Татьяна Воронцова
Возьми его, девочка!

Татьяна Воронцова

* * *

Глава 1

Об этом прекрасном принце Вера была уже наслышана, поэтому когда он предстал перед ней, промокший до нитки и нетрезвый, похожий на человека, который с трудом понимает, на каком он свете, удивилась только тому, что голос у него оказался гораздо ниже, чем можно было заподозрить по его внешнему виду, да еще эта несносная манера при разговоре смотреть собеседнику прямо в глаза – черт, ну кому это понравится?

И он, и Арина выглядели как жертвы кораблекрушения, потому что им пришлось прошагать километра полтора под проливным дождем, без зонта и без копейки денег в кармане. Почему без копейки? Да потому что перед этим они побывали в клубе, где ни в чем себе не отказывали, вот так.

Вера принесла им чистые полотенца и ушла на кухню, они же, раздевшись до трусов и побросав прямо в прихожей мокрую одежду, друг за дружкой проскользнули в ванную, где вскоре зашумела вода. Настроение было испорчено. Еще не хватало, чтобы он поселился здесь. А ведь этим, скорее всего, и кончится! Или, наоборот, начнется? У младшей сестренки начнется семейная жизнь.

Семейная жизнь – ой, умора! Вот с этим…

Ей было известно, что парень вечно сидит на мели, перебивается случайными заработками. То позирует художникам из Суриковского училища, то сам принимается писать картины и продавать их на Крымском валу, то вдруг начинает резать по камню, выпускать сборники стихов и рассказов, давать уроки французского языка… Робкое движение в сторону стабильности было сделано полгода назад, когда он решил заняться преподавательской деятельностью и устроился на кафедру рисунка в МАрхИ. На днях ему исполнилось двадцать девять лет.

– Алекс переночует у нас. Ты не против? – спросила Арина, появляясь в дверях.

– Сегодня? Не против. Постельное белье будешь стирать сама.

– Машина постирает.

– Пусть уж развесит заодно, а потом погладит. Договоришься?

Поджав губы, Арина попятилась в коридор.

Всю ночь из соседней спальни доносились очень странные звуки. Пестуя свое раздражение, Вера убеждала себя, что не может заснуть исключительно из-за них, но в действительности – в глубине души она это знала, – дело обстояло с точностью до наоборот. Она не позволяла себе заснуть, дабы ничего не пропустить. Сдавленные смешки, монотонное не то пение, не то молитва, приглушенный топот босых ног по ковру. Спятили они там, что ли? Что еще за ритуалы вуду среди ночи? Ей казалось, что после своих похождений по увеселительным заведениям города они должны спать как сурки. На худой конец, заниматься сексом. А они что вытворяют?

На худой конец, гм… Лежа с закрытыми глазами, она улыбнулась. Бывают случаи, когда годится и худой. Сегодня тридцать пять, а через год, через три… Все, поезд ушел? С легким ужасом Вера осознала, что не может вспомнить, когда у нее в последний раз был секс. Когда она испытывала эмоциональный подъем, воодушевление, оргазм. После развода со вторым мужем жизнь ее, как это принято называть, вошла в колею, и присутствие в доме существа противоположного пола стало казаться кошмаром. Их носки, их обувь сорок пятого размера, их запах. Немытая посуда в раковине. Пепельница, полная окурков. Неужели придется привыкать к этому снова?

Пришлось. Дня через три Арина оставила своего ненаглядного на ночь, уже не спрашивая специального разрешения, а еще через неделю в ванной появились его зубная щетка и бритвенный станок, а в прихожей – теннисные тапочки с примятыми задниками.

– Вы собираетесь узаконить свои отношения? – поинтересовалась Вера, когда они с сестрой остались наедине.

– Ну… да, – ответила та без особого энтузиазма. – Не сейчас, конечно, со временем. Обязательно.

– А почему не сейчас?

– Мы не так давно знакомы. Вот поживем вместе, проверим свои чувства…

– Понятно.

– Что тебе понятно? – Арина начала нервничать. – Что понятно? Ты его совсем не знаешь.

– Да и ты, судя по всему, тоже. Тем не менее этот мужчина живет в нашем доме.

– Ну и что? Он тебе мешает?

– Да. Ты находишь это странным?

– Вы видитесь не больше десяти минут в сутки. Он даже пол протирает в прихожей…

– Даже! – расхохоталась Вера.

Она и сама не могла понять, отчего завелась.

– …и посуду моет! – Кричала Арина сквозь слезы. – Господи! Да что ты за сестра? Вместо того, чтобы порадоваться за меня…

Вера вытерла руки, повесила полотенце на крючок, затем повернулась к Арине и сочувственно посмотрела на ее зареванное лицо.

– Я порадуюсь, когда увижу кольцо у тебя на пальце и штамп в паспорте. А заодно и ключи от вашей новой квартиры, где вы будете растить своих детей. А пока, извини, я думаю только о том, как бы этот выставочный экземпляр не бросил тебя на пятом месяце беременности, и на моей шее не оказалось трое детей вместо одного.

– Перестань! Если у тебя все было так, это еще не значит, что у всех… И вообще, я работаю.

– Сейчас-то конечно.

– Хватит! Слушать тебя не желаю!

Всхлипывая, Арина бросилась вон из кухни.

Отвратительная сцена. Вера пожалела, что не сдержалась. Но парень не внушал ей доверия, а сестренка влюбилась, как школьница, и готова была кинуть к его ногам свое большое сердце.

Вечером они сидели, обнявшись, на диване, и делали вид, что смотрят сериал. Алекса дома не было.

– И забудь ты об этой беременности, – шептала Арина, – ничего не будет. Мы же не в семнадцатом веке живем. Он умный… и веселый… с ним никогда не бывает скучно!

– Вот и хорошо, – рассеянно отвечала Вера, думая о своем. – Главное, чтобы ты была счастлива. Я просто переживаю за тебя, вот и все. Не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки. Но, по всей видимости, человеку это нужно: совершить некоторое количество собственных ошибок, чтобы наконец поумнеть. На чужих пока еще никто ничему не научился.

Изрекая эти банальности, она втайне надеялась, что сестра ее не слушает. Вернее, слушает, но не слышит. Несколько успокоительных слов, как символ примирения, как благословение, если угодно. Ей не хотелось выглядеть стервой, упустившей все свои шансы и теперь изнывающей от зависти к младшей сестре. Но, похоже, что бы она ни сделала, результат будет один. Сложившаяся ситуация просто не предполагала никакого другого сценария.

Хлопнула входная дверь. У Алекса уже был собственный ключ.

– Иди встречай, – Вера добродушно столкнула сестру с дивана.

С радостно заблестевшими глазами та устремилась в прихожую. Дверь осталась распахнутой настежь, и вскоре до Веры донеслись тихие гортанные смешки Алекса, шуршание его куртки из плащевой ткани, кокетливое хихиканье Арины и прочие звуки, позволяющие нарисовать картину трогательной встречи влюбленных.

Ей стало неприятно. Дурной знак! Неужели придется теперь каждый вечер засыпать под пресловутый скрип кровати и сладкие вздохи сестренки за стеной? Думать о том, как бы не столкнуться с ней на входе-выходе из ванной… или, хуже того, с ним… стыдливо отворачиваться при виде багровых отпечатков на ее шее – укус? поцелуй? – брошенного впопыхах полотенца, идиотски блуждающей улыбки счастливой, поглупевшей от избытка качественного секса женщины.

К тому же в субботу вернется Данила, укативший на каникулы с одноклассниками в Питер. Как он отнесется к появлению в доме постороннего мужчины? Четырнадцать лет – трудный возраст. Сумеют они поладить или нет? Трудный возраст, да он и раньше не был простым ребенком. Замкнутый, агрессивный. Низкая успеваемость, неудовлетворительное поведение, прогулы… ох.

Мальчику не хватает отца (большое спасибо, любезнейшая Виолетта Андреевна, вы опытный педагог и умеете бить по больному), вам следует уделять ему больше времени (неужели?.. а кто будет зарабатывать – да, да! – банально приносить деньги на пожрать) или найти ему какое-нибудь занятие, например, отдать в спортивную секцию.

Отдать. В секцию. Вера чуть не рассмеялась ей в лицо. Это все, на что способна сегодня славная наука педагогика? Можно подумать, на белом свете есть мать-одиночка, которая не попыталась бы хоть однажды отдать свое неуправляемое чадо в секцию! Увы, и здесь от нее мало что зависит. Привести лошадь к водопою может и один человек, но даже пятьдесят человек не заставят ее пить.

Столкнуться довелось не с ней, а с ним. В полвторого ночи Вера вышла на кухню ополоснуть чашку, а там на подоконнике сидел Алекс и курил, мечтательно глядя на улицу с высоты девятого этажа. Слабый ветерок, врывающийся через приоткрытую створку окна, шевелил его темные, как у цыгана, волосы.

В первый момент ей захотелось повернуться и уйти обратно в комнату. Но потом она сказала себе: «Какого черта? Кто здесь хозяин, ты или он?» Спокойно подошла к раковине, помыла чашку, со звоном водрузила, перевернув, на сушку для посуды, вытерла руки… и обнаружила, что Алекс с интересом наблюдает за ней. Встретив ее враждебный взгляд, он не смутился, не отвернулся.

– Когда надумаешь идти спать, вытряхни, пожалуйста, пепельницу, – произнесла она безразличным тоном. – Не оставляй до утра.

– Обязательно.

Она чуть было не добавила: «И не сиди тут долго, простудишься». Ветерок казался прохладным, а парень сидел в расстегнутой рубашке навыпуск и старых джинсах с подвернутыми штанинами, открывающими узкие щиколотки. Стоптанные теннисные тапочки он надел на босу ногу, видимо, второпях. Лежал, а потом выбрался из постели, чтобы вдохнуть привычный горький яд. Много курит, очень много. Зависимый. С кучей дурных привычек… Стоп! Стоп! Прекрати немедленно!

– Так ты Алексей или Александр?

– Александр. – Выпуская дым из ноздрей, он щурился, что придавало ему вид усталый и высокомерный, как у актера, обремененного славой. – Мою добрую матушку во время беременности угораздило подпасть под очарование личности Александра Македонского, так что участь моя была решена.

– В самом деле? – Вера невольно улыбнулась. – В наше время стало модным перекраивать имена на иностранный манер. Русские говорят Саша, англичане и американцы Алекс.

– Вообще это имя происходит от греческих слов, «алекс» – защитник и «андрос» – мужчина, – заметил он, немного помолчав. – Так что я не возражаю ни против Алекса, ни против Саши.

