Ольга Баскова
Медальон Таньки-пулеметчицы

© Баскова О., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Глава 1

1921 год, Смоленская область, деревня Малая Волховка

Евдокия задула свечу, уже изрядно оплывшую и напоминавшую бесформенный снежный ком, сняла серенькое льняное платье, местами заштопанное толстыми серыми нитками, и быстро надела через голову когда-то белую, а теперь застиранную, неопределённого цвета ночную рубашку, искоса взглянув на кровать. Муж Марк, подложив руку под голову, спокойно смотрел на нее, и ее сердце забилось, будто птица в силках. «Должна сказать, – мелькнуло в голове. – Сегодня, сейчас. И будь что будет».

Она немного помедлила, прежде чем лечь в постель, вынула острую шпильку из густых темно-русых волос, и они тяжелым водопадом упали на плечи.

– Шо возисся? – раздался голос мужа. – Словно яка королевна прихорашивается.

– Иду, – покорно ответила она и присела на краешек кровати. Его мозолистая ладонь, нырнув под ее рубашку, прошлась по спине.

– Марк, не надо, – прошептала Евдокия и дернулась. Муж приподнялся на постели:

– Шо? Шо табе не так?

– Тяжелая я, – выдохнула женщина, смело взглянув в его серые глаза. – Другэй месяц уж. Боюсь, ребятеночку зло причиним.

Марк с силой схватил ее за руку, оставляя синяки на нежной коже.

– Тяжелая? Да ты в своем уме? Ртов у нас шестеро, куды ище одного? Шоб завтра избавилась. К Андреевне ступай, поможет.

Евдокия тряхнула головой:

– Шоб я свое родное дите? Ни в жизни.

– Дрянь ты. – Муж снова опустился на подушку. – Тока о себе думаешь. Ты будешь брюхо греть, а я? У колхозе ишачить? Не всегда исть шо, как жить будем?

– Проживем, – уверенно сказала она. – А дите убивать не буду.

– Ну-ну. – Мужчина обиженно засопел и отвернулся к стене. – Поглядим.

– Поглядим, Марк. Спи.

Он еще долго ворочался, прежде чем захрапеть, а бедняжка до утра не сомкнула глаз. Да, конечно, муж прав, им придется тяжело. В колхозе жизнь нелегкая, огород еле дает пропитание. Как обуть, одеть и накормить семь голодных ртов?

– Ниче, – решила Евдокия. – Руки есть – не пропадем.

Глава 2

Смоленская область. Малая Волховка

Дав себе слово, бедная женщина больше не знала покоя. Стараясь не отставать от мужа, который, что ни день, набрасывался на нее с попреками, она работала как вол в поле и в огороде, не позволяя себе расслабиться хотя бы на минуту. В тот хмурый августовский день, убирая сено, она почувствовала схватки и прилегла под телегой. Соседка Мария, высокая, дородная, с коричневым от загара лицом, прорезанным белыми морщинками, присела рядом:

– Начинается? Рано вродя.

– Начинается, Маша, – призналась роженица. – Шо делать, если дите из чрева просится?

Соседка оглянулась в поисках Марка:

– Мужика тваво позвать? Ен до дома тебе довезет.

Евдокия замотала головой:

– Нет, сама доеду. Ты, милая, Андреевну предупреди. – Она погладила огромный живот. – Чувствую, ребятеночек тяжело пойдет. Помощь нужна. Ох, мамочки, больно! – вдруг закричала бедняжка и с трудом забралась на скрипучую разбитую телегу. – Беги, Маша, беги, милая. Ой-ой-ой…

Слегка ударив худющую гнедую с молочным пятном на лбу лошадь кнутом, она откинулась на сено. Ребенок, казалось, раздирал внутренности, по ногам струилась горячая жидкость.

– Ой, мамочки! – Евдокия взглянула на небо, словно ища поддержки у давно умершей матери. – Ой, мамочка, помоги!

Пегая кляча неторопливо ступала по утоптанной копытами и сапогами тропинке, еле перебирая тощими ногами. Над ее костлявым крупом роились бормочущие оводы. У Евдокии не было сил отогнать их хворостиной. Она до крови кусала пухлые розовые губы и сжимала кулаки так, что ногти врезались в кожу. Когда старая скрипучая телега остановилась у почерневшей от времени избы с покосившейся крышей, женщина заметила бегущих к ней Марию и местную повитуху, бабку Андреевну.

– Давай, родимая. – Бабы помогли ей слезть и под руки повели в дом. Сгорбленная повитуха, сверкая глазами из-под нависших седых бровей, приговаривала:

– Кричи, милая.

С помощью Марии она уложила роженицу на кровать. Выпученные голубые глаза Евдокии казались безумными. Рот раскрылся в беззвучном крике, розовел кончик языка, окаймленный молочным налетом. Из искусанной пухлой нижней губы бусинками сочилась кровь.

– Воды нагрей, быстрее! – буркнула Андреевна и погладила дрожавшую руку Евдокии. – Терпи, бабонька, терпи, сейчас робеночку поможем.

Она разложила на ветхой скамье чистые полотенца.

– Тужься, милая.

Почти ослепшая от невыносимой боли, Евдокия закричала.

– Вот, милая, – подбадривала ее старуха. – Сейчас твово младенчика примем.

На крик прибежала Мария и носилась возле кровати, как потерявшая след собачонка.

– Скоро водичка… – прошептала она, глядя на исказившееся лицо соседки. Бабка вздохнула:

– Не идет ребятеночек. Не хочет в наш мир. Ох, тяжко придется, только бы дитятко не сгубили. – Грубыми коричневыми руками в старческих пятнах она поглаживала огромный живот. – Ну, давай, родимая, тужься сильнее.

Евдокия кричала и тужилась, обливаясь потом, думая про себя, что это самые тяжелые роды в ее жизни и что, наверное, она не переживет. Господи, ну почему этот ребенок идет так трудно? Пятеро до этого просто выскользнули из утробы, один даже в поле во время косьбы.

– Тужься! – уже орала Андреевна, вытирая с покрасневшего лба крупные капли. – Тужься!

Бедняжке казалось, что голос повитухи доносился издалека, чуть ли не с неба. Может быть, она уже там, у Боженьки?

Когда старуха с облегчением вымолвила: «Головка показалась…», Евдокия решила, что прошла целая вечность. Женщина, будто вернувшись на землю, собрала последние силы и вытолкнула плод. Она не видела ребенка, лишь слышала, как Андреевна ударила его по попке. Вместо крика раздалось какое-то кошачье мяуканье.

– Девочка, – промолвила повитуха. – Слабенькая. Ишь, силенок нету кричать. Ну да ничего. Ты ее выходишь.

– Я ее выхожу, – пообещала Евдокия. – Обязательно.

– Верно, милая. – Вместе с Марией повитуха сполоснула от крови тельце ребенка, туго запеленала и протянула Евдокии: – Держи, милая. Теперича сама…

Осторожно, словно дорогую вещь, ослабевшая женщина взяла так тяжело ей доставшееся дитя и прижала к груди. На сморщенном личике девочки отразились все страдания, которые пришлось вытерпеть ее матери.

– Последыш мой, – ласково произнесла женщина. – Любимая.

– Чай, Марк обрадуется, – заключила Андреевна. – Девка вырастет и по хозяйству поможет.

Роженица лишь вздохнула. Она как огня боялась прихода мужа, зная, что в гневе Марк бывал очень жестоким, и часто его крепкий кулак опускался как на ее спину, так и на хрупкие спины детей. Вспомнив его слова о будущем дочери, она еще крепче прижала к себе ребенка. «Как бы не извел, – мелькнуло в голове. – Ничо, не дам. Скорее сама под кулак голову подставлю. Пусть убивает, изверг, а дите не трогает».

Мария и Андреевна еще немного посидели с ней и стали собираться.

– Катька у Маховых должна родить, – пояснила повитуха, отвечая на просьбы роженицы побыть с ней еще немного до прихода хозяина в надежде, что, может быть, убедят его, что дети – в радость. – Поди, ищут меня. Завтра навещу тебя, Дуняша. Береги девочку.

– И я завтра забегу, – пообещала Мария. – Курочку мы зарезали, я супчика тебе принесу. Будешь супчик-то?

– Спасибо, – выдохнула Евдокия и повернулась на бок. Когда за женщинами захлопнулась калитка, она стала взволнованно прислушиваться к каждому шороху. Тяжелую поступь Марка женщина не спутала бы ни с чем. Наверное, так ступают медведи – хозяева тайги: грузно, но уверенно. И точно, он влетел в избу вскоре после ухода соседки и повитухи и, отшвырнув среднего сына Ивана, щуплого подростка с узким лицом и испуганными серыми с крапинками глазами, направился к постели жены.

– Все-таки разродилась…

– Ты думал – умру… – Искусанные почерневшие губы с запекшейся каплей крови исказила слабая улыбка. – Да вот не вышло. Девка у нас.

Он со злостью сплюнул прямо на пол.

– А по мне, что девка, что парень – все одно: щенок, дармоед.

– Так о своем дитя? – Голубые глаза Евдокии потемнели, она оскалилась, готовая, как волчица, защищать свою кровиночку. Мужчина сжал кулаки. Он редко видел непокорность со стороны жены, это удивляло, пугало и раздражало его.

– Убил бы…

– Убивай, – смело сказала Евдокия. – А дите в обиду не дам.

Она закрыла ребенка рукой. Марк двинулся к ней.

– Папа! – Старший сын, двенадцатилетний Игнат, словно почувствовав неладное, вбежал в избу и бросился к отцу. – Папа, не трожь мамку!

Хозяин скривился:

– Да не собирался. – Он хмуро взглянул на новорожденную, усмехнулся при виде ее сморщенного личика: – Хилая… Все равно подохнет…

– Не позволю, – прошептала женщина и коснулась губами горячей щеки дочери. – Не позволю. Выхожу.

Тяжело ступая, Марк направился к двери. В каждом его движении чувствовалась брезгливость и ненависть. Ненависть ко всему – к жене, только родившемуся ребенку и к самой жизни, схватившей за горло стальными тисками и не дававшей опомниться, выдохнуть, расправить плечи. Ну почему, почему ему суждено тащить огромную семью, похоже, до конца дней своих? Сколько воды утечет, прежде чем все они встанут на ноги? Он больше не может, не хочет, да, не хочет, пусть живут, как желают…. Только на него не рассчитывают. Какого черта Дунька рожала, кто ее просил?

– Куда? – выдохнула Евдокия дрожащим голосом. От напряжения на шее вздулись и зловеще засинели на белой коже вены. Но он ничего не ответил, лишь хлопнул дверью так, что зазвенели стекла. Евдокия вздрогнула и зажмурилась. Мальчики подошли к ней:

– Мама, не бойся. Мы защитим вас.

Дрожавшие руки обняли детей:

– Милые мои!

– Хорошенькая, – заметил Игнат, поглядев на сестренку. – Как кликать будем?

– Татьяна, – твердо сказала женщина.

– Таня, – проговорил Иван. – Танька… – Он, видимо, хотел подобрать ей прозвище, но не смог.

– Танечка, – еле слышно произнесла Евдокия и почувствовала, как горячие слезы потекли по впалым щекам. Женщина понимала, что ее более-менее благополучному житью, если его так можно было назвать, пришел конец. Марк не успокоится. Нужно все время быть начеку и следить за ребенком, иначе может случиться беда.

Глава 3

Лесогорск, наши дни

Виталий Рубанов сидел в своем кабинете, уныло глядя на экран компьютера. Вот уже три года он работал журналистом в редакции ведущей газеты «Вести» маленького городка, затерянного в северных лесах, и мечтал о статье, которая прославила бы его на всю Россию. Впрочем, парень прекрасно понимал: в этом провинциальном городишке сенсаций просто не бывает. Три года он писал о прохудившихся канализационных трубах, об утечке газа, о бытовых ссорах между выпившими соседями, о зиме, пришедшей раньше, чем положено, и о неготовых к ней коммунальных службах. Такая писанина надоела ему до чертиков, набила оскомину, и Виталий подумывал о переезде если не в столицу, то в какой-нибудь другой мегаполис. Посоветовавшись с матерью, он решил написать дяде в Санкт-Петербург и неделю назад отправил письмо, пока еще не получив ответа. Впрочем, его можно было и не дождаться: вряд ли дядя захотел бы поселить его в своей двухкомнатной квартире, где кроме него и пожилой жены обитали еще дочь с мужем и семилетняя внучка. Запустив пятерню в густые темные волосы, зачесанные назад и оголявшие высокий гладкий лоб, Виталий стал забивать в поисковик «Снять квартиру в Санкт-Петербурге дешево», и за этим занятием его застала коллега Аллочка – рыженькая, маленькая, полная, с короткими ручками и ножками, давно симпатизировавшая ему, но так и не добившаяся взаимности.

– Чем занят? – деловито осведомилась она, не поздоровавшись. – Судя по выражению твоего лица, чем-то безумно скучным.

– Сказать тебе честно? – Виталий посмотрел в ее глаза цвета неба. – Думаю, как побыстрее свалить отсюда. Все достало: и работа, и этот городишко, и…

– И твои коллеги, – усмехнулась девушка, тряхнув рыжими волнистыми волосами. – Что ж, я тебя понимаю. Куда думаешь податься?

– Хотел в Питер, – отозвался Виталий неохотно. – Вот уже неделю жду ответа от родного дяди.

Алла улыбнулась и уселась на стол, болтая толстыми ножками.

– Думаешь, ответит? Вряд ли, мой дорогой. Кому охота принимать у себя бедного родственника?

– Почему это бедного? – удивился парень.

– Да потому что ты планируешь явиться к нему на неопределенное время, не имея работы, – констатировала она. – Когда встанешь на ноги – никто не знает. Согласись, в Питере нашей братии воз и маленькая тележка. И все мечтают писать о бомонде, чтобы прорваться в светское общество. Теперь подумай, кому это удалось и есть ли у тебя шансы.

– Да не хочу я писать о бомонде, – отмахнулся Виталий, ударив по столу. – Но здесь, в Лесогорске, вообще писать не о чем. Достала проклятая бытовуха.

– В Северной столице будешь заниматься тем же, – безапелляционно заявила коллега и спрыгнула со стола, потянув за собой несколько листков бумаги. – Впрочем, бог с тобой. Я побежала. Меня, в отличие от тебя, все устраивает. Работа непыльная, неутомительная. Два репортажа в неделю – не бей лежачего. Есть время и для личной жизни. – Девушка покраснела.

– С чем тебя и поздравляю, – буркнул он и вздрогнул, услышав стук. – Кто там еще?

Дверь медленно отворилась, и в кабинет вошел главный редактор, Борис Юрьевич Симаков – высокий седоватый мужчина лет пятидесяти. Молодые журналисты, не сговариваясь, застыли по стойке «смирно».

– Вольно, – скомандовал редактор, усмехнувшись в седые густые, как у командарма Буденного, усы. – Виталя, хорошо, что я тебя застал. Телефон почему не берешь? Лилю я отправил по делам, хотел сам тебя вызвать, а ты недоступен.

Лилей звали его секретаршу. Она была хорошенькая, белокурая, чем-то напоминала куклу Барби, впрочем, была довольно неглупая. По редакции ходили слухи об их романтических отношениях и о том, что Симаков никогда не разведется со своей благоверной – толстой, круглолицей Анной Николаевной, державшей его в ежовых рукавицах, которую в редакции за глаза называли Солохой. Эта дама владела двумя маникюрными салонами, что было довольно неплохо для маленького городка. Болтали, что она спонсировала детище мужа, когда местные власти отказывали в финансировании, и это связывало супругов больше, чем любовь и страсть.

– У меня к тебе дело. – Борис Юрьевич степенно присел на стул. – На Ленинградской опять нет воды. Надо разобраться, когда закончится соседняя стройка. Помнишь, они давали обещание не отключать воду, – он довольно потер жилистые руки. – Поговори со строителями и дай хозяину как следует. Не мне тебя учить – ты это прекрасно делаешь.

Виталий улыбнулся и, порывшись в ворохе бумаг на столе, выудил одну и торжественно протянул ее шефу:

– Это заявление об уходе, Борис Юрьевич. Я у вас больше не работаю.

Симаков даже не шевельнулся, чтобы взять заявление. На его смуглом остроносом лице застыло удивление.

– Что ты сказал?

– Только то, что я больше не хочу здесь работать, – повторил Виталий. – Я устал от канализационных стоков, сбежавших деревенских девушек и бытовых ссор. В этом городишке для меня никогда не найдется ничего интересного. Жизнь здесь давно застыла. Кому-то это нравится, но я не из их числа.

Борис Юрьевич нервно потер переносицу.

– Значит, ты уходишь, потому что тебе скучно?

Виталий кивнул:

– Вы меня правильно поняли.

Он по-прежнему держал в руках заявление, но шеф делал вид, что не замечает протянутого листка.

– А если бы я нашел для тебя интересное дело, ты бы остался?

Журналист расхохотался, показав ровные белые зубы. Аллочка, забившаяся в уголок и сидевшая как мышка, тоже усмехнулась.

– Помилуйте, Борис Юрьевич, какое дело? Неужели в наш город приедет звезда эстрады? Кстати, а почему они сюда не приезжают?

– Этого я не знаю, – буркнул Симаков. – И, честно говоря, о звездах эстрады нам известно больше, чем хотелось бы. Я собирался предложить тебе работу другого рода. Если интересно, пойдем ко мне в кабинет.

– Говорите здесь, я уже ухожу. – Аллочка выпорхнула так же неслышно, как и появилась. Борис Юрьевич наклонился вперед:

– Не буду ходить вокруг да около, Виталий. Скажи, ты бы взялся за статью о человеке, расстрелявшем саму Татьяну Маркову, знаменитую Таньку-пулеметчицу? Слышал о ней?

– А кто не слышал? – удивился Рубанов. – Она – одна из трех женщин, казненных в СССР. В то время женщин не расстреливали, и это само по себе стало громким делом.

