Пушкин дремлет

Под Старый Новый год после спектакля Мастер закрыл шкаф с куклами и ушёл. А у кукол начался было праздник, но получился настоящий балаган.

Зачинщиком безобразия был Петрушка. Он предложил всем махнуть в декорации пушкинского домика в Михайловском. Это был старый буфет, перестроенный для спектакля о поэте: на первом этаже (полка буфета) как бы жила Арина Родионовна. Там висела иконка с лампадкой, стояла печка и аккуратно застеленная кроватка, на которую все и уселись. На кровати поэта, на втором "этаже" буфета, был страшный беспорядок (по замыслу спектакля): взъерошенная простыня, подушка на полу. Поэт как бы уронил её, и она валяется. Мастер её даже на клей посадил.

Но сначала было не так. Кукла Пушкин всё время молчала, а Петрушка хотел развеселиться и предложил "налить" поэту. На что Пушкин изрёк первые и последние за этот вечер слова: “А где же кружка?”.

И тут все так обрадовались его голосу! Весело толкая друг друга, куклы долго искали кружку или "налить", но не нашли, потому что в театре ни того, ни другого отродясь не было в реквизите.

Тогда было предложено поиграть, как будто все уже во хмелю, но знойная Зарема упёрлась.

– А ты напряги сознание, – посоветовал Петрушка, – и притворись, что ты уже пьяненькая!

– Сознание – штука хитрая, – мрачно заявил Фауст, – фиг сдвинешь.

– А тогда ты его бытиём попробуй, – настаивал Петрушка, – сорвём тормоза! Не актёры, что ли?

Тут Пушкин икнул, все восприняли это как сигнал и уже сразу "пьяные" повалили в буфет, к Родионовне на кровать. Русалке не хватило места, но она уселась на колени к Моцарту. Тот не возражал. Сальери возился в углу с шарманкой, пытаясь её наладить. Родионовна смирно поправила на стене картинку, вышитую бисером, и куда-то запропастилась до утра. Петрушка потряс Пушкина за плечо:

– Хорошо, что он молчит. Сегодня я за него буду его сказки рассказывать.

Куклам, как существам, привычным к тому, что мир полон разных реальностей, было ясно, что Родионовна рассказывала Пушкину одно, он записывал другое, все читают третье, а Петрушка собрался всё это излагать по-своему. И он начал.

– Жил-был царь Дадон в своей земле… Читай: человек, точнее не скажешь. Совершенный дадон. Ни выводов, ни размышлений. Ест, спит и моргает. Сплошная немощь. А с жизнью же так нельзя, – одни авансы иметь. Ну и долежался до испытаний.

Является к нему лучшая треть его существа – Мудрец. Но Дадон и есть дадон, он сам себя не признал, а увидел только постороннего старикашку.  А тот с подарком:

– На, – говорит, – тебе будильник золотой в виде петуха, чтобы ты лихо не проспал.

Дадон по имени и сути понял всё буквально. Нет чтобы внутри себя лихо стеречь, – он птицу прицепил в центре города, чтобы иноземного врага наблюдать. Некоторые многие так с ценными вещами и поступают: приспосабливают к своим глупостям, хоть не доверяй им волшебные вещи! Хорошо ещё орехи металлическим петушком колоть не стал… Ну и ладно петуху, он своё дело знает, заводной.

А лихо всякое не простое: как внутреннее лихо подымается, а на него не обращают внимания, так оно снаружи появляется. Так и тут было. С одной стороны, Дадон опять ленью изошёл, а с другой стороны, иноземцы пошли на царство.

Петух-молодец тут по обоим лихам звонить и начал. Все забегали. Дадон – ну искать на минус хоть какой-нибудь плюс. Поскрёб и нашёл своих двух сыновей, последние сокровища души своей. Одного за другим на иноземного врага напустил.

Ушли дети и не вернулись. А петух опять кукарекает.

– Бедненький Дадон! – вдруг встряла Русалка. – Кто же курий язык понять может? Мало ли что он там говорит? Почему словами не объяснить человеку, где у него лихо?

– Дорогая рыба, сказка эта про несознательность человечества, – пояснил Петрушка. – Будильников у него было – хоть пруд пруди, хотя бы и писателей, которые своим творчеством старались человека ото сна избавить. Будили, будили! Толстой всей глыбой наваливался, Достоевский доставал, Горький горечью сыпал, – авось поедят, проснутся, Блок – блоками, кирпичами, Маяковский маячок давал, Чехов чехвостил мягко, как врач, Крылов крыльями махал, чтобы туман рассеять для ясности, Зощенко тоже хорошо писал, а Пушкин – пушками палил!

– Ладно, продолжай, – распорядилась Зарема.

-Так вот. Петух звонит опять, а послать некого. Сам собрался Дадон. Доехал до шатра в блёстках и уже дивится. А когда из шатра тётка в прозрачных штанах вылезла, так и готов стал.

Не привыкши в жизни всё мудро рассматривать, Дадон видит только Шемаханку в сапфирах и кольцах и больше ничего в ней не видит.

– А что это за загадка? – спросил Моцарт.

– Шемаханка эта только с виду иностранная красавица-царица, а так – это Майя.

– Чего? – Зарема нахмурила чёрные брови.

– Встретился, братцы, Дадон, как и все люди в жизни встречаются, с Майей. А это – мишура, все губительные прелести мира, как то: чрезмерные удовольствия, шипучие страсти, жизнепрожигание, иллюзии и мгла. И всё это олицетворяла собою Шемаханка. Сплошную ловушку. Дадон попался. Ну что? Сел и поехал, держа в объятиях всю эту дрянь. Но тут, в надежде спасти остатки его разума, на помощь является его внутренний Мудрец (Дадон думает, что он внешний) и просит:

– Отдай мне, – говорит, – Шемаханку, хотя бы как плату за петуха.

Хотел он не Шемаханку, а, как друг, желал Дадона от иллюзии избавить. Но царь Дадон-то видит бабу! Рассердился и последние свои мозги вышиб: убил палкой Мудреца. В себе. И снаружи.

Шемаханка, как и положено иллюзии, тут же растворилась в никуда, а петушок видит такое дело: вроде был Дадон, человек, а стал, даже в глазах петуха, совершенным ничтожеством, вроде червячка.

Ну, петух его и склевал.

  Все молчали.

– Ай да Пушкин, – затявкала злая петрушкина собачка Муха из спектакля "Балаган".

– Не тронь поэта! Это петрушкина шизофрения, – сказала Русалка.

На что собачонка злобно ответила:

– А ты хоть бы в общество титишник надела!

После этого сразу никто не посмел взглянуть на сто раз всеми виденные голые грудки Русалки. Только пару минут спустя, кое-кто таки глянул украдкой на них, но сразу увёл глаза от всем ясной мысли: Русалка в бюстгальтере – это гадко. Всё-таки природа, пусть будет самой собою.

– Почему, собственно, прелести жизни обязательно губительны? – чмокнул Русалку Моцарт.

– Есть прелести, а есть радости, – натявкала опять собачка Муха.

– Думаю, так, – поскрёб шапку Петрушка. – Прелести губят, а радости спасают.

– А как их различать? – озадачился по своей привычке Фауст.

Подала голос Зарема:

– Эх, богослов, это твоя сказка. Только сам ты не Шемаханке поддался, а кому похуже. Выводов так и не сделал?