– Защитник, – повторила она. Просто вырвалось.

Он мгновенно уловил сарказм. Кивнул с преувеличенным раскаянием.

– Знаю, я не произвожу впечатление сильного мужчины.

– И, похоже, гордишься. Ладно. Меня это не касается.

Он молча смотрел на нее, не делая ни малейших попыток оправдаться. И Вера вдруг почувствовала себя круглой дурой. Вот так, ни с того ни с сего. Стоит тут посреди кухни в домашнем халате и препирается с любовником младшей сестры – фу! Одновременно пришло прозрение: он действительно только что выбрался из постели. Выбрался, почувствовав страстное желание выкурить сигаретку, а желание это, как правило, появляется у мужчин после бурного секса. Если бы она легла спать в обычное время, то имела бы счастье насладиться звуками джунглей, но засидевшись допоздна в библиотеке, за плотно закрытой дверью, с окнами на оживленный проспект, банально все пропустила. Повезло.

Назавтра, отчитав две пары в Историко-архивном институте, Вера вернулась пораньше домой с твердым намерением заняться уборкой и другими делами, которые накопились за последнюю неделю, прожитую как в кошмарном сне. Так. Первым делом загрузить стиральную машину. Перевернув корзину, она вытряхнула все тряпье на кафельный пол и принялась сортировать по цвету. Под руку ей попалась синяя клетчатая рубашка Алекса. Рефлекторным движением Вера отбросила ее, как мерзкое насекомое, но продолжала сидеть на корточках, не спуская с рубашки глаз.

Медленно протянула руку. Коснулась плотной байковой ткани, смягченной многократными стирками. Погладила клапан кармана. Отвернулась. Немного посидела, разглядывая узор на кафельной плитке, потом решительно взяла рубашку в руки, встряхнула, развернула, расстелила на коленях и принялась внимательно изучать. Ей было стыдно и противно, но заставить себя оторваться от этого занятия она не могла.

Воротничок вытерся на сгибе и размахрился на уголках. Манжеты тоже выглядели потрепанными. Верхняя пуговица отсутствовала. Покраснев до ушей, Вера поднесла скомканную рубашку к лицу и осторожно потянула носом. Да, этот запах… запах мужчины. Не пота и не грязи, потому что при всех своих недостатках он чистоплотен, а именно мужской кожи с легкой примесью почти выдохшегося аромата туалетной воды.

Нет, нет, сейчас главное не думать. Не думать о том, что все они в конце концов оказываются ничтожествами… мелочными, примитивными существами с колоссальными запросами и непомерными амбициями. Недостойные мысли среднестатистической разведенки, склонной во всех своих неудачах винить кого угодно, только не себя.

Неловкими, торопливыми движениями, каждое из которых выдавало скрытое раздражение, она затолкала в барабан все майки, фуфайки, пижамки, и, немного помедлив, отправила туда же вывернутую наизнанку клетчатую рубашку. А потом часа два или три скребла, мыла, чистила без остановки, пока в замке входной двери не защелкал ключ, возвещая о прибытии еще как минимум одного обитателя коммуналки, в которую превратилась уютная, благоустроенная четырехкомнатная квартира на Олимпийском проспекте. Стараясь не прислушиваться к звукам, доносящимся из коридора, Вера сосредоточенно терла губкой варочную поверхность газовой плиты. Но она, конечно, уже догадалась, кто пришел.

– Добрый вечер.

Сдвинув крышку с пластикового контейнера в углу, Алекс пересыпал туда картошку из сетки (интересно, кто его надоумил… неужели сам?..), затем обернулся и, встретившись взглядом с обомлевшей Верой, широко улыбнулся.

– Я взял четыре килограмма. Хватит до выходных?

Она перевела дыхание.

– Мытая?

– Конечно.

– Красная или белая?

Алекс нахмурился. Посмотрел на картошку.

– Красная.

– В следующий раз бери белую.

Он кивнул, не переставая улыбаться.

– Слушаюсь, мэм.

Вера обратила внимание на белизну его зубов, какой мог похвастать не всякий курильщик со стажем, на стрижку – он явно побывал в парикмахерской, – и тут же вспомнила, что сама стоит перед ним в замызганном переднике, вспотевшая, растрепанная, и пахнет от нее, на минутку, отнюдь не розами. Она почувствовала, что краснеет. К счастью, Алекс быстро сообразил, что сейчас не самое удачное время для флирта и нашел себе какое-то занятие в их с Ариной комнате.

Ужинали, как обычно, порознь. Накрыв на стол, Вера положила себе немного салата, кусок хлеба, куриную грудку и ушла с тарелкой в свою комнату. По телевизору как раз начинался фильм «Крылья голубки», который она давно мечтала посмотреть. Хитренькая красотка Кейт едва успела изложить своему возлюбленному план охмурения состоятельной, смертельно больной американки, как дверь приоткрылась, и младшая сестричка спросила с невинной улыбкой:

– Я не помешаю?

Вера молча уставилась на нее.

– Ну, в общем, – Арина стиснула пальцы, – я только хотела узнать, почему ты нас игнорируешь.

– Ты думаешь, это демонстрация презрения? Ничего подобного. Просто кухонный стол слишком мал для четверых. Когда приедет Данька, все равно придется есть по очереди. Я решила начать прямо сейчас. Это понятно?

– Понятно, – пробормотала Арина и вышла вон с окаменевшим лицом.

Застав его за мытьем посуды, Вера едва удержалась от ядовитой реплики. Что, у ее высочества очередной приступ нарциссизма? Прочитав ее мысли, Алекс как ни в чем не бывало пояснил:

– Арина расстраивается из-за того, что вы никак не можете привыкнуть к моему присутствию. Я объяснил ей, что это нормально, чужой человек в доме не может не напрягать, но решить жилищную проблему прямо сейчас я не могу. То есть могу, но Арину этот вариант не устраивает.

– Что за вариант? – поинтересовалась Вера с прохладцей.

– Временно пожить с моими родителями.

– У них большая квартира?

– Двухкомнатная улучшенной планировки.

– Это неудобно.

– Согласен. Потому и не настаиваю.

– А где ты жил до того как… – Она прикусила губу.

– До того, как поселился у вас? – пришел на помощь Алекс. – У подруги.

Веру слегка передернуло. Вот, значит, как. Из постели в постель. Он спокойно смотрел на нее, не опуская глаз. Вот черт! Напрашивается на нравоучение? С каким удовольствием она влепила бы сейчас со всего размаху по этому дерзкому лицу! Дерзкому и равнодушному. Пора спасаться бегством…

– Можешь говорить мне «ты», – сказала она, отворачиваясь. – Не хватало еще в собственном доме чувствовать себя кандидатом наук.

– Вера. – Впервые он назвал ее по имени. – У вас прекрасная библиотека. Могу я поработать там?

Она удивилась, но для отказа не было причин. Поработать… Это что же за работа такая? Пишет диссертацию? Или занимается самообразованием?

Наутро, когда все уже разошлись, она заглянула в библиотеку и увидела на столе «Закат Европы» Шпенглера, ощетинившийся кучей закладок. Рядом лежал совершенно незнакомый ноутбук. Стараясь не думать о том, как называется подобное поведение, Вера протянула руку и через минуту уже сидела перед мягко светящимся экраном. Ее даже пот прошиб от волнения. Открыла первую попавшуюся папку на рабочем столе, в ней первый попавшийся файл. Дневник?.. Глава из романа?..

Глаза ее торопливо перебегали со строчки на строчку:

«Бывают ночи, когда уснуть невозможно. Звезды небесные заглядывают в окна, подмигивают, покатываются со смеху. Тишина такая, что хочется разорвать ее криком. Убедиться в том, что я есть, я живой. Хотя что значит «живой»? И что значит «не живой»? В какой момент одно переходит в другое?

Бывают ночи, когда смерть подходит вплотную. Склоняется к самому лицу, и даже не открывая глаз, ты знаешь о том, что она здесь, и чувствуешь ее ледяное дыхание. Тогда собственная конечность осознается с особенной ясностью. А вместе с ясностью приходит понимание: бояться нечего, смысла нет. Щелчок выключателя – и тебя нет. Как не было никогда раньше. Все просто.

Люди придумывают себе сказки, успокоительные басни про реинкарнацию или вечную жизнь. Так им приятнее и спокойнее. Но когда лежишь без сна, а в висках стучит: «ты умрешь, ты умрешь» – это состояние, близкое к нирване. Это полное блаженство, ведь как бы там ни было, умрешь-то ты все равно, и для этого даже не придется ничего делать. Просто жди, и все произойдет само собой. А чтобы было не скучно ждать, закрути любовь, наплоди потомство, обзаведись имуществом, подели его при разводе, найди работу, потеряй работу, получи образование, промотай последние деньги, соверши кругосветное путешествие, смени сексуальную ориентацию, постригись в монахи, сделай открытие, получи Нобелевскую премию, убей очередную жену, отмотай срок, создай политическую партию, выиграй в покер, захвати самолет, развяжи войну, найди клад, потеряй рассудок…

Иногда так и подмывает спросить: Боже милостивый, нафига ты это замутил? Но я подозреваю, что Он не в состоянии дать ответ на этот вопрос, ибо Он спит и видит сны. Видит нас. И единственное, что можно сказать, уходя: мы классно провели время, спасибо».

Глава 2

Данила снял кроссовки в прихожей, забросил в комнату школьный рюкзак, наспех вымыл руки и явился на кухню.

– Есть будешь? – спросил Алекс, жуя кусок сыра и деревянной лопаткой помешивая на сковороде шкворчащую картошку.

Данила присел к столу и тоже ухватил с доски отрезанный лепесток маасдама.

– Ага… Ты любовник моей матери?

– Мимо.

– Значит, сестры моей матери?

Алекс усмехнулся.

– Вроде того.

– А почему не муж?

– Какая разница?

– Ладно, можешь не отвечать.

– Ты не понял. Я спросил, какая разница между мужем и любовником. С твоей точки зрения.

– Ну… – Данила поерзал на стуле. – С мужем можно заводить детей, планировать совместное будущее.

– Твоя мать много напланировала со своим первым мужем? – поинтересовался Алекс. – А со вторым?

– Гы! – Данила ухмыльнулся во весь рот. – Уел.

И тут же стал мрачным, как туча. Алекс бросил на него один быстрый взгляд из-под ресниц и снова занялся картошкой.

– Они тебе уже рассказали?

– О чем?

– Что я отказываюсь встречаться со своим отцом, говорить с ним по телефону и все такое.

– Никто ничего не рассказывал. А ты отказываешься с ним встречаться?

– Да.

– Почему?

– Это касается только его и меня, – ответил Данила с важностью, заставившей Алекса расхохотаться.

– Что смешного? – вскинулся он.

– Подумай, – ответил Алекс, выключил газ под конфоркой и отошел к окну, чтобы закурить.

– Типа я начал разговор и сам же от него ухожу?

– Типа того.

Обедали в полном молчании. Данила ковырялся в тарелке и время от времени бросал на сидящего напротив Алекса недружелюбные взгляды исподлобья. Алекс меланхолично поглощал пищу, кажется, уже начисто позабыв и о своем сотрапезнике, и об их несостоявшейся беседе. Однако стоило Даниле выйти из-за стола и сделать несколько шагов в направлении коридора, окликнул вполголоса:

– Эй!

Тот замер на пороге.

– Не забудь вернуться и вымыть посуду.

– Ну, – осклабился Данила, – ведь ты же никуда не уходишь, почему бы тебе самому ее не вымыть?

Алекс коротко кивнул.

– Оʼкей. Завтра твоя очередь чистить и жарить картошку.

Некоторое время Данила переваривал новость.

– А если нет?

– Если нет, – пожал плечами Алекс, – я приготовлю обед для себя одного, а ты будешь обходиться тем, что мамка в холодильнике оставит.

– Ты воспитывать меня, что ли, собрался? – скривился Данила. – Воспитатель!

– При чем тут воспитание? Законы человеческого общежития. И это… – Алекс устремил на него тяжелый взгляд серых глаз. – Тон смени. Кроме шуток. А то я человек нервный, еще зашибу невзначай.

Тут мальчишка уже не просто напрягся, а ощетинился всеми своими иголками.

– Это что, угроза?

– Предупреждение. Ты, конечно, у себя дома и все такое, но я-то ведь тоже не просто мимо шел. Мы друг друга поняли?

Пауза и потом:

– Да.

Дождавшись, пока он уйдет, Алекс сгреб с тарелок в мусорное ведро остатки пищи, влажной салфеткой протер пластиковую поверхность стола. Окинул рассеянным взглядом просторную кухню, в которой давно пора было делать ремонт.

О нет, только не это. Он слабо улыбнулся. Не похоже, что этот дом станет для тебя родным, амиго. Улыбнулся шире. Этот вздорный юнец и его твердолобая мамаша сделают все для того, чтобы твоя жизнь здесь превратилась в Маппет Шоу. Мысли об Арине согрели, но не надолго. Вспомнились слова одной из бывших сокурсниц: «Это всегда очень забавно наблюдать: когда она считает, что у нее есть муж, а он считает, что у него есть подружка». Да, жизнь вообще забавная штука.

С Ариной он познакомился в клубе, куда приехал со своей бывшей в надежде на окончательный разрыв. Бывшая довольно быстро нагрузилась и пошла вразнос: страстные поцелуи со случайным партнером по танцам, пьяные слезы в туалете, хриплые выкрики типа «гарсон, двойной мартини!» Какая-то готка, тоже пьяная вдрызг, наступила ей на ногу, совершенно не подозревая, что ее туфли куплены в ТЦ Охотный Ряд за совершенно безумные деньги, и каждая микроскопическая царапина, появляющаяся на них в результате соприкосновения с внешней средой, приводит ее в состояние буйного помешательства. Итог: отвратительнейшая бабская драчка с визгом, тасканием за волосы, неуклюжими матюками, размазанной по щекам косметикой…

Их разнимали сначала свидетели происшествия – вчетвером! – потом те же и охранник, потом те же и еще один охранник. Наконец обеих скандалисток вывели на воздух, и Алекс, поздравив себя со счастливым избавлением, направился к барной стойке.

– Хайболл.

– С имбирным элем?

– И со льдом.

Чей-то пристальный взгляд кольнул его в висок. Помедлив, он крутанулся на стуле и увидел девчонку в коротком облегающем платье винно-красного цвета, с длинными русыми волосами, собранными в хвост. Мягкие, незапоминающиеся черты… все вроде приятное на вид – носик, губки, глазки, – а за душу не хватает, нет желания смотреть, не отрывая глаз… полусъеденная помада, слишком яркая для такого нежного лица.

– Привет, – улыбнулась девчонка. – Кажется, твою подружку только что выперли из заведения.

Бармен поставил перед ним коктейль и, сделав глоток из высокого квадратного стакана, Алекс ответил:

– Теперь это уже не моя проблема.

– Правда? – Девчонка прищурилась. – Ты так решил? И давно?

– Минут пять назад.

– О!.. – Она насмешливо улыбнулась. – А твоя подруга об этом знает?

– Пока нет.

– И что же она сделает, когда узнает?

Алекс пожал плечами.

– Понятия не имею. – Глотнул из стакана и добавил: – Придется ей принять это как свершившийся факт.

Девчонка наморщила нос.

– Жестокий! Кстати, меня зовут Арина.

– Александр.

Вот так это и случилось.

Потом было много танцев, много алкоголя, много смеха и болтовни. В третьем часу ночи они вывалились из клуба и пошли пешком по Гоголевскому бульвару, потом по Никитскому, по Тверскому, оттуда переулками до самого Кузнецкого моста, и наконец остановились на перекрестке, откуда можно было свернуть либо направо, к станции метро Кузнецкий мост, либо налево, на Рождественку.

– Домой я не хочу, – объявила Арина.

– А куда хочешь?

– К тебе.

– Там, где я жил последние пять… нет, шесть… нет, восемь, – он рассмеялся, – последние несколько месяцев, нам вряд ли будут рады.

– Это значит где?

– Это значит на квартире моей бывшей, которую на твоих глазах выперли из заведения.

Арина приуныла.

– Ладно, есть другой вариант. – Алекс взял ее за руку. – Но чур без глупостей.

Она вела себя смирно, пока они поднимались по широкой каменной лестнице на четвертый этаж круглого здания, соединенного переходом со знаменитым главным зданием Архитектурного института, и пока лезли наверх по узкой деревянной, чтобы попасть на кафедру рисунка, где Алекс по вторникам, средам и пятницам обучал студентов премудростям композиции, а также различным графическим техникам, необходимым для работы с живой и неживой натурой, но стоило ему повернуть ключ в замочной скважине и распахнуть перед ней скрипучую дверь, издала приглушенное восклицание, прижимая пальцы ко рту, как будто из длинного темного коридора ей навстречу выпорхнула стайка привидений.

Алекс догадался, что пора показать себя бесстрашным рыцарем и решительно двинулся вперед, увлекая за собой испуганно попискивающую даму.

– Какой здесь… – начала Арина, едва они переступили порог ближайшей аудитории, и запнулась.

– Что?

– Запах. – Она робко взглянула на него из-под ресниц. Проникающий сквозь пыльное оконное стекло лунный свет, который в романах называют мертвенным, призрачным и чарующим, придавал ее миловидному лицу испуганное и обреченное выражение. – Запах творчества, страсти, вдохновения… Ты здесь работаешь?

– Да.

– Я сразу почувствовала, что ты не такой, как все.

Алекс потянул ее за руку, и вскоре они уже тискались, пьяно хохоча, на стареньком диване Цили Абрамовны Клицнер, который поначалу должен был перекочевать из городской квартиры Цили Абрамовны на ее же дачу в поселке Черная Грязь, но в последний момент был забракован по причине обшарпанности деревянных подлокотников и подарен кафедре, где числился штатным сотрудником Цилин племянник Гришка Клицнер. Призвав на помощь Алекса, Гришка организовал доставку дивана к зданию института с последующим подъемом его на пятый этаж. Благодаря его самоотверженности сотрудники кафедры рисунка получили возможность в перерыве между занятиями расслабляться по полной программе.

– Интересно, водятся ли здесь привидения, – прошептала Арина, позволяя снять с себя короткое пальтишко в «куриную лапку», под которое Алекс начал запускать руки еще на лестнице.

– А как же.

Скользя губами по ее запрокинутому лицу, он чуть ли не до подмышек задрал ее красное трикотажное платье, но как только посягнул на колготки, жалобно взмолилась:

– Ой, нет, я не могу.

– В смысле?

– Я боюсь.

Алекс слегка обалдел.

– Я здоров и не собираюсь быть грубым.

– А вдруг…

– Что?

Она прикусила губу.

– Я не умею предохраняться.

С невозмутимым видом он извлек из кармана и продемонстрировал ей презерватив в блестящей серебристой упаковке.

– Ого! – На пухлых губах Арины появилось подобие улыбки. Она была очень напряжена. – Ты все время таскаешь их с собой?

– Да.

– Какой цинизм.

Тут он рассердился и попросту сдернул с нее колготки вместе с микроскопическими трусиками. Арина всхлипнула. Это что еще такое? Запрос на насилие? Девчонка явно чувствовала себя жертвой. Пальцы ее судорожно впились в его плечи, так что он ощутил остренькие ноготки сквозь тонкую ткань рубашки и, принимаясь за дело, прошептал:

– Не думай ни о чем.

В окно заглядывала любопытная луна, из темных углов таращились облупленные мольберты. Цилин диван держался молодцом, и когда буйная парочка, накувыркавшись до полного изнеможения, со смехом и стонами скатилась наконец на растрескавшийся дубовый паркет, только скрипнул разок, после чего в залитом лунным светом помещении кафедры воцарилась тревожная тишина.

– Как ты думаешь, нас никто не слышал? – все еще слегка задыхаясь, спросила Арина.

– Думаю, нет. А кто мог услышать?

– Сторожа, например.

– Они в соседнем здании.

Арина перевела дыхание.

– И все-таки мы сумасшедшие.

– Ну, разве что самую малость.

Обнимая ее одной рукой, Алекс прислушивался к себе, стараясь определить, какое чувство преобладает в душе после всего происшедшего. О ужас, ему хотелось курить. Пол казался невыносимо жестким, как будто он лежал не на паркете, а на камне, навалившаяся сверху Арина создавала дополнительный дискомфорт. Намекнуть ей, что ли… Но ведь обидится! Черт возьми, это и есть начало прекрасного чувства под названием любовь?

Ему было неловко и досадно. А как же трепет, кхе-кхе, намерения? Восторги, экстазы и прочие эмпиреи? Ничего подобного даже близко не лежало. Тупо хотелось встать, привести себя в порядок и закурить сигарету.

К счастью, Арина задала закономерный в общем-то вопрос и тем спасла положение:

– А где здесь туалет?

Алекс объяснил, и юная дева, уже не опасаясь привидений и даже не делая вид, что опасается, быстренько шмыгнула за дверь. Когда же вернулась, ее рыцарь уже сидел, как ни в чем не бывало, на видавшем виды диване, одной рукой придерживая пепельницу, стоящую на колене, другой время от времени поднося к губам сигарету. Однако Арину это, похоже, не обескуражило.

– Сколько раз, проходя мимо здания Архитектурного института, я засматривалась на него, потому что оно казалось мне очень красивым, но никогда не думала, что когда-нибудь окажусь внутри, да еще… – С этими словами она запрыгнула на диван и прижалась щекой к небритой щеке Алекса. Блаженно вздохнула. – Расскажи что-нибудь.

Игра? Все может быть. Хочет казаться славной девочкой, покладистой и удобной. И ведь покажется! Бросая таких удобных, всегда чувствуешь себя последней сволочью.

– Это бывшее Главное здание усадьбы графа Воронцова. Во второй половине XIX века все шесть ее домов с прудами и фонтанами перешли казне. Пруды были засыпаны, сады вырублены, графские земли застроены доходными домами. Главное здание усадьбы многократно перестраивалось. Сначала в нем располагалась хирургическая академия, потом – Строгановское художественно-промышленное училище.

Он был уже абсолютно трезв и охотно говорил на посторонние темы, чтобы не размышлять мучительно о том, как бы половчее избавиться от сговорчивой барышни.

– Граф и генерал Сергей Строганов происходил из крестьян, титула был удостоен за особые заслуги перед Отечеством. В 1825 году Строганов с одобрения Николая I основал в Москве бесплатную «школу рисования в отношении к искусствам и ремеслам». Расширившись, учебное заведение, переименованное в училище, обосновалось на Рождественке. В 1903 году при очередной перестройке на фасаде появились многоцветные керамические панно с именами наиболее чтимых тогда европейских художников: Романо, Лепорта, Берна, Дюрера, Луини, Гужона, Гиберти, Сансовино, Пизано, да Винчи и других. После революции Строгановку переименовали во ВХУТЕМАС, позже – во ВХУТЕИН, и наконец, в результате слияния архитектурных факультетов последнего и МВТУ, в 1933 году образовался МАрхИ, где мы с тобой находимся сейчас.

Прощаясь с ней около станции метро Проспект Мира, он был абсолютно уверен, что это их свидание – первое и последнее. Впрочем, номер телефона записал. Свой тоже оставил, тем более что это никого ни к чему не обязывало. Обвив его шею тонкими руками, Арина дала ему возможность еще раз оценить вкус ее податливых, пухлых как у фотомодели губ, и побежала, стуча каблуками, по пустынной улице. Провожать ее до подъезда Алекс не стал. Это была уже последняя степень падения, так что не имело смысла забивать себе голову. Зевнув, он зябко передернул плечами и, на ходу закуривая сигарету, побрел обратно к метро.

Она позвонила на следующий день около пяти, как раз когда он собирал манатки, что сопровождалось упреками и причитаниями со стороны бывшей. Алекс тяжело вздохнул и начал в срочном порядке придумывать спасительную ложь. Бежали минуты, ложь никак не придумывалась, наконец в отчаянии он пообещал, что перезвонит ей ближе к вечеру. Бывшая немедленно воспользовалась этим, чтобы обвинить его по крайней мере в одном из смертных грехов, а именно в прелюбодеянии, на что он даже не стал отвечать, просто попрощался вежливо и вышел, унося в сумке все, что успел туда побросать. Он терпеть не мог водевильные сцены.

Вслед ему полетели – как летят в обидчика швыряемые со всего размаха в припадке бессильной злобы тапочки, тарелки, журналы, – нелепые угрозы. Нелепые и смехотворные. Выезжая на своем стареньком «ситроене-ксантия» на Садовое Кольцо, Алекс чувствовал себя так, будто целый день таскал тяжести. Да еще этот неизменно сводящий с ума вопрос: «Что ты имеешь в виду?» Как будто, объявляя о своем решении, он перешел на санскрит.

– Думаю, нам следует расстаться.

– Что ты имеешь в виду?

Восхитительный диалог! Он сердито фыркнул и прибавил скорость.

Проблем с поисками подружек у Алекса не возникало никогда. Он был уверен в собственной привлекательности, и если женщина ему нравилась, практически не сомневался в успехе. Но именно легкость, с которой он заводил знакомства, порой оборачивалась неприятностями. Было в нем что-то такое, что всерьез цепляло волевых, агрессивных дамочек, привыкших доминировать в отношениях. При виде его в них пробуждался охотничий азарт.

Одна из таких охотниц подошла к нему как-то раз в клубе, поставила перед ним стакан и сказала грудным, чуть хрипловатым голосом, который должен был, вероятно, сразить его наповал:

– Я заказала тебе баллантайн с содовой.

Алекс не шелохнулся. Сидел за стойкой и курил, изучая фактуру дерева, покрытого лаком.

Охотница тронула его за плечо.

– Эй!

– Нет, – произнес он, не поворачивая головы.

И почувствовал, что она напряглась всем телом.

– В каком смысле «нет»? – в ее голосе появились новые нотки.

– Ничего не будет.

– Так-так, – насмешливо протянула она после паузы. Устроилась поудобнее на высоком вращающемся стуле. Откинула за плечо прядь длинных, крашеных в рыжий цвет волос. – Набиваем цену, да? И сколько стоит ночь твоей любви, красивый?

Алекс молча встал, дошел до противоположного конца стойки и уселся там на свободный стул. Рыжеволосая проводила его пристальным взглядом.

Приблизительно через час он вышел из прокуренного помещения на свежий воздух, неспеша добрел до своей машины, припаркованной под самым фонарем, и тут кто-то навалился сзади ему на плечи – он понял только, что их двое и что это мужчины, – рывком развернул на сто восемьдесят градусов, и прямо перед собой Алекс увидел прекрасную охотницу, которая оказывала ему знаки внимания в баре. А он, подлец, не оценил.

Сделав шаг вперед, она ударила его по лицу. Встретила взгляд холодных серых глаз, улыбнулась со стиснутыми зубами и принялась отвешивать ему одну пощечину за другой – красивыми, тщательно отрепетированными движениями, как будто ежедневно проделывала это перед кинокамерой. Алекс принимал их с презрительной покорностью, не пытаясь уклониться и не вступая в переговоры ни с взбесившейся фурией, ни с роботоподобными наемниками.

Остановилась она только после того, как разбила ему губы вкровь.

– Понравилось? – С той же улыбкой, примерзшей к размалеванному лицу, опустила в нагрудный карман его рубашки розовую визитку. – Захочешь чего-нибудь погорячее, звони.

Почувствовав себя свободным, Алекс расправил плечи, двумя пальцами аккуратно извлек из кармана картонный прямоугольник и, не глядя, уронил на мокрый после дождя асфальт. Затем сел за руль, резко сдал назад, так что бойцы кинулись врассыпную, а мадам Оскорбленное Достоинство, стоящая в стороне, разинула рот, развернулся и выехал со стоянки на улицу. Невыносимая вульгарность только что разыгравшейся сцены заставила его расхохотаться. Понимая, что это всего лишь реакция на стресс, он не стал судить себя слишком строго.

Так и сейчас. Вспомнив шаблонные фразы, которыми хлестнула его напоследок покинутая подруга, он рассмеялся и крепче сжал пальцами рулевое колесо. Ладно, бог с ней…

Проезжая мимо бассейна «Олимпийский», Алекс притормозил. Набрал номер Арины, чтобы разом покончить со всеми нудными и неприятными делами. Но выяснилось, что ей еще хуже, чем ему. На работе случился скандал с главным бухгалтером, по пути домой из сумки исчез кошелек, сестра прожгла утюгом любимую шелковую блузку, подруга обозвала интриганкой, купленный в переходе компакт-диск с песнями Меладзе оказался бракованным и так далее и тому подобное. Нескончаемый поток обид на весь мир.

– Я здесь недалеко, – сказал Алекс со вздохом. – Выходи, если дождя не боишься.

Дождь к тому времени лил уже как из ведра. Откинувшись на спинку сиденья, Алекс ждал нелюбимую, ненужную, непонятно зачем ворвавшуюся в его жизнь девушку и мысленно стонал от отчаяния. Почему бы сразу не сказать ей «дорогая, все было очень классно, а теперь…»

– …а теперь я думаю только о тебе, – шептала Арина, прижимаясь щекой к его плечу, благоухая ароматом духов, который он люто ненавидел, – и не могу заставить себя перестать это делать… то есть думать…

Ноготь ее указательного пальца скользил вверх-вниз по боковому шву его джинсов, от этого нескончаемого царапанья по телу Алекса то и дело пробегала дрожь. В конце концов он накрыл руку Арины своей и легонько сжал ее холодные пальцы. Она расценила это как ласку, прижалась теснее. Тут, конечно, пришлось ее обнять, потом поцеловать, потом… а потом, совершенно неожиданно, он расслабился и почувствовал себя почти здоровым.

– Значит, эти отношения с самого начала были обречены?

– Не люблю этого слова – обречены. Что за фатализм? Просто никто пальцем не шевельнул для того, чтобы они выжили под давлением обстоятельств.

– А что за обстоятельства?

– Об этом я говорить не хочу.

– Ты по природе скрытный или пока что не доверяешь мне?

– Не то и не другое. Я не хочу обсуждать это сейчас, по горячим следам. Должно пройти время, чтобы появилась хотя бы мизерная объективность оценки.

– А ты веришь в объективность?

– Я ни во что не верю. Но допускаю возможность чего угодно.

Алекс включил печку, после чего они свалили верхнюю одежду на переднее сиденье, а сами перебрались на заднее. Там, пригревшись у него на коленях, Арина задала банальный до жути вопрос, что же такое счастье.

– А ты сама как думаешь?

– Ну… это когда рядом любимый человек. У тебя не так?

Алекс покачал головой.

– Нет.

– А как?

– Я бы поставил знак равенства между счастьем и свободой.

– Когда я слышу такие слова, мне становится страшно. – Она прерывисто вздохнула. Пальчик вновь принялся выписывать кренделя по его колену, обтянутому джинсовой тканью. – Страшно от того, что люди, их произносящие, всегда очаровывают меня, привязывают к себе очень крепко, а потом отсекают одним резким движением и уходят, насвистывая, а я остаюсь вся в слезах и соплях.

– Если это происходило больше одного раза, возможно, есть смысл научиться сбрасывать путы, пока они еще не вросли в твою плоть.

– Думаешь, это легко?

– Не думаю, что легко. Думаю, что необходимо.

Заниматься сексом в машине он никогда не пробовал и пробовать не собирался. И дело было даже не в удобстве, вернее, не в отсутствии такового, а в элементарном уважении к себе. К счастью, Арина ни о чем таком не заикалась. Похоже, ей было достаточно его присутствия. Звука его голоса, тепла его руки, лежащей на ее полуобнаженной груди. Ничейная земля, ожидающая своего пахаря и сеятеля, а может, своего короля и воина, но все это было чушью собачьей, потому что их подтолкнула друг к другу банальная скука. И еще – эгоистичное желание отогреться у чужого огня, ничего не давая взамен.

Через час, сидя в кресле с ноутбуком на коленях, он услышал звяканье тарелок и шум воды. Улыбнулся краешками рта. Парень строптив, но не безнадежен.

Черт. Еще не хватало нянчиться с этим отроком, обремененным многочисленными неврозами. Какая-то темная история с папашей… Нет! Нет! Ни в коем случае не поддаваться этому искушению: наблюдать исподтишка, задавать осторожные вопросы, постепенно складывая мозаику, реставрируя картины чьей-то частной жизни… домысливать за рассказчиками, пытающимися утаить неприглядные факты и грязные подробности. И ведь нельзя сказать, что тебе это нравится, однако ты неизменно попадаешь в одну и ту же ловушку. Ловушку чужих проблем, разрешить которые – боже, что за наивность! – под силу только тебе. Гребаный рыцарь.

Пальцы его быстро щелкали по клавишам, набирая текст, который становился таковым по мере трансмутации образов, всплывающих из бездонных глубин, в слова – и это был поистине алхимический процесс, непостижимый для обыденного сознания.

– Можно? – спросил Данила, как будто не у себя дома.

Алекс кивнул, не глядя.

– Работаешь?

– Можно и так сказать.

Помотавшись по комнате, Данила рухнул в кресло, стоящее чуть поодаль, в трех шагах от кресла, в котором расположился Алекс, и уставился на него, покусывая нижнюю губу. Ему хотелось поболтать, но он не знал о чем. И почему тоже не знал. Однако этот неизвестно откуда взявшийся тип возбуждал его любопытство.

– Диссертация, что ли?

Алекс оторвался от экрана.

– Почему именно диссертация?

– А что еще? – Он придурковато ухмыльнулся. – Дневник?

– Не совсем. – Алекс внимательно посмотрел на него, и ухмылка медленно сползла с физиономии юнца, как сползает с крыши талый снег. – Хочешь послушать?

Данила молча кивнул.

С тем же непроницаемым видом Алекс аккуратно перенес ноутбук с журнального столика на колени, устроился поудобнее, негромко кашлянул и ровно, безо всякого выражения принялся зачитывать с экрана.

* * *

Над городом-лабиринтом, пронизывающим горный массив, над величественным древним городом, которому не было равных, уже взошло солнце, но здесь, в Поющих Галереях, было по-прежнему сумрачно и прохладно. Спускаясь по круговому пандусу вслед за Нэйджелом, своим наставником и неизменным проводником по подземным коридорам необитаемого яруса Дзартушти, Рэй настороженно оглядывался по сторонам и в который раз спрашивал себя: что могло заставить человека, как бы сильно ни обезобразила его болезнь, поселиться в таком месте, куда даже крысы не заглядывают, и только злые подземные ветры воют и плачут на дне гигантской трещины Каер-Таг, которую они с Нэйджелом обходят всякий раз по рукотворному пандусу, поднимаясь в жилище этого таинственного существа… даже не существа, просто Голоса из тьмы.

Дважды в неделю на протяжении последних шести лет он приходит сюда, садится на циновку напротив двери, возле которой теплится огонек одной-единственной свечи, и часами говорит с невидимым собеседником, чью фигуру, закутанную в длинный черный плащ, почти совершенно скрывает чернильная темнота в самом дальнем углу просторного помещения без окон. Нэйджел, поприветствовав хозяина, выходит и терпеливо дожидается снаружи. И никогда не задает вопросов, хотя испытующие взгляды, которыми он время от времени окидывает выходящего из мрачных покоев юношу, свидетельствуют о том, что ему не безразличны его успехи и неудачи.

Каким можно назвать этот Голос? Необычайно низким, необычайно звучным – и очень, очень спокойным. Когда он звучит в темноте, с каким-то странным акцентом выговаривая знакомые слова, у Рэя мурашки разбегаются по коже. И почти все его ровесники, которым посчастливилось побывать в темной комнате со свечой и циновкой, говорят то же самое, слово в слово. Голос завораживает их, волнует. Заставляет переосмыслить заново тайные страхи, мелочные обиды, запретные желания – все то, о чем, как правило, стараются позабыть. Откуда он может знать о них, если только не считывает прямо из подсознания? Провидец? Почему нет, была же мудрая Сорейя. Но Сорейя выходила к людям, на нее можно было посмотреть, более того, к ней можно было прикоснуться. Сюда же приходят только по-одному и только по предварительной договоренности. Связующим звеном между обитателем зловещего яруса Дзартушти и внешним миром является Нэйджел.

Вожди и старейшины называют его по имени – Нессарх, но Рэю велено говорить просто «господин». Шесть лет он следует этим правилам: по пути никуда не сворачивать, говорить «господин», не вставать с циновки без разрешения, не дотрагиваться до горящей в плошке свечи, не спрашивать ни о чем, что не имеет отношения к предмету беседы. Красноречивый, проницательный, образованный, деликатный, Нессарх умеет завладеть вниманием собеседника. Часы, проведенные с ним наедине, невозможно забыть. Бывает, он подолгу говорит, а бывает, только слушает с бесконечным терпением, изредка роняя слово или два. Постепенно глаза привыкают к обстановке, и Рэй начинает различать призрачный силуэт на фоне стены – силуэт сидящего в кресле мужчины. А если он, вопреки запретам, продолжает всматриваться в кромешную тьму над спинкой отодвинутого в самый дальний угол кресла, размытое пятно превращается в очертания человеческой головы, и дыхание перехватывает от жесткого алмазного поблескивания, которое ну никак не может быть блеском человеческих глаз.

Однажды, выслушав подробный рассказ о повторяющемся сновидении, в котором Рэй разрубает пополам громадную змею, а разрубив, обнаруживает, что перед ним не отделенные друг от друга голова и хвост, а две головы – одна спереди, другая сзади, – Нессарх одним движением поднялся на ноги. Стремительно, бесшумно. Но пристально вглядывающийся в темноту Рэй тотчас же уловил перемену позы.

– Мой господин, – прошептал он, – я рассердил тебя?

– Нет. Что было дальше?

– Между разрубленными частями змеи прошла женщина. Незнакомая женщина. Я никогда ее не видел.

– Она похожа на твою мать?

Рэй позволил себе еле заметную усмешку.

– Ни одна женщина не похожа на мою мать, – ответил он с ноткой гордости. – Так говорит Нэйджел. Так считаю и я.

Впервые за все время он услышал тихий смех.

– Ты хорошо сказал, мальчик. Но видел ли ты кого-нибудь, кто напоминает эту женщину из сна?

Он немного подумал.

– Да, господин.

И пристыженно умолк.

– В чем дело?

– Это глупо. Но если ты настаиваешь, я скажу. Ее напоминает одна маленькая девочка. Совсем маленькая, ей не больше семи лет. – Он вздохнул и закончил: – Это сестра моей подруги Туирен, ты ее знаешь.

– Я знаю Туирен, дочь Анаис, – подтвердил Нессарх. – Но малышку не видел уже давно. Как ее зовут?

– Азира, господин.

Нессарх вернулся в кресло. Для этого ему пришлось сделать шаг назад, и Рэй, ничего не видя, каким-то непривычным образом уловил движение его сильного гибкого тела в темноте, ощутил на лице холодное дуновение, как будто кто-то быстро взмахнул рукой прямо перед его носом.

Он зажмурился. Снова открыл глаза. И услышал шепот Нессарха:

– Ты начинаешь видеть меня.

– Мой господин?..

– Ты начинаешь видеть не глазами. – Он помолчал. – Так и должно быть. За этим ты и приходишь. Именно этому я тебя и учу.

С тех пор Рэй мог думать только об Нессархе. Как он здесь оказался? Молод он или стар? «Он болен», – сказала Сейзмире, его мать. Только и всего. Но не всякий человек, заболев, хоронит себя заживо в заброшенных коридорах и полуобвалившихся шахтах Дзартушти, куда без провожатого не сунется ни один воин-рахамит, за исключением вождей яхада.

Тем самым внутренним зрением, каким обладал всегда и которое заметно отличало его от остальных юношей и девушек его возраста, он видел, что Сейзмире знает больше, чем говорит. Но сколько бы раз он не подступал к ней с расспросами, ответ был один: молчание. И предостерегающее поблескивание холодных голубых глаз.

Да, он верно сказал: ни одна женщина не похожа на его мать. И вообще, людей с европейской внешностью в городе немного. Рэй помнил, что раньше, до того как Нэйджел привез их сюда, у матери было другое имя. Но когда они впервые предстали перед Большим Советом, она назвалась Сейзмире, и с тех пор все зовут ее только так.

– Это имя мне дали индейцы, – пояснила она своему девятилетнему сыну, – много лет назад.

– Что оно означает? – спросил Рэй, к тому времени уже твердо усвоивший, что каждое имя что-нибудь да означает.

– Плачущая Без Слез.

Когда-то давно они жили на маленькой ферме посреди залитых солнцем прерий, а теперь живут здесь, в этом загадочном, невообразимо древнем, но продолжающем постепенно разрастаться подземном городе, который начали строить предки современных жителей много веков тому назад. Последнее время наземных построек становится все больше и больше, потому что бомбовых ударов с воздуха уже можно не опасаться. Военные действия сворачиваются во многих регионах, и это является не столько результатом внешней политики Федерации, сколько результатом действия в мире каких-то неуловимых, могущественных сил, которые без винтовок и лазерных пушек мало-помалу налаживают взаимоотношения с потомками инопланетных захватчиков. И к этому почти наверняка причастны и Нэйджел, и Нессарх, и некоторые из вождей, и даже Сейзмире. Время от времени она исчезает неизвестно куда, и Рэй не видит ее неделями. Тогда он напоминает себе, что она не хранительница домашнего очага, а военный врач, в услугах которого могут нуждаться и другие яхады, и терпеливо дожидается ее возвращения, чтобы заполучить на свою голову еще кучу вопросов без ответов.

* * *

Он умолк и устало прикрыл глаза. Потер пальцами сомкнутые веки.

– А дальше? – вырвалось у Данилы.

– Это долгая история.

– Сам сочинил?

– Да, – улыбнулся Алекс. – Со мной такое бывает.

После этого некоторое время было тихо. За окном стемнело, но ни один из них даже не пошевельнулся, не протянул руку, чтобы включить стоящий между креслами торшер с красным тканевым абажуром.

– Мой отец болен, – внезапно заговорил Данила. В голосе его слышалось непонятное ожесточение. – Он работал на месте аварии одной АЭС. В зоне заражения.

– Ликвидатор? – бесстрастно уточнил Алекс.

От него не ускользнуло, как пальцы мальчишки конвульсивно сжали подлокотники кресла.

– Да. Но перед этим они поссорились – мои родители. Он ушел к другой женщине. Но она бросила его после того как… после того…

Алекс метнул в его сторону еще один быстрый взгляд исподлобья.

– Он умирает?

– Уже восемь лет. Никак не помрет.

Данила сглотнул.

В прихожей хлопнула дверь.

– Ладно. Спасибо за компанию.

Закрыв ноутбук, Алекс встал и направился к двери. Он знал, что Данила провожает его сердитым, растерянным и одновременно умоляющим взглядом – еще бы, после таких признаний хочется по крайней мере насладиться реакцией собеседника, – но не обозначил своего отношения к услышанному ни ответным взглядом, ни гримасой, ни словом. Ничем.

– Добрый вечер, – прозвучал за спиной знакомый негромкий голос.

Вера ощутила близкое присутствие мужчины, который занимал так много – непозволительно много! – места в ее мыслях. Сделав шаг вперед, он ловко подхватил ее пальто и повесил на крючок.

– Спасибо, – пробормотала она, краснея.

Чувствовать себя гостьей в собственном доме! К горлу вдруг подкатил комок. Только бы не заметил. Взгляд, проникающий под одежду. Более того, под кожу. Наверняка был любимым сыночком, мать в нем души не чаяла. Думала, что растит принца. Признайся, признайся хотя бы себе самой, ведь и ты мечтаешь вырастить такого же принца, чьи глаза обещали бы рай и ад всякой женщине, уставшей от одиночества… Так, только не раскисать.

А поздно вечером, заглянув на кухню, она обнаружила там миску, точнее, тазик, с мандаринами и Данилу, который эти мандарины с урчанием пожирал. Тут же, на столе, возвышался величественный ананас.

– Откуда такое счастье? – поинтересовалась Вера, хотя ответ напрашивался сам собой.

– Арина сказала, можно не стесняться, – сообщил Данила с набитым ртом.

Вера молча смотрела на мандарины. Ей казалось, что мандарины, как небезызвестный пудинг, смотрят на нее.

– Бери, сладкие, – предложил любящий сын.

– Нет, спасибо. Я уже почистила зубы.

Глава 3

Она услышала приглушенный возглас, потом звук падения инструмента на керамогранит и выскочила из кухни посмотреть что случилось. Алекс стоял на табуретке, разглядывая пальцы левой руки. По его предплечью, от запястья к локтю, стекала темная струйка крови. На полу валялся нож, которым он, по всей видимости, умудрился рубануть себе по пальцу, сражаясь с телевизионным кабелем.

– Слезай, – скомандовала Вера, с тревогой всматриваясь в его побледневшее лицо. – Сейчас принесу перекись. Голова не кружится?

Не отвечая, Алекс прошел вслед за ней на кухню, сел, положил руку на стол. Перевел дыхание, как человек, изо всех сил старающийся не утратить присутствия духа. На его выступающих скулах блестели бисеринки пота. Все это несказанно удивило Веру, но от комментариев она воздержалась. Кровотечение было довольно сильным, пришлось крепко прижать к порезу клок ваты, пропитанный перекисью водорода, и поднять руку выше головы.

«Только бы у него хватило ума обойтись без истерических смешков и всяких там захватывающих историй, имевших место в его героическом прошлом, – подумала Вера, – когда он с честью выходил из самых тяжелых положений, плевал на ужасные травмы и все такое прочее». Но Алекс, похоже, ни о чем таком даже не помышлял. Сидел без движения, послушно держа руку, как было велено, а поймав на себе испытующий взгляд Веры, широко улыбнулся и сказал, глядя ей в глаза:

– Чувствую себя идиотом, если честно.

– Представляю, – усмехнулась Вера. И добавила успокаивающим тоном: – Это ничего.

– Такие неожиданности всегда производят на меня неприятное впечатление.

– А на кого они производят приятное впечатление?

Он скорчил гримасу. Шут, не герой.

– Ну, наверное, есть киборги, которых ничем не проймешь. Женщинам по идее должны такие нравиться.

Вера поймала себя на том, что тоже улыбается, вопреки своему недовольству.

– По чьей идее?

Не отвечая, он встал и направился к мусорному контейнеру, но едва уронил туда ставшую бурой ватку, порез опять налился кровью.

– Не торопись. – Вера протянула ему свежий клочок ваты, теперь сухой. – Прижми покрепче. И сядь.

Рефлекторным движением Алекс прижал руку к груди. Вера увидела ползущую по ребру ладони тонкую струйку крови и вдруг, неожиданно для себя, подхватила ее указательным пальцем и слизнула быстро, как кошка. Алекс вздрогнул, устремив на нее пристальный взгляд.

Это короткое соприкосновение было подобно ожогу. Вера отвечала ему не менее вызывающим взглядом. Оба тяжело дышали. А что в сущности произошло?

– Думаю, тебе лучше прилечь, – сказала Вера, отвернувшись, и кашлянула, потому что это прозвучало уж очень… голос стал хрипловатым, как будто у нее внезапно разболелось горло. – Вот остановим кровотечение, заклеим порез пластырем, тогда и продолжишь.

Он лежал на диване в гостиной, чуть запрокинув голову, улыбаясь краешками губ, а Вера сидела рядом и не отрываясь смотрела на него. Ей казалось, в голове роятся тысячи мыслей, но на деле не было ни одной. Точнее, ни одной толковой. В какой-то момент этот чужой мужчина вдруг показался ей родным и близким. Или просто желанным? Без пяти минут муж сестры.

Он улыбнулся шире, показав белую полоску зубов. Неплохо. Вера вспомнила собственную кислую физиономию, всякий раз появляющуюся в зеркале при попытке отработать так называемую голливудскую улыбку. Арина называла ее дежурной улыбочкой и демонстративно передергивалась, всем видом давая понять, что смотреть на это невозможно. Улыбка же этого мужчины была такой… ну что сказать, когда душа поет и сердце тает.

При виде его очаровательной беспомощности она даже позволила себе отдаться ненадолго наивным, чуть ли не подростковым фантазиям о кровавых битвах, израненых героях… Какая чушь! И тут же молнией сверкнуло подозрение: не для того ли он согласился прилечь, растянулся перед ней в притворно-беззащитной позе – вот провокатор! – чтобы все эти фантазии начали смущать ее разум? Причина-то пустяковая, подумаешь, порез. Был бы дома один, наверняка и не подумал бы устраивать из этого шоу. Обматерил бы в сердцах нож, себя, весь белый свет, замотал палец бинтом и полез обратно на табуретку.

– Хватит злиться, – примирительно произнес израненый герой.

Вера фыркнула.

– Ты что, телепат?

– Нет, но этого и не требуется. Ты совершенно не умеешь скрывать свои чувства.

Она встала за пачкой сигарет и зажигалкой, он просительно протянул руку, и после этого ей не оставалось ничего другого, кроме как прикурить сигарету для себя и для него. Щуря уголки глаз, он сделал глубокую затяжку.

– У тебя было счастливое детство? – спросила Вера, отлично зная, что позволяет себе лишнее.

Алекс помолчал.

– Наверное.

– Родители были добры к тебе?

– Даже слишком. Боюсь, им не оставалось ничего другого. Я был практически неуправляем, и они очень быстро поняли, что у них есть только два пути: сломать меня по примеру всех современных родителей, которые стремятся лишь к тому, чтобы ребенок не мешал им жить, или оставить в покое и дать возможность во всем разобраться самостоятельно. К счастью для всех нас, они выбрали второе.

– То есть, попросту отпустили поводья?

– Не сразу, но… – Он помолчал еще немного. И вдруг начал рассказывать безо всяких уговоров: – Помнится, в детском саду меня попытались поставить в угол. За какую-то пустяковую провинность. Так из этого ничего не вышло! Я просто-напросто оттуда выходил. Меня возвращали обратно, но уже в следующую минуту я выходил опять. Что ты смеешься? Я в самом деле не понимал и не понимаю до сих пор, каким образом можно заставить человека, пусть даже маленького, стоять в углу, если он этого делать не желает. Я выходил из угла и пять раз, и пятьдесят… Дело кончилось тем, что воспитательница в истерике позвонила моим родителям и попросила их увести меня домой.

Вера беззвучно смеялась.

– Еще?

– Да, да, пожалуйста! Расскажи что-нибудь еще!

– Сколько себя помню, я всегда рисовал – карандашами на бумаге, мелками на картоне, углем на холсте. Лет с двенадцати начал писать маслом. Родители всю эту творческую деятельность, мягко говоря, не одобряли. По замыслу родственников, я должен был стать доктором. Доктором! Большую нелепость трудно себе вообразить.

– Почему?

– С самого раннего детства передо мной лежала только одна дорога – прямая как стрела. Я видел себя с кистью, с карандашом, с рапидографом, но никак не со стетоскопом и не со скальпелем хирурга. Позже отец признался, что его сильно огорчали мои успехи. Ему хотелось, чтобы все это – картины, рисунки, стихи, проза, – получалось у меня гораздо хуже, чем оно получалось, и, убедившись в собственной несостоятельности, я прислушался бы к его совету и пошел в медицину.

– Но тебе по крайней мере не запрещали рисовать и сочинять?

– У меня была школьная тетрадь в красном коленкоровом переплете, куда я записывал все свои мысли, фантазии, диалоги вымышленных героев, которые позже планировал вставить в рассказ или роман, собственно рассказы, эссе, путевые заметки и прочее. Однажды во время уборки матушка обнаружила ее, почитала и отправила в мусоропровод. Наверное, это был намек, что пора браться за ум. Обнаружив пропажу, я устроил в квартире страшный погром. Столовым ножом располосовал двери, переломал табуретки, побил стекла в дверцах буфета… Меня душила такая дикая ярость, что я почти ничего не соображал. И совсем не чувствовал боли. Рассадил руку в двух местах и заметил только тогда, когда начал поскальзываться на своей крови.

– И что было…

– Окончательно выбившись из сил, я покинул место преступления и вернулся только на следующий день, после того как мои родители подняли на ноги весь микрорайон.

– Ничего себе! – содрогнулась Вера. – И что было дальше?

– Меня показали детскому психологу.

– Только и всего?

– А ты чего ждала? – полюбопытствовал Алекс.

– Что ты получишь ремня по крайней мере.

Он усмехнулся, не отводя глаз.

– Что? – Вера слегка подтолкнула его в бок. – Не было такого?

– Нет.

– Ни разу?

– В детском и подростковом возрасте – ни разу.

– Рос, как сорняк, – продолжала посмеиваться Вера, видя, что он смущается, и получая от этого странное удовольствие. – Безобразие.

– Считаешь, это плохо?

– Считаю, это неправильно.

– А по мне лучше так, чем наоборот. Хотя чаще приходится наблюдать именно наоборот. Родители, озабоченные соображениями собственного удобства, чуть ли не с пеленок загоняют детей в какие-то нелепые рамки, изводят бесконечными нотациями и нравоучениями, самозабвенно бубнят о правильном и полезном, а ребенок до поры до времени вынужден приспосабливаться, просто потому что иначе ему не выжить. Повзрослев, от таких родителей он благополучно сваливает, а они начинают проливать горькие слезы и сетовать на извечную человеческую неблагодарность. И пожирать друг друга, ага, ведь привычка пожирать никуда не исчезает. И таких «правильных» большинство, увы… так что если уж выбирать, то я за сорняки.

С небольшим опозданием она обнаружила, что упустила одну интересную деталь.

– Ты сказал, в детском и подростковом возрасте – ни разу. А позже, значит, было?

Он покачал головой, что можно было расценить и как отрицательный ответ, и как нежелание говорить на эту тему.

Вера не спускала с него глаз.

– Александр.

– Что?

– Ну пожалуйста.

Повернув голову, он уставился на нее с веселым любопытством.

– Что пожалуйста?

– Расскажи. – Она надела на лицо свою самую обворожительную улыбку, от которой его передернуло. – У меня ведь растет сын. Я хочу знать, как это бывает у мальчиков.

– Что именно? Знаешь, ведь у разных мальчиков «это» бывает по-разному.

– Ты много дрался?

– Пожалуй, нет. Но если дрался, то всегда до победы. Или до полного и окончательного поражения.

– То есть не бежал с поля боя. Какой молодец.

Он бросил на нее мрачный взгляд исподлобья.

– А травмы у тебя были?

– Не слишком серьезные. – Он помолчал. – Бежать? Нет. После этого я не смог бы жить, Вера.

Он сказал это так просто, безо всякого пафоса, что Вера неожиданно для себя поверила ему. И даже зауважала.

– Тогда такой вопрос. По поводу телесных наказаний. Считаешь ли ты их допустимыми?

– Не считаю абсолютно недопустимыми, скажем так. – По губам его скользнула ленивая полуулыбка, всякий раз вызывающая у Веры какой-то восторженный паралич. – Когда меня впервые втянули в обсуждение этого вопроса два профессиональных психолога… да, среди моих многочисленных знакомых есть и такие… первой моей реакцией было возмущение. Телесные наказания? Да вы что, господа, помилуйте, что за средневековое варварство, что за такое, с позволения сказать, нарушение прав человека? А потом успокоился, включил мозги и по ходу дискуссии пришел к весьма любопытным выводам. Девочек наказывать нельзя. Ни за то. Мальчиков же можно и даже нужно – с небольшими оговорками. Первое: делать это должен абсолютно чужой человек, ни в коем случае не родитель и не воспитатель, дабы не стать объектом ненависти провинившегося. И второе: наказание не должно быть унизительным для его достоинства. Болезненным, но не унизительным.

– Фактически это означает, что мальчиков нужно бить, но не своими руками.

Алекс кивнул.

– Потому что из мальчиков вырастают мужчины, а мужчина должен уметь принимать удар и наносить удар.

– Не бояться боли? Быть настоящим героем и бла-бла?

– Бояться можно. Главное чтобы это не мешало действовать. – Он пожал плечами. – Зачем задавать вопрос, если тебе не нужен ответ?

– Тебя не так-то просто вывести из терпения, – заметила Вера, попутно поймав себя на том, что начинает заводиться сама.

– А ты стараешься? Не стоит. Никто из тех, кому это удалось, не обрадовался результату.

Продолжая прижимать клок ваты к порезу, Алекс закинул руку за голову и скрестил ноги в потертых джинсах, отчего вся его поза приобрела подчеркнутую сексуальность. Ну что за сукин сын? Надавать бы ему пощечин и вытолкать в коридор, где остались табуретка, ящик с инструментом и брошенный на произвол судьбы телевизионный кабель.

– Ладно, ладно! – Забывшись, она легонько шлепнула пальцами по его запястью. Он сделал вид, будто ничего не произошло, и Вера почувствовала себя полной дурой. Надо же так опозориться! Срочно спасать положение… – А у тебя с этим как? Принимать удар, наносить удар. Научился в соответствии со своей теорией?

– Это не моя теория, Вера. Об этом написано много книг.

– В самом деле?

– Да. Что касается меня, особыми достижениями в этой области похвастаться не могу. Но я старался. Видит бог, старался! Айкидо Есинкан на протяжении восьми лет, три раза в неделю, с семи до девяти вечера. Наш сенсей был известен как человек довольно жесткий, иначе было нельзя. Свою бамбуковую палку он пускал в ход достаточно регулярно, так что плечи его любимых учеников всегда были в синяках. – Алекс улыбнулся одними губами. – Мы на него молились.

Вера хмыкнула и приготовилась слушать дальше. Она уже и вспомнить не могла, когда последний раз беседовала вот так с мужчиной. С бывшими мужьями? Разве что в конфетно-букетный период, который заканчивался довольно быстро.

Мальчику требуется мужское воспитание… Ох уж эта Виолетта Андреевна! По слухам, она увела мужа у исторички, после чего та вильнула хвостом и теперь преподает в соседней спецшколе. Однако чертова баба права. С мужским воспитанием у нас туговато. Например, какая мать пожелает своему ненаглядному дитятке всего того, о чем говорит сейчас царь Александр? Хотя у самого Александра, в смысле Македонского, мамашка была хоть куда.

Вера вздохнула. Равняться на божественную Олимпиаду было заманчиво, но слишком энергозатратно.

– Что случилось с твоим первым мужем? – услышала она и вздрогнула.

– Ничего. Нашел другую женщину. Такое бывает.

– А со вторым?

– К чему эти вопросы? – Она сама услышала в своем голосе раздражение и устыдилась. В конце концов он почти родственник… но это была хреновая отмазка. – Ты хочешь напомнить мне, что я неудачница?

Алекс поморщился.

– Да что ты ощетиниваешься по любому поводу?

– Не по любому, а…

– …только по тем, которые услужливо предлагаю я.

– А зачем ты их предлагаешь?

Его высокомерное молчание сперва рассердило ее, потом рассмешило, а потом, неожиданно для себя, она призналась:

– Я никогда не умела выстраивать отношения с противоположным полом.

– Ой, а можно поменьше пафоса и побольше конкретики?

– Мой второй муж называл таких женщин, как я, непреклонными. И через слово повторял знаменитое «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет»… думаю, ты понял. Я никогда ни на кого не рассчитывала, никогда не занималась перекладыванием ответственности на чужие плечи.

– Чужие? – шевельнулся Алекс.

– На плечи мужа. Если мне казалось, что мужчина не способен принять решение в той или иной ситуации, я принимала его самостоятельно, вот и все.

– Что значит тебе казалось?

Вера закатила глаза.

– Ты реагируешь в точности как все они!

– Ладно, оставим это.

Но Вера уже разошлась.

– Если время пришло, а решение все еще не принято – так понятнее? – я принимаю его самостоятельно!

– А кто, интересно, определяет, пришло время или не пришло?

– О черт… – Она уставилась на него, ни в силах скрыть своих истинных чувств и негодуя из-за этого тоже. – Если ты задался целью меня разозлить, то тебе это удалось.

– Я вижу, – скромно заметил Алекс.

– А твои подружки, надо полагать, все до единой были робкие, покладистые, беззащитные, этакие тургеневские девушки, да? Как мужчина сказал, так и будет. Что же ты мотаешься до сих пор по чужим углам? Ни жены, ни детей… Ведь счастье было так возможно.

– Напротив, среди моих подружек было довольно много таких, которых твой второй муж называл непреклонными. Решительных, целеустремленных, уверенных в себе дам, склонных превращать свою семейную жизнь в поле боя. Ведут они себя при этом приблизительно одинаково: если мужчина оставляет за собой право голоса, жалуются на его упрямство и несговорчивость; если спасается бегством, пытаясь сохранить психическую целостность – собственную и покинутой женщины, – всеми силами тянут его обратно, чтобы продолжить обоюдный садомазохизм; ну а если сдается, начинают обсуждать с подругами, что мужик нынче пошел не тот.

– Ну да, ну да… С больной головы на здоровую.

– Пожалуй, я расскажу тебе один из своих любимых анекдотов, очень старый. Все мои любимые анекдоты, как правило, очень старые. – Алекс мечтательно улыбнулся. Про свою травму он, похоже, успел позабыть. – Мэр Тель-Авива прогуливается по городу под ручку со своей женой. Вдруг, проходя мимо стройплощадки, жена мэра приветливо кивает одному из рабочих, и он радостно машет ей в ответ. «Кто это?» – ревниво спрашивает мэр. «О, это мой школьный друг, – отвечает жена мэра, – мы много лет просидели за одной партой. Представь, он делал мне предложение, но я ему отказала». «И правильно сделала, – самодовольно говорит мэр. – Вот вышла бы за него замуж, была бы сейчас женой простого строителя». «О нет, – с улыбкой отвечает жена мэра. – Если бы я вышла за него замуж, он был бы мэром Тель-Авива».

Минуту Вера молчала, обдумывая услышанное.

– Ну и что? Твой анекдот полностью подтверждает…

– Не передергивай! – возмутился он, кажется, вполне искренне. – Женщина – носительница великой силы, Силы Жизни. Она способна наделить этой силой своего избранника, способна и обескровить его, как вампир. Мужчина, который этого не знает или тщеславно не желает признавать, потерпит поражение – так же, как и женщина, не умеющая распорядиться своей силой должным образом. Это не я придумал. Я всего лишь запомнил и повторил. Эта мысль показалась мне интересной.

– Иными словами…

– Не жена мэра делает его мэром, дорогая мадам главнокомандующий, а мэр сам становится в состоянии сделать себя мэром рядом с такой женщиной.

– Итак, опять требования предъявляются исключительно к женщине.

Алекс рассерженно фыркнул. Закрыл глаза. Открыл и сделал фамильярный жест рукой, будто выпроваживая ее из комнаты.

– Требования? Только одно! Быть заодно с мужчиной, которого сама же выбрала. Все, я выдохся. Ступай, дочь моя, и впредь не греши.

В первом часу ночи Вера вышла по своему обыкновению из спальни, чтобы проверить, заперта ли входная дверь, перемыта ли посуда, уложены ли детки, и увидела тусклую полоску света под дверью библиотеки. Алекс?.. Разобравшись с телевизионным кабелем, он удалился в их с Ариной комнату и не появлялся до ужина, а после ужина Вере было уже не до него, потому что Данила завалил контрольную по алгебре, и пришлось звонить этой швабре Галине Ферапонтовне, чтобы она разрешила переписать работу на следующей неделе. Потом Арина устроила скандал из-за своего финского шампуня, дескать, кто-то пользовался им без ее разрешения. Потом…

Вера заглянула в комнату сына и обнаружила, что постель пуста. Так это он заседает там, в библиотеке? Раньше-то чтением не особо увлекался, все больше гоблинов по монитору гонял. Стараясь ступать неслышно по скрипучему паркету и не совсем понимая, зачем нужна осторожность, она вернулась назад и уже тронула пальцами дверную ручку, собираясь положить конец этому вопиющему безобразию, как вдруг изнутри до нее донесся негромкий низкий голос – голос Алекса.

Так они оба там. Вот в чем дело. Но в чем собственно дело, она не могла объяснить даже себе самой. Слегка надавить на ручку… легче, мягче, нежнее…

Прикусив от волнения нижнюю губу, Вера толкнула дверь и замерла, приложив ухо к образовавшейся щели.

* * *

Осторожно ступая по серым камням, Рэй машинально взялся за перила и тут же отпрянул. По тыльной стороне ладони словно прошлись наждачной бумагой. Но там же бездонная пропасть, завывающий сотнями голосов черный провал, пустота… чье-то лицо, сотканное из тумана… Значит, не только пустота?

Нэйджел мигом оказался между ним и парапетом. Его сощуренные серые глаза прошлись по фигуре Рэя.

– Что?

Тот поднял руку, осмотрел. Ничего. Но саднит, как ошпаренная. Тщательно подбирая слова, он рассказал Нэйджелу о происшедшем.

– Ты разглядел черты лица?

– Все произошло слишком быстро. Крючковатый нос, выступающий подбородок, клочья седых волос. Больше ничего.

– Он предупреждал меня, – пробормотал Нэйджел.

И покачал головой в ответ на какие-то свои мысли.

– Кто? – осмелился спросить Рэй.

– Нессарх. – Нэйджел взглянул на него в упор. – О чем ты думал непосредственно перед этим? Ты помнишь?

– Да. Ты рассказывал мне, что когда-то здесь была тюрьма. – Рэй окинул взглядом серые базальтовые стены с длинными рядами вырубленных прямо в толще камня камер, последние десять лет пустующих, продуваемых лютыми ветрами. – Здесь держали вражеских лазутчиков, шпионов Ордена Храма Двуглавого Змея. Я заметил там, на стене, надписи, сделанные как будто кровью, и подумал: интересно, кто был узником этой камеры, и за что его приговорили к тюремному заключению.

Нэйджел молча разглядывал его.

Еще один большой вопросительный знак, подумал Рэй с досадой. Что связывает его с Нессархом? Что связывает его с Сейзмире? Почему он привез их сюда, в этот город, где держится как чужак и чувствует себя чужаком? На белом свете полно других городов. Он прибыл сюда на самолете ВВС Федерации вместе с женщиной и ребенком, которые будто бы приходились родственниками верховному вождю яхада, но до поры до времени даже не подозревали об этом. Какое место занимает он среди рахамитов? Почему вожди и старейшины неизменно прислушиваются к его словам? Почему простые люди смотрят на него с восхищением, граничащим с ужасом? Каковы его истинные отношения с Сейзмире?

Он может напугать, это верно. Он может пригвоздить к стене холодным взглядом серых глаз, а затем растереть в порошок, не касаясь неприятеля даже кончиком пальца. Иногда им, молодым, кого вождь Аят-Темур обучает технике Син-Будо, разрешают присутствовать на спаррингах с участием мастеров, и они благоговейно следят за сверхъестественно точными, сверхъестественно быстрыми, сверхъестественно прекрасными движениями гибких тел в черных кимоно.

Нэйджел двигается не так, как другие. Выйти против него отваживается не всякий. А когда он берет в руки меч и стоит посреди додзе, слегка наклонив голову, глядя прямо перед собой рассеянным, отрешенным взглядом, как будто в этот момент его мысли находятся очень далеко, от него распространяется энергетический фронт такой силы, что соперник зачастую отступает еще до начала боя. Оказать ему достойное сопротивление способен только Аят-Темур, и вот тут многие задают себе вопрос, как может человек двигаться и фехтовать с такой скоростью, что глаз не успевает за ним уследить? Это мастерство или… волшебство?

Однажды Рэй, еще в раннем детстве обученный матерью слышать и видеть чуть больше, чем обыкновенный человек, расслышал слова, произнесенные Аят-Темуром в тот самый миг, когда скрежет скрещенных мечей в дрожащих от напряжения руках оглушил даже стоящих ближе.

– Ты знаешь, что я сделаю в следующий миг, еще до того, как я сам принимаю решение сделать это.

– Что мешает тебе научиться тому же самому? – спросил Нэйджел.

И опустив меч, с поклоном отступил. Он мог выиграть бой, но не мог допустить, чтобы побежденным оказался верховный вождь яхада.

Он знает, что ты сделаешь в следующий миг, еще до того, как ты сам принимаешь решение сделать это. Каким образом? И разве этому можно научиться?

Складывая фрагменты головоломки, Рэй пробовал выяснить кое-что при помощи таких вот отрывочных разговоров:

– Он живет здесь совсем один, да?

– Да, – отвечал Нэйджел, поначалу терпеливо.

– Но он же болен, и при нем нет ни доктора, ни сиделки. Ты тоже приходишь и уходишь, твой дом далеко от Поющих Галерей Дзартушти. А что, если ему станет плохо? Как ты об этом узнаешь?

– Он не так плох, как ты думаешь. И если он встречает тебя, сидя в кресле, это не значит, что он не может ходить.

– А почему он все время сидит в темноте?

– Его глаза не выносят света.

Рэй чувствовал, что Нэйджел начинает сердиться, более того, говорит неправду. Он всегда умел отличать правду от лжи. Всегда. И этому тоже его научила Сейзмире.

– Значит, изредка он выходит? И куда же идет?

– Просто гуляет по коридорам Дзартушти.

Представив себе это непостижимое обреченное существо, одиноко бредущее во мраке каменного подземелья, Рэй содрогнулся. Но пока оставалась надежда получить ответы хотя бы на некоторые вопросы, он продолжал их задавать.

– Он гуляет днем или ночью? А если кто-нибудь случайно окажется там в то же самое время?

– Если кто-то окажется там в то же самое время, – сухо произнес Нэйджел, сделав ударение на слове «кто-то», – я ему не завидую. В лучшем случае он заблудится, и его кости отыщут лет через двести-триста. В худшем же, – он усмехнулся, глядя на Рэя с неприкрытой угрозой, – Нессарх сделает все, чтобы избежать нежелательной встречи, но если его попытаются преследовать, убьет, просто поцарапав. Его кровь ядовита.

– Ядовита? – Рэй почувствовал, что земля уходит из-под ног. – Но кто же он, во имя Великого Духа? Он что, не человек?

– Он больной человек, – сказал Нэйджел очень тихо.

И не добавил больше ни слова.

Непредсказуемый, одаренный, опасный – день за днем он пребывает здесь, в этих подземельях, между мальчиком и калекой… Рэй имел весьма смутное представление о том, чем занимается Нэйджел в те дни, когда не сопровождает его или другого ученика к верхнему ярусу Поющих Галерей, но видел его идущим либо туда, либо оттуда, довольно часто.

Когда ученик или проситель ступает во тьму таинственных покоев, где возлежит в своем кресле Нессарх, проводник остается снаружи, а когда выходит, проводник уже снова там. Но беседа иной раз длится часами! Не может же он часами стоять и ждать. Возможно, даже наверняка, он уходит и занимается своими делами до тех пор, пока не приходит время сопровождать гостя наверх. Но как он определяет, что время пришло?

– Кто это был? – спросил Рэй, стоя на почтительном расстоянии от провала и рассматривая свою руку, обожженную дыханием призрака.

Нэйджел медленно сгреб со лба светлые волосы, такие же светлые, как у Сейзмире, шагнул к парапету, взялся руками за перила. Вся его поза выражала печальную задумчивость. Внезапно он нагнулся и бросил в пасть гигантской трещины несколько злых, отрывистых фраз на чужом языке. Снизу донесся страдальческий стон.

Рэй провел языком по пересохшим губам. Сердце стучало так, что было трудно дышать.

– В этой камере содержался магистр второй ступени Ордена Храма Двуглавого Змея, – заговорил Нэйджел ровным голосом, продолжая смотреть вниз. – Его допрашивали два с половиной месяца и все без толку. Наконец вожди обратились ко мне. – Нэйджел обернулся, и Рэй увидел его улыбку, жесткую как лезвие. – В тот же день он заговорил и говорил без передышки дней шесть или около того. Я не знал, как заставить его замолчать. – Он засмеялся. – Его оставили в покое на две недели, после чего предупредили, что я намерен побеседовать с ним еще раз. Он умер в своей камере от разрыва аорты.

– Что ты с ним сделал? – спросил Рэй, бледнея.

Нэйджел внимательно посмотрел на него.

– Ты в самом деле хочешь знать?

Тот покачал головой.

– Кажется, нет.

– Тогда пошли. Незачем здесь оставаться.

Они возобновили путь по пандусу, затем нырнули в сводчатый каменный коридор, миновали несколько поворотов… и тут только Рэй с удивлением осознал, что идет впереди своего проводника. Сегодня не Нэйджел вел Рэя, а Рэй – Нэйджела. Что это значит? И почему Нэйджел это допустил?

Он остановился.

– Иди, – промолвил Нэйджел за его спиной. – Ты почти дошел.

– Я знаю. Но почему ты…

– Я хотел убедиться в том, что ты в состоянии пройти этот путь без провