

И… смотри.

Вереница образов на белом экране-потолке: дракон, обнимающий женщину в могиле… два сражающихся зверя… царь, растворяющийся в воде…

Mysterium coniunctionis.[2]

Она видит себя распростертой на простом квадратном, застеленном коричневым шерстяным пледом, ложе, где проводит свои ночи пленник. Ее богатые одежды небрежно сброшены на каменный пол. Матово поблескивающими складками собралась накидка из тяжелого шелка тусса, бесформенным комом сгорбился расшитый золотыми нитями корсет. Ей, госпоже, не пристало вести себя как рабыня, позволяя тому, кто должен повиноваться, обладать ее телом, доставлять и получать удовольствие, словом, утверждать свою власть. С другой стороны, не за этим ли она его пленила? Чего в действительности она хотела от него?

Мужчина, подчинившийся женщине… Нет, не так. Мужчина, подчинившийся – все равно кому, женщине или другому мужчине, – из страха за свою шкуру, не вызвал бы у нее ничего, кроме презрения. Мужчина, не подчинившийся, отказавшийся наотрез выполнять требования тюремщиков, возможно, вызвал бы у нее уважение, но ситуация оказалась бы тупиковой. Значит, ей хотелось, чтобы он подчинился и в то же время не подчинился – создал видимость подчинения…

Восьмигранное в плане помещение с высоким потолком. Повсюду камень, дерево, искусно выделанные волчьи и медвежьи шкуры. Свечи, горящие в канделябрах. Книги. Бумага, чернила и перья для письма. Он знатный человек, ее пленник, поэтому она распорядилась, чтобы его устроили со всеми удобствами. Но если понадобится, она без колебаний отдаст другое распоряжение, и лорд – как его? – лорд… хм… пожалеет о дне, когда появился на свет.

Лорд Ройг.

Да. Карстен, сын Ройга. Откуда пришло это имя?

В ее голове сомкнулись и защелкнулись с мелодичным звоном фрагменты цепочки. Ее давний сон – сон девочки-подростка, – который был таким ярким, таким связным, что, проснувшись, она не поленилась его записать. А потом… потом начались чудеса. Сон возвращался, серия за серией, знакомые лица выступали из тьмы, в ушах звучали знакомые голоса.

Алина покупала в ближайшем магазине канцтоваров чертежную бумагу формата А4 и рисовала простыми карандашами дворец правителя далекого государства Матанг с громадными приемными, пиршественными и танцевальными залами, с широкими лестницами и мраморными балюстрадами, со спальнями знати и туалетными комнатами, обставленными роскошной мебелью из ценных пород дерева в окружении зеркал. Крепостные стены и рвы, подъемные мосты, сторожевые башни… булыжные мостовые в центре древнего города… каменные дома купцов неподалеку от рынка, лачуги бедноты на окраине. И опять дворец: тенистые аллеи парка, причудливые фонтаны, изящные вазоны с живыми цветами в беседках и на балконах. Люди? Да, конечно. Придворные дамы в длинных платьях с диадемами на головах… рыцари, вооруженные мечами и шпагами… всадники в кольчугах и шлемах, ловко сидящие на горячих скакунах… торговцы и попрошайки… матросы и слуги… и наконец она – она сама! – прекрасная и гордая наследница престола. Сначала наследница, потом правительница.

Свою вторую жизнь, которая на определенном этапе стала казаться даже более настоящей, чем первая, Алина благоразумно держала в секрете. В этом фантазийном мире, частично выплескивающемся на бумагу, происходили великие события – извергались дремавшие столетиями вулканы, осваивались новые земли, велись захватнические и освободительные войны, разрушались и отстраивались города, рождались и умирали герои, – в привычной же, обыденной реальности проходил один скучный день. Или два. Или три.

Однажды учительница русского языка и литературы, по совместительству классная руководительница, дала классу задание: написать сочинение на свободную тему. В конце урока все сочинения были собраны, а через пару дней некоторые зачитаны вслух. Алина написала про экскурсию по пещерам Крыма, где летом побывала с родителями. А одна девочка – тихая, невзрачная «хорошистка», – написала про свой вымышленный мир. Оказывается, у нее тоже был такой. И в этом мире жил и совершал подвиги благородный рыцарь, не очень похожий на того, который являлся Алине, но тоже рыцарь и тоже благородный.

Лучше бы она этого не делала. Несмотря на то, что сочинение было написано грамотно и интересно, классная устроила ей форменный разнос. Стыд и срам, когда юная девица думает о таких вещах! Может, она еще заходит на специальные сайты в интернете? Одноклассники хрюкали и хихикали, точно сборище идиотов. В результате опозоренная девчонка вся в слезах выбежала из класса и на следующий день в школу не пришла.

Случай этот произвел на Алину удручающее впечатление. Стыд и срам? В самом деле? Отныне путешествие по иномирью сопровождалось чувством вины. Алина перестала рисовать, месяца два или три еще позволяла фантазиям уносить ее в дворцовые покои и бескрайние степи Матанга, а после летних каникул, во время которых у нее приключился первый в жизни любовный роман, больше туда не возвращалась.

И вот теперь – опять. Так мучительно, так сладко.

Рассказать ему?

Повернув голову, она взглянула на Константина. Шторы были раздвинуты, балконная дверь открыта, с улицы в номер вливалась ночная свежесть вместе с ароматом цветов. Оттуда же проникал свет звезд и уличных фонарей. Константин лежал на спине, без подушки, его заостренный профиль как нельзя лучше отвечал созданному ее воображением образу знатного пленника.

– Значит, фантазировать допустимо, – задумчиво протянула Алина, все еще сомневаясь.

– Я бы сказал, необходимо, – отозвался Константин, приоткрыв глаза. – Именно фантазия делает сексуальные отношения возможными. Не только наши с тобой отношения, но в принципе отношения между мужчиной и женщиной.

– Надо же, а я привыкла думать, что фантазируя во время секса, я пренебрегаю партнером. Люблю не живого человека, а собственную фантазию…

– Контакт в «реальным» партнером – партнером из плоти и крови – по сути своей травматичен. Чрезмерная близость Другого разрушает человеческое существо. Я не раз в этом убеждался.

– Что? – Алина озадаченно нахмурилась. – Близость разрушает?

– Чрезмерная.

– А где проходит грань?

Он немного подумал.

– Ну вот представь, что мы с тобой в этой постели целые сутки. Ладно, не в постели… в этой комнате. Ходим взад-вперед, – он повел рукой, иллюстрируя свою мысль, – зеваем, чихаем, переодеваемся, курим, чешемся, принимаем нелепые позы – все друг у друга на глазах.

– О, нет, нет! – Со смехом, маскирующим неловкость, она легонько ударила его по плечу. – Я поняла.

– Это был бы ад.

– Согласна.

– Теперь подумай о двух телах, соединившихся в сексуальном акте. Взгляни на них со стороны. На то, как они дергаются, извиваются, потеют…

– Фу, прекрати.

– …совершают идиотские однообразные движения…

– Ты провокатор!

– …издают бессмысленные звуки. Тебе не случалось, даже будучи участником этого действа, вдруг словно бы выпасть из круга и задаться вопросом «что я здесь делаю?..»

– Случалось. – Алина оборвала смех. – Это оно и есть?

– Травма, которую наносит чрезмерная близость, да. Но когда (и если) ты ставишь между собой и партнером свою фантазию, она защищает вас обоих. Создает дистанцию, пространство для свободного дыхания.

– Годится любая фантазия? Или…

– Полноценные любовные отношения у мужчины могут быть только с женщиной, которая соответствует формуле его желания, сформировавшемуся в подростковом возрасте импринту, а у женщины – только с тем мужчиной, о котором она, подобно героине фильма «Секс в большом городе», может сказать, что это мужчина ее мечты. Или персонаж, хотя бы отдаленно его напоминающий. – Константин устроился поудобнее и опять закрыл глаза. – У тебя есть мужчина мечты?

– Я думала, что нет, но оказывается… я просто забыла. А сейчас вспомнила. У меня есть мужчина мечты. То есть был.

– Так был или есть?

Она коснулась его щеки.

– Послушай. Я мечтала о мужчине, который был бы сильным, но не боялся иногда показывать слабость, был бы твердым, но умел время от времени проявлять мягкость. Чтобы в нем сочетались отвага и хитрость, дерзость и страсть. Наверное, все девушки в определенном возрасте мечтают о подобном герое.

– В любом возрасте, – пробормотал Константин.

– Что? – Она рассмеялась, слегка уязвленная. – Может, ты и прав. – Нахмурилась. – Мысли об этом вызывали у меня приятное волнение, при каждом удобном случае я возвращалась к ним. Особенно перед сном, лежа в темноте с закрытыми глазами. Я видела себя правительницей великой, могучей державы Матанг, перед которой трепещут все соседние государства, а его – главой корикийской делегации, прибывшей на переговоры в связи с непрекращающимися беспорядками на северной границе. Вот он стоит посреди зала для правительственных собраний – высокий, подтянутый, стройный. Безупречная осанка выдает прирожденного воина, прямой внимательный взгляд свидетельствует о мужестве и хладнокровии. Впрочем, о мужестве этого человека мы все – я и мои люди, – уже достаточно наслышаны. Дважды он спасал своего государя от верной смерти, второй раз буквально прикрыв собственным телом. Меч врага вошел между ребер и чуть было не лишил жизни его самого. После этой битвы Карстен, советник и фаворит Брессала Справедливого, почти двадцать лун пролежал в постели.

– Продолжай, – шепотом попросил Константин, когда пауза чересчур затянулась.

У нее вырвался короткий вздох.

– Мне немного неловко, но если ты настаиваешь…

– Я прошу, Алина. Пожалуйста.

– Северная провинция Кхаттанам изначально принадлежала Корикии, но во времена моего отца отошла к Матангу. Точнее, была захвачена им. С тех пор там регулярно вспыхивали восстания, и у нас были все основания полагать, что финансировал их лорд Ройг. Не он один, конечно, но его вклад был весьма значительным. И вот теперь он лично прибыл в Матанг, чтобы попытаться решить проблему мирным путем. Никто не верил, что это возможно. Слово «война» давно уже было у всех на устах.

– Как прошли переговоры?

– Я сидела на троне, окруженном фигурами грифонов и установленном на возвышении, так что всем желающим поцеловать край моего плаща приходилось подниматься по трем ступеням. На мне были узкие брюки из тонкой коричневой замши, короткий приталенный замшевый жакет и высокие изящные сапоги на каблуке. Из украшений я носила только браслет из черненого серебра с рубинами, поскольку считала себя воином, метко стреляла, отлично ездила верхом и владела приемами рукопашного боя. Пышные наряды придворных дам раздражали меня. Особо приближенные дамы копировали мои скромные и элегантные одеяния.

– Превосходно, – чуть слышно промолвил Константин.

– Ни лорд Ройг, ни другие члены делегации не обнаружили ни малейшего желания приложиться к моему плащу. Карстен учтиво поклонился, как мог бы поклониться любой даме, и только. Глядя на его смуглое волевое лицо, я подумала, не протянуть ли ему руку для поцелуя. Но что если он откажется? Это нанесет урон моему достоинству и гарантированно осложнит переговоры. Члены Совета и обеих Палат, Палаты Выборных и Державной Думы, разумеется, обратили внимание на сдержанное приветствие главы делегации. Некоторые молча поджали губы, другие зашептались, обмениваясь многозначительными взглядами. Шестеро корикийцев стояли неподвижно чуть позади своего лидера. Всех их обезоружили, прежде чем впустить в зал, и теперь они мрачно поглядывали по сторонам, готовые в случае необходимости отразить атаку. Я милостиво кивнула Карстену в знак того, что слушаю его, но на самом деле мне хотелось на него смотреть. И еще – внезапное и болезненное осознание этого факта вонзилось в меня, точно выпущенная из арбалета стрела, – я сгорала от желания подвергнуть его какому-нибудь насилию. Унизить или наказать.

– Разумеется. Как же без этого. Сексуально привлекательный мужчина, герой с другой стороны…

– Карстен говорил, а я, почти не слушая слов, наслаждаясь звуками его низкого, хорошо поставленного голоса, мысленно повторяла: «Ну дай же, дай мне повод…» Однако передо мной был опытный дипломат и вскоре я поняла: на то, что он допустит промах, можно не рассчитывать. Предложения корикийской стороны – да, я забыла упомянуть, что провинция Кхаттанам привлекала нас богатыми месторождениями нефти и газа, – были разумными, но абсолютно неприемлемыми для Матанга. Мы не собирались уступать Кхаттанам, какие бы формы сотрудничества нам не предлагали. Зачем платить за то, что можно получить бесплатно? Коренные жители мятежной провинции считали себя корикийцами, поклонялись своим древним богам, исполняли обряды, хранили традиции, несмотря на то, что после аннексии все это было запрещено. Никакие меры пресечения и устрашения корикийцев не останавливали. Это был гордый, воинственный народ, и Матангу приходилось тратить немало сил и средств, чтобы держать его в относительном повиновении. Но уступив нефтяные и газовые скважины, мы потеряли бы не только непосредственный доступ к природным ресурсам. Мы потеряли бы державный престиж.

Когда мне стало ясно, что заманить лорда Ройга в ловушку при помощи казуистики не удастся – среди моих советников имелись знатные крючкотворы, но и они потерпели неудачу, логика Карстена была подобна стальному лезвию, – а ему стало ясно, что Матанг непреклонен и кровопролития не избежать, обстановка в зале совета накалилась до предела. Наплевав на дипломатию, я спросила, глядя Карстену прямо в глаза, что он думает о только что состоявшихся переговорах.

«Очевидно, мой визит был несвоевременным, государыня, – ответил он, моментально уловив перемену. – При его планировании мне не приходило в голову учитывать фазы Луны».

Таким образом он давал мне понять, что считает мое решение не решением главы государства, а решением женщины. Вот и долгожданный повод. Мое упрямство (возможно, он назвал бы это политической недальновидностью) рассердило его, и он позволил себе меня укусить.

«Что вы имеете в виду, милорд?» – осведомилась я сладким, прямо-таки медовым голосом, в котором только полный идиот не распознал бы угрозу.

Карстен посмотрел в сторону. Угрозу он распознал, но не похоже, чтобы начал сожалеть об оскорблении моего величества.

Самым оскорбительным в его словах было то, что они попали в самую точку. В присутствии этого мужчины я могла быть только женщиной… я не могла быть главой государства. Проклятье! С каждой минутой я все больше и больше теряла контроль.

«Луна, ваше величество, – протянул Карстен, – по уверениям астрологов, необычайно коварное небесное тело. Его влияние на человеческий организм не до конца изучено, однако простые житейские наблюдения…»

После этих его слов в зале поднялся невообразимый шум и гам, и больше я уже ничего не слышала. Мои приближенные громко выражали свое возмущение и требовали извинений от корикийца. Его соратники встревоженно переглядывались, но хранили молчание. Лорд Ройг тоже умолк и теперь стоял в нарочито вызывающей позе, чуть расставив ноги и приподняв подбородок. В серых глазах не читалось ничего, кроме усталости и равнодушия. Для него разговор был окончен. Возможно, в мыслях он уже летел на своем вороном скакуне по тракту в сторону родной Корикии…

«Вы хотели сказать на женский организм, быть может? – вкрадчиво спросила я, поднимаясь с трона. – Его влияние на женский организм?..»

«Я сказал ровно то, что хотел сказать, ваше величество, – сухо отозвался глава делегации. – Все прочее – продукт вашего собственного ума».

«Ну вот, теперь я еще и сумасшедшая фантазерка».

Я спустилась со ступеней вниз.

Карстен сокрушенно покачал головой, словно убедившись в невозможности вести со мной осмысленный диалог. Лица стоящих за его спиной воинов были угрюмы. Их плохо скрытая враждебность окатывала меня, подобно волнам морским, с головы до ног.

Теперь нас разделяли три-четыре фута, не более.

«Я требую извинений, милорд».

Он коротко вздохнул и промолчал, как молчат терпеливые родители при виде капризов маленького ребенка. Я и сама понимала, что веду себя недостойно, но знала, что мои люди поддержат меня, предполагая хитроумный замысел. Так и случилось. Со всех сторон начали раздаваться крики «извинений! извинений!», «открой свою пасть и извинись, корикийская собака!», «он, видно, забыл среди корикийского беззакония, что за длинный язык всегда отвечает спина!»

Карстен посмотрел на члена Державной Думы, выкрикнувшего последнюю фразу.

«Ты правильно понял, фаворит, – глумливо осклабился тот, – сейчас же принеси извинения государыне или придется тебе сделать это под кнутом».

«Так вот как в Матанге чтят закон…» – пробормотал Карстен, намекая, конечно, на свою дипломатическую неприкосновенность.

«Ты оскорбил государыню!»

«С каких это пор упоминание о небесных телах считается оскорблением? Творец неба и земли наверняка хохочет до слез, слушая чиновников Матанга».

Я сделала еще шаг вперед. Как близко он стоял, о боги… всего лишь на расстоянии вытянутой руки! Эта близость отважного мужчины из вражеского стана сводила меня с ума. Карстен был прав насчет Луны. А я была полна решимости заставить его за эту правоту поплатиться. От него исходил очень тонкий, едва уловимый аромат здорового сильного самца и еще – дорогого табака. Головокружительный аромат. Возбуждающий.

«Вы отдаете себе отчет в том, что находитесь целиком в моей власти? И вы, и ваши люди. Войны все равно не избежать, сегодняшние переговоры это подтвердили, поэтому ценность ваших жизней, милорд, не очень велика».

Он молча взглянул на меня и отвернулся со скучающим выражением лица.

«Хотя, возможно, я ошибаюсь. Возможно, ваша отдельно взятая жизнь имеет ценность для правителя Брессала. – Я немного помедлила, давая ему время хорошенько обдумать услышанное. – Как вы думаете, милорд, Корикия продолжит оказывать военную и финансовую помощь провинции Кхаттанам, если вас удержат в Матанге в качестве заложника?»

«Моя отдельно взятая жизнь имеет ценность для правителя Брессала, ваше величество, – ответил он спокойно, – но будьте уверены, он не поддастся на шантаж».

«То есть он не изменит своих планов, даже если вам будут грозить пытки и смерь?»

«Совершенно верно».

«Откуда вы знаете?»

«Мы обсуждали это накануне моего отъезда в Матанг».

Это был поединок двух воль, и все это понимали. В зале стояла мертвая тишина, никто из присутствующих не смел ни кашлянуть, ни шелохнуться. Рискну ли я взять в заложники дипломата, прибывшего на переговоры, тем самым допустив грубое нарушение международного права и фактически объявив войну Корикии? Останется ли заложник на прежних позициях, в случае если к нему применят обещанные меры устрашения, не захочет ли воззвать к своему государю, вопреки существующей между ними договоренности? Худое смуглое лицо Карстена застыло, словно выточенное из темного камня. Но я заметила крошечные капельки пота на висках и на верхней губе.

Улыбнувшись ему холодной высокомерной улыбкой человека, на руках которого все козыри, я подала знак уже ожидающим его воинам из моей личной гвардии.

«Вы приказали взять под стражу главу иностранной делегации, ваше величество?» – тихо спросил Карстен, глядя на меня все так же, то есть, безо всякого выражения.

«Да, милорд. Надеюсь вы будете вести себя благоразумно и не окажете сопротивления. Кстати, у меня к вам вопрос. Я слышала, ваш монарх подумывает о назначении нового генерала армии. Кандидатура наверняка уже утверждена. Итак?»

Он молчал, разглядывая герб царского рода на золотой заколке, которой был застегнут мой плащ. В его позе и выражении глаз читалось невыразимое презрение – к моим поступкам?.. ко мне самой?.. – при этом он умудрялся не утратить обычного своего благородства. Воспитать подобное невозможно, оно от рождения либо есть, либо нет. Благородство. Передо мной стоял великолепный человеческий экземпляр, и на мгновение у меня мелькнула мысль, что если мне предстоит родить наследника престола, то я предпочту зачать именно от такого мужчины, как Карстен, сын Ройга.

«Вы собираетесь отвечать, милорд?»

Он посмотрел на вооруженных гвардейцев, которые приближались, готовые исполнить мой приказ, почти незаметно вздохнул и повернулся лицом к своим людям. К ним – лицом, ко мне – спиной. Неслыханная дерзость.

«Всем три шага назад».

«Но, господин мой…» – начал богатырь, стоящий прямо перед ним.

Короткий ежик светлых, выгоревших на солнце, волос, неровный шрам, пересекающий левую щеку, – этот мужчина был тоже очень хорош, но в нем не чувствовалось породы, он вышел из простецов.

«Отставить разговоры, – перебил его Карстен. – Выполняйте. Ты тоже, Алансар».

Они попятились, сумрачно глядя на обнаживших шпаги гвардейцев. Карстен же вновь обратил свой взор на меня.

«Я назову имя нового генерала армии, государыня, если вы здесь, при всех, дадите мне слово дочери Эрвига, что моим людям не будут чинить препятствий на обратном пути в Корикию».

Я вздрогнула. В зале поднялся ропот. Этот негодяй смел трепать имя моего отца! Но каков хитрец… Он знал, что такое слово я никогда не нарушу.

«Вы думаете, мы не найдем способ заставить вас говорить? – Не спуская с него глаз, я молча протянула руку, и один из гвардейцев, поняв что мне нужно, вложил в нее шпагу. – Безо всяких условий».

Улыбка лорда Ройга, чуть изогнувшая углы великолепно очерченных губ, подтвердила, что он видит меня насквозь. Рано или поздно я отпустила бы его людей, потому что казнить их было бы опрометчиво, мои собственные министры и советники первыми выразили бы протест, держать всех в плену – бессмысленно, для моих целей вполне хватало главы делегации, к тому же кто-то должен был рассказать правителю Брессалу как прошли переговоры. Имя нового генерала армии также рано или поздно стало бы известно. Игра. Мне хотелось поиграть с прославленным корикийцем, и теперь он об этом знал.

«Я так не думаю, ваше величество, – ответил он, игнорируя острие шпаги, нацеленное ему в левый глаз. – Я не знаю, найдете вы его или нет».

«Снимите вашу куртку, милорд», – почти шепотом велела я.

Он вопросительно приподнял брови.

«Вы не ослышались. Снимите, пожалуйста, куртку. Если не хотите, чтобы это сделал палач».

Без промедления он снял свою строгую черную куртку из плотной ткани, напоминающую камзол, и уронил на мраморные плиты пола. Белая рубашка из хлопка, застегнутая на маленькие серебряные пуговицы, изумительно шла к его лицу, подчеркивая загар. Раззадоренная его упрямством, я переместила острие шпаги и, целясь уже не в левый глаз, а под левую ключицу, повторила вопрос. Взгляд Карстена скользнул вдоль клинка. Губы сжались плотнее. Ответа не последовало.

Что ж, он сделал свой выбор. Одно движение руки – и граненый клинок вошел, прорвав тонкую ткань рубашки, в живую плоть. Карстен не шелохнулся. Каменная челюсть, ледяные глаза… Рубашка вокруг стальных острых граней вмиг пропиталась кровью. Я ожидала от членов делегации Корикии громких протестов, но их не последовало. Они подчинялись своему лидеру беспрекословно.

Надавив на эфес, я вонзила острие клинка чуть глубже. Веки Карстена дрогнули, он ненадолго прикрыл глаза, потом открыл и уставился на меня. Самообладание этого человека поражало воображение.

«Я назову его имя, государыня, – повторил он звучным своим, чуть охрипшим голосом, – если вы здесь, при всех, дадите мне слово дочери Эрвига, что моим людям не будут чинить препятствий на обратном пути в Корикию».

«Вашим людям не будут чинить препятствий на обратном пути в Корикию, – отчеканила я. – Слово дочери Эрвига!»

И резко выдернула клинок, заставив Карстена пошатнуться. Один из гвардейцев поддержал его под локоть, вероятно, из уважения к мужеству врага. Карстен перевел дыхание. Теперь пот струился градом по его лицу, капая на рубашку.

«Новым генералом армии станет Осмонд, сын Дрема».

«Передайте Дареку, что я приказала разместить лорда Ройга в Северной Башне, – выдержав паузу, обратилась я к обступившим нас гвардейцам. – И пригласить к нему лекаря».

«Будет исполнено, ваше величество».

«Алансар, – возвысил голос Карстен, – ты теперь старший. Верни этих доблестных воинов государю и передай ему мой низкий поклон».

Корикийцам вручили оружие и, отсалютовав своему плененному лидеру, они покинули собрание.

«Я буду очень признателен вашему величеству, – тихо проговорил пленник, глядя мне в глаза, – за кувшин простой воды».

«Не заставляйте меня гневаться, милорд, и вам будут своевременно подавать и пищу, и вино, и воду».

Итак, Карстен, сын Ройга, угодил в капкан, который приготовила для него Авелин, дочь Эрвига.

Алина умолкла. Повернув голову, Константин смотрел на нее горящими в полумраке глазами. Она слышала его учащенное дыхание.

– Что?

– У меня нет слов. Ты расскажешь мне, что было дальше?

– Что было дальше? Или что будет дальше?

– Что будет… да, ты права. – Перекатившись на бок, он обнял ее и привлек к себе. – Я хочу познакомиться с Авелин, дочерью Эрвига, поближе. Я хочу победить или умереть.

6

Еще три винодельни. Еще один ресторан. Сегодняшняя жара настолько измотала россиян, что после работы они засиделись в обеденном зале, где – в отличие от всех предыдущих ресторанов, которые они успели посетить за эти дни, – работал кондиционер. С греческой стороны при них остался только Янис. Поскольку перевод с греческого на русский уже не требовался – все присутствующие говорили по-английски, – Никос уехал с Георгиосом и Леонидасом. Тарелки из-под салатов и горячего были уже убраны, на длинном столе, накрытом белоснежной скатерью, стояли бокалы, в которые по мере убывания подливалось белое сухое из Флорины, мелкие квадратные блюда с засахаренными фруктами и пепельницы, заполненные окурками почти до краев. Все разговоры, как обычно, вращались вокруг вина и винограда, пока Ольга, уже изрядно захмелевшая, не рассказала историю про свою школьную подругу, которая с детства имела проблемы со слухом, после родов полностью оглохла, а ее муж, видя такое дело, в течение года нашел себе другую, молодую и здоровую.

– Вначале стеснялся появляться с женой на людях. А когда появлялся, без конца оправдывался, мол, она не всегда такая была, осложнение после родов, не обращайте внимания. Потом начал вечерами пропадать, домой приходил уже заполночь, только чтобы переночевать… И наконец заявил: «Все, дорогая, развод!»

К столу подошел официант. Вопросительно посмотрел на Константина. Так бывало почти всегда – официанты, бармены, сотрудники отеля, другие работники сферы обслуживания выбирали именно Константина, чтобы обратиться к нему, даже несмотря на присутствие своих соотечественников. Алина долго гадала почему и в конце концов задала вопрос Ростиславу. «Ничего удивительного, – усмехнувшись, ответил тот. – Костик у нас – ходячая харизма».

Константин попросил кофе для всех и пачку сигарет для себя лично. Харизма, вот оно что. Глядя, как он сидит в привычной своей, грациозно-расслабленной позе, положив ногу на ногу, левую руку перевесив через спинку стула, в правой держа бокал с оставшимся на дне глотком вина, Алина страдала от невозможности прямо сейчас запустить пальцы в его темные волосы, сжать, потянуть… потом спуститься к плечам… быстрым движением обрисовать рельеф мускулов и вонзить ногти в бронзовую от загара кожу… Стоп! Стоп! Что за мысли во время обеда? Ваше время – ночь. Нарушители священной заповеди «никаких романов на работе». Ловцы запретных желаний.

За всеми этими переживаниями она пропустила приличный кусок дискуссии. Кажется, Виктор только что спел песню в защиту мужчин.

Ольга раздраженно передернула плечами.

– Мне трудно представить, что человек из хорошего и порядочного вдруг превратился в сволочь последнюю. Он либо был дурным, либо сам себя не знал, не мог сказать наверняка, как поведет себя в критической ситуации.

– Нет людей хороших и дурных, – сказал Константин. – Есть хорошие и дурные поступки. С точки зрения социума или отдельных индивидов. Причем оценки эти далеко не всегда совпадают.

– Ты имеешь в виду…

– Каждый человек способен на абсолютно любой поступок. Мы можем лишь предполагать, но не знать наверняка. Потому и смотрим на дела.

– Но ведь дела, поступки…

Он кивнул.

– Многие поступки мы оцениваем как хорошие или дурные в зависимости от того, насколько поведение совершающего их человека соответствует нашим ожиданиям, действует ли он в наших интересах или наоборот.

– Это, извиняюсь, черт знает что! – возмутилась Ольга. – И как жить? Кому доверять? На кого положиться?

– Доверие – это всегда риск, – заметил Константин.

– Должны же быть какие-то, ну…

– Этические ориентиры?

– Правила человеческого общежития…

– Ты сказал «многие», – вмешалась Алина, – многие поступки, не все.

– Да. К вопросу об этических ориентирах. С правилами человеческого общежития их путать не надо… В истории, которую ты рассказала, речь идет о банальном предательстве. – Он исподлобья взглянул на Ольгу и распечатал прибывшую вместе с кофе и мороженым пачку сигарет. – Знаешь, что такое предательство? Нарушение слова, клятвы, обещания – любого взятого на себя добровольно обязательства – без ведома и согласия другой заинтересованной стороны. С последующим отказом компенсировать так или иначе вред, причиненный партнеру. Кто угодно может отколоть такой номер. Скажу больше, если немного подумать и не врать себе, каждый из нас, здесь присутствующих, наверняка вспомнит пару-тройку собственных поступков, попадающих под это определение.

– Не слишком ли ты скор на расправу? – зевнул Виктор, всем видом демонстрируя несогласие с такой принципиальной позицией. – Прикинь, мужик живет с женщиной, вдруг она становится беременна, девять месяцев выедает ему мозг, а после родов еще и глохнет. Капец! Он со всех сторон виноват. Ведь это его ребенок вылупился так неудачно, что изувечил бедняжку? Жена теперь инвалид, общение с ней затруднено. Родственники с ее стороны мужика ненавидят, родственники с его стороны – жалеют. Перед коллегами и приятелями неудобно. Как долго сохранится в таких условиях любовь-морковь? Даже самая неземная. – Он увидел глаза Ольги и Алины и кашлянул. – Это я к чему. Вы тут все ополчились на мужа, а ему было каково? Об этом кто-нибудь подумал?

– Каково ему, – улыбнулся Константин, – это совершенно не важно. Во время церемонии бракосочетания мужчина и женщина в присутствии свидетелей обещают друг другу быть вместе «в радости и печали, в богатстве и бедности, в болезни и здравии». В нашем случае налицо факт нарушения данного обещания. Вот и все.

– Его можно понять, – вставил свой комментарий очнувшийся от пьяной дремы Ростислав.

Константин протянул руку, взял ополовиненную бутылку и подлил вина ему и себе.

– Всех можно понять, Слава. Военным преступникам, наверное, тоже было несладко. Многих мучила совесть, они страдали, переживали и все такое. Их что, следует простить и оправдать? Предательство остается предательством и преступление остается преступлением, несмотря на то, что совершивший его человек испытывал физический или психологический дискомфорт.

Тот отсалютовал Константину бокалом.

– Жизнь вообще непростая штука. Будем здоровы!

Мороженое оказалось чересчур жирным. Алина отдала свою порцию Константину, и все добродушно заулыбались, как будто стали свидетелями нежностей между молодоженами. Но Константин оказался на высоте. Невозмутимо съел все мороженое, которое ему досталось, произнес короткую речь во славу выпитого вина и объявил, что обед окончен. Когда вся компания подошла к машине, Янис открыл перед ним дверь.

Следующий день был как две капли воды похож на предыдущий, при этом тянулся и тянулся невыносимым кошмаром, так что уже в девять вечера она мечтала о глубоком сне, а вовсе не о страстном сексе, к которому склоняла ее харизматичная личность. Может, все закончится быстрее, если уступить?.. Но не тут-то было. Ее пощадили только тогда, когда она сама запросила пощады – так скорбно и жалобно, что насильник чуть не прослезился.

Лежа с ним рядом на измятой простыни и затягиваясь от одной сигареты, Алина чувствовала, что никогда еще не была так счастлива.

– Где твой браслет? – вдруг спросил Константин.

Алина машинально схватилась за правое запястье.

– Черт. – В груди образовалась неприятная пустота. – Ты давно заметил?

– Перед обедом. Хотел еще тогда сказать, но Славка меня отвлек. А потом я забыл.

– Черт, – повторила она, чувствуя, что вот-вот разревется, – я так любила этот браслет.

– Я подарю тебе новый браслет, Аля, не расстраивайся.

– Спасибо, Костя, но все равно жаль. Я купила его в одной из маленьких ювелирных лавочек Плаки в Афинах. И он был такой один. Авторская работа. К тому же терять золото – плохая примета. Не могу сказать, что я в это очень верю… – Она вздохнула и беспомощно посмотрела на него. – Как думаешь, его не удастся найти?

– Может, и удастся. Мы были сегодня в трех местах: в поместье Хрисохоу, в поместье Карида и на винном заводе Цафтариса. Вспомни, когда и где ты последний раз видела браслет на своей руке.

Алина задумалась.

– Когда мы осматривали музей семьи Хрисохоу, он еще был. Я увидела свое отражение в витрине и подумала…

– Фотографии, – перебил Константин. – Давай посмотрим сегодняшние фотографии.

– Точно!

Следующие двадцать минут они сидели рядышком на кровати, как школьники, и увлеченно разглядывали все, что Константин нащелкал за день камерой, встроенной в смартфон. С превеликим удовольствием, к которому подмешивалось некоторое смущение, Алина смотрела на экран и видела себя… глазами сидящего рядом мужчины. Да, он говорил ей всякие приятные вещи, что свидетельствовало о неравнодушии. Он занимался с ней сексом. Конечно. Но степень его неравнодушия, если можно так выразиться, она оценила только сейчас.

Вот как ему удается выбрать такой ракурс, остановить такое мгновение, что девушка в кадре, независимо от того, чем она занята, выглядит ослепительной красавицей? И если это не любовь, то что тогда любовь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

АСК Аминдео – Ассоциация сельскохозяйственных кооперативов региона Аминдео.

Вернуться

2

Таинство воссоединения (лат.). Дракон, обнимающий женщину в могиле, два сражающихся зверя и царь, растворяющийся в воде – символы конъюнкции.

Вернуться