– Братцы мне не в радость эти разговоры. Вся эта нудная внутренняя метаморфоза…

– А я любуюсь толстухами, выбирающими выпечку!

– У кого будни, а у кого – блудни. Вот и вся разница.

В этот момент пришла Арина Родионовна. Она, игнорируя вечеринку, молча подошла к задремавшей кукле-Пушкину и подоткнула ему под спину вышитую подушечку. Потом окинула всех строгим взглядом и вздохнула:

– Мелете, мелете, что молоть? Всё же ясно, как в сказке. Каждый сам себе всё выбирает. Только сначала знай, что за всё, что выбрал себе, сам и отвечаешь. И нечего на прочих пенять.

В этот момент Сальери починил шарманку. Она фальшиво заныла и заквакала что-то приятное.

И Пушкин засмеялся.

Гаремная

– А ну-ка, пусть этот сарацин расскажет что-нибудь, – взмолились куклы.

Это относилось к маленькому Арапчонку с опахалом, который шалил в шкафу целыми днями, и всем надоел.

– У него, небось, в голове вообще ничего нет, не то что сказки, – ворчал Медведь в ошейнике.

– Что зря говоришь? Пусть он и скажет, – велел Цыган, связанный с Медведем цепью.

Арапчонок покорился не сразу. Он сделал пару виражей, прикинувшись глухим, кого-то толкнул, что-то дёрнул и успокоился, только когда стукнулся головой об полку.

– Ну же, есть у тебя сказка или нет? – спросили его.

Арапчонок молча тёр голову.

– Спроси лучше, осталось ли чего после такого удара, – тихо бурчал Медведь.

– Слушайте. Кое-что есть, – как ни в чём не бывало пропищал Арапчонок.

Ночь поставила свой шатёр над половиной мира и украсила звёздными коврами арки на террасах гарема Султан-шаха. Девять его жён сидели кружком и ждали десятую. Наконец она явилась.

– Ну, – спросили женщины, – стала ли ты ему женой?

– Да, – ответила Десятая, – Султан-шах вскрыл замок.

– Что он сказал тебе?

– Что мои глаза украла бы для себя газель, а внутри губ у меня приятно, как внутри глубинной раковины моря.

– А сказал ли он тебе, что фонтан похитил бы прохладу из твоего рта?

– Да.

– А говорил ли Султан-шах, что груди твои – как две грозди винограда?

– Да, говорил.

– Не забыл ли он сказать, что пупок твой полон щербета?

– Сказал.

– Заметил ли он родинку у тебя под коленом?

– Заметил.

– Что он подарил тебе?

– Вот!

Десятая жена показала золотой венец в бирюзе и изумрудах.

– Слава Аллаху, – сказали женщины.

После чего они поели халвы, намазали головы хной и легли спать.

Однажды десять жен Султан-шаха сели в кружок лакомиться ломтями дыни и перечислять подаренные мужем драгоценности, дивные ткани, парчовые туфли, ковры, вазы, попугаев, заводные игрушки, шкатулки и многое другое. Султан-шах был богат и щедр, да продлит Аллах его счастливые годы.

Но нечаянно женщины задались одним вопросом, который на долгие дни обеспокоил их: может ли каждой из них принадлежать то, чего нет у другой? И что бы это могло быть?

Вопрос не нашёл ответа в тот день.

Женщины доели дыню, намазали головы хной и легли спать.

На другой день к ним, как всегда неожиданно, прилетел Дэв, и они задали свой вопрос ему. Дэв ответил как обычно – сразу и непонятно.

– Всё, – сказал он так и улетел.

Женщины хорошо знали, что дэвы слов на ветер не бросают. Они молча наелись лукума, намазали головы хной и легли спать.

Наутро следующего дня жены Султан-шаха попытались обсудить ответ Дэва.

– Как может одному принадлежать всё? – спросила Третья жена.

– А разве нашему супругу, да будет он славен и здоров, не принадлежат горы, моря, пустыни, города, верблюды… – до вечера они перечисляли богатства своего мужа.

Было уже очень поздно, когда уставшие красавицы поели немного сладкого плова, навели брови, намазали головы хной и легли спать. Другой день принёс неприятные открытия: пожалуй, Султан-шаху не принадлежит небо, а также Луна и солнце. А Четвёртая жена выкрикнула сущую глупость:

– Говорят, у индийского царя – сто жен!

Женщины почему-то разгневались и промолчали до вечера.

Перед сном они велели принести сдобы с орехами, мёда, намазали головы хной и легли спать.

А когда наутро евнух принёс им розовой воды для умывания, жёны накинулись на него и чуть не оторвали ему косичку на темени.

– Может, ответ – звёзды? – спросила Восьмая жена о наиболее мелких предметах на небе, чтобы как-то продолжить желанное дознание.

– Звёзды тоже, пожалуй, не принадлежат Султан-шаху, владеющему половиной мира, – ответила на это Девятая.

– И потом, если ты считаешь звёзды своими, то каждая из нас может так думать про себя, – сказала Первая, сама старшая жена.

Никто из женщин не хотел беспокоить Султан-шаха этим вопросом, хотя их внутренности жгло, как от самого сильного перца. Вторая предложила отведать кокосового вина, чтобы не так пекло, но это не помогло.

Тогда они съели немного инжира и фиников, запили их молоком, намазали головы хной и легли спать.

В один из дней, когда десять жён купались в мраморном бассейне с лилиями, опять прилетел Дэв. В руках у него была Волшебная Книга.

Женщины поспешно покинули воду, обернули свои влажные тела в тончайшие ткани и легли на ковер слушать Дэва. Первая жена завернулась в лиловый цвет, Вторая – в зелёный, Третья – в малиновый, Четвёртая – в жёлтый, Пятая – в синий, Шестая – в розовый, Седьмая – в лазоревый, Восьмая – в сиреневый, Девятая – в оранжевый, а Десятая – в алый. Прекрасные одалиски, как клумба редких цветов, окружили старого, морщинистого серокожего седого Дэва. Страницы Волшебной Книги, как им и положено, чуть светились голубым.

– О пери, – обратился к женщинам Дэв, – я нашёл ответ на ваш вопрос.

Жены помоложе повскакивали с мест, с них соскользнули ткани, обнажая белые, розовые, золотистые и шоколадные тела. Жены постарше воздели руки, обнажая только грудь.

– Ответ находится в этой Книге, где записано ВСЁ, – и далее Дэв прочитал страницу древнего манихейского текста.

"Земля Света – самосущая, вечная, чудотворная; высота её непостижна, глубина её неподвластна взгляду. Никакому врагу, никакому злоумышленнику по этой земле не пройти. Её божественная поверхность – из алмазного вещества, которое никогда не разрушится. Всё прекрасное порождено землёю: холмы, нарядные, красивые, сплошь покрытые цветами обильными; деревья, плоды которых не падают, не гниют и не знают червоточины; ключи, вечно точащие божественную влагу, исполняющую всё царство света; луга и рощи, бесчисленные дома и дворцы, троны и ложа, которые существуют бесконечно, от века и до века…"

Дэв закрыл глаза.

– Значит, то, что принадлежит всем – Земля Света? И у каждого она есть своя? А где же она? Как достичь её? – спросили жёны одновременно.

– Она – внутри каждого человека и поэтому принадлежит всем. Это и есть Истинный дом человека.

– И нищих тоже?