– Верно, – слегка кивнул Борис Юрьевич, и седая прядь упала на смуглый лоб. – Недавно я узнал, что человек, пустивший ей пулю в затылок, жив и, что интересно, находится недалеко от нас. По трассе в Архангельск есть небольшая деревушка. Василий Петрович Пахомов, так его зовут, получив в наследство от родителей домик в тех краях, перебрался туда на постоянное место жительства еще в девяностых.

– Старички любят жить в деревенской глуши, – заметил Виталий, по привычке запустив пятерню в густые черные волосы. Симаков покачал головой, прищурив зеленые глаза:

– Ты неправ. Во-первых, он не старик. В семьдесят восьмом ему было всего двадцать два. Чемпион области по стрельбе, поэтому из армии его направили в тюрьму, где ему поручили ответственную работу. Правда, он недолго на ней оставался. Разыгралась астма, получил инвалидность, потрудился на заводе охранником, а потом махнул с женой в наши края, в деревню Березки. Сын с семьей в Питере, иногда приезжает проведать. Кажется, он неплохо упакован, и старику, как ты его назвал, не приходится бедствовать. Что еще? – Он щелкнул длинными пальцами с коротко стриженными ногтями. – Совсем забыл. Жена у него вот уже третий год лежачая. После второго инсульта не двигается и не разговаривает. Он нянчится с ней, как с ребенком, никуда не выходит и, по моим сведениям, будет рад гостям. В общем, как ты понимаешь, мы должны взять у него интервью, и я поручаю это тебе, – торжественно закончил редактор. – Скажешь, неинтересное дело?

Виталий моргнул и улыбнулся:

– Вообще-то интересное. Вы уверены, что он захочет вспоминать «преданья старины глубокой»?

– Захочет, – заверил его Симаков. – Впрочем, что тебе мешает поехать и проверить? Наш городишко тебе осточертел – это видно по всему. Ну, давай, иди домой да собирайся в дорогу.

Молодой журналист сверкнул черными глазами:

– Если мне удастся его раскрутить, интервью получится интересное.

– И продажи газеты вырастут, – поддакнул начальник и вздохнул. – Ой, Виталя, Виталя, если бы ты знал, какая это головная боль! Если бы не моя Анечка, «Вести» приказали бы долго жить. Мэр давно не хочет выделять деньги на убыточный, как он выразился, проект. Конечно, он не помнит то время, когда эту газету выписывали все жители нашего городка. И, конечно, он не понимает, что сейчас для многих подписка – дорогое удовольствие. Спасибо хоть покупают – это позволяет держаться на плаву. – Он подошел к Виталию и сжал его широкое плечо. – Эх, мальчик, какую я рекламу забацаю! Снова у Аньки клянчить придется – ну да ничего. Весь тираж за день раскупят – увидишь.

– Так я пойду? – поинтересовался Виталий, поднимаясь. – Сами сказали – собираться надо.

– Иди, иди. – Симаков его уже не замечал. Если главный редактор начинал о чем-то мечтать, он забывал обо всем на свете. Рубанов понимал – сейчас Борис Юрьевич мысленно купается в лучах славы, и от этого его может оторвать только звонок жены.

Глава 4

Смоленская область, деревня Малая Волховка

Очень скоро Евдокия убедилась, что все ее предчувствия и опасения не напрасны. С рождением нежеланной дочери Марк отдалился от семьи, постелил себе в сенях, рано уходил и поздно возвращался, почти не общаясь с женой, безуспешно пытавшейся лаской и терпением пробудить в нем отцовские чувства. Однако их не было. А через полгода муж просто не вернулся с колхозной работы. Больше Евдокия никогда его не видела. Какое-то шестое чувство подсказывало, что ее муж никогда не возвратится в родной дом, и она, постаравшись отогнать от себя все страхи (а им было откуда взяться, шутка ли – шестеро детей оставались на ней, младшая – совсем кроха), принялась за самую тяжелую работу в колхозе. Трое старших сыновей помогали ей, как могли. Наверное, во многом благодаря им она выходила болезненную девочку, которая встала на ножки только в два года и долгое время ходила, качаясь, как былинка от ветра. Мать старалась припрятать для нее все самое вкусное, спала с ней холодными зимними ночами, согревая своим тощим телом, и Танечка, как называла ее Евдокия, слабенькая, маленькая, но очень упорная, делала успехи. Но в семь лет мать не пустила ее в школу.

– Зимой итить трудно по сугробам, – пояснила она Марии. – Хворать будет. Боюсь я за нее.

Татьяна отправилась учиться только в восемь. Молодая белокурая учительница Анна Ивановна с удивлением посмотрела на худую малышку.

– Годков-то ей сколько? – поинтересовалась она у матери. – Не рановато в школу?

– Девятый пошел… – отозвалась та.

– Девятый? – Анна Ивановна удивленно вскинула тонкие брови. – А кажется, не больше пяти. Я думала, мамаша, вы ее раньше срока привели.

Евдокия покачала головой:

– Нет. И так год пропустили.

– Ну хорошо. – Учительница взяла маленькую ладошку, сразу растворившуюся в ее широкой руке. – Пойдем. Как тебя зовут?

Таня молчала. Ее большие серые глаза смотрели в пол.

– Татьяна она, – подсказала мать.

– Танечка. – Анна Ивановна будто знала, как зовут девочку в родном доме. – Пойдем со мной, Танечка.

Ребенок доверчиво зашагал рядом, стараясь не отстать от учительницы. Она привела девочку в небольшую классную комнату с десятью партами и усадила за первую. Вскоре стали собираться другие первоклассники. Все они были знакомы девочке, и наблюдательный глаз Тани отмечал каждого: вот это Петька, сын хромого дяди Егора, это Даша, дочь рыжеволосой веснушчатой тетки Павлины… А это Сашка, их неугомонный сосед, маленький ростом, чуть выше ее, но страшный драчун и непоседа. Анна Ивановна почему-то попросила его сесть рядом с Таней. Он не возражал. Когда прозвенел звонок, отрывисто, будто утренние крики петуха, Анна Ивановна проверила, как лежат на партах тетради и ручки, и, улыбнувшись, сказала:

– Ну что, дорогие мои, давайте познакомимся? Сейчас каждый по очереди встанет и назовет свои имя и фамилию. Начнем с меня. Я буду учить вас три года, и зовут меня Анна Ивановна Злотарева.

– Анна Ивановна Злотарева, – хором повторили дети, хотя молодая женщина об этом их не просила.

Молодая женщина рассмеялась так радостно, что на лицах учеников появились улыбки.

– Теперь вы.

Дети вставали и гордо, словно им поручили очень важное дело, выкрикивали имя и фамилию порой очень громко, а учительница продолжала улыбаться и хвалить:

– Ну какие молодцы!

Сосед Татьяны, Сашка, даже покраснел, старательно выговаривая фамилию, а к полному имени добавил отчество:

– Александр Ефимович.

– Молодец, Александр Ефимович. – Учительница пригладила его белесые вихры и посмотрела на Таню. Малышка продолжала сидеть, глядя на нее огромными голубыми глазами.

– Танечка, мы тебя ждем.

Первоклассница не шелохнулась. Анна Ивановна, видя, как побледнело худенькое личико, а в серых глазах застыли слезы, поняла, что ей трудно выговаривать такие слова, и подбодрила:

– Давай, Танечка.

Девочка медленно поднялась, обвела одноклассников серьезным взглядом, но ничего не сказала. Тонкие губы чуть подергивались. Учительница положила руку на ее плечико:

– Ну же, Танечка, давай.

Но девочка продолжала молчать, и тогда на помощь ей пришел вихрастый сосед:

– Пусть молчит, мы и так знаем, – фыркнул он. – Это Танька Маркова, дочь дяди Марка и тетки Евдокии. А еще у них есть поросенок.

– Значит, Татьяна Маркова, – улыбаясь, повторила Анна Ивановна. – Что ж, будем знакомы.

Таня кивнула и тихо села на место. Она не поправила шустрого Сашку, сегодня ее ни в какую не слушался язык, и девочка за весь день в школе не вымолвила ни слова. Анна Ивановна, не зная, что настоящая фамилия Татьяны – Панфилова, так и записала в классном журнале: Татьяна Марковна Маркова – и потом так же подписала первую тетрадь Тани. Странно, но девочка не возражала. Может быть, где-то в глубине души у нее засела обида на отца, которого она никогда не видела и, разумеется, не помнила. Когда закончился первый день в школе, за Таней зашел ее старший брат Игнат.

– Как сестра? – деловито осведомился он у учительницы, по-взрослому протянув ей красную, в цыпках, руку. Анна Ивановна, смеясь, пожала ее:

– Будем думать, что у нее все получится.

– Лады, – произнес мальчик и стиснул ладошку Тани. – Домой пошли, мать волнуется.

Девочка, как утка, засеменила следом.

«Не потянет, – подумала с горечью учительница, глядя им вслед. – Маленькая, хрупкая, болезненная… Не потянет… Хорошо, если четыре года проучится».

Однако ее прогнозам не суждено было сбыться. Хрупкая на вид девочка оказалась упорной и амбициозной. Точные науки давались ей нелегко, однако она, поставив цель хорошо учиться, грызла гранит науки по вечерам. А такие предметы, как литература и история, казалось, запоминаются сами собой. Стоило лишь послушать объяснения учителя и пробежать глазами учебник – и Татьяна блистала на следующем уроке. Когда же она окончила восьмой класс, ей рекомендовали продолжить учебу дальше.

– В Москву поеду, – заявила она изумленной матери. – На врача учиться или фершала. Они такие все чистенькие, в белых халатах. В воде и земле не возятся.

Евдокия, высушенная временем и трудом, казавшаяся гораздо старше своих лет, развела руками:

– Деточка, почему в Москву-то? Чай, в соседнем городке тоже десятилетка имеется. Окончишь ее – и в училище. Потом в Смоленск, ежели захочешь.

– В Смоленск не захочу. В институт хочу столичный, – заявила дочка. – У меня есть шанс, все учителя говорили.

Мать схватилась за голову:

– Ой, лишенько мне! Чтобы в Москве жить, деньги нужны.

– А я у тетки Акулины поселюсь, – заявила Таня и подмигнула. – Чай, она сестра твоя родная.

– Не станет Акулина кормить лишний рот. – Евдокия поправила на голове сбившийся белый, с красными цветами платок. – Когда отец твой убег, уж я ее и просила помочь… Думаешь, помогла? Как не так! Копейку пожалела!

– А мне ее благодеяния не нужны, – заявила девушка, приглаживая волосы. – Еще сама ей копеечку подброшу. Буду учиться и подрабатывать.

Мать закрыла лицо, протяжно застонала:

– Ой-ой-ой! Пропадешь там!

Татьяна ее не слушала. Москва давно снилась ей по ночам. Только в таком городе можно было выбраться из нищеты, получить образование и чего-то добиться в жизни. Жить, как мать, и ковыряться в колхозной земле Таня не хотела. Порой она даже оправдывала отца, сбежавшего от огромной семьи. Может быть, он нашел то, что искал, то есть лучшую жизнь? Ради этого не пожалел семью, маленькую дочь. И, если не сгинул на чужбине, вполне возможно, у него все получилось. И у нее все получится. Через несколько дней поезд уже вез ее в столицу. Прощание с матерью едва выжало скупую слезинку. Татьяна даже не думала, когда им придется увидеться. Да, если сложится, она приедет на каникулы, а если нет – пусть Евдокия не обижается. Каникулы можно провести и в Москве. Там столько развлечений, которых она в жизни своей не видела! А что делать в деревне? Чесать поросенку брюхо? Доить корову? Слушать крики петуха? Все это давно осточертело. А в Москве… Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить спящего на соседней полке здоровенного мужика, дышавшего перегаром, Таня достала из старой сумки пирожок, заботливо завернутый матерью в газету, и надкусила его. Да, пирожки у матери знатные, что с картошкой, что с капустой, в Москве такие вряд ли поешь. Но если заработать денег, можно будет сходить в ресторан и попробовать (при мысли об этом рот наполнился горячей слюной) котлеты. Самые настоящие толстые котлеты, с румяной корочкой, шипящие, шкворчащие, брызгающие жиром! И хлеб… Наверное, там совсем другой хлеб, пахнущий умопомрачительно! От таких мыслей кружилась голова. Таня не сомневалась, что Москва даст ей путевку в жизнь. Даст шанс проявить себя, и уж она – будьте уверены – этот шанс не упустит.

Глава 5

Лесогорск, наши дни

Дом, где Виталий снимал квартиру, – обычная пятиэтажная серая хрущевка – находился в десяти минутах ходьбы от редакции. Впрочем, в этом городишке все было близко, но удовольствия от этого Рубанов не испытывал. То ли дело Питер или Москва! Вот и мать его не хочет сюда переезжать из Архангельска, говорит, что там какая-никакая, а цивилизация. А может, чувствует, что он тут долго не задержится. Виталий сморщился, взглянув на синевший на горизонте лес. Когда-то он, выпускник Санкт-Петербургского университета, оказавшись в этих краях, пришел в восхищение. Окрестная природа казалась ему идеальной. Здесь было все, что он любил: большие реки с кристально чистой водой, окаймленные дремучими лесами, голубые озера, заросшие густым камышом, песчаные желтые утесы, пропасть грибов и ягод. В редкие приезды матери они ходили в лес, набивали пакеты и банки земляникой, голубикой, черникой, дикой малиной, и мама варила «пятиминутку» – варенье быстрого приготовления, благодаря которому он давно забыл о шоколадных конфетах. Кроме матери его навещали однокурсники из Питера, и они на неделю ходили в поход на байдарках. Друзья поражались величественным северным соснам и удивлялись, что Архангельская область – север европейской части России, заросшая густыми таежными лесами и обдуваемая холодными ветрами арктических пустынь, необыкновенно красива. Она поражала разнообразием и суровостью. Здесь было все: и тундра, и равнины, и горы, пусть и невысокие. Вместе с товарищами они ходили в лес, забирались в густой ельник и поражались обилию ягод. Чего здесь только не было! На кудрявом мху, покрывавшем подножия сосен, они находили землянику, чернику, бруснику… Он с восхищением рассказывал, что здесь есть орхидеи – одиннадцать видов. Поистине удивительный край! Виталий подумал, что восхищение не проходило год, два, но на третий маленький зеленый городок начал его тяготить. Он был хорош для старичков, желавших прожить остаток жизни в покое, но не для молодых, предприимчивых и амбициозных. С каждым днем Рубанов впадал в уныние. Березы и сосны не вызывали восхищения. Он уже не думал, что дышит чистым воздухом без примесей бензина, и его охватывало отчаяние. Скорее, скорее отсюда, из провинции, из жалкой газетенки! Несомненно, он напишет статью о человеке, выстрелившем в затылок карательнице, но на этом поставит точку и распрощается с Лесогорском. Подойдя к подъезду, Рубанов скривился и набрал код на домофоне, усмехнувшись про себя. Дом был старый, неказистый, потемневший от времени, а его жильцы – в основном пожилые семейные пары с небольшим достатком. Да, некоторые даже имели машины – старые «Москвичи», «копейки» – в общем, гордость советского автопрома, которые сиротливо пылились в крошечном дворике. Покуситься на нехитрый скарб таких жильцов мог только ненормальный, и Виталию казалось забавным, что жильцы собирали деньги на домофон. Он знал и то, что проникнуть в их квартиры даже с такой штукой не составляло труда – стоило только сказать кодовое слово: принесли платежки. Бабули с удовольствием впускали незнакомцев в подъезд, а потом удивлялись остро пахнувшим лужам на полу. На лестничных клетках всегда стояли коробки с бездомными кошками, которых подкармливали сердобольные женщины. Виталий юркнул в подъезд и быстро поднялся по лестнице на второй этаж. Толстый рыжий кот бросился было к нему, но молодой журналист не проявил желания его погладить, и рыжий обиженно отошел, поняв, что свой кусок домашней котлеты он не получит. Рубанов открыл дверь и вошел в квартиру, всегда казавшуюся ему темной. Она и была такой: сквозь толстые ветви деревьев, закрывавших окна, почти не пробивались солнечные лучи. Иногда это его даже радовало. Он не любил утруждать себя уборкой. На солнце пыль видна лучше, чем в полумраке. Бросив папку с бумагами на стол, он, скинув ботинки, опустился на диван и по привычке стал искать пульт, чтобы включить телевизор. Как всегда, эфир был забит новостями. Немного послушав о том, что делается в мире, Виталий прошел на кухню. По дороге домой он забыл, что у него, как у закоренелого холостяка, в холодильнике «повесилась мышь», и сейчас с грустью взирал на сиротливый кусочек вареной колбасы, немного обветренный, но, впрочем, съедобный, и на заветренный сыр. Не было ни хлеба, ни яиц, зато Виталий отыскал невесть откуда взявшуюся пачку с пастой – так теперь называли обычные макароны – и, поставив на плиту кастрюлю с водой, принялся ждать, пока она закипит. Глянув в окно на машины-сироты, он почему-то вспомнил о матери. У отчима тоже была «копейка», на ней он и укатил к своей коллеге по работе, более молодой и красивой, чем мать. Виталику тогда шел девятый год, и на отчима обиды он не держал. Что ни говори, тот его растил семь лет, после того как родной отец пьяный попал под машину. Мать если и переживала его уход, то ничем это не показывала, продолжая делать все, чтобы ее Виталик ни в чем не нуждался и получил образование. Нужно ей обязательно позвонить и предупредить, что завтра, после интервью, он к ней заедет. Вытащив из шкафа спортивную сумку, он положил туда джинсы и пару футболок на случай, если придется заночевать в деревне (еще неизвестно, как до нее добираться и какой транспорт туда ходит), сел к ноутбуку и набрал в поисковике «деревня Березки». Снимки этого населенного пункта не вызывали желания лишний раз показаться в тех краях. Избы большей частью почернели от времени, покосились, новых домов Виталий не увидел. Он подумал, что это одна из тех деревень, которые потом становятся призраками. Со всех сторон на Березки наступал лес вместе с топкими болотами, грозившими поглотить огороды. Впрочем, были и хорошие новости. Автобусы мимо Березок ходили, даже два – один до Выборга, другой до Питера. Виталий выбрал себе питерский, он отходил от их вокзала в девять утра. С билетами можно было не заморачиваться – до Березок вряд ли займут все места. Заварив чай – к счастью, его немного осталось в жестяной банке, – Рубанов набрал в поисковике «Татьяна Маркова» и долго читал об этой женщине, считавшей, что убивать – такая же работа, как и другие.

Глава 6

Москва, 1941-й

Два стройных высоких парня, уже успевших загореть, несмотря на середину июня и проливные дожди, огорчавшие почти каждый день, стояли возле кинотеатра и рассматривали выходивших после фильма «Чапаев».

– Гляди, какие крали, – сказал черноволосый, похожий на цыгана, поправив непослушную прядь и сверкнув черными жгучими глазами.

– Где, Олег? – тотчас отозвался его друг, рыжий, с лицом, усыпанным веснушками, как перепелиное яйцо.

– Да вот, – Олег кивнул в сторону двух хорошеньких девушек, которые, взявшись под руки, осторожно спускались с лестницы и что-то громко обсуждали, наверное, содержание фильма. Когда они поравнялись с друзьями, черноволосый перегородил им дорогу:

– Девушки, давайте познакомимся.

– Мы с незнакомцами не знакомимся на улице, – буркнула круглолицая, с большими голубыми глазами. – Так что, молодые люди, не загораживайте проход.

Олег ринулся на помощь приятелю:

– Не знакомы? Но это так легко сделать. Меня, к примеру, зовут Олег. А вас?

Ее белокурая подруга резко отодвинула его в сторону:

– Сказано вам – пропустите.

Рыжий скорчил гримасу, но дорогу уступил:

– Скажите, какие мы…

– Да уж какие есть. – Круглолицая показала язык, взяла подругу за локоть и потащила к скверу. Парни не решились последовать за ними.

– Гиблое дело, – решил Олег. – Что ж, подождем других, полюбезнее.

Рыжий вздохнул. Девушки отошли на безопасное расстояние от приставал, и белокурая обратилась к своей подруге:

– Может быть, ты зря так с ними, Таня? Мальчики вроде приличные.

– Некогда мне о парнях думать, Люда, – отрезала Татьяна и поправила волосы, тщательно уложенные ровными волнами при помощи горячих щипцов. – Знаешь, честно говоря, после этого фильма я на наших парней и смотреть не могу. То ли дело раньше! Петька! Вот это парень! Мне бы кого-нибудь из чапаевской дивизии!

– Знаю, – рассмеялась Люда. – Только слепой не догадался бы, что ты и сама мечтаешь быть похожей на героиню этого фильма. Недаром фото артистки на стенку повесила. И где ты его отыскала, Анка-пулеметчица?

– Где отыскала – там уж нет, – парировала Таня. – Допустим, на работе дали мне старый журнал с ее фотографией. Ох, если бы еще и пулемет!

– А пулемет-то зачем? – удивилась подруга. – Сейчас мирное время.

– Скучное время, – отрезала Татьяна. – То ли дело Гражданская война! Такие, как Анка, были на вес золота. Ну, согласись, лихо она строчила из пулемета?

– Лихо, – кивнула Люда. – Слушай, давай мороженого поедим и газировки выпьем. Солнышко сегодня здорово припекает.

– Давай, – согласилась девушка. Они подошли к лотку, за которым толстая тетка в белом переднике торговала газировкой и мороженым. Татьяна вытащила из кармана мелочь, пересчитала и протянула женщине:

– Два клубничных и два пломбира.

Тетка подставила стаканы под пенистую струю и, наполнив, протянула девушкам. Люда сделала глоток и поморщилась:

– Пены много. Жажду совсем не утолишь. Наверное, на донышке осталось.

– Хорошо, что хоть этого хватило. – Таня отхлебнула из своего стакана. – Все равно вкусно. Знаешь, когда я в деревне жила, то ни о какой газировке и слыхом не слыхивала. Разве только из учебников по литературе. Да и об этом, – она указала на мороженое, – в деревне даже не рассказывали. Сядешь, бывало, за стол, а кроме картошки и серого хлеба больше ничего. Я в детстве, знаешь, какая маленькая была? Ну чисто былинка. И ела как птичка. Зато братья мои все сметали. Мамочка бедная день и ночь думала, чем бы семью накормить. Папаша рóдный, чтоб ему пусто было, сбежал, как я родилась. Вот и пришлось маме нас на себе тянуть. Сволочь! – вдруг выругалась она, и Люда вздрогнула. Она редко слышала от подруги бранные слова.

– Так его ненавидишь? – спросила она. – А даже и не видела. Может быть, встретились бы сейчас – и все по-другому было.

Таня сверкнула голубыми глазами:

– Встретились? С ним? Ты шутишь? И глядеть на него не хочу. Я ведь даже фамилию его не взяла при получении паспорта. Знаешь, в первом классе, когда меня попросили назвать фамилию, я не смогла этого сделать, и мой сосед Сашка крикнул: – «Маркова!» С тех пор я Марковой и осталась. В паспорте и комсомольском эта фамилия. Теперь даже рада этому. К папаше своему Парфенову я не имею никакого отношения.

– Да, тяжело вам пришлось, – согласилась Люда, смакуя пломбир.

– Тяжело, – согласилась подруга. – Знаешь, как я завидовала одноклассникам, которым родители могли купить новые платья, туфли? У меня ничего этого никогда не было. Хочешь знать, откуда мы брали вещи?

Людмила ничего не ответила. Она видела, как переживает Татьяна: эти воспоминания явно не были для нее приятными.

– А вещи мне дарили односельчане, – бросила девушка. – Здорово, правда? Дарили, естественно, не новье, а дырявые обноски, но мать радовалась и этому.

Подруга решила ненавязчиво сменить тему:

– Мамка-то как? Письма пишет?

– Какие письма? Неграмотная она, – пояснила Таня. – В нашей деревне грамотными были только учителя. Анна Ивановна и сейчас мне помогает. Я ей письма пишу, а она мамке читает, потом от нее весточку мне шлет. Вчера от брата письмецо получила, от Игната. – Девушка достала из сумочки скомканную бумажку. – Он в военном училище учится. Девушку хорошую встретил, мне фотографию пришлет, – она закатила глаза. – Я за него так рада, ты и не представляешь. Столько на него свалилось, когда папаша нас бросил! – Глаза Тани увлажнила слезинка. Люда с жалостью посмотрела на подругу:

– Но ведь все уладилось, правда?

– Теперь да. – Таня пригладила и без того идеальную прическу и улыбнулась. – Завтра к мамке поеду. Пишет – соскучилась шибко. Гордится, что дочь на фельдшера учится.

– А я хотела завтра пригласить тебя за город, – с огорчением проговорила Люда. – Погода наконец наладилась, можно искупаться, позагорать. Рванули бы в Замоскворечье, а?

Татьяна покачала головой:

– Не получится, Людок. Завтра к своим собираюсь. Мамку охота повидать. Но я ненадолго, – она вздохнула. – Тоска там смертная, такая тоска, что на душу давит. Больше недели не выдержу. Приеду – и тогда погуляем на природе.

Люда обняла ее:

– Отлично. Буду ждать. Ну, пойдем, провожу тебя до автобуса. Тебе собираться нужно.

Таня взяла ее под руку:

– Пойдем.

Они миновали лоток с мороженым, с вожделением посмотрели на тех, кто получал заветную порцию из рук продавщицы, и посетовали, что их финансы оставляют желать лучшего.

– Только на автобус и осталось, – с огорчением сказала Маркова. – Хорошо, билет на поезд уже взяла.

– Я бы тоже не отказалась от второй порции, – заметила Люда и дернулась. – Таня, твой. – Она порывисто обхватила шею подруги и поцеловала в щеку. – Возвращайся скорее.

– Скоро-скоро, – пообещала Таня. Она вскочила в душный, непереполненный салон и села у окна. Девушка любила места у окна, потому что можно было разглядывать город, который она уже полюбила и считала своим. Весело шагающие жители, сероватая, но величественная Москва-река, берега которой одели в гранит, машины, везущие куда-то счастливых обитателей, – все это вызывало у нее неподдельный интерес. Казалось, город был живым организмом, с артериями, наполненными пульсирующей кровью, с сердцем, ритмично бьющимся в унисон с какой-то одному ему ведомой музыкой. От таких картин душа Марковой наполнялась особым чувством, похожим на гордость и радость. Часто, отдаваясь созерцанию, она забывала выйти на своей остановке, и потом приходилось добираться в два раза дольше, однако это ее не огорчало. Москва стоила того, чтобы ею любоваться, однако сегодня Таня не зазевалась. Раскрытый, но еще не собранный старый чемодан, который девушка в шутку называла чемоданищем-страшилищем, ждал ее на кровати. Когда водитель объявил остановку, Маркова быстро сбежала по ступеням на тротуар и зашагала к общежитию медицинского техникума. Солнечные лучи ласкали ее лицо, теплый ветерок шевелил волосы. Подойдя к общежитию, Таня потянула на себя тяжелую дверь и, войдя в полупустой вестибюль, наполненный запахами стираного белья, жареной картошки, свежевымытых полов, улыбнулась вахтерше:

– Тетя Клава, вот я и прибыла.

Пожилая женщина с жидкими седыми волосами, туго стянутыми в пучок на затылке, ответила ей такой же доброй улыбкой:

– Я думала, ты уже уехала. Чай, к матери собиралась.

– Завтра, все завтра. – Таня махнула рукой. – Утром поезд. Разбудите часиков в семь?

– Разбужу, – пообещала вахтерша и подперла ладонью подбородок. – Мать небось давно не видала? Соскучилась?

– Соскучилась, – призналась девушка. – И братья обещали подъехать. Представляете, Игнат в военное училище поступил. В нашей семье никогда военных не было. Здорово, правда?

– Здорово, – согласилась старушка, ласково глядя на Таню добрыми карими глазами, в уголках которых сверкали слезинки. – Ну беги, дорогая. Обязательно разбужу.

В порыве девушка обняла пожилую женщину и побежала наверх, стуча каблучками. Добежав до помещения, она повернула ключ в замке, предвкушая тишину. Соседка Рая уехала в деревню к родным еще вчера, и Таня, войдя в комнату, совсем небольшую, прямоугольную, с двумя одинаковыми, словно сделанными под копирку кроватями, заправленными синими одеялами, с лакированными желтыми тумбочками, на которых лежали одинаковые расчески, какие красуются в каждом магазине, и бельевым шкафом, где девушки хранили свой нехитрый гардероб, присела на кровать всего лишь на минутку, переведя дух, а потом подошла к шкафу и достала старый-престарый, видавший виды чемодан. Девушка провела рукой по потрепанной поверхности и, бросив на пол, кинула в него пару платьев, кофту, юбку и туфли. Если в ее родном краю дожди, мать даст ей резиновые сапоги. Вспомнив о дорогой ее сердцу женщине, Таня улыбнулась и откинула непослушную русую прядь. «Скоро, мамочка, увидимся, скоро», – прошептала она и, закрыв чемоданище и поставив его на место, легла, не раздеваясь, с книгой в руках. Через минуту она уже с головой погрузилась в баталии Гражданской войны и, представляя себя доблестной пулеметчицей, строчила по белогвардейцам. Девушка читала до полуночи, пока ее не сморил крепкий здоровый сон.

Глава 7

Лесогорск, наши дни

Утром автобус вез журналиста в Березки, и, вопреки унылым мыслям, он любовался пейзажем за окном. Дорога серой змеей извивалась среди зеленого лесного коридора. Высокие сосны вершинами упирались в небо, не давая солнцу проникнуть во влажную чащу, широкие озера с синей водой, заросшие осокой и камышом, вновь будили желание прокатиться на лодке, серые огромные валуны причудливой формы – такие он видел только в Карелии – служили гранитной набережной для быстрых речушек. Природа дарила успокоение, вызывала восхищение, и Виталий, забыв обо всем на свете, наслаждался ею, пока автобус не притормозил у указателя «Березки». Подхватив спортивную сумку, молодой человек зашагал по протоптанной тропинке к ближайшей избе, ничем не отличавшейся от своих почерневших соседей. В огороде копалась какая-то женщина, возраст которой с ходу определить было довольно трудно.

– Извините, – Рубанов оперся на плетень, тут же издавший жалобный скрип, – не подскажете, где проживает Василий Петрович Пахомов?

Женщина оторвалась от своего занятия, поправила седую прядь волос, выбившуюся из-под черного платка, и приветливо ответила:

– Петрович-то? Да вон его домик, третий от моего налево. Сегодня бедняга и не выходил никуда. Видать, Фаина не отпускала.

– Парализованная жена? – уточнил Виталий. Женщина кивнула:

– Ну да, она. Ежели Фая не спит, он и в магазин боится выйти. Ухаживает за ней лучше любой сиделки. Только не любит, когда сельчане об этом говорят: мол, с Фаечкой они прожили душа в душу сорок лет, она его, бывало, тоже выхаживала. – Баба вытерла о фартук грязные руки. – Заболтала я вас совсем. Идите с богом!

– Спасибо. – Виталий направился к дому Пахомова, по дороге угодив ногой в глянцевую лужу, которую никак нельзя было обойти.

Поднявшись на обветшалые ступеньки крыльца, он постучал в дверь и тут же услышал приятный голос:

– Входите, не заперто.

Рубанов оказался в маленькой, с протертым красным ковриком, но довольно опрятной прихожей, Навстречу ему из комнаты вышел сутулый худощавый пожилой мужчина с белыми седыми волосами (мать почему-то считала такую седину красивой), с маленьким сморщенным красноватым лицом.

– С кем имею честь? – Он улыбнулся, показав на удивление здоровые зубы, и протянул сухую руку с мозолистой ладонью.

– Я журналист из Лесогорска, – пояснил Виталий, пожимая протянутую горячую ладонь. – Главный редактор газеты «Вести» направил меня к вам…

Старик замахал руками:

– Можете дальше не продолжать. Я догадался, кто вы и зачем здесь. Проходите…

Рубанов уже сделал шаг по направлению к комнате, из которой вышел хозяин, но тот указал на другую дверь:

– Нет-нет, сюда. Там спит жена. Вы, наверное, и о ней все знаете.

– Так получилось, – почему-то смущенно ответил журналист и прошел в маленькую комнатку с довольно скромной обстановкой: светло-коричневый старый шкаф, сделанный, наверное, годах в шестидесятых, если не раньше, такой же стол, прикрытый чистой клеенкой, и два стула с заштопанными цветастыми сиденьями такой расцветки, которая давно вышла из моды.

Пахомов жестом предложил гостю сесть и сам примостился рядом, колупнув ногтем прозрачную скатерть.

– Одно время я хотел, чтобы ни одна живая душа не узнала, кем я когда-то работал, – начал он и недовольно крякнул. – Я ведь туда пошел не по своей воле. Знаете, как было раньше… В армии отличник боевой и политической подготовки, чемпион по стрельбе… Вот меня и заприметили, так сказать, компетентные органы. Люди в больших погонах стучали меня по плечам и приговаривали: дескать, партия хочет поручить мне ответственное задание. Но меня кондратий схватил, когда я узнал, что это за задание. Честно говоря, всегда думал, что оно поручается немолодым и опытным. А я и в людей-то еще не стрелял. Когда сказал об этом полковнику, он расхохотался. «Да какие это люди, – говорит, – это нелюди. Потому государство и лишает их жизни. Все они – матерые убийцы». Видать, по моему лицу понял, что не убедил, и иную тактику предпринял.

– Вот у тебя наверняка родные есть, представь, что бы с тобой было, если бы эта нечисть кого-нибудь из них на тот свет спровадила. Сам бы захотел с ними расправиться. Знаешь, сколько порой народу у тюрем толпится, просит убийцу им на самосуд отдать? – Он недовольно кашлянул. – Только мы этого не делаем, потому что у нас все по закону.

Василий Петрович заволновался и начал задыхаться, разрывая ворот старенькой заштопанной рубашки. Виталий вскочил со стула, услышав, как из груди Пахомова вырвались хриплые пугающие звуки.

– Астма у меня, – пояснил старик и дрожавшей, как тремоло, рукой указал на шкаф. – Там, на самой верхней полке, ингалятор…

Рубанов рванул дверцу на себя, и с десяток ингаляторов, в том числе и совсем новых, как солдатики, предстали перед ним.

– Самый крайний слева, – просипел Василий Петрович. Виталий быстро снял его и сунул в трясущиеся руки. Тот открыл рот и брызнул спасительную жидкость. Минуту они сидели молча, пока хозяин приходил в себя. С впалых щек исчезала краснота, взгляд делался ясным.

– Астма проклятая замучила, – пояснил он. – По работе кидали меня на Север и в Сибирь. Часто простужался, не лечился – и вот результат. Когда выбираюсь в аптеку за лекарствами, стараюсь купить побольше ингаляторов, на сколько денег хватит. Сам понимаешь, с моей женой часто по аптекам не побегаешь. А «Скорую», если что, не дождешься.

Виталий представил, как живут люди в такой глубинке. Интересно, есть ли у них вообще медпункт? Из иных деревень к врачу возили за тридевять земель. Обо всем этом Рубанов хотел спросить у Пахомова, но не стал. Он видел, что хозяин начал уставать, и поспешил задать важные вопросы.

– Раз вы знаете о цели моего визита, расскажите, при каких обстоятельствах вы впервые увидели Маркову?

– А как она в тюрьме появилась, – признался Василий Петрович. – Надзиратели постоянно на нее пялились, и наша команда к ним присоединилась, не дожидаясь своего часа. Сильная была женщина, ни слезинки не проронила, о родных не вспомнила. – Он усмехнулся: – Впрочем, говорят, надеялась, что ее не расстреляют. Но ошиблась. У таких преступлений нет срока давности.

– Нет, – согласился Виталий. – Удалось ли вам поговорить с Татьяной?

– Да как же, – Пахомов покачал головой. – Впрочем, я не жалею. Следователь сказывал, она вину свою признавать не хотела. Мол, это была работа – и все тут. Кто-то должен был выполнять и ее. Думаю, со мной бы она долго спорила. Я же аналогичную работу выполнял.

– Я бы не согласился, – вставил Виталий, но Василий Петрович погрозил ему длинным худым пальцем, как нашкодившему школьнику.

– Да разницы особой нет. Для Таньки нет. Ну сам посуди, сказал бы я, что расстреливаю преступников, она бы возразила, что делала то же самое. Ее начальство считало, что партизаны – это преступники, поэтому они заслуживали смертной казни. Она расстреливала своих, так и я занимаюсь тем же. Нет, я рад, что мне не довелось общаться с ней с глазу на глаз.

– Как она вела себя перед казнью? – поинтересовался журналист. Пахомов дернул худым плечом:

– Раньше не говорили, что ведут на расстрел. Она подумала, что ее переводят в другую тюрьму. Когда все поняла, до выстрела оставались секунды. Я видел только ее затылок… Не помню, дрогнула ли эта женщина. – Он вдруг встал и снял с полки шкафа картонную маленькую коробку. – Это она выронила перед выстрелом.

Василий Петрович открыл коробку. Яркий луч солнца упал на золотой медальон и заиграл на его поверхности. Виталий с изумлением взял его в руки.

– Это ее медальон?

– По-видимому, да, – кивнул Пахомов. – Она не расставалась с ним. – Он вдруг смутился. – Понимаете, я взял его без спроса, никто, кроме меня, не заметил, как она его выронила. Я не проинформировал об этом начальство – стало быть, нарушил инструкцию. Видите ли, я подумал: ее вещи уже никому не нужны. Семья Татьяны отказалась от нее и уехала в неизвестном направлении. Следовательно, медальон забрал бы кто-то из вышестоящих чинов. И я решил оставить его у себя. – Василий Петрович смахнул со лба предательски выступившие капли пота. – Вы меня осуждаете?

– Можно? – Рубанов бережно открыл его, будто не обратив внимания на слова старика. На тусклой фотографии молодой человек узнал Таньку, красивую, молодую, уверенную в себе, блондинистого мужчину лет тридцати с лишним и вихрастого подростка.

– Кто это с ней? – поинтересовался он.

– Начальник тюрьмы Ивашов, который свел счеты с жизнью перед опознанием своей подельницы, – процедил Пахомов. – А это – Сережка, сын полицая Потапова.

– Он жив? – спросил журналист, пытаясь получше разглядеть лицо мальчика с довольной улыбкой на тонких губах.

– А бес его знает, – Василий Петрович махнул рукой. – Во всяком случае, в поле зрения наших органов не попадал. Мне кажется, успел смыться перед приходом Красной армии в Локотскую республику.

– Вы так о нем говорите… – протянул Рубанов, – будто он тоже военный преступник. На самом-то деле он был ребенком и не особо что понимал. Отец помогал немцам, и мальчишка думал, что это правильно.

Пахомов покачал головой. Морщины резче обозначились на лбу.

– Этот гаденыш помогал немцам, как и его папаша, – пояснил он и сплюнул с какой-то горечью. – По его вине ловили партизан и вешали одноклассников. Когда Таньку посадили в тюрьму, в газетах много писалось о ее «подвигах». Не обошли стороной и ее так называемых коллег. Тогда я и узнал о семье полицая Потапова. Его расстреляли, а сынок исчез. Для него это было нетрудно. Добрался до партизан, прикинулся жертвой – и все. Разве мало душегубов так делали? К сожалению, не всегда были время и возможность узнать о человеке все. Поэтому вполне возможно, что живет сейчас Сережка и здравствует, если не помер своей смертью. Впрочем…

В соседней комнате послышались стоны, и Пахомов, вскочив со стула, будто лев, изготовился к прыжку.

– Жена проснулась, – сказал он немного виновато. – Если у вас остались вопросы, можете прийти позже. А если нет… Ну, тогда в добрый путь. У меня к вам будет одна-единственная просьба.

– Я вас слушаю, – доброжелательно улыбнулся Виталий. Несмотря на то что у него всегда существовали предубеждения против такого рода профессий, пожилой мужчина вызывал симпатию и совершенно зря, Рубанов догадывался об этом, иногда сравнивал себя с Танькой. Да разве их можно было сравнивать? Маркова – предательница, расстреливавшая соотечественников, считая преступниками тех, кто стремился освободить родную землю от захватчиков. За это, кстати, еще получала деньги.

– Пожалуйста, измените мою фамилию в своей статье, – жалобно попросил Василий Петрович. – Я знаю, так делают.

– Хорошо, – пообещал ему журналист, не ведая, согласится ли на это главный редактор. Но такое право имели герои газетных статей. Пахомов хотел спокойно дожить свой век, и только. Почему ему нужно было отказывать?

Женщина застонала громче, и Виталий, подхватив спортивную сумку, направился к выходу. Хозяин, бережно спрятав коробочку с медальоном в шкаф рядом с ингаляторами, вышел проводить его на крыльцо и, положив сухую руку с коричневыми старческими пятнами на плечо гостя, вдруг спросил:

– Вам знакомо слово «дежавю»? Ну, конечно, знакомо, что это я спрашиваю. Так вот, мне показалось… Я даже проверил… Ездил туда… Интересно получается…

Бедная парализованная жена застонала громко, протяжно, наверное, удивляясь, почему верный супруг не спешит на ее зов, и Пахомов оборвал себя:

– Ладно, об этом потом. Оставьте свой телефон, я вам позвоню. Обязательно позвоню. Мне нужно рассказать вам что-то очень любопытное… Но потом, уже в следующий раз.

Рубанов вытащил визитку и сунул в холодные руки старика.

– Да-да, конечно, звоните, – торопливо произнес он и, кивнув, направился по протоптанной дорожке к остановке автобуса. Василий Петрович юркнул в дом.

Глава 8

Москва, 1941-й

Таня открыла глаза и удивилась, что на улице было довольно светло. Время явно перевалило за семь, и девушка потянулась к тумбочке, чтобы посмотреть на будильник с неработавшим звонком. Да, она не ошиблась. Большая стрелка замерла на семи, а маленькая приближалась к половине. Черт бы побрал эту старуху, которая забыла ее разбудить. Таня вскочила с постели, протирая заспанные глаза, и, услышав голоса под окном, выглянула во двор. На ее удивление, половина общежития стояла возле старенького репродуктора, прикрепленного к столбу, и прислушивалась к вылетавшим из него словам. Маркова обратила внимание на серьезные, сосредоточенные выражения лиц, как молодых, так и старых, и слезы, которые большинство из них утирали платками. Проведя расческой по волосам, девушка выскочила на улицу.

– Что случилось? – спросила она у первой попавшейся навстречу женщины. Та ответила, размазывая влагу по впалым щекам:

– Война, деточка. Германия на нас напала.

Таня прикрыла рот рукой:

– Этого не может быть. Я слышала, что Германия обещала этого не делать.

– А вот сделала, – простонала женщина и схватилась за сердце. – Ох, горе-то какое. Муженька моего и сыночка обязательно заберут. Как же я одна останусь, словно сиротинушка?

Девушка прерывисто обняла ее:

– Война, если и началась, то скоро закончится, тетя Клава. Наша Красная армия непобедима. Да и вообще русский народ не сломить никому. Вспомните французов. Наполеон далеко ли прошел? Хорохорился-хорохорился, Москву взял, а потом как драпал? Ух и дали ему жару! – Ее щеки раскраснелись, как спелые вишни, пухлые губки дрожали от волнения. – Сам пришел мира просить, да Кутузов – молодец, его и слушать не стал. Так и с Гитлером будет, вот увидите. Не пройдет и месяца – назад побежит.

– Ты вправду так думаешь? – пожилая женщина с надеждой посмотрела на нее. – Сыночек-то у меня единственный. Потеряю его – зачем мне жить? Буду словно смоковница бесплодная. Перед смертью и воды никто не подаст.

Таня по-дружески похлопала ее по плечу:

– Да перестаньте вы, тетя Клава, ей-богу! Будто маленькая. Не продвинутся гитлеровцы в глубь страны! Да каждая девушка навроде меня автомат возьмет. – Ее глаза засверкали, пальчики сжались в кулачки. – Как Анка-пулеметчица, помните? Ну, отвечайте, помните?

Тетя Клава кивнула:

– Помню, деточка.

– Вот увидите. – Она взбежала на второй этаж, в свою комнату, и принялась лихорадочно распаковывать чемодан. Нет, домой она не поедет, это решено. Вернее, поедет, когда с немцами будет покончено. Ждать не так долго – Таня была в этом уверена. Но поскольку ждать все равно придется, нужно приложить все усилия, чтобы Красная Армия погнала фрицев как можно скорее. А она в этом обязательно поучаствует. Тихо мурлыча себе под нос, девушка надела скромное черное платье, плотно облегавшее ее стройную фигуру, поправила прическу и бросилась к двери. Сейчас она отправится на сборный пункт или куда-нибудь еще – нужно узнать у кого-то из мужчин – и попросится на фронт. Пусть ее обучат строчить из пулемета, тогда Таня станет второй Анкой-пулеметчицей. Тра-та-та – и побегут немцы, только пятки засверкают.

Выйдя в коридор, девушка захлопнула дверь и нос к носу столкнулась с взволнованной Людой. Подруга, в отличие от нее, не была в приподнятом настроении.

– Слышала? – не здороваясь, спросила она и выдохнула: – Война! Семка в военкомат пошел, а мамка рыдает, жалко ее. Коли с Семкой что-нибудь случится – как жить будем? Папка наш еще в финскую сгинул.

Таня приосанилась, почувствовав важность момента. Она казалась себе величественной, мудрой и необыкновенно проницательной.

– Дура ты, Людка, – произнесла она с пафосом. – Да у нас с тобой, можно сказать, другая жизнь начинается. Забыла, о чем мы с тобой после «Чапаева» говорили? Забыла, как Анке завидовали? А теперь, когда наш час пробил, ты ревешь. Да нам гордиться надо, что можем пользу Родине принести. А ты сопли да слюни развозишь!

Люду ничуть не успокоило заявление подруги.

– Таня, это не фильм, – прошептала она и схватила Маркову за горячие руки. – Это война, там убивают. Мне страшно, Таня!

– А мне нисколько. – Девушка высвободила ладони и тряхнула русыми волосами. – Пусть попробуют ко мне сунуться, когда я буду под защитой пулемета. – Она прицелилась, изображая бой. – Они из своих пугалок – тук-тук, а я из пулемета – тра-та-та! Ну что, здорово?

Люда вздохнула:

– Ты живешь, будто в кино, Таня, а война – это не фильм, а суровая реальность.

– Да никто не говорит, что это фильм, – отмахнулась девушка. – Ты что, не веришь в свои силы?

Люда закусила губу и отвернулась. Таня вздохнула:

– Значит, не веришь. Что ж, справимся без тебя. – Она взмахнула руками. – Я в военкомат.

Она упрямо зашагала по пыльному тротуару. Люда всхлипнула и откинула назад непослушную прядь волос.

– Тань, подожди!

Подруга обернулась, и на ее пухлых губах заиграла довольная улыбка.

– Ты молодец, – девушка сжала влажную ладошку Людмилы. – О нас еще услышат, будь уверена.

– Да. – Глаза Люси встретились с глазами Татьяны, и она вздрогнула. Во взгляде подруги читалась ненависть, но не простая, нет, а… Впрочем, тогда она не могла подобрать подходящее слово. От такой ненависти становилось страшно, Таня не восхищала, а пугала, и у Людмилы не осталось никакого сомнения: ее подруга действительно сможет взять в руки оружие и убивать людей. Вероятно, это здорово, вероятно, ее слова не просто слова… Она действительно встанет на защиту страны, как и сотни тысяч других бойцов. И все же до самого военкомата Люсю не покидало чувство, что она не до конца узнала девушку, которую несколько лет считала близкой подругой.

Глава 9

Лесогорск, наши дни

Сидя в автобусе до Архангельска, Рубанов составлял в голове план статьи. Как ни хотел главный редактор, сенсации не получалось. Во-первых, фамилия героя будет изменена, во-вторых, Пахомов не разговаривал с Татьяной с глазу на глаз, спорил с ней только в своем воображении. Что касается медальона, о нем тоже не нужно писать. Тогда человек, расстрелявший Маркову, точно станет на нее похожим. Ведь снимала же Танька вещи с убитых!

Подумав обо всем этом, Виталий поморщился. Нет, из Лесогорска определенно нужно было бежать. В этих краях никогда не прославишься. Главный редактор полагал, что из Пахомова можно сделать сенсацию, но по всему выходило, что ею здесь и не пахло. Настроение Виталия сразу испортилось. Встреча с матерью уже не радовала. Доехав до города, он сел на маршрутку и добрался до трехэтажного старого дома, где в одиночестве жила его мама. Рубанов знал: несмотря на то, что он не позвонил ей, подъезжая к городу, она караулит его у окна – наверняка взяла отгул. Войдя во двор, такой же невзрачный, как и в Лесогорске, только менее зеленый, он поднял глаза на окна второго этажа, забрызганные мелким дождем, словно слезами, и увидел, как дернулась желтая занавеска. Сердце сжалось, и Виталий с теплым чувством поднялся по лестнице. Ему не пришлось звонить в дверь – она распахнулась, как только он ступил на лестничную клетку. В подъезде, в отличие от Лесогорска, пахло моющими средствами, и Рубанов, улыбнувшись, подумал, что его мама, всегда любившая чистоту, продолжает одна мыть лестницу. Когда на пороге показалась измученная женщина с худым вытянутым лицом, он бросился к ней и заключил в объятия.

– Извини, что не позвонил.

– А я и не ждала. – Она толкала его в квартиру. – Да проходи быстрее. Голодный небось. Я приготовила твой любимый салат с жареной картошкой и рыбные котлеты.

Журналист потянул носом, поймав вкусные запахи, и сглотнул. Рыбные котлеты он обожал с детства. Так, как их готовила его мама, не умел больше никто.

– М-м-м. – Виталий зажмурил глаза, как кот, объевшийся сметаны. – Мамочка, ты кудесница. Знаешь, – он бросил в угол сумку и стащил ботинки, – однокурсники смеялись надо мной, пока не попробовали твои котлеты.

Нина Петровна улыбнулась уголками губ:

– Да, почему-то многие считают их плебейским блюдом. И, кстати, неправы. Рыбные котлеты очень полезны, поэтому всегда входили в меню детских садов и школ.

– Конечно. – Он расстегнул рубашку. В квартире было жарко, и Рубанов обычно облачался в шорты и майку. Мама не сводила с него глаз.

– Ты надолго? – робко спросила она, и ее голос дрогнул. Как любая мать, она мечтала, чтобы сын погостил подольше, и боялась ответа. А если скажет, что уезжает завтра? Что тогда?

Рубанов вздохнул и, повесив рубашку на плечики, отправил ее в шкаф.

– Боюсь тебя огорчить, но завтра. Видишь ли, я, считай, в командировке. Мне дали задание взять интервью у одного человека. Он живет в Березках, между Архангельском и Лесогорском. Ну, конечно, я не мог не навестить тебя.

Она обняла его за плечи:

– Ты очень хороший сын. А что за статья? Может быть, ты наконец нашел интересный материал?

Виталий вздохнул и сел на диван, любовно потирая цветастую обивку – большие розовые цветы на зеленом фоне. Он знал каждую завитушку, каждую ниточку…

– Знаешь, что я тебе скажу. – Он отвел глаза, чтобы не выдать себя, но родной человек сразу все понял.

– Опять неудача.

– Не то чтобы неудача, мама. – Рубанов скривился. – Симаков подкинул мне интересную тему, но дело в том, что я не могу выложиться в статье на все сто. Во-первых, родственники человека, о котором я собираюсь писать, еще живы… Во-вторых, герой статьи не желает, чтобы я упоминал его настоящую фамилию. Он не Герой России, хотя по-своему интересен. В-третьих, некоторые факты я сам не могу выдать по этическим соображениям.

Нина Петровна всплеснула руками:

– Но если ты будешь писать, как говоришь, что же там останется?

Виталий расхохотался. Мама, всю жизнь проработавшая продавщицей и далекая от журналистики, отлично его понимала. Всегда, всю жизнь. Это она взяла его за руку, когда он учился в пятом классе, и отвела в Малую Академию наук, в секцию журналистики. И только потому, что его короткие зарисовки казались ей талантливыми. До этого он и не помышлял стать журналистом, честно говоря, вообще ничего не знал об этой профессии. Для матери, которая так и не получила высшего образования, журналисты казались высшей кастой… Интервью с интересными людьми, выступления по телевидению и на радио… Предвидела ли она, что его засунут в маленький, пусть и с дивной природой, городишко, где придется писать о бытовухе? Он никогда не жаловался ей, но она, обладая чутьем, присущим всем матерям, читала это между строк в его эсэмэс, слышала в коротких разговорах…

– Надо тебе уезжать оттуда, – заметила Нина Петровна, глядя, как капельки дождя рисуют на стекле замысловатые узоры. – Нет, не в Архангельск. Тут, я думаю, тоже не развернуться. Лучше бы в Питер, сынок.

Он усмехнулся:

– Мама, тебе известна поговорка «Москва слезам не верит». То же самое можно сказать и о Питере. Ну кому я там нужен?

Она закивала головой, разлохматив каштановые волосы:

– Да-да, конечно, я об этом думала. Как и раньше, везде нужен блат. Знаешь, в нашем магазине много лет отоваривается мужчина… Я недавно узнала от тети Люды, что он отставной генерал, долгое время служивший в Питере. Наверняка у него остались знакомые. Хочешь, я его поспрашиваю?

Виталий замахал руками:

– Нет, нет и нет. И вообще, я еще ничего не решил.

Она дернула плечом:

– Ну, как хочешь. Пойдем обедать, сынок.

Рыбные котлеты оказались выше всяких похвал. После плотного обеда мама ушла в свою комнату, чтобы посмотреть любимые передачи (а на самом деле – чтобы дать сыну отдохнуть), и Виталий, плюхнувшись на диван, подмигнул Пушкину на старой репродукции, висевшей на стене с незапамятных времен. Почему мама повесила именно его – оставалось загадкой. Она очень любила и Лермонтова, и Гоголя, и Достоевского… Может быть, нашлась репродукция, которая ей понравилась?

– Ну что, брат Пушкин, – Виталий скорчил забавную рожицу, – не достичь мне твоих высот и близко. Правда, стихи не пишу, но в университете говорили, что, как журналист, я неплох. Что ж, – он вздохнул и щелкнул пальцами, – может, оно и так. Только действительность мешает мне доказать это другим. Что делать, брат Пушкин?

Александр Сергеевич, естественно, ничего не ответил, лишь печально смотрел на Виталия своими большими серыми глазами.

– Я вот что думаю, – продолжал Рубанов, – нужно… – Его размышления прервал вальс Свиридова – мелодия мобильного телефона. Он лениво взял его и взглянул на дисплей. Звонил Борис Юрьевич Симаков.

– Здравствуй, Виталя, – проговорил он как-то растерянно. – Как твое интервью?

– Спросил обо всем, но писать обо всем не смогу, – начал Рубанов. – Старик не хочет, чтобы я называл его фамилию. Оно и понятно – в деревне не знают, кем он был раньше. Излишнее внимание ему ни к чему.

– Я не об этом. – Борис Юрьевич вздохнул. – Дело в том, что Пахомов умер сегодня. Соседка обнаружила его полчаса назад в кабинете. Она носила им молоко. Постучала в дверь, никто не открыл, жена стонала, ну, она и вошла. А тут такое дело… На письменном столе женщина обнаружила мой телефон. Видишь ли, номер родственников ей неизвестен, вот она и позвонила мне.

– Умер? – прошептал Виталий, почувствовав, как внутри что-то оборвалось. – Как умер? Мы разговаривали с ним сравнительно недавно, четыре часа назад. Он не выглядел больным. – Рубанов смущенно кашлянул, вспомнив об астме. – Уже известно, отчего умер Василий Петрович?

– Соседка обещала меня проинформировать, – ответил Симаков с горечью. – Не знаю, когда это будет. Насчет статьи тоже не знаю. Ее придется согласовывать с его сыном, а захочет ли он, чтобы про отца вообще что-то писали? Так что, Виталя, к сожалению, не получилась у нас сенсация.

– Я это понял, когда с ним разговаривал, – сказал Рубанов грустно. – Но все-таки, почему он умер? Пахомов жаловался на астму, однако ингаляторов у него было достаточное количество.

– А почему тебя это беспокоит? – Борис Юрьевич, как видно, удивлялся совершенно искренне. – Бывает, умирают молодые: инфаркты и инсульты в наше время никого не жалеют. Василий Петрович – пожилой человек, болячек у него кроме астмы наверняка воз и маленькая тележка. А потом… Парализованная жена, уход за которой полностью лег на его плечи. Такому человеку некогда подумать о своем здоровье.

На этот раз Виталий промолчал. Он не видел смысла в дальнейшем продолжении разговора. Стоит ли описывать главному еще бодрого старичка, правда, уставшего, но выполнявшего трудную работу и ни на что не сетовавшего? Не стоит, потому что он не поймет. Рубанову казалось, что такие, как Пахомов, не умирают так внезапно. И ни при чем тут парализованная жена. Может быть, казалось, по молодости лет? Наверное, шеф, проживший на белом свете в два раза дольше его, разное повидал, и его это ни капли не удивляло. И все же… Борис Юрьевич почувствовал, о чем думает журналист, словно на расстоянии прочитал его мысли.

– Далась тебе его смерть, – буркнул он недовольно, но тут же осадил себя. Главный редактор предвидел уход молодого талантливого журналиста и старался всеми силами это предотвратить, порой даже в ущерб делу. – Ладно, если хочешь, бери отгул на завтра и поезжай в эти самые Березки. Поговоришь с соседкой, узнаешь, что да как, – и прямиком сюда. Его наверняка повезли в наш морг, поэтому заключение о смерти попросишь завтра в Лесогорске. Но я не думаю, что… – он сделал значительную паузу, будто пересиливая себя, – смерть носит криминальный характер. Ты ведь намекаешь именно на это?

Рубанов растерялся. Мысли об убийстве ему не приходили в голову. Конечно же, этого не может быть. Зачем кому-то убивать старика? Тогда что же его так гложет, не дает успокоиться? Может быть, он чувствует за собой вину? Но в чем? В том, что разбередил душевные раны старика? Но Василий Петрович согласился на интервью, прекрасно понимая, о чем нужно рассказывать. Вероятно, не рассчитал свои силы?

– Ты что молчишь? – проговорил Симаков. – Принимаешь мое предложение?

– Да, – глухо отозвался Виталий, сознавая, что поездка в Березки – это его блажь и глупость. Но как же не ехать, если только она сможет успокоить совесть? Он чувствовал, что какая-то сила словно приподнимала его с кровати и гнала в деревню, почти затерявшуюся в густых лесах. Может быть, потому, что… Да нет, глупости.

– Прекрасно, – промычал недовольный главный редактор, умолчавший о том, что в городе прорвало очередную канализационную трубу и жители одной из улиц просили у него корреспондента, так сказать, на место событий, а он в первую очередь подумал о Рубанове – парень набил руку на подобных статьях. – С утра и езжай. Но учти, я жду тебя на работе хотя бы после обеда. – Он прикинул, что разобраться с канализацией вполне под силу Аллочке, и немного успокоился. – Обещаешь приехать?

– Конечно, обещаю, – с готовностью откликнулся Рубанов. – Тем более тело в нашем морге. А разговор с соседкой, я думаю, будет недолгим.

– Ты обещал, – процедил Симаков, прежде чем отключиться. Закончив разговор с главным, Виталий бросил мобильник на стол и снова улегся на кровать, подложив руки под голову. Такая поза, как ни странно, помогала ему думать, и он вспомнил сегодняшнюю встречу с Пахомовым. Старик, несмотря на то что тяготился некоторыми страницами прошлого, обо всем рассказывал охотно, сразу пошел на контакт. Неужели беседа все же послужила причиной его внезапной смерти? Если патологоанатом завтра скажет, что Василий Петрович скончался от инфаркта или инсульта – значит, разговор с Рубановым его расстроил, из потаенных уголков памяти выплыли факты, о которых он, возможно, старался забыть. Ужасно, если так. Рубанов дал себе слово никогда больше не волновать пожилых людей, даже если разговор с ними потянет на сенсацию. Бегло посмотрев в Интернете расписание автобусов до Лесогорска на завтра, он услышал голос матери, звавшей его пить чай. Что ж, чай – это хорошо. Он успокаивает. Молодой журналист нуждался в успокоении.

Глава 10

1941-й, недалеко от Вязьмы

Таня прислонилась к расщепленному стволу старой сосны и закрыла глаза. В лесу, где расположился их полк, стояла тишина, давившая на барабанные перепонки. Она никогда не думала, что будет жаждать тишины, которую никогда не любила. Затишье, по мнению Тани, не приносило ничего хорошего, напротив, с ним приходили страдания и смерть. На фронте все было по-другому. Тишина означала передышку от страданий и смерти, но сколько будет длиться эта передышка, знали только на той стороне. Таня вздохнула и подложила руку под голову. Кто-то крошечный пощекотал ее указательный палец чуть ниже ногтя, и она поднесла руку к глазам. Большой глянцевый муравей, смешно шевеля усами, торопился по каким-то своим делам, не представляя, что находился в центре страшной бойни. Она позавидовала ему. Если букашку и ожидает смерть, она настигнет ее неожиданно, маленькое существо ничего не успеет понять! Смерть насекомого – не смерть человека, при виде которой содрогается тело и сердце разрывается на части. Таня подумала, что далеко не всем девушкам выпало, как ей, видеть смерть в самом безобразном обличье. На ее глазах бойцам отрывало руки, ноги, головы, кровь хлестала фонтаном, и Маркова вспоминала свой любимый фильм, где все казалось таким простым и понятным, и даже гибель главного героя не казалась страшной. Честно говоря, в нее просто мало верилось. Татьяна всегда считала, что Чапаев не утонул. Ну не мог он утонуть, это же Василий Иванович! Наверняка выплыл и снова отправился на фронт. Подумав об этом, она усмехнулась и вздохнула. Да, Люда была права, война не фильм и не сказка. Это ужасная реальность, разрушившая многие мечты. Взять хотя бы ее желание стать пулеметчицей и строчить по немцам, как Анка по белогвардейцам. Но нет, в военкомате ей сказали, что набирают на фронт санинструкторов, а для пулемета найдутся желающие среди мужчин. Татьяна пробовала протестовать, однако суровый капитан с рябым лицом был непреклонен. Или так, или никак! Пришлось согласиться, а на следующий день две хмурые неулыбчивые женщины обучали их всем тонкостям санитарного дела. У Люды все получалось, она ловко делала перевязки, обрабатывала воображаемые раны, пыталась привести в чувство потерявших сознание. Таня, напротив, подчинялась командам без всякого вдохновения, словно несчастный запуганный зверек, которого заставлял работать жестокий неутомимый дрессировщик, и лишь одна мысль грела ей душу. Там, на фронте, она будет спасать людей, выносить раненых с поля боя. Ее заметит командир, как две капли воды похожий на Василия Ивановича, вызовет к себе, в командирской землянке накормит картошкой с тушенкой и торжественно скажет:

– Я много дней наблюдаю за вами, Таня. Вы храбрая девушка. Такие нам нужны. Хотите поменять специальность? Мне кажется, из вас получился бы неплохой стрелок. Пулемет хотите освоить?

Она радостно кивает:

– Да, это моя мечта.

И вот уже она строчит из пулемета по проклятым фрицам, ей вручают орден, посылают в Москву, где сам Жуков, нет, лучше сам Сталин вручает его хрупкой девушке… Но, к сожалению, все это оставалось в мечтах. Перед отправкой на фронт ей выдали, как и остальным девушкам, страшные серые штаны и гимнастерку. Ее подруги запротестовали:

– Мы же женщины! Дайте нам юбки.

Хмурый старшина с чапаевскими усами сплюнул в сторону.

– Ну и скажете вы, девахи! Это вам не по бульвару ходить. По полю ползать придется, от пуль уклоняться. Много ли вы наползаете в юбках?

А потом в вагоне-теплушке ее отвезли в полк, под Вязьму, и с этого начались все ужасы в ее жизни. Грузовик по разбитой дороге, прыгая и трясясь, довез ее и еще нескольких бойцов в полк, где их встретил бледный, как поганка, старший лейтенант, похожий на только что выловленного судака с большим ртом и выпученными голубыми глазами. Он быстро отправил куда-то солдат, приказав Марковой подождать, а потом, подойдя к новенькой и оглядев ее с ног до головы профессиональным взглядом бабника, растянул в улыбке толстые влажные губы, которые то и дело облизывал, и поинтересовался:

– Зовут-то тебя как, товарищ санинструктор?

– Татьяна Маркова, – отчеканила Таня как можно старательнее. Офицер зажмурился:

– Тише, ворон распугаешь. – Он подошел к ней ближе и ущипнул за ягодицу. – А ты ничего, аппетитная, Татьяна, Тата, значит. Вот что, Тата. Вечером приказываю тебе явиться по всей форме вон туда, – старший лейтенант указал на раскидистый куст орешника с резными изумрудными листьями. – Будем проверять твою боевую подготовку. Жду в десять. Ну, бывай, осваивайся.

Таня кивнула:

– Есть, товарищ старший лейтенант.

– Ну-ну. – Он облизнул губы и двинулся к землянке. – А сейчас к старшине Зотову. Он тебе все расскажет.

Таня еще немного постояла, вдыхая свежий воздух и слушая пение птиц, и побрела к походной кухне. Два солдата, совсем молоденький, зеленоглазый, и пожилой, седоватый, гремя поварешками, варили суп с перловой крупой. Молодой крошил в огромный котел сало, облепленное солью, пожилой ловко чистил картошку, и тонкие закрученные шкурки сыпались на землю. Голодной девушке показалось, что она съела бы всю огромную кастрюлю. Подойдя к поварам, Таня вежливо спросила:

– Не подскажете, где можно найти старшину Зотова?

Молодой оторвался от важного дела, взглянул на девушку, и его зеленые глаза сверкнули золотыми искорками.

– Богдан, – обратился он к пожилому. – Глянь, дивчина какая! Глазищи, як озеро!

– Влюбчивый ты, Егорка, – усмехнулся пожилой в серебряные усы. – Сразу на новеньких западаешь.

– Хиба ж можно иначе? – удивился Егорка. – Што желаешь, красуня?

– Мне бы старшину Зотова увидеть, – отозвалась Маркова.

– Зотова, – пожилой повернулся, – от, девушка, повезло тебе. Старшина собственной персоной. Супчик наш идет пробовать.

– Кто здесь говорит обо мне? – услышала Таня звучный, немного сиплый голос.

– Глянь, товарищ старшина, яка красуня тебя спрашивает, – рассмеялся молодой. – Новенькая…

Когда высокий, крепкий, как гриб-боровик, пахнувший махоркой старшина предстал перед ней, Маркова растерялась.

– Меня к вам направили, – пролепетала она, крепко уцепившись за вещмешок, словно он мог помочь ей в трудную минуту.

– Что за ерунда? – Густые, как лес, брови старшины взметнулись вверх. – Доложить, как положено!

Его грубый окрик испугал Маркову, она побледнела, вытянулась в струнку и старательно отчеканила:

– Санинструктор Татьяна Маркова прибыла в ваше распоряжение.

– О, другое дело. – Зотов улыбнулся, показав расщелину между двумя передними зубами. – Молодец. Пойдем со мной.

Он положил ей руку на плечо, словно стараясь поддержать, и она пошла за ним, как покорная собачонка.

– В землянке есть место свободное, – торопливо говорил он. – Недавно у нас медсестру убило, такая же голенастенькая, как ты, была… – При этих словах он помрачнел. – Райка одна осталась. Она тебя и проинструктирует. Тебе туда. – Он подтолкнул ее к землянке, почти невидимой из-за раскидистых еловых веток. – Надо чего – завсегда обращайся. Поможем. Усе поняла?

Татьяна кивнула.

– Умница. Ступай. – Старшина послал ей слабую улыбку. – Чую, бои не за горами. Пока затишье – обживайся.

– Есть, товарищ старшина! – автоматически отозвалась Маркова и направилась к землянке. В голове волчком крутилась одна страшная мысль: она прибыла на место убитого санинструктора. Убитого… Зотов сказал, медсестра была такая же молодая, как она, наверное, лет восемнадцати-девятнадцати. Так же, как и она, девушка о чем-то мечтала, хотела учиться, выйти замуж, нарожать детей. Наверное, где-то остались безутешные родители, уже получившие серый треугольник – скупое уведомление о смерти близкого человека. Возможно, ее предшественница была единственной дочерью… А что, если у девушки был любимый, который воюет сейчас неподалеку и не подозревает о том, что никогда больше не увидит возлюбленную? Так, в безрадостных мыслях, она дошла до землянки, дернула дверь на себя и нос к носу столкнулась с маленькой юркой девушкой с коротко стриженными рыжими волосами и курносым носом, усеянным миленькими конопушками. «Воробышек», – подумала о ней Таня.

– Ты новая сестричка? – Ее серые глаза загорелись от радости, как два фонарика. – Как здорово!

Схватив Татьяну за руку, она потащила ее в землянку и указала на матрас, накрытый зеленым одеялом. – Это твоя кровать. Бросай свои вещи.

Таня положила тяжелый, пахнувший ваксой вещмешок, боясь подойти ближе к импровизированной кровати, наверное, еще сохранившей тепло погибшей. Ее настроение передалось и новой подруге.

– Да, еще два дня назад Зина здесь спала, – вздохнула она. – Позавчера осколком ее убило. Перерезало сонную артерию – и на моих руках кровью истекла. А какая девчонка была! Скольким бойцам жизнь спасла! Тебя как зовут? – Она приблизилась к Марковой, словно желая получше разглядеть ее в сумраке. – Меня – Раисой.

– А я Татьяна, – ответила Маркова.

– Вот так, Татьяна, я свою подруженьку потеряла, – Рая всхлипнула как-то по-детски. Рыжие ресницы затрепетали, как крылья бабочки. На конопушку под веком скатилась прозрачная слезинка. – Сколько ночей мы лежали, прижавшись друг к другу, сколько тайн поведали. – Она еле сдерживала рыдания. – Мамка у нее осталась, понимаешь? Мамка и два братика маленьких. Папку в первые дни войны убило… Сволочи эти фрицы, сволочи… – Она сжала кулачки так сильно, что выступили синие жилки. – Душить их, гадов…

– Как их задушишь! – прошептала Таня, чувствуя, как на реснице повисла слезинка. – Нам бы с тобой пулемет… Знаешь, сколько раз мы с подругой ходили на «Чапаева»? Помнишь Анку-пулеметчицу? – Ее глаза разгорелись, брови взметнулись вверх. – Вот бы ее сюда, эту Анку!

Рая вздохнула и смахнула слезинку. На щеке осталась мокрая полоса, словно тропинка между конопушками.

– Это все фантазии, милая. Наша с тобой задача тоже не из легких. Чем больше бойцов в строй возвратим – тем могущественнее армия. – Рая поманила к себе пальцем новую подругу. – Садись ближе, чтобы не услышали. Зотов не слишком приветствует, когда девушка на себе раненого тащит, говорит, мол, не женское это дело, санитары имеются. Ты его не слушай. Санитары есть, да порой не дождешься их, санитаров этих. В общем, если видишь, что боец дышит, тащи его что есть силы к нашим. Поняла?

Таня кивнула:

– Как же иначе? Неужто его на поле оставлять?

Рая улыбнулась:

– Хорошо, что понятливая. Ежели что – у меня спрашивай. Я тут, чай, не первый день, всех и про все знаю. – Она достала две жестяные миски. – Голодная небось? Пойдем обедать. Суп и каша наверняка готовы.

Таня не заставила себя упрашивать. То ли свежий воздух, то ли волнение пробудили в ней зверский аппетит.

– Я готова, подруга, – ответила она с таким воодушевлением, что Рая расхохоталась:

– Вот это по-нашему! Зотову ты точно понравишься. Видишь ли, наш старшина из деревни и постоянно рассказывает байку, как раньше невест выбирали. Сажали за стол, накрытый всякой всячиной, и наблюдали за дивчинами. Та, то ела за обе щеки, обещала быть хорошей работницей – ее и в жены брали.

– Забавный он у вас! – улыбнулась Маркова.

– Это точно, забавный. – Рая взяла ее под руку. – Ладно, хватит болтать, пойдем.

Глава 11

Лесогорск, наши дни

Ровно в десять часов утра старенький автобус привез его в деревню Березки, и Виталий, поминутно проваливаясь в вязкие коричневые и черные лужи (наверное, дождь в этих краях не прекращался никогда), добрел до избы Пахомова. Со смертью хозяина – или ему это показалось? – она еще больше покосилась и почернела. Он только сейчас заметил, что маленький огород зарос жирным зеленым бурьяном в палец толщиной – кому его было вскапывать? Везде стояла могильная тишина, и лишь белые куры с лапами, выпачканными в грязи, искали в траве какую-нибудь еду.

– Цып-цып-цып, – раздался за его спиной тоненький женский голос, и, обернувшись, Рубанов увидел женщину, которая вчера копалась в огороде возле дома, стоявшего у дороги. Сегодня на ней был тот же черный платок, повязанный по-монашески и мешавший разглядеть ее как следует.

– Здравствуйте, – журналист шагнул к ней.

– День добрый, – откликнулась та и прищурилась. Никак вчерась тебя уже видала. Ты про избу Пахомовых спрашивал.

– Спрашивал, – согласился Виталий. – Нашел ее и поговорил с хозяином. А сегодня приехал поговорить о его смерти. Не знаете, кто обнаружил тело? – Он отметил про себя, что говорит, как следователь, допрашивавший для протокола.

– Тело я и обнаружила, – призналась женщина. – Как супруга его слегла, они корову продали. Оно и понятно, за животным уход требуется. Где уж тут ее потянуть, если на мужике жена парализованная? Только птицу и оставили, – она кивнула в сторону кур. – Себе забирать придется, не бегать же им, бесхозным, по деревне.

– И поэтому вы приносили им молоко… – продолжил за нее Виталий. Она с готовностью закивала, и платок немного сбился набок, обнажив морщинистую щеку.

– Не только молочко, но и творожок со сметанкой. А еще Вася сыр адыгейский любил, он у меня вкусный получается.

Виталий глотнул слюну, подумав, что, если бы она предложила кусочек, он бы не отказался. Вроде бы не так давно завтракал – и на тебе, уже в животе урчит. Вот что значит свежий воздух…

– А ты, извини, зачем к нему пожаловал? – Она словно пробуравила его зелеными узкими глазами. Рубанов вытащил журналистское удостоверение и помахал перед ее лицом:

– Я из лесогорской газеты, приехал к Пахомову, потому что собирался писать о нем статью.

Соседка всплеснула натруженными руками с узловатыми пальцами:

– Статью? Неужели Петрович был Героем труда али подвиг какой совершил?

– Скорее, Герой труда, – замявшись, ответил Виталий.

Женщина прищурилась, и журналист заметил, какие пушистые у нее ресницы.

– Надо же, а я никогда не спрашивала, где он работал. Да и вообще мы с ним мало разговаривали… – Она обернулась, мельком взглянула на свой дом. – С моим алкоголиком-муженьком возни, как с парализованным. Ежели тверезый – еще куда ни шло, хотя и бездельник, каких свет не видывал. А когда пьяный… Уж лучше на глаза ему не попадаться. Только и уйти из дома надолго тоже нельзя, – с горечью призналась она. – Он с пьяных глаз хатенку нашу разнесет, без жилья оставит.

– А вы его оставьте, а сами… – Рубанов не успел договорить. Соседка схватилась за щеку, будто страдая от зубной боли, и запричитала:

– Да куда же я поеду-то? У сыночка – он в Выборге живет – трое мал мала меньше. Сами еле концы с концами сводят. Я все думаю: придет время, продам дом – тогда и переехать к ним можно, все не на шее сидеть. – Она заморгала, прогоняя непрошеную слезу. – Совсем тебя заговорила. Сегодня ты тоже хотел его увидеть?

Виталий выпалил первое, что пришло ему в голову:

– Зажигалку я вчера забыл в его кабинете – подарок матери. Пришлось сегодня вернуться. Да только вот… – Он грустно улыбнулся. – Не ожидал таких новостей.

– Да, жалко Петровича, – вздохнула женщина и толкнула его локтем. – Но зажигалку тебе вернем. До приезда сына наш участковый ключики мне оставил. Я прибраться хотела. Пойдем, проведу.

Она по-хозяйски взяла его под руку:

– Идем, идем. А кур я потом отловлю.

Они поднялись на расшатанное крыльцо, и соседка сунула ключ в ржавый замок. Впрочем, он открылся довольно легко, пропустив гостей в осиротевший дом. Рубанов заметил про себя: раз участковый разрешил прибрать в доме, значит, не предполагает убийство, не боится, что затопчут улики.

– Фаю в больницу увезли, – пояснила соседка, скидывая в прихожей резиновые сапоги. – Сынок-то потом ее заберет, чай, уже в пути из Питера. – Она взяла жестяное ведро и веник, которые стояли у стены вместе с вычищенной обувью. – Полы помою. Да ты проходи в кабинет, не стесняйся, ищи свою зажигалку.

Виталий тоже разулся и с каким-то трепетом прошел в маленькую комнатку, много лет служившую хозяину местом для размышлений. Почему он так решил? Да потому что здесь стояли книги, старые общие тетрадки хранили какие-то записи, которые, может быть, прочитает когда-нибудь сын покойного, а, возможно, просто выбросит их на помойку вместе со старыми альбомами. На всякий случай выглянув в коридор, он не увидел соседки и, подбежав к столу, бегло прочитал разбросанные по нему листки бумаги. На трех красивым округлым почерком были выведены названия лекарств, а на четвертом – название то ли города, то ли поселка – Новоозерск. Рубанов что-то слышал о таком населенном пункте, который, если он не ошибался, находился недалеко от Березок. В написании названия не было бы ничего удивительного, если бы твердая рука хозяина не подчеркнула это слово тремя жирными линиями. Интересно, зачем Новоозерск понадобился Пахомову? Не зная, что еще хочет найти, Рубанов открыл дверцу шкафа. Ингаляторы, как солдатики, стояли на второй полке, ниже, чем вчера. Что-то показалось Виталию странным, но он отмахнулся от этой мысли и продолжил поиски. Наверху должна была лежать маленькая коробочка с медальоном Таньки-пулеметчицы. Старик поставил ее сюда привычным движением, значит, она всегда там и находилась. Виталий пошарил по всем полкам, посмотрел между книг, но ничего не нашел. Черт возьми, куда она делась?

Он вышел в коридор, застав соседку за мытьем гостиной. Кровать, на которой много лет пролежала больная, была аккуратно заправлена.

– Нашел? – Женщина скинула платок, раскраснелась, и Рубанов подумал, что она еще не такая старая, как можно подумать при первой встрече. В толстой косе серебрилось не так много седины, глаза блестели, как у молодой девушки, но тяжелая жизнь с мужем-алкоголиком наложила свой отпечаток. Лоб и щеки, едва тронутые загаром, прорезали глубокие, как трещины в асфальте, морщины, кожа собиралась в гармошку под глазами, когда она улыбалась. Виталий покачал головой, как бы невзначай спросив:

– В кабинет после смерти хозяина кто-нибудь заходил?

Она посмотрела на него с недоумением и покачала головой:

– Да кто мог зайти-то? Участковый и другие в гостиной топтались… В кабинете-то искать им нечего.

– Вы уверены? – уточнил Рубанов.

– Конечно. – Соседка уставилась на него в недоумении. – Меня тоже пригласили как понятую. Не помню, чтобы кто-нибудь по дому ходил. А что касается зажигалки… Знаешь, народ у нас честный, добрый. Если бы она лежала на столе, к ней бы и пальцем никто не притронулся. Так что, мил человек, ищи ее в другом месте, не у Петровича ты ее оставил.

Журналист дернул плечом и печально сказал:

– Наверное, вы правы. Ладно, тогда мне тут нечего делать, пошел я.

Женщина вызвалась его проводить. На крыльце она по-мужски пожала его руку.

– На похороны не приедешь?

Виталий ничего не ответил, и она не стала уточнять. Улыбнувшись на прощание, Рубанов зашагал по старой знакомой тропинке, стараясь как можно осторожнее наступать на набухшую землю, но это не помогало. Дождь шел сильнее, чем утром, словно оплакивая смерть человека, с которым Виталию довелось познакомиться, и парень подумал о медальоне. Куда же он делся? Если соседка права и в кабинет никто не заходил, выходит, хозяин сам перепрятал его. Но зачем? Не мог же он знать, что умрет? Нашел занятной вещице другое место? Вряд ли, это нелогично, нелепо. Напрашивалось только одно объяснение: кто-то побывал в доме раньше, чем пришла соседка. Но почему этот кто-то не сообщил о смерти пожилого мужчины? На этот вопрос тоже существовал один ответ – и тоже нелепый и нелогичный. Или… Рубанов увидел автобус, притормозивший у остановки, побежал к нему, хлюпая по лужам так, что грязные брызги разлетались во все стороны.

Глава 12

1941-й, под Вязьмой

Суп с «глазками», как говорила мама, и каша с тушенкой, подёрнутая плёночкой жира, действительно были готовы и соблазняли вкусными запахами. Больше десятка солдат и офицеров, постукивая алюминиевыми ложками, с жадностью опустошали миски. Увидев девчат, ватага заулыбалась:

– Главные едоки пришли! – констатировал коренастый солдат лет тридцати, с кудрявым чубом пшеничного цвета, вырывавшимся из-под пилотки. – Айда за стол, иначе ничего не достанется.

– Не глупи, – отозвался старший лейтенант, наказавший Марковой быть зачем-то вечером возле орехового куста. – Мы свои порции отдадим, а наших медсестер без еды не оставим. – Он сверкнул голубыми глазами, словно напоминая Татьяне о ее обещании. Маркова подумала: стоит ли говорить об этом новой подруге. Может быть, офицер хочет дать ей какие-нибудь инструкции? Она оглянулась в поисках Раисы, но та уже щебетала с высоким худым солдатом, поглаживавшим роскошный чуб. Усевшись на скамейку рядом, девушка прижалась к мужчине и что-то шептала ему на ухо. Солдат кивал, свободной рукой обнимая ее за тонкую, туго перетянутую черным ремнем талию, и Таня поняла, что у них не обычные отношения. Быстро опустошив тарелку, она снова поискала глазами Раису, однако та уже успела куда-то исчезнуть. Сполоснув свою миску, Татьяна побрела к землянке. На узенькой тропинке ее нагнал старшина Зотов.

– Райка тебя, должно быть, проинструктировала, – начал он, обдавая ее запахом махорки. Казалось, ею пропиталась вся его одежда и даже кожа коричневого оттенка. – Впрочем, инструкции инструкциями, а… – он махнул смуглой жилистой рукой, напоминавшей кору столетнего дерева. – В общем, бой есть бой, деточка. По нашим подсчетам, фрицы сегодня ночью в атаку собираются. Если это так, будет тебе проверка на прочность. Но ты, главное, не тушуйся и под пули не лезь. – Он шумно высморкался. – Раненого перевяжи и санитаров покличь. Тяжелых сама не тащи, зови санитаров. Впрочем, они сами тебя увидят. Лишний раз не геройствуй, пулю схлопочешь – кому от этого легче? Ни армии нашей, ни родным твоим… – Зотов крякнул и кинул папиросу в кусты. – Мамка-то есть?

Таня опустила голову:

– Есть.

– А любимый?

Девушка покачала головой:

– Не успела еще…

– Не успела, значит. – Старшина вздохнул. – Кто теперь знает, хорошо это или плохо. Наверное, лучше, если бы ребятеночек был. Сколько мужчин с войны вернется – никому не ведомо.

– И верно, – эхом отозвалась Маркова. Зотов по-отечески обнял ее:

– Иди, дочка, отдыхай пока. Был бы Бог на свете, ему бы молились, чтобы наша разведка ошиблась и завтра наступления не было. Да только не на Бога надо надеяться, а на свои силы… Ты иди, родная, набирайся сил… Завтра они тебе пригодятся.

Опустив голову, Таня зашагала в землянку. От волнения она спотыкалась на каждом шагу, хотя заботливые руки бойцов очистили ее от веток и сучьев. Остановившись у обгорелого пня, напоминавшего голову сраженного богатыря, она опустилась на колени и зарыдала. Слова старшины проникли в глубину души, и девушке стало страшно, как никогда. Бравада, желание показать себя куда-то исчезли. Она наконец почувствовала, где находится. Да, на войне. Если завтра бой, ее могут убить. А это значит, что она никогда больше не увидит свою мать, братьев, Люду, которая тоже где-то вытаскивала раненых с поля боя. Маркова боялась подумать, что, возможно, подруги уже нет в живых… Но это несправедливо, когда девчонки и парни умирают совсем молодыми, не успев оставить потомство…

– Что ты тут делаешь? – Рая, незаметно подошедшая к новой подруге, опустилась рядом с ней и отняла руки от лица, залитого слезами. – Ты плачешь? Что случилось?

– Я тут подумала, – рыдания душили Татьяну, спазмы сотрясали тело, – я тут подумала – мы не должны погибнуть… Мы должны выполнить наше предназначение.

– Наше предназначение. – Девушка села на усыпанную иголками траву, смахнув бойкую букашку, сразу забравшуюся ей на колено. – Скажешь тоже… Ты еще пороху не нюхала, милая. В такие дни о другом думать надо, так, по крайней мере, наш командир говорит… Знаешь, почему я с Николаем встречаюсь? – вдруг резко спросила она.

– С каким Николаем? – Тоня удивленно посмотрела на нее. Завтра обещают бой, а ее товарка думает черт знает о чем…

– Да с Федорчуком, – пояснила Рая. – Ты видела его на обеде. Чуб у него такой шикарный…

Таня кивнула:

– Вспомнила… Красивый парень. Все у вас сложится, живы останетесь – поженитесь.

– Поженимся, – усмехнулась Рая. – Забудь об этом. Женат мой Николай. Жена и двое детишек у него в селе Красный Колодезь, неподалеку отсюда, письма вот пишут. Ждут.

– Негодяй, – брякнула подруга. – Пока жена у окошка сидит, слезы проливает, он на фронте девок портит.

– Не говори так, никого он не портит, – парировала Раиса. – Он мне в первую нашу ночь признался, что семью не оставит. А я… Так, походно-полевой романчик.

Таня закусила губу.

– В первую ночь… А до ночи молчал, гад. И не нужно утверждать, что порядочный. Сволочь самая настоящая. Небось до него ты девкой была.

– Ну, была, – нехотя призналась подруга.

– И ты не обиделась после слов его гадких? – удивилась Маркова, смахнув непрошеную слезу. – Уж я бы ему сказала, уж я бы его по земле размазала…

– Размазала она, – буркнула подруга. – А я вот по-другому рассудила. Пусть несколько дней, месяцев, да мои. Если получится, вообще отсюда ноги сделаю.

Рот Тани округлился от удивления:

– Как?

– Очень просто, – заявила Рая и сорвала тонкий прутик, прогоняя им назойливую муху с зеленой, отливавшей радугой спинкой, норовившую сесть ей на потную конопатую щеку. – Нам с тобой, подруга, один выход. Хочешь остаться в живых – забеременей. Тогда в тыл отправят и пару лет не тронут. Одна наша медсестричка так и поступила.

– Забеременеть, – тупо повторила Маркова. – Вот так просто, лишь бы от кого?

– Да хотя бы, – подтвердила товарка. Татьяна закрыла лицо руками:

– Как это мерзко – ложиться с нелюбимым, чтобы от него забеременеть. Это мерзко и грязно, Рая.

Подруга встала и отряхнула брюки.

– Ну-ну. – Она сплюнула в кусты. – Значит, грязно, говоришь. Точно ты пороху не нюхала, милая. В бой тебе нужно, самый настоящий, кровавый. Вот тогда я на тебя посмотрю.

Таня ничего не ответила. Она сидела, словно каменное изваяние, и лишь худенькие плечи вздрагивали.

– Ладно, пойдем немного подремлем. – Рая решительно взяла ее за руку. – Вечером я к Коле на свиданку побегу. А ты лежи, готовься к завтрему.

Маркова покорно пошла за подругой. Она не думала, что быстро заснет на жестком сером матрасе, однако пережитое волнение сказалось на состоянии, и через десять минут девушку сморил крепкий сон. Ей снилась лихая Анка-пулеметчица, которая строчила из «максима», только не по белякам, а по немцам, улыбалась и подмигивала ей.

Глава 13

1941-й, под Вязьмой

Проснувшись будто от толчка, Таня выглянула из землянки.

Полная луна освещала лес, делая траву и тропинки серебристыми, словно в волшебной сказке. Раи нигде не было. Наверное, побежала на свидание к Николаю. Возле высокой ели стояли, покуривая, два незнакомых ей солдата с посеребренными лунным светом лицами, о чем-то тихо разговаривали, и Таня поняла, что бойцы обсуждают будущее наступление, если оно состоится, и не ждут от него ничего хорошего.

«Патронов не хватит», – долетело до ее уха, однако девушка не придала этому значения. В конце концов, какое ей дело до патронов, если пулемет не доверили? Мельком взглянув на маленькие часы, подарок старшего брата, девушка вздрогнула. Маленькая стрелка уютно расположилась между девятью и десятью, а большая упрямо лезла к двенадцати. Это означало: старший лейтенант, назначивший ей встречу, уже стоял на месте в ожидании. Даже не подумав пригладить растрепавшиеся волосы, давно не укладываемые волнами, Таня побежала к кустам, стараясь в сумерках не напороться на пенек и не упасть. Она не сомневалась, что офицер хочет дать ей особые инструкции перед боем. Наверное, тут так принято. Ох, только бы не опоздать! Кажется, это он стоит у старого дерева. Девушка не ошиблась. Стройная фигура офицера маячила на фоне серебристой сосны. Впрочем, в свете луны все казалось серебристым, даже бледное лицо лейтенанта. Увидев ее, мужчина как-то судорожно выдохнул:

– Пришла…

Какие-то новые, вовсе не командные нотки в его задрожавшем голосе насторожили. Руки с тонкими изящными пальцами тоже подергивались. Она не видела его глаз, на которые падала тень от еловой лапы, еле различала черты на казавшемся серебристом лице, и ей почему-то стало не по себе. Что-то подсказывало: никаких инструкций не будет. Тогда зачем она здесь?

– Боец Маркова по вашей команде прибыла! – крикнула Таня, и он второпях зажал ей рот ладонью:

– Тише ты…

Холодная, как болотная лягушка, рука пахла махоркой и тушенкой. Девушку затошнило.

Она оттолкнула его руку, дивясь своей смелости, и бойко продолжала:

– Готова выслушать инструктаж!

– Дура, какой инструктаж. – Он дернул ее за локоть, гимнастерка хрустнула под мышкой, и девушка не заметила, как оказалась на земле. Еловые иголки больно кололи незащищенную шею, от земли исходил грибной запах, и ей почему-то вспомнилось, как они с братом копали дождевых червей для рыбалки. Свежевыкопанные ямы пахли так же.

– Дура, ну что ты орешь, услышат.

Внезапно он впился в ее губы холодным мокрым ртом, правой рукой стараясь расстегнуть пуговицы на ее гимнастерке. Материя снова затрещала, поддаваясь. Его пальцы ловко проникли внутрь, к нежной коже, и от этих прикосновений ей стало противно.

– Что вы делаете, товарищ старший лейтенант? – Она старалась высвободиться, однако офицер все крепче сжимал ее в объятиях. Жадные руки уже не расстегивали, а рвали одежду, цепляли лямки лифчика. Слюнявый рот скользил по лицу. Маркову затошнило. Собрав все силы, она оттолкнула его и отвесила пощечину, которую мальчишки в ее деревне называли «лещом».

– Обалдела, что ли? – Старший лейтенант присел от удивления и потер щеку. Его лицо, уже не серебристое, приняло суровое выражение, которое в свете луны казалось зловещим. По щеке расползлось пятно, наверное, от удара. – Ты поняла, что сейчас сделала?

Девушка молчала, приводя в порядок попорченную гимнастерку.

– Я тебя спрашиваю, ты поняла, что сделала? – Его голос зазвучал угрожающе. – Сгною!

Он рывком поднялся, размахнулся, словно собираясь ударить беззащитную девушку, но потом, передумав, ступил на тропинку, в лунный столб, разбив его на мелкие кусочки:

– Еще сама прибежишь, да поздно будет.

Таня по-прежнему молчала. Она не думала, как лейтенант отомстит ей, ее это не тревожило. Больше всего хотелось, чтобы он ушел, оставил ее в покое, и тогда можно будет убежать в землянку и посоветоваться с Райкой, что делать дальше. Зажмурив глаза, девушка призывала на помощь все силы и вздохнула с облегчением, когда шаги его сапог затихли в чаще. Опираясь на ствол сосны, она заставила себя встать и помчалась в землянку по протоптанной дорожке, уже не боясь упасть, перепрыгивая через сухие ветки. Рая, Раечка, хоть бы ты оказалась на месте… На ее удивление, Рая была дома и готовилась ко сну, расчесывая короткие золотистые волосы. Увидев новую подругу, лицо которой в свете оплывшей свечи казалось белее полотна, она отбросила расческу с застрявшими в ней волосами:

– Что случилось?

Маркова тяжело опустилась на матрас:

– Он пытался меня изнасиловать…. Вот гад…

Девушка заморгала:

– Кто? О ком ты говоришь?

– Этот слюнявый старший лейтенант. – Она провела рукой по горевшему лбу, смахнув каплю пота и прилипшую иголку сосны, казавшуюся черной точкой. – Я даже не знаю его имени… Но по виду – судак мороженый…

Рая сначала прыснула, а потом сделала серьезное лицо:

– Это ты верно окрестила Глушко судаком. Рыба бесчувственная – вот кто он. Может быть, я бы тоже его огрела… – Она снова взяла расческу и провела по волосам, блеснувшим золотом в пламени свечи. – Хотя, если здраво рассудить, Яшка – парень не из последних. Вес у начальства имеет, с командиром на дружеской ноге. Если бы ты ему приглянулась, он бы уж постарался, чтобы ты осталась в живых.

– Каким же образом? – Таня начинала закипать. Таких слов от подруги она не ожидала. Надо же, пришла за поддержкой! А что получила? Да, возможно, на войне притупляются чувства, возможно, на многое начинаешь смотреть по-другому, но черное остается черным, а белое – белым.

– Каким же образом? – повторила Маркова, заметив, что Рая, будто угадав ее мысли, раздумывает, прежде чем ответить.

– Он бы тебя в тыл определил, – пояснила девушка. – Я уже такое видала. Ежели ты начальнику какому приглянешься – считай, повезло. Так что подумай хорошенько, ежели Яшка к тебе еще раз подкатит. Мужиками расшвыриваться в наше время опасно. Может, потом криком кричать будешь, да не услышат.

– Как-нибудь сама справлюсь. – Таня стянула сапог. – Что, спать будем? Ты-то нагулялась со своим?

– Нагулялась. – Рая сразу помрачнела. – Николай говорит: сон плохой видел. Будто ждет нас бой, после которого мы уж не увидимся.

– Я в сновидения не верю, – буркнула Татьяна. – Ерунда это все.

– Посмотрим. – Подруга принялась расстегивать гимнастерку. – Ой, Танька, – она коснулась обнаженной груди, круглой и сочной, как наливное яблочко, – как Колька меня целовал! Жаль, ежели в последний раз…

– Не говори глупостей, – отрезала Маркова. – И вообще, давай спать. Постараюсь забыть о чертовом свидании. Надо же – судак мороженый, а туда же. Любовь ему подавай.

Рая прыснула:

– Ну даешь, подруга.

Обе заснули сразу, как только коснулись матрасов, но долго отдыхать им не пришлось. Немцы начали атаку ровно в четыре, и командиры, офицеры и старшины заметались, как пойманные в силки птицы, выкрикивая команды. Девушки быстро оделись, схватили санитарные сумки и выбежали на улицу. Лес гудел, разбуженный минометным огнем. Таня не помнила, как из леса ее вытащили на огромное поле, и в первые секунды она стояла как вкопанная, наблюдая, как падают бойцы, словно срубленные деревья. Потом, преодолев оцепенение, девушка упала на горячую землю и, уклоняясь от свистевших пуль, поползла к раненому, который находился ближе всех. Остановившись возле него, она замерла. У молодого парня осколком был разворочен живот, фиолетовые кишки свисали гроздьями, но он почему-то не умирал, а хрипел, и в его небесных глазах Таня увидела отблеск зари.

– Подожди, миленький, я тебя вытащу. – Она, как смогла, перевязала живот и приготовилась волочить его, однако Рая, заметившая подругу, слегка ударила ее по руке.

– Оставь его.

Ее громкий голос в гуле канонады казался шепотом.

– Как оставить? – не поняла Таня. – Его надо спасать.

– Кончается он, – буркнула подруга. – Иди ищи других…

Татьяна бросила взгляд на парня. Он несколько раз дернулся и затих, по лицу разлилась синева. Зарыдав, она бросилась к следующему бойцу, державшемуся за ногу и громко стонавшему.

– Потерпи, милый…

Девушка не заметила, как испачкалась в крови, перевязывая рану, а потом, стараясь не причинить ему боль, помогала отползти с поля боя. У леса его подхватили санитары. Один, дюжий парень с круглыми щеками, подмигнул Тане, присевшей на пригорке:

– Давай, работай, детка…

Татьяна сделала шаг вперед и замешкалась. Ей не хотелось снова идти туда, где лилась кровь, слышались стоны и свистели пули. Санитар подтолкнул ее:

– Иди, делай свое дело.

В это время солдаты с криками побежали в атаку. Таня ползла сзади, делала перевязки, закрывала глаза убитым, оттаскивала раненых в овраги. Она постоянно наталкивалась на оторванные конечности, кишки, трупы и, подавляя тошноту, прыгая из воронки в воронку, старалась не отрываться от работы. Это была страшная работа, но делать ее было необходимо. Лишь когда смолкла канонада и бойцы отступили в лес, Таня перевела дух. Ей захотелось немедленно вымыть руки, липкие от запекшейся чужой крови, переодеться и выплакаться под разбитым деревом. Там ее, рыдающую в голос, как маленькую девочку, застал Зотов. Лоб старшины, грязный и потный, рассекала ссадина, из которой сочилась бурая кровь, однако он не обращал на это никакого внимания.

– Что, тяжело, дочка? – Он присел с Татьяной и погладил ее по вздрагивающей спине. – С боевым крещением тебя. Потом легче будет, вот увидишь.

– Трупы, оторванные руки, ноги – к этому можно привыкнуть? – простонала Таня. – Неужели вы сами привыкли к такому?

Старшина покачал головой:

– Да, ты права, это страшное зрелище. Однако кто, ежели не мы, встанет на защиту нашей Родины? Ежели все бояться станут, фрицы быстро нас захватят. Так что терпи, малышка. Терпи – и все перемелется. Помни, что тебе лучше, чем твоей подруге.

– Раисе? – Маркова вскочила на ноги. – Что с ней? Она жива?

Зотов сжал кулаки. На щеках заходили желваки.

– Осколком ее… Прямо в сонную артерию… Кровью истекла, пока санитары до нее добирались. Троих сегодня с поля боя вынесла, а сама…

– Где она? – прошептала девушка. – Я хочу ее видеть.

– Иди на полянку, там наших к похоронам готовят, – объяснил старшина. – Там и Раечка…

Татьяна сразу забыла об усталости и переживаниях. Она рванула вперед, словно боясь опоздать и не попрощаться с единственной подругой. Она успела. Живые не торопились погребать мертвых, которым уже некуда было торопиться. Они лежали на круглой поляне, усыпанной еловыми иголками. Таня сразу узнала парня с небесными глазами, которого не удалось спасти, и пожилого солдата. Как, разве он тоже умер? Ей ведь удалось дотащить его до воронки и передать в руки санитаров… Почему же его не спасли? Почему? Рая покоилась посередине. Маркова подошла ближе и не узнала подругу. Это была и она, и не она, что-то похожее на Раису, но неживое, с тусклыми, испачканными запекшейся кровью волосами, уже не отливавшими золотом. Круглое мраморное личико покойницы вытянулось, рот приоткрылся, словно бедняжка хотела что-то сказать в последний раз. Таня бросилась на труп девушки, отчаянно рыдая. Командир полка, пожилой, усатый, с желтым морщинистым лицом, оттащил ее от тела и недовольно посмотрел на бойцов, торопливо рывших братскую могилу.

– Быстрее, быстрее…

– А мертвым спешить некуда, – буркнул один из солдат.

– Зато у живых дел по горло… – отозвался командир. Таня не заметила, как рядом с ней снова появился Зотов, лишь почувствовала дружескую руку на своем дрожащем плече.

– Иди, девочка, отдохни. Думаю, похороны будут не раньше, чем через полчаса. Могилы еще не готовы.

Маркова кивнула, но в землянку не пошла. Она углубилась в чащу леса, чтобы нарвать зеленых еловых веток и цветов. Могилы принято украшать цветами. Это не дело, если над ее подругой поднимется голый коричневый холмик, который будет постепенно оседать, пока не сровняется с землей. Ей удалось найти огромные ромашки с золотой серединкой и нежными белыми лепестками, на которых блестели капельки росы. Словно боясь их сломать, она прикоснулась к ним губами, слизнула капельку и вытерла желтую пыльцу. Цветы были живыми, вопреки смертям, вопреки крови, страданиям, и они так не вязались с тем, что происходило на поле. Девушка сломала две еловые ветви, пушистые, с серебристыми иголками, оставившие на ее руках липкие следы, и медленно пошла назад. Она чуть не опоздала. Командир уже произносил речь, поминая каждого усопшего добрым словом, потом тела завернули в простыни и торжественно опустили в глубокую и широкую могилу. Татьяна, как сомнамбула, подошла к краю почти последняя и кинула горсть земли вниз. Оторвавшаяся голова ромашки упала на чье-то тело, уже присыпанное землей, и забелела снежинкой, так одиноко и нелепо смотревшейся на коричневой глине. Командир кивнул бойцам, и они с каким-то остервенением стали швырять землю в могилу. Когда вырос внушительный холм, Маркова положила цветы и украсила подножие маленькой глиняной горки еловыми ветками. Холм увенчали деревянным столбом с прикрепленной к нему табличкой, перечислявшей имена и фамилии погибших. Девушка подумала: когда еще им поставят настоящий памятник? В лучшем случае через полгода, раньше немцев не прогонят. Да и полгода слишком хлипкий срок. Пока фрицы уверенно продвигались в глубь страны, а растерянная Красная Армия отступала с большими потерями. Об этом шептались однополчане, почему-то боясь сказать правду вслух. Именно в тот печальный день Таня поняла, что ей ужасно не хочется умирать. Жить, любить, рожать детей – вот в чем она видела свое призвание. Рая была права. Бедная подруженька не успела насладиться всеми радостями жизни. Короткие встречи с чубатым Николаем – вот и все удовольствия, которые ей удалось познать. Как это горько, как это больно! Как это несправедливо – умереть в девятнадцать лет.

После этого ужасного события в жизни Тани было еще два боя. Она поняла, что никогда не привыкнет к оторванным конечностям, предсмертным стонам, лужам крови и грохоту орудий. И сейчас, прислонившись к стволу расщепленной сосны, она лихорадочно думала, как выжить в этой мясорубке. Маркова была готова стать любовницей Глушко, так называемой походно-полевой женой, но, к сожалению, он был ранен и его отправили в тыл. Больше к ней никто не приставал со скабрезными предложениями. Может быть, боялись старшину Зотова, который по-отечески приглядывал за девушкой? А может, мысли бойцов были заняты другим? Кое-кто поговаривал о новом большом наступлении немцев, но надеялись, что они пройдут между шестнадцатой и девятнадцатой армиями, где были сосредоточены основные силы. Таня подставила лицо ярким лучам солнца, с нежностью наблюдая за маленькой букашкой, которая ползла по желтоватому стебельку уже начавшей сохнуть травы. Девушка позавидовала бессловесному, беспомощному существу, даже не подозревавшему, какие события разворачивались в этом лесу, и, сорвав былинку, поднесла ее к глазам. Черная букашка заволновалась, ее глянцевая спинка качнулась вправо, потом влево, и насекомое полетело в ворох сосновых иголок. Пухлые губы Тани тронула легкая улыбка, на бледных щеках заиграл румянец. Она встала, глубоко вздохнув, и пошла по знакомой тропинке к лагерю. У деревянных, наспех сделанных столов ее встретил Зотов.

– Гуляла? – поинтересовался он. Таня кивнула.

– Хорошо, когда над головой пули не свистят, – проговорил старшина. – Надолго ли – кто знает. Что-то подсказывает мне, что ненадолго. – Он положил на плечо Марковой тяжелую рабочую руку. – Жалко мне тебя, деточка, до боли жалко. Мне сороковник, я в этой жизни хоть что-то успел сделать, детей родил. А ты и мужчины небось не знала.

Таня опустила глаза:

– Зачем вы об этом, Федор Терентьевич?

– Дочурке моей почти столько же, сколько тебе, – продолжал Зотов. – Как представлю, что они, эти гады фашистские, в мою родную Сибирь заявятся и зло ей причинят, так все во мне закипает. Жену и дочурку снасильничают – это как пить дать. Вот почему, деточка, лучше застрелиться, чем к этим гадам в плен. Все равно убьют, да еще надругаются. Зачем тебе это? Умри чистая, как водичка родниковая.

Голос старшины лился, журча, как вода в ручейке, и девушка, почувствовав в нем родственную душу, прислонилась к жесткой, рыжей от пота гимнастерке и зарыдала. Господи, сколько слез уже пришлось пролить! Мужчина, всегда терявшийся при виде женских слез, погладил ее светлые волосы.

– Ничего, девочка, Бог даст… – молвил он и устыдился своих слов. – Прежде чем в сыру землю ляжем, крепко им надаем. Хотя… – он горько вздохнул, – воевать практически нечем. У нас орудия – допотопные пушки прошлого века, на конной тяге. Выходит так, что мы к ним голые, а они на нас с железом… Ну, есть бутылки с зажигательной смесью, да это разве оружие против танков?

Маркова знала о таких бутылках, потому что их устройство заставляли изучать всех. Они зажигались с помощью двух спичек в палец толщиной, прижатых к бутылке резиновыми кольцами. Перед броском бойцы проводили спичками по серной терке, а потом швыряли в танк.

– И вы говорите о геройстве! – прошептала медсестра.

– А говорить-то больше не о чем, – усмехнулся Зотов. – Наша армия всегда этим побеждала. Любовь к Родине придает силы. Вспомни войну двенадцатого года… Москву сдали, да все равно победили. Но в этот раз Москву не сдадим, – он провел рукой по подбородку, погладив щетину. – А теперь иди, отдыхай.

Она послушно отправилась к опустевшей землянке, присела на жесткий матрас и утерла слезы кулачком. Вспомнилась Анка-пулеметчица, любимая героиня, которой всегда хотелось подражать. Всегда… До того, как она сама оказалась на фронте. Все, что окружало ее здесь, – смерть не киношная, а настоящая, трупы, стоны, кровь, – все было страшно. И вот странность… Впрочем, может, и не странность. Чем больше девушка видела смерть, тем сильнее хотелось жить. Но как выжить в этой мясорубке? Как? Когда они погонят немцев? Пока на эти вопросы не было ответа.

Глава 14

Лесогорск, наши дни

Вопреки обещанию сразу побежать на работу, которое он дал Симакову, Виталий отправился в морг при Первой городской больнице. По дороге он думал, как объяснит свой необычный интерес к покойному, но так ничего путного и не придумал. Пройдя на озелененную территорию больницы с маленьким фонтанчиком, в котором, как говорили старожилы, когда-то плавали золотые рыбки, а теперь не было даже воды, он свернул к маленькому одноэтажному зданию и подошел к молодому человеку в белом халате, похоже, своему ровеснику, курившему у входа.

– Простите, могу ли я поговорить с патологоанатомом?

Парень выдохнул ему в лицо едкий дым и прищурился:

– Зачем?

– Об этом я скажу в личной беседе, – буркнул Рубанов. Врач усмехнулся:

– Считай, она уже началась. Я патологоанатом и есть.

Виталий сжал кулаки.

– Скажите, вы уже вскрывали труп некоего Василия Петровича Пахомова?

Молодой человек сплюнул в сторону и задумчиво посмотрел на журналиста:

– Тебе что за дело?

– Раз уж мы перешли на «ты», спрошу еще раз у тебя. – Рубанов сделал ударение на последнем слове: – Ты уже вскрывал труп этого человека?

Патологоанатом ловким движением пальцев отправил сигарету в кусты и повернулся к двери, ничего не ответив. Виталий понял, что просто так ответа не добьешься. Вздохнув, он достал тысячу – из денег, отложенных на новые туфли, – и торопливо сунул ему:

– Возьми. Плачу за информацию.

Пальцы патологоанатома были длинные и гибкие. Он схватил купюру, будто собака кость, и спрятал в кармане белого халата.

– Заходи.

Рубанов проследовал за ним в тесный коридор, в котором два человека могли разместиться с трудом. От удушливого запаха он сразу начал кашлять, и врач распахнул дверь своего кабинета.

– Давай сюда. Как, ты сказал, его фамилия? Впрочем, и вскрывал-то я сегодня одного старичка. На удивление, мало смертей.

– А это плохо? – удивился Рубанов. Молодой врач взял стакан с черным чаем и хлебнул:

– Шутка. Но давай ближе к делу. Тебя этот старикан и интересует, так?

Журналист кивнул:

– Точно.

– Ничего необычного, – ухмыльнулся патологоанатом, найдя на столе заключение среди вороха таких же бумаг. – Астматический приступ.

Виталий почувствовал, как кровь прилила к щекам.

– Ты не ошибся? – Он еле выдавил слова. Язык вдруг ни с того ни с сего сделался непослушным. – Это удушье? Не инсульт, не инфаркт, а удушье?

– А почему тебя это удивляет? – Врач нахмурился и открыл файл на компьютере. – Вот выписка из его медкарты. Пахомов страдал астмой. Знаешь, опасность этого заболевания в том, что все время нужно носить с собой ингалятор. Забыл – тебе конец.

Перед глазами Рубанова пронесся стройный ряд ингаляторов на полке в кабинете.

– Но этот человек всегда закупал их с лихвой, – пробормотал он, вытирая холодный пот.

Парень махнул рукой:

– Знаешь, мне все это говорят, когда их близкие умирают. Но тем не менее люди продолжают покидать этот мир от приступов астмы. Кстати, он тебе кто, дедушка?

– Хороший знакомый. – Виталий произнес эту ложь легко, наверное, потому, что это была не совсем ложь. Василий Петрович действительно стал его близким знакомым, несмотря на то, что они мало общались. – Понимаешь, сын его попросил узнать. Он даже еще не добрался до отцовского дома.

– Понимаю. – Врач наклонил голову. – Хорошо, что еще остались люди, готовые прийти на помощь. Вот как я, например.

Виталий не стал вспоминать о тысяче рублей.

– Спасибо. – Он крепко пожал руку новому знакомому. – Я передам его сыну, что написано в заключении о смерти.

– Передай, – снисходительно разрешил парень. – Всего доброго.

Попрощавшись с патологоанатомом, Рубанов не пошел в редакцию, а, добравшись по заросшей травой тропинке к старому фонтану, сел на скамейку, когда-то выкрашенную в коричневый цвет. Он был рад одиночеству. Так ему лучше думалось. Рубанов обхватил руками голову и уперся локтями в колени. Мать называла такую позу «мыслитель», и молодой человек не возражал. Он подумал о том, что не зря смерть Пахомова произвела на него такое впечатление. Что-то в ней было не так. После разговора с патологоанатомом стало ясно, что Виталий прав. Сейчас ни один человек на свете не убедил бы его, что Василий Петрович не успел схватить ингалятор. Он знал о своей болезни, о том, что она может настичь внезапно, и потому запасался лекарствами. Виталий напрягся, вспоминая, что в кабинете Пахомова показалось ему странным. Ах да, точно, ингаляторы…. В первый его приезд они стояли полкой ниже. Вряд ли их переставил сам старик. Зачем? Скорее всего, это сделал тот, кто собирался убить его. Дождался приступа астмы, убрал лекарство, а потом, когда все было кончено, вернулся в дом и расставил по местам. Разумеется, он и не ожидал, что найдется человек, который обратит внимание на полки шкафа. Ответив на один вопрос, Виталий начал размышлять над другим. Допустим, он прав и некто желал Пахомову смерти. Но зачем? Что сделал этот человек? В последнее время он вообще никуда не выезжал, дублируя жизнь парализованной жены.

Золотой медальон возник в памяти журналиста так неожиданно, что он вздрогнул. Убийца украл его. Опять же – зачем? И вообще, кто мог знать, что у Василия Петровича есть такая вещь? Его соседка понятия не имела, где Пахомов раньше работал. Рубанов стал припоминать разговор с человеком, который привел приговор для женщины-карательницы в исполнение, и вдруг почувствовал холодок в ладонях. На прощание Пахомов говорил о каком-то дежавю. Всем известно, что дежавю – это состояние, при котором человек ощущает, что он когда-то уже был в подобной ситуации. Интересно, что имел в виду Василий Петрович? Потом он добавил, что даже куда-то ездил, чтобы кое в чем убедиться. Куда? Уж не в Новоозерск ли? Что, если туда? Рубанов решил, что непременно должен выбить командировку в этот маленький, еще меньше Лесогорска, городишко, правильнее сказать, поселок. Но что он собирался искать – вот вопрос, на который никто не даст ответ. Что же делать? Виталий еще немного посидел на скамейке, потом встал и медленно пошел к выходу. Он не придумал ничего лучше, чем поговорить об этом с Симаковым. Главный редактор говорил, что когда-то занимался журналистскими расследованиями. Может быть, он подскажет, с чего начать? Да, вся надежда только на Бориса Юрьевича.

Глава 15

1941-й, под Вязьмой

Наступление фашистов началось неожиданно. Все, даже высокое командование, ждали удара вдоль дороги Смоленск – Вязьма, однако немцы прошли южнее и севернее, их войска взяли в кольцо шестнадцатую и девятнадцатую армии, образовав таким образом Вяземский котел. Никогда еще Таня не видела такого сражения. Земля сотрясалась от взрывов, пули свистели непрерывно, раненые отказывались выходить из боя, на место павших вставали новые и новые бойцы. Все кругом пылало, кипело, как в адской топке, и девушка, внезапно обессилев, спряталась в огромную воронку, заткнула уши и зажмурила глаза, чтобы не видеть раненых и не слышать их стоны. Таня не знала, сколько времени так просидела, не думала, почему ее никто не искал. Страх, неописуемый животный страх охватил все ее существо. Какие раненые? Какая Родина? Спастись, спастись любой ценой. Чтобы пули случайно не настигли ее, она улеглась на самое дно воронки, прижавшись лицом к холодной влажной осенней земле, вдыхая ее запах, смешанный с дымом, и вспоминая молитвы, которые иногда произносила мама. Кто знает, вдруг Бог действительно существует и тогда шальная бомба не упадет в воронку? Впрочем, говорят, два раза в одно место она не попадает… И ей повезло. Снаряды как заговоренные облетали ее убежище стороной. Когда девушка решилась оторвать руки от ушей, ужасная липкая тишина заполнила все ее существо, словно болотная жижа. Боясь поверить в лучшее, Таня приподнялась и выглянула из воронки. Распаханное бомбами поле и кромка леса были усеяны трупами. Кое-где одинокими свечами дымились деревья, пылали подбитые танки, одни со звездами, другие со свастикой. Девушка выбралась из убежища, даже не стряхнув грязь с лица, и поползла по земле. Ей казалось, что на пересохших губах пузырится кровь, что она глотает ее вместе со слюной, и это не ее кровь, а кровь ее однополчан, которые полегли в сражении, и к горлу вместе с животным страхом подступала тошнота. Мысль, посетившая Маркову накануне сражения, продолжала волчком крутиться в голове. Спастись, спастись! Но как, как? Бежать, скорее бежать отсюда, в чащу леса, а потом в тыл… Не важно, что будет дальше, главное – выжить! Девушка продолжала ползти, взглядом отмечая знакомые ей лица, искаженные смертью. Вот старшина Зотов лежит на спине, разметав руки, будто в беспокойном сне. И если бы не дырка в белом, точно мраморном лбу, из которой сочилась черная жидкость, можно было подумать, что он скоро проснется, встанет, подойдет к ней, по-отечески обнимет и успокоит… Но этого больше не случится никогда, никогда… А вот веселый балагур Иван, который постоянно рассказывал о своей невесте… Недавно получил от нее письмо и читал его каждый день. А теперь получит его несостоявшаяся жена серый квадрат, польются слезы из глаз, прорежутся на молодом лице преждевременные морщины. Сначала Маркова старалась быстрее проползать мимо однополчан, но потом решила, что нужно отыскать кого-нибудь, оставшегося в живых. Если она решила спастись, придется неделями блуждать по лесу. Одной ей не выжить, тем более приближаются холода. Мужчина и еду добудет, и согреет ее холодными промозглыми ночами, и лучше оценит обстановку. Чуть приподнявшись на локтях, Тоня огляделась вокруг. Немцев нигде не было видно. Это ее порадовало. Она выпрямилась в полный рост и короткими перебежками направилась в сторону леса, останавливаясь у каждого неподвижного тела. Иногда ей казалось, что человек шевелится, слабо, но все же дышит, и девушка наклонялась к самому лицу и прислушивалась, стараясь уловить малейшие признаки жизни. Ей это долго не удавалось. И только на опушке леса Маркова отыскала единственного выжившего – Николая Федорчука. Чубатый ухажер погибшей Раи лежал под высокой елью и еле слышно стонал. Боясь поверить своему счастью, Татьяна бросилась к нему, как к старому знакомому:

– Милый, родной…

Она похлопала по его впалым бледным щекам, заросшим темной щетиной, и Федорчук застонал еще громче и повернулся на бок. Антонина быстро осмотрела его. Видимых ран не было.

– Вставай, миленький, вставай! – Девушка попыталась приподнять Николая, и тот приоткрыл голубые глаза, недоуменно моргая.

– Где я?

– Коленька, мы с тобой в лесу, живы и можем спастись, – быстро зашептала Маркова. Федорчук провел рукой по волосам:

– Голова болит… Сильно… И ноги не гнутся.

Таня поняла, что он контужен, и обняла его…

– Коля, дорогой, соберись с силами, – умоляла она. – Ты только контужен. Это не страшно, все скоро пройдет. Но не будем терять времени. – Маркова положила его руку себе на плечо. – Обопрись на меня и пойдем. Чувствую, немцы неподалеку. Нам нужно поторапливаться.

Лицо Николая оставалось бесстрастным, тупым, ничего не выражающим, и девушка почти поволокла его на себе. Она старалась прислушиваться к каждому шороху, к каждому скрипу. Казалось, чаща русского леса скроет их от чужих глаз, но немцы появились неожиданно. Как призраки, они вышли из орешника, позолоченного осенью, и направили на несчастных автоматы. «Лучше застрелиться, чем к этим гадам в плен», – вспомнились ей слова старшины Зотова, однако она отмела их, как ненужный мусор. Это на поле боя нужно геройствовать, а здесь – дудки. Федорчук по-прежнему стонал, плохо соображая, что происходит, и тогда девушка, усадив его на брошенную кучу хвороста, подняла руки. Один из фрицев, высокий, худой, как колодезный журавель, с жидкими рыжими волосами, холодно улыбнулся и ткнул ее пальцем в грудь:

– Шнель.

Потом он еще что-то грубо и отрывисто залопотал, толкнул ее к своему приятелю, такому же костлявому и противному, потом подошел к Николаю и рывком поднял его на ноги. Федорчук осоловело посмотрел на фашиста, все еще ничего не понимая, и фриц больно стукнул его прикладом:

– Ком!

Таня, боясь за однополчанина, снова подставила свое плечо, и, на ее счастье, фриц не стал возражать:

– Ком!

Парень и девушка, пошатываясь, двинулись по опавшим иголкам и пожухлой траве. Выйдя на дорогу, окаймленную с двух сторон старыми соснами, стоявшими, как стражи леса, Таня и Николай влились в колонну пленных. Она была огромной, и девушка удивилась, почему не услышала ни голосов, ни шорохов. Они бы с Николаем могли бы пойти в другую сторону. Но что сделано, то сделано. Теперь нужно было ориентироваться в создавшейся ситуации. При первом удобном случае Татьяна решила бежать, и не одна, а с Федорчуком. Только бы он поскорее пришел в нормальное состояние. Только бы скорее!

Глава 16

Лесогорск, наши дни.

Главный редактор встретил Виталия не очень доброжелательной ухмылкой.

– Привет, пропащий. И где мы пропадали? – Он сверкал глазами. – Ты хотя бы понимаешь, что таким поведением подводишь меня и своих коллег? Был бы у меня большой штат – путешествуй в свое удовольствие, не глядя на часы. Но в данном случае…

– В данном случае я хочу сказать, что Пахомов умер не своей смертью, – бесцеремонно перебил его Рубанов, хотя никогда раньше этого не делал. – И я намерен узнать, кто убил его и зачем.

– Что ты сказал? – Борис Юрьевич побагровел, рванул ворот модной рубашки, неожиданно ставший ему тесным. – Что ты сказал?

– Я сказал, что Пахомову помогли отправиться на тот свет, – буркнул Виталий. – И вы не ослышались.

Борис Юрьевич достал платок и принялся тереть всегда воспаленные глаза: наверное, сказывалось долгое сидение у монитора.

– Ты в своем уме? – проговорил он, покончив с этим занятием. – За что кому-то убивать старика?

– Не знаю, – выдохнул Виталий и присел на стул. – Только уж больно странной выглядит его смерть.

Он рассказал о лекарстве, переставленном на другую полку, о пропавшем медальоне и о том, что Василий Петрович и сам боялся умереть от приступа астмы, поэтому всегда держал при себе ингалятор.

Симаков еще раз провел платком по лицу.

– Все это выглядит, конечно, странно, – промолвил он хрипло. – И у тебя есть какие-то предположения?

– Перед моим отъездом старик хотел мне что-то сказать, но не успел, – Рубанов задумчиво почесал затылок, – что-то о дежавю. Он куда-то ездил… На его столе я нашел вот этот листок. – Он выудил из кармана джинсов клочок и протянул Симакову. Тот надел очки и прочитал:

– Новоозерск. Ты считаешь, этот поселок как-то связан с его смертью?

– Не знаю, – пожал плечами Виталий. – Но чувствую, что просто обязан провести расследование.

Борис Юрьевич вздохнул:

– А по-моему, это пустая затея. Я всегда считал тебя впечатлительным, и в данном случае ты тоже накрутил себя. Кому, в конце концов, нужен этот Пахомов, кроме нас? Уверен, никто даже не догадывается, кем он раньше работал.

– И все же, – встрял Виталий, – разрешите мне поехать в Новоозерск. Может быть, я не найду подтверждения своим предположениям. А если найду – напишу об этом в нашей газете. Разрешите мне провести расследование.

Борис Юрьевич несколько секунд нервно потирал переносицу.

– Что ж, – выдавил он наконец, – бог с тобой, поезжай. Но учти: если не будет статьи, премиальные тоже не получишь. Впрочем, – шеф сделал многозначительную паузу, – неделю назад в Новоозерске погиб глава администрации. Разумеется, его смерть никак не связана со смертью нашего старика, но, если что, сделай статью о нем. Многим из наших чиновников приходилось с ним общаться.

– Хорошо, – Рубанов прижал руку к сердцу. – Значит, вы меня отпускаете прямо сейчас?

– Да. – Симаков придвинул к себе наброски будущей статьи. – Иди уже с моих глаз.

– Иду. – Рубанову и в голову не пришло попросить командировочные. Раз это его инициатива – он сам за все заплатит: за проезд, за гостиницу, в конце концов, если придется остаться в Новоозерске на несколько дней. Кроме того, он собирался еще раз съездить в Березки и пообщаться с сыном Пахомова. Может быть, он знает, бывал ли его отец в Новоозерске. Выйдя из редакции, он отправился на автовокзал.

Глава 17

Орловская область, 1941-й

Николай стал адекватно воспринимать все, что с ним происходит, на следующие сутки, однако Татьяну это не обрадовало. Он все равно не хотел слушать то, что она ему говорила:

– Нужно выбрать время и бежать. Мы здесь не выживем.

Федорчук отмахивался:

– Я не пройду и пятисот метров. Не будешь же ты постоянно таскать меня на себе.

Таня закусила губу.

– Если понадобится, стану, – твердо сказала она, хотя от напряжения у нее болела каждая косточка, каждая мышца, – и это не твоя забота.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.