– Любого и всех под этим Солнцем.

– А почему же мы не знаем её? – спросила Шестая жена.

– А разве вы её искали? Вы заняты другими делами, – спокойно зевнул Дэв, захлопывая Книгу. После чего он улетел, оставив обычный дымок.

Женщины гарема больше не вернулись к этому вопросу никогда. А в тот вечер они были почему-то веселы, много смеялись, играли в мячик и шашки, пели…

Султан-шах позвал к себе в покои Пятую жену, а остальные, навеселившись, вкусили шоколада, фруктового льда, намазали головы хной и легли спать.

– Хорошо сказки сказывать, – рыкнул Медведь, – а вот взять прямо сейчас да и пойти на Землю Света, – так не понятно, где она, даже если внутри. И вообще, касается ли этот факт медведей на цепи?..

– А сказали же: всем она принадлежит и каждому. Притом и вся её безмерность,– сверкнул серьгой Цыган. Он всегда был ближе всех к Медведю.

– Бразерс, – поднялся из угла мягкий голос, и на свет, поближе ко всем, вышел обычно немногословный Гамлет. Ему хватало слов по роли на сцене. – Речь в этой сказке о Радости. Она принадлежит всем и каждому, действительно без ограничений. Истинную радость приятия не замутят ни враги, ни скоропортящиеся продукты, и каждый в ней – царь себе. Повода для грусти в ней нет, точно. И в монаршей власти каждой души, в её свободной воле – быть там, в Радости, или не быть! Она – основа мира, холст, на котором каждый создаёт свой шедевр.

– Хорошо тебе рассуждать, – проворчал Медведь, – ты вон, принц, свободен дальше некуда.

– А что тебе мешает? Какие цепи? – спросил Гамлет.

Медведь чувством понял, что речь не о дешёвой цепочке на его лапе. Он скосил глаз на Цыгана, на руке которого была та же галантерейная мелочь.

– Не знаю… Что нам мешает свои благородные желания исполнять на всю свободу… Страхи? Грехи, что ли? – Медведь сопел.

– Не выдумывай, какие у тебя грехи? – погладил его Гамлет. – Никаких грехов для Бога не существует, потому что Он и есть РАДОСТЬ. А из чего она состоит? Из радостей других. И не некоторых, а всех. А когда все радуются? Когда исполняются их желания. Вот Господь и занят исполнениями, хочет, чтобы все дети его радовались. И всё!

– Значит, всё, чего я пожелаю, сбудется? – Медведь сглотнул глупый комок в горле и обнял Цыгана и Гамлета.

Снежная Королева живёт под Питером

Если обычную воду из-под крана заморозить как следует, она освобождается от вредных примесей и становится чистой. Вот и вся сказка о Снежной Королеве.

Однажды мастер кукол куда-то поехал. Куда – куклы не знали. Он положил в небольшой кожаный чемодан чистую рубашку, носки, записную книжку и двух кукол: плясунью Сиситу и мага Румбóльто.

В поездке куклы несколько раз представали перед публикой. Сисита плясала, а Румбольто превращал её в разные предметы и обратно.

Внутри чемодана было темно. Куклам-артистам не привыкать к этому. И всё же маленькая дырочка в коже чемодана позволяла пользоваться ею как окошком. То куклы видели, как Мастер пьёт чай в поезде, то перед ними мелькали обсыпанные снегом кусты. Ведь была зима.

Очень обидно, что чаще, чем кукол, Мастер вынимал свою записную книжку и что-то писал в ней. Куклы предположили, что Мастер сочиняет новую сказку и, как только блокнот оказался опять в чемодане, деревянные артисты решили его полистать.

Головы у обоих были деревянными с раскрашенными личиками. Маг Румбольто красовался в тёмно-бордовой мантии с золотыми звёздами, чёрном бархатном колпаке и золотых туфлях. Его кудрявая седая борода свисала поверх пышного воротника из алого газа. Сисита блистала золотым корсетом из парчи с двумя клюквенными бусинами на каждой грудке. В пляске она размахивала красной капроновой юбкой, показывая сиреневые чулки и стуча золотыми туфельками.

Мастер действительно сочинял сказку.

Жили-были мальчик и девочка. Девочка по имени Герда, а мальчик по фамилии Каев. Они с раннего детства жили в одном дворе, закончили одну школу. Потом Каев ушёл в армию, а Герда его ждала, учась на компьютерных курсах и подрабатывая в редакции одного журнала курьером.

Когда Каев вернулся, они поженились, сняли комнату и стали жить вместе.

Как-то Герда принесла в редакцию несколько рисунков Каева. Их напечатали в журнале, разместили в Интернете, затем последовала небольшая выставка его графики, заказ на оформление книги, ещё одна выставка, с которой раскупили почти все его работы. Его приглашали на приёмы и презентации, в модных журналах помещали интервью и статьи о нём. Телевидение, встречи, новоявленные поклонники, заказчики, – словом, в короткий срок богемная жизнь слопала Каева, как жаба комара.

Вскоре по "Европам" он ездил один, а Герда всё работала в редакции, по вечерам пила чай с хозяйкой квартиры, интеллигентной старушкой, разводившей цветы сверх всякой меры.

– Богема его съела, – вздыхала Герда.

– Жизнь, а не богема, – прихлёбывала чай старушка.

– Он всегда знал, что он гений. И я знала, – удерживала слёзы Герда.

– Поставил себя выше жизни – получит от неё по носу, – колола сахарок старушка.

Каев возвращался из "Европ" нехотя, тихо раздражаясь дома всему. Ткнувшись поочередно в четыре угла комнаты, сразу же уезжал в свою мастерскую. Он действительно много работал: надо было выполнять контракты, но Герда чувствовала сердцем, что любовь его к ней – увы – остыла. Они виделись всё реже и короче. Вскоре пришло время, когда можно стало сказать, что их отношения совсем прекратились.

Герда по-прежнему жила у старушки, но из редакции ушла, сначала в цветочный магазин, а потом в Ботанический сад, где под руководством специалистов, целыми днями возилась с растениями, участвуя в каких-то выставках и проектах.

Её любовь затаилась после ожога разлуки, превратившись в тихую ноту боли, которая звучала без пауз, днём и ночью. Иногда в саду она намеренно не надевала перчаток, пересаживая цветы: погружала пальцы в прохладную мокрую землю, и боль утихала.

В выходной день Герда собирала вещи Каева в кучу посреди комнаты и ложилась на них. Это был не сон и не бодрствование, не пляски мыслей, не наждак желаний, не смерть и не жизнь. Это было нигде. После этого можно было пить чай с соседкой, стирать, даже читать.

Но однажды, противная, как температура в сорок градусов, к Герде явилась компания: негодование, отчаяние и жалость к себе. Троица орала свои песни: за что? всегда был рядом, а теперь нет!? И прочее, в том же духе, переворачивающее внутренности. "Дружки" знали, что делали, потому что через несколько дней этого ора в голове, Герда схватила трубку, набрала телефон мастерской и, конечно же, услышала женский голос, который любезно удалился звать Каева. И это не был голос уборщицы.

Благоразумная Герда, очаровательная, спокойная Герда, похожая на ангела Герда никогда и не предполагала, что её может сдавить стокилограммовым осьминогом ревность.

Валил снег, болела голова, пропал аппетит, и Герда опять пробыла нигде целый месяц, только теперь эта боль напоминала зубную. А в новогодний вечер она сказала хозяйке, что приглашена в гости, надела изящные замшевые туфли, пальто, шарф, и вышла на расцвеченную огнем набережную. Она пошла по ней, намереваясь в конце свернуть на центральную площадь к большой ёлке, но по дороге, видимо, замёрзла на ходу. Потеряв сознание, Герда оказалась в реке.

Каев и в самом деле очень много работал и почти забыл о Герде, а когда он познакомился с какой-то женщиной, которая привлекла его, Герда окончательно стала воспоминанием детства. Таких женщин, которых он выбирал, оказалось несколько. С ними всё было одинаково, под копирку. Тех дам, что "охотились" на него, он не воспринимал, даже если они хорошо маскировались: Каев интуитивно их распознавал и не приближал к себе. С теми, что "под копирку", он тоже виделся всё реже. Больше всего ему нравилось ощущение свободы.

Жажда свободы, была, пожалуй, единственной причиной его разрыва с Гердой и дальнейшего одиночества. Он чувствовал, что Герда страдает, но не обижается. А боль – пройдёт.

В речке оказалось тепло, легко и приятно. Ещё было не всё ясно видно, – только весёлые огоньки в тумане, – пахло сдобными пирогами, где-то слышался праздник – смех и музыка.

Герда почувствовала, что опрокидывается на спину, как-то мягко и сладко, как в наполненную золотым светом лодку, и плывёт.

– А это не гроб? – спросила она с улыбкой, и лодка ей ответила:

– Полежи здесь свободно, почувствуй себя женщиной, наконец.

Герда увидела на себе тонкое, словно парящее платье из сияющей перламутром сеточки, усыпанное живыми белыми розочками. Вдруг платье растаяло, и Герда ощутила себя обнаженной, голой, лежащей на мягких белых розочках. Она потянулась, тело словно разломило в неге, как раскрывающийся цветок.

– Мы плывем к нему? – спросила она добрую лодку, но вдруг всё исчезло, и Герда оказалась на зелёной лужайке. Она села, оглядываясь. В это время чьи-то ароматные ладони закрыли её глаза. Это была старушка – хозяйка квартиры. Она улыбалась и придерживала рукой разрисованное цветами платье "помпадур" – старое, но очень красивое.

Герда, оказавшаяся теперь в длинной белой рубашке, встала и пошла за старушкой в её садик. "И здесь цветы, как на работе и дома", – подумала Герда, усаживаясь в беседке к столику с чаем.

– Попробуй вишни, – сказала старушка, не снимая за столом своей шляпки, похожей на плетёную сковородку.

– Я хочу пить, – сказала Герда, словно кто-то выдавил из неё эти слова, а потом повторяла их, как кукушка в часах.

– Пей! – сказала хозяйка и расколола сахарок. С этим звуком всё опять переменилось. Герда лежала в своей кровати дома, а соседка поила её липовым чаем.

Выяснилось, что Герду сразу же выловили из речки и отвезли в реанимацию. Несколько дней назад её вернули домой долечивать воспаление лёгких. Герда изредка приходила в сознание; добрая старушка ухаживала за ней, как родная мать. Жизнь казалась Герде не совсем необходимой, а всё самое интересное – во сне – длилось дольше и было очень реальным.

– Он умер? – спрашивала Герда ласточек над рекой.

– Его нет на небе, – чирикали они.

– Наши корни в земле, – говорили цветы, – но там его нет.

– Куда он денется? Вернётся! Мы его подождём здесь, да? – ворковала старушка-садовница и взбивала для Герды красные шёлковые перинки, набитые синими фиалками.

Со временем Герда, видимо, так надоела всем окружающим существам своими расспросами "о нём", что был устроен мягкий цветочный суд.

– Чувствуешь ли ты к нему страсть? – жарко спросила огненная лилия.

Герда представила себе "страсть" и сказала:

– Нет.

– Он – твой рыцарь, и уехал в далёкие края. Ты сможешь ждать его на балконе много лет? – коварно обвился вокруг ноги розовый вьюнок.

– Нет, не смогу, – с ужасом призналась себе Герда.

– Представь себе нежнейшую семейную идиллию с тремя хорошенькими детками, собачкой, качельками… – напевал подснежник.

– Нет, наверное, – с удивлением обнаружила Герда.

– Может быть, как-то очень красиво умереть вместе? – всхлипнул гиацинт.

– Упаси Бог!

– Может, лучше любить себя? – предложил нарцисс.

– Не знаю, – устало ответила девушка.

– Значит, он тебе как брат, – заключила старушка-прокурор, и суд закончился.

Приговор суда был так ужасен своей неожиданностью, что Герде захотелось убежать, что у неё легко получилось. Теперь вокруг были одни камни. Не то что травы, но даже деревьев не было видно. Зато на одном камне сидели две фиолетовые вороны, каждая размером с медведя.

– Где Каев? – спросила Герда.

Вороны, оказавшиеся в роликовых ботинках с серебряными шнурками, с ветерком двинулись по дороге к вершине горы, где возвышался замок. Герда побежала за ними. Её старинное красное платье трепал ветер. Когда стемнело, и зажглись звёзды, они добрались до ворот замка и проникли в кромешную тьму.

– А Каев здесь?

У ворон в темноте светились глаза. Здесь всё было из камня: лестницы, стены, мебель, стража. Вдруг вороньи глаза исчезли. Герда стояла на пороге комнаты, озарённой жаром камина. Ступая по мягкому ковру, она вошла и увидела на высоком ложе, устланном шелками, под алым балдахином красивую голую женщину, с раскинутыми руками-ногами, а с нею рядом… Каева! Голого и прекрасного, ласкающего эту женщину!

Они не видят Герду, а она стоит и мысленно говорит осьминогу внутри себя: "Пошел же вон, наконец". Ей становится просто неудобно, как нечаянному свидетелю чьей-то близости.

Вдруг женщина замечает Герду, а та делает почтительный реверанс и произносит:

– Простите. Я вижу, как вы прекрасны, и как он любит вас. Ещё раз простите меня, я искренне желаю вам счастья!

Герда склоняет голову и чувствует только благоговение перед любовью. Уходя, она замечает, что это был не Каев, а другой, совсем не похожий на него мужчина. Он вместе со своей возлюбленной одаривает Герду роскошной серебристой шубкой и сапожками, а дама дарит шкатулку с драгоценностями и маленькую тёплую карету.

– Я еду к Каеву, какое счастье! – думает Герда и правда испытывает счастье.

Вся карета заставлена корзиночками со свежими фруктами и сахарными крендельками. Герда сладко дремлет. Но стук в дверцу прогоняет сон.

– Войдите! – с удивлением сказала Герда, ведь карета неслась быстро и весело. В тот же миг напротив Герды проявилось существо женского пола, ничем не примечательное. Оно не вызывало жалости, но и не пугало. Попросило бесцветным голосом отдать "ей" всё: шубу, еду, карету с лошадками. Герда отдала. Человек же просит. Одна мысль не давала ей покоя: как двигаться к Каеву? Словно прочитав эту мысль, существо подарило Герде глиняную фигурку зайца и растаяло вместе с каретой, крендельками и всем остальным.

Вдруг глиняный заяц на ладони Герды чихнул и раздулся до размеров автомобиля. Он оказался, к тому же, липким: Герда никуда не упала, когда с нею на спине, он рванул скачками в поле. Когда до леса осталось несколько скачков, у зайца вдруг вытянулись рога, и он стал совсем похож на оленя. Следующий скачок был последним, ибо "олень" со всего маху врезался лбом в дуб и взорвался, а у Герды в глазах вспыхнуло очень красивое северное сияние.

Это старушка-хозяйка зажгла на столике у кровати Герды ночник.

– Выпей-ка лекарство, дорогая, – сказала она, подавая Герде чай из трав.

– Спасибо, – Герда почувствовала от чая тепло в спине. – Мне гораздо лучше.

– Завтра приедет мой сын, – улыбалась старушка, пощипывая свой пуловер английской шерсти. – Из Финляндии.

Старушкин сын от мужа-финна жил в Финляндии. Герда поправилась, и он увез её к себе, в большой деревенский дом на берегу залива. Кроме них там никого не было. Финн ловил рыбу и ездил на вызовы (он оказался врачом), а Герда стала разводить цветы. Чтобы не лежать пластом и не думать о Каеве.

Естественное стремление человека к свободе перешло у Каева разумные пределы. В конце концов, он оказался совсем один, испортив отношения со всеми. Но самым скверным было исчезновение Музы. Она как-то незаметно упорхнула, оставив Каева в таком мраке, в каком только бутылку можно было нащупать. К счастью, Каев не пил, не запил и теперь, а выпил всего лишь один раз. Но он напился так, что даже его Муза, находясь в это время очень далеко, содрогнулась, поёжилась и вздохнула печально.

Каев напился в ресторане "Малиновые ручьи", где отовсюду лилась струйками, потоками, ниточками и ленточками подсвеченная розовая вода. Сознание исчезло в момент выдачи Каеву пальто в гардеробе ресторана. Вместо того чтобы взять машину, он спустился в метро. На конечной станции кто-то вывел его на улицу и посадил в пригородный автобус. Каев сошёл с него на какой-то остановке прямо в сугроб и уснул.

Следующий автобус высадил тётку с сумками. Она увидела торчащие из сугроба ноги. И орала от страха, пока из следующего автобуса не вышел мужчина, и они оба начали ловить машину. Как ни странно, но Каева забрала белая "ауди", куда они впихнули его вдвоём. За рулем сидела женщина в белой шубе и белых перчатках.

Утром Каев проснулся от тошноты. Он лежал на заднем сидении "Ауди", под головой у него была подушка, ноги торчали в открытую дверцу. Машина стояла в кирпичном гараже, скорее, похожем на мастерскую художника: на стенах висели картины, под потолком – плетёный абажур. Было тепло, а в окно виделся заснеженный куст калины с ягодами.

Во дворе Каев определил, что находится на чьей-то даче. Толпа заснеженных ёлок окружала каменный дом. Каев прошёл по расчищенной дорожке к крыльцу, немного подумал, толкнул дверь и сразу почувствовал аромат горячего кофе. Его приятно замутило.

– Входите смелее, – услышал он спокойный женский голос, налёг на дверь, вошел и обомлел.

Он оказался в небольшом холле, перед ним стояла большая белая собака с человеческим взглядом телохранителя, а за нею – её хозяйка. "Она была так хороша! Он и представить себе не мог более умного, более пленительного лица". На ней был огромный вязаный халат из кроличьего белого пуха, застегнутый до подбородка, с широкими рукавами и перламутровыми пуговками… Каев-художник отметил большие светло-серые глаза, словно наполненные холодной прозрачной водой северного моря, полноватые бледно-розовые губы, золотисто-пепельные волосы.

"Королева", – промелькнуло у него в голове. Стал ли он её пленником? Добровольно. Он потерял счёт времени, внешний мир – свою значимость. Влюбился? Вряд ли этими словами можно было определить охватившее его состояние благоговейного рыцаря, пажа Королевы. Вот вам Полярная Звезда – попробуйте влюбиться.

На первом этаже пол был белого мрамора с белыми медвежьими шкурами, а комнат всего две: столовая и кабинет. Второй этаж был устлан белым шерстяным ковром: комната и ванная, с короткой лесенкой в небольшую башенку со спальней Королевы. Столовую сторожили белые скульптуры гномов – один на плечах другого.

Корзину с едой приносила какая-то женщина, оставляла её в прихожей на столике и исчезала.

В кабинете, кроме книг и камина, стояло сухое дерево, упираясь ветвями в потолок, кресло и небольшой письменный стол.

Всё в этом доме было удивительно и просто, а роскошь заменял вкус. Кроме пса, в доме обитали белый кот и белая курица, которая вела себя очень тихо и мудро, а гадила исключительно в лоток.

Большую часть дня Каев был предоставлен себе. Однажды скука толкнула его к книгам. Он погрузился в чтение и потом каждый день после завтрака уходил в книги, как заколдованный. Библиотека Королевы содержала что-то завораживающее сознание. Вскоре Каев стал зачитываться текстами, написанными на совершенно незнакомых ему языках. Голова его, как компьютер, загрузилась таинственными знаниями об истории земли и других планет, звёзд, галактик. Он наполнился невозможными понятиями о невероятном, как рождественский гусь черносливом.

К вечеру Королева выходила из своей спальни в башне, куда Каев не смел даже заглядывать. Они ужинали и вели беседы, которые были как бы продолжением наколдованного книгами состояния. Однажды Королева рассказала сказку:

– На дне океана лежала двустворчатая ракушка. Вокруг неё в странном танце плавали ныряльщики, и она читала их мысли: жемчуг, жемчуг…

"Какой жемчуг? – думала ракушка, – где они его увидели? Я его не вижу, никогда не видела, ничего не хочу о нём знать!" И она уснула. А внутри неё – нелепого шершавого известкового чемоданчика, набитого слизью – таилась жемчужинка…

Ловец жемчуга бросил ракушку в корзину, потом её вскрыли ножом. Свет был такой яркий, что она потеряла сознание. Ракушку выбросили, она подсохла, остатки слизи выели мухи, а створки подхватил мальчишка и запустил ими в другого мальчика, но промахнулся. Чемоданчик шлёпнулся на дорогу, и по нему проехала машина. "Так я – жемчужина?!" – подумала перламутровая бусинка, удобно устроившись в короне короля.

– А я пустой. Я пуст, Королева, – сказал Каев, – ведь не в каждой ракушке есть жемчуг.

– Иди за мной, – стеклянно-повелительно сказала Королева и подвела Каева к большому зеркалу.

Каев заглянул в него, и ледяной ужас снежной сороконожкой пополз по спине: в зеркале он никого не увидел.

– Тебя нет пока, – cказала Королева.

– Пока?!

– Пока в тебе нет любви, тебя нет. Тебя никто не видит, потому что ты не светишься. Ты тёмный во мраке, поэтому тебя и не видно. Тебя видят только те, кто тоже во мраке не светится.

Голова Каева трещала, как телевизор после окончания передач, и он не заметил, как оказался в башенке, в спальне самой Королевы, в её глубоких белых перинах. Она лежала рядом, и её волосы закрывали его, как сугроб, а глаза сияли полярными звездами.

– Ну как, плохо без Бога? – спросила она.

– Без Бога? Причем тут… Мне просто плохо…

– А кто Он для тебя?

Каев замялся.

– Никто, – вежливо сказал он.

– Сирота, – тихо прозвенел голос Королевы по ту сторону окна.

Вдруг она плавно вскинула руки и потянулась. Каев почувствовал озноб.

– А хочешь, – её голос взлетел птицей над всем дачным посёлком, – хочешь, я подарю тебе пару волшебных коньков и весь мир впридачу?

Он впервые услышал её смех: обаятельный ксилофон из сосулек.

– Я тебе помогу, – она наклонилась над его лицом. – Скажи, без чего бы не было тебя?

– Без … жизни, наверное.

– Ну, ладно, браво, мальчик мой, – улыбнулась Королева. – А без чего ты не можешь жить? Подумай.

Тут она поцеловала его между глаз мягкими резными губами. К горлу Каева подкатила дурнота такой силы, что показалась немыслимым блаженством, и голова почти с облегчением определила этот миг как пришествие Смерти. Она улыбалась ему нежно и казалась самым желанным существом на свете.

Каев всем существом почувствовал, что нет смерти как конца жизни. Нет пределов!.. Что за дивное чувство разливается по всему его существу! Да, существу, а не телу! Каев был больше, чем его тело, огромен и лёгок, радостен и… везде! Он был повсюду и нигде!

– Я … не могу… без Любви…

Вселенная превратилась в хоровод поющих цветочков, перемешанных с искрящимися хлопьями снега, бриллиантовой россыпью огней.

Каев открыл глаза. Он лежал у шоссе в глубоком снегу. Было темно. Столпившиеся над ним звёздочки на небе улыбались ему бриллиантовыми глазками.

"Бог и есть Любовь. И Он везде. Любовь – совершенство. Совершенство – это Гармония. И только это есть смысл жизни. Раз она вечна."

Кто-то снаружи или внутри Каева закончил свой урок. Прошлое перестало иметь для него значение, будущее не занимало его. Он улыбался. И не шевелился. "Какое счастье!" – молча пел он весь.

Каев не сник, когда старушка-цветочница сообщила ему о нахождении Герды в Финляндии. Удивительное дело, какая же уютная эта жизнь! Тепло старой квартиры, эта пряничная старушенция, горы её горшков с розами, треснутый кафель в ванной, ласковая вода и мыло, пьянящий чай и сыр!

Он не удивился, когда стукнула дверь и в прихожей явилась Герда: он знал, что она вернётся. И обрадовался. А она уронила чемодан не от неожиданности встречи, а потому, что она увидела другого Каева, она его таким никогда не знала, а лишь рисовала в мечтах. Он обнял её, снежинки вспорхнули с её волос и растаяли во тьме.

– Каев, милый мой Каев, наконец-то я тебя нашла!

Старушка в своей комнате улыбалась распустившимся розам, осторожно вскапывая вилочкой землю в горшках, и говорила им:

"Завтра Рождество!.." А в темноте прихожей, в старом зеркале отражались двое…

– Румби, а как верить в Бога? – спросила Сисита.

– Только вести образ жизни, – со значением проговорил Румбольто деревянным ртом.

– Зачем?

– Выгодно, – поразмыслив, сообщил маг-затейник. – Воздаётся по вере.

– Значит, если я верю в любовь…

– Встретишь. Но лучше не ждать: хочешь любви – люби, – одна из звёздочек на мантии мага замерцала.

– Румби, мне надо начать любить жизнь. Это так хорошо! И выгодно: односторонней любви же не будет, раз везде гармония.

– Приятные хлопоты, – жмурился деревянный, – только не торгуйся.

..Mастер шёл по хрустящему ковру снега, придерживая поднятый воротник пальто. В чемоданчике, закутавшись в его рубашку, дремали Румбольто и Сисита.

А вокруг дышал мир Любви. Да, кое-кто в этом мире ещё дремал, как куклы в чемодане и жемчуг в ракушке. Но некоторые уже проснулись и чувствовали себя его неотъемлемой частью.

Феи в укропе

"Приютским детям Бог пошлет…"

Франсуа Вийон.

Два скомороха, Прошка и Ерошка, пробирались в темноте шкафа к щели света. Они невольно наступали на других кукол, как вдруг на их пути возникла непреодолимая преграда – громада куклы по имени Дама Жигонь, французский персонаж времен их буржуазной революции.

Это была пышная тетка в зелёно-чёрном полосатом корсете с красной шнуровкой, с чёрными кудельками волос, прилепленных к маленькой головке. Брови её были также угольно-чёрны, а рот – страшно красен. К тому же, по роли она без конца рожала. Причём сразу взрослых и усатых кукол-солдат, кукол-художников и прочий сброд.

– А пройти можно? – опасливо спросил Прошка.

– Вы же сейчас не будете рожать? – вежливо осведомился Ерошка. Дама Жигонь повернула в их сторону свою маленькую свирепую головку и произвела ртом неприличный звук.

– А ещё француженка, – ошалел Прошка.

– Брешут, что они очаровательны, – заключил Ерошка.

Куклы заворчали разными голосами тут и там:

– Господа, куда вы прётесь?..

– Эти русские вечно выпендриваются…

– Ребята, на места, я – директор…

– Мы к шкафиной щели, – виновато сказал Прошка.

– Воздуха хочем, – оправдывался Ерошка.

– Сидеть! – рявкнула басом Жигонь, и всё стихло.

Через минуту звенящей тишины послышался шёпот:

– Сядьте же, а то она родит.

В следующий миг послышался мощный удар, дверь шкафа распахнулась, и внутрь хлынул солнечный свет из окна напротив. Это сделала Жигонь своей крохотной, но крепкой головёнкой с буклями.

– Браво, – сказали некоторые механически.

Жигонь зевнула и заявила:

– По Парижу скучаю.

– Кто же по нему не скучает, – послышались голоса.

– Мадам, – сказал деревянный еврейский Портной, галантно поцеловав Жигонину лапу, – от вас ещё не было сказки!

Все попросили что-нибудь о Париже.

– Об одном парижанине пятнадцатого века, – помолчав, сказала Жигонь. – Его звали Вийон, Франсуа Вийон. Он родился в Париже и прожил жизнь поэта, бродяги и пьяницы.

– А он так и не смог ничего получить за свои стихи, чтобы не бродить? – спросили несколько голосов сразу (куклы знают горькую сторону странствий).

– Хорошо получают издатели после смерти автора, – со знанием дела кивал себе деревянный еврей.

– Именно, – басила дальше Жигонь, – но мой рассказ – о следующей жизни Франсуа. Родился он опять мальчиком, но теперь здесь, в России. А точнее, в затерянном уральском городишке под названием КукишИ.

– Вот тебе и на, Париж! – присвистнул всегда грустный Пьеро.

– Давайте же послушаем, братцы.

И Жигонь загудела.

Ваня Августов поступил в Кукишёвский детский дом пяти лет от роду. Мальчик оказался немым. Его спросили, как зовут, может Ваня? Он кивнул. А фамилию дали в честь месяца поступления.

И правда, в ту пору млел август, и в Кукишах всё было пышно-зелено. Ваню помыли, одели и отвели к его кровати. Он сел на неё и оглядел всё вокруг с выражением полнейшего счастья.

С рождения Ваня помнил темный закопчённый сарай, который был его родным домом, а из живых существ – какую-то смердящую массу, из которой иногда появлялись кулаки и били его. Мальчик даже не смог бы сказать, что это было – мать или отец.

Однажды эта масса застыла на полу и больше не двигалась. Через пару дней она стала так смердеть, что Ваня изо всех сил пополз на воздух. Когда мальчика нашли, у него была дистрофия, и он был очень маленьким для своих пяти лет.

Учуявшие вонь соседи зашли к ним во двор и заявили куда следует. С того момента Ваня совершенно не чувствовал себя несчастным. Его накормили нежной, тёплой, белой, сладковатой кашей, которая стала самым драгоценным яством на всю ванину жизнь. Кожа на руках, ногах, животе, спине и попе перестала чесаться и жечься, – её мыли и смазывали чем-то мягким и приятно пахнущим.

– Это что, в Кукишах обслуга по первому классу? – спросил Прошка.

– Мазали детским кремом, а кормили манкой. Всё познаётся в сравнении, – двинула в его сторону бровями Жигонь.

– Простите, мадам, за что же бывшему поэту такое детство? – вставил еврейский Портной.

– Вийоном он сам пил-гулял будь здоров, – хрипло залаяла Жигонь. – Наверное, у него и брошенных деток было… А наживал он их часто с последними девками, которые за детьми не собирались ухаживать (тут она, между прочим, протянула ручищу и вытерла нос какому-то наполеоновскому солдатику). Вот и сам он узнал теперь долю такого младенца. Да детство ему не всё плохое досталось – только четыре года, а на пятый – манка с небес.

– Знаете что, – ехидно подметила куколка женского рода в компании жигониных сынков-художников, – вот всегда так на творческих людей наговаривают: пьяница и бродяга!

Пьяница, бродяга, вор и хулиган. Хотя, я не сомневаюсь, что это он тоже делал творчески, талантливо; страдал, много осмысливал, – включился в разговор гундосый Старичок с книгой. – Вот пожалуйста – стихи Вийона:

"На днях, незадолго до Рождества,

К Сигошке-медвежатнику в кабак,

Гляжу, уфиздипупила братва.

Народу – как невешанных собак!

А уж сама орава какова!

Марухи, фифы-рюши-кружева,

Шакалы, шкоды, щипачи-роднули,

Барыги и отребье-цыганва

Питушницу вдругорядь траханули!"

В наступившей тишине со стуком упала на пол шкафа деревянная балеринка.

– Ты, если умный, другой раз предупреждай приличную публику, – махнул цветным рукавом Ерошка.

– Здесь же дамы, – добавил Портной.

– Погодите, старикашка зачитал вам стихи, записанные на тогдашнем, пятнадцатого века, воровском жаргоне, но кроме них, у поэта есть очень даже великие стихи, не сомневайтесь! Их он читал на поэтических состязаниях при герцогских дворах, – пояснила Жигонь, махая страшным кулаком. Это был аргумент, и все успокоились. Только Палач с головой из клееной ваты тихо буркнул в пустой чехол из-под топора:

– Знаем мы этих герцогов, рубили. Из такого же добра сделаны, как и все остальные…

Детдом в Кукишах был очень маленьким: всего пара десятков ребятишек и человек пять взрослых, чтобы их воспитывать. Учреждение помещалось в изуродованном пристройками бывшем доме купца, с оградой и палисадником. Все окошки были зарешечены, кое-где в два ряда. На всех дверях замок или несколько, давно ржавые изнутри и снаружи.

Укреплял решётки, навешивал замки и сторожил этот дом старый глухой контуженный солдат Чулков, единственный человек, который здесь и проживал с сиротами. На чердаке у него была комнатка с "буржуйкой", железной койкой времён купца и табуретом. "Буржуйку" он называл "женой": она давно и верно кормила и грела его.

Несколько лет назад Чулков прикормил во дворе собаку – для охраны, конечно, – с будкой и на цепи, но заведующая детдомом велела всё это убрать. Теперь втихаря приходила сквозь прутья серенькая кошечка Тася, и Чулков выносил ей еду. Эту кошку он называл "любовницей".

Взамен фауны солдату позволили посадить две грядки с укропом, которые Чулков заботливо поливал каждое утро, начинавшееся у него, самое позднее, с пяти часов. Не спалось, потому что зори – вообще пора блаженная, а кемарил солдат во время занятий ребятишек.

Заведующая детдомом, крепкая деревенская баба, в вечном трикотиновом платье со страшными горящими цветами и белым отложным воротничком, преподавала сиротам математику и физкультуру. Детей звала по фамилиям, не брезговала иной раз сама помыть полы, говорила громко, обедала с детьми и персоналом. С русским языком она обращалась так, как считала нужным. Подтолкнув однажды Ваню в свой кабинетик, чтобы он взял для урока картонные таблицы, она сказала:

– Не столбеней, Августов, здесь не страхи!

Зоологию, географию и историю детям рассказывало существо неясного возраста, с тихим голосом, худое, бесцветное, кашляющее, какое-то сиротливое и потому родственное брошенным детям, которые это существо не обижали, молча слушали науки.

Закон божий, по последней моде, приходил читать добрый и сдобно-приятный батюшка, отец Симеон Голубев, называвший детей "отроками". Дети радостно окружали человека, которого можно было всем называть по-семейному, "батюшкой". От него веяло домашней жизнью и лаской. Ваня был уверен, что Голубев – это летний дед Мороз, весной и летом переодевающийся в рясу, чтобы только приходить к ребятам, которых он искренне любит.

Поварихой и уборщицей была тётя Клава, – постаревшая сельская женщина, суетливая, не злая, старавшаяся из скудных продуктов готовить по-домашнему вкусно, потому что жалела детей.

Единственным человеком из взрослых, производившем на Ваню особое, гипнотическое воздействие, была учительница литературы, русского языка и рисования Наталья Петровна, – молодая, красивая женщина с фигурой невысокой русалки, пшеничной косой в узле и мягкими руками. По совместительству, как это часто бывает в глубинке, Наталья была медсестрой: мазала детям ободранные коленки йодом, делала прививки, перевязывала пальцы, давала витамины и таблетки. Ваня любил её глубоко, восторженно и нежно. Иногда он потихоньку рассматривал её формы, губы, шею. Эти минуты превращались в вечное блаженство.

– Хороший мальчик, – хихикнул кто-то.

– Мальчик ныне, а в прошлом – Вийон, бабник и гуляка, узнал душой и подсознанием в этой женщине свою былую роковую любовь – Катрин Воссель, которой посвящал много стихов, – басила Жигонь. – Училка эта и была следующим воплощением игривой Катрин: та в своё время многовато посмеялась над поэтом, презирая стихи и вообще все буквы, а теперь вот учит азбуке сирот…

Всё по карме, деревяшки, – учёно вздохнул Прошка.

Жигонь продолжала.

Если бы Ваня Августов мог говорить, то его немедленно начали бы лечить. Но, слава Богу, он молчал и только улыбался. Дело в том, что Ваня видел не только людей, он повсюду видел много разных других существ, и не во сне, а наяву.

Сначала он увидел маленьких духов вкусной еды над первой тарелкой манной каши в своей жизни. Духи были весёлые, молочно-прозрачные; они кувыркались над кашей в облаке пара поодиночке или хороводами, словно для них настал праздник. В другой раз, войдя в класс, Ваня застыл в удивлении и восторге: всё пространство классной комнаты занимал никем не видимый, кроме Вани, огромный ангел, сидящий на корточках и выдыхавший разноцветные огоньки на бритые головы ребятишек. Если бы ангел встал, он был бы выше крыши детдома. Он заметил вошедшего Ваню, подмигнул ему и дунул в его сторону. Цветные огоньки приятно защекотали макушку.

Но самыми завораживающими были крошечные феи, обитавшие в укропе на грядках Чулкова. Задолго до подъёма детей Ванечка выходил во двор и садился на корточки в полуметре от укропа. Чулков не прогонял его, поняв, что укропу ничто не угрожает. Солдат сидел у дома на лавочке, пыхтя папироской. Ваня ждал, когда луч солнца выйдет на грядку и заиграет в тысячах капелек на политом из лейки укропе. Это зрелище превосходило всё виденное Ваней: длинная, плотная, зелёная шапка-грядка, усеянная сияющей россыпью бриллиантов!

Однажды Ваня заметил, что бриллианты чуть движутся, как бы дышат, и тут он увидел фей: бледно-зелёных, сиреневых и розоватых тонконогих существ, которые махали широкими рукавами и тихонечко пели. То есть некая нежнейшая музыка, которую Ваня слышал, струилась из их ротиков. С лучом солнца, двигавшемся по двору, уходили и феи. Тогда немой мальчик садился на скамеечку к глухому солдату.

В хорошую погоду батюшка Симеон Голубев рассказывал детям о Боге, разместив "отроков" в палисаднике. Ваня слушал об удивительной жизни Сына Божьего. О самом Боге Едином батюшка почему-то говорил мало. И по его книжке выходило, что вроде бы Он Вездесущ, а вроде бы находился где-то очень далеко, не здесь, и после сотворения мира больше сюда почти не показывался. Как родители всех этих детей, окружавших священника. Ване больше нравилось думать, что Бог по-настоящему Вездесущ. А если верить себе, то кроме Жизни, никакого другого Бога Ваня не знал и не видел вокруг себя. И этот Вездесущий Бог мальчика вполне устраивал. Когда Ваня ложился вечером в свою кровать, ему очень хотелось, чтобы кто-нибудь сел рядом и положил руку на его одеяло. И он знал, что Бог это делает. Самое главное, что Бог разговаривал с Ваней. Правда, он не слышал Его голоса, как и своего, но понимал Его язык, если был чуток. Тогда вся жизнь вокруг была обращением к нему, Ване, Единого Бога.

Однажды в тихий час, когда все спали на своих коечках, Ване не спалось. Обычно детей, независимо от возраста, "пеленали": укрывали простыней по плечи, натянув её так туго, что не пошевелишься, и подтыкали по бокам. И Ваня лежал, как и другие ребята, прибинтованный к кровати. Другой ребёнок на его месте видел бы только лозунг на стене напротив: "Любите Родину – вашу мать!", прибитый Чулковым почему-то именно в спальне. Но Ваня видел столб света из прожектора, которым являлось солнце. Этот поток с пляшущими пылинками упирался в спелёнутое Ванино тело и грел его. Окно было раскрыто: слышалось отдаленное ворчание солдата Чулкова на кур с соседнего двора, которые постоянно нарушали границу, легко пролезая между прутьями ограды, заходили в палисадник и, чёрт бы с ними, – гуляли! Нет, кидали помёт где попало, а заведующая после бранила Чулкова.

Ваня лежал и слушал Бога. Сейчас это был и зной, и кудахтанье кур, и дыхание спящих детей. Вдруг в луче света на стене с лозунга засветило слово "мать", и Ваня задумался. Что Бог хочет этим ему, Ване, сообщить? Ничего не приходило в голову, подкрадывался сон.

И тут в открытое окно прямо на Ванин живот впорхнул со двора здоровенный петух и весь засиял в луче, топчась по Ване пренебрежительно. Как он был красив! И мальчик понял Бога. Вот тебе выбор, может, на всю жизнь: или ты хочешь быть спелёнутым, или свободным, как птица, – будешь купаться в свободе, как в потоках солнечного света! Ваня ещё не успел сделать выбора, а только беззвучно и совершено счастливо смеялся в блаженстве и радости, что Бог разговаривает с ним.

За ужином, когда духи вкусной еды праздновали своё упоение жизнью, паря над морковными котлетками в тарелках ребятишек, Ваня вспомнил то, что забыл. Днём, перед тем как появился петух, в том же луче ему явилось слово "мать". Что ты хотел ещё сказать мне, Боже? И в миг вопроса Ваня почувствовал, как в его стучащееся сердечко пришёл ответ. Он был не мыслью, а чувством. Ваня изо всех сил постарался удержать это сокровище в груди, даже положил ладонь на рубашку.

Он назвал бы его приближение. Чего? – было совершенно неясно сейчас, но будет понятно потом! И Ваня беззвучно смеялся. Заведующая, наблюдавшая за воспитанниками, погрозила Ване пальцем и наметила про себя показать Ваню психиатру: всё время смеётся.

Теперь Ваня был уже большой, – семь лет! – и он знал, что мать – это женщина, у которой есть дитя. Ваня был убеждён, что матери у него не было пока, он никого не помнил в прошлом. В будущем, конечно, мать будет, это точно. А где же она сейчас, ведь она уже есть на свете, как и Ваня? Почему они не вместе? И вдруг набежала туча. Ваня решил, что он должен что-то сделать сам, чтобы появилась его мать. Что!? Постепенно мальчик стал приходить в отчаяние. Поговорить ни с кем он не мог, немой, и только во все глаза смотрел на Наталью Петровну. Однажды она даже отправила его в постель прямо с урока.

И лежал Ванечка Августов на своей койке, по-настоящему умирая от желания обнять и быть обнятым. Ваня заболел, не вставал с постели, все ухаживали за ним. Появилась боль в груди, и она становилась всё сильнее. Однажды Чулков нашел Ваню на грядке. Мальчик лежал лицом в мокром укропе без сознания.

– Да что же это за наказание такое, а? – возрыдала какая-то кукла в углу и затихла.

– Вийон посвятил своей матери стих… – сказала Жигонь, но Старик с книгой прервал её.

– Позвольте мне! – он раскрыл руки вместе с книжкой и зачитал:

"А бедной матери моей

за слёзы, горе и досаду,

за боль, что я доставил ей,

дарю смиренную балладу.

Пусть ждут меня все муки ада,

пусть я живу, судьбу кляня, -

моё прибежище, отрада,

старушка-мать простит меня!"

– Черёд Вийоновой любви так и не дошел до его матери. Она умерла в одиночестве, нищете и неизвестности, словно и не было её, исчезла, а теперь – вот, – Жигонь помолчала. Молчали все. – Теперь он так ждал её, что даже жизнь без неё гасла.

– Пока дождёшься, дитёнок помрёт, – шепнул Ерошка, обнимая Прошку.

Ваня оклемался, по выражению Чулкова. Солдат ухаживал за ним больше других и даже тайком на ночь приносил Тасю, – гладить и греться. Он читал, что все кошки – лечебные.

Мальчик стал уже выходить со всеми гулять в палисадник, и персонал забыл о его хвори, – забот хватало. Укроп съели, грядка была пуста. Дети бегали-играли, а Ваня сидел у забора, лицом на улицу. Прошла осень, навалило снега. Теперь никто не мог подойти к ограде, потому что Чулков устроил из снега стену вдоль забора, и улицу закрыло совсем. Дети бегали друг за дружкой, играли в снежки, а Ваня прятался в снежной крепости.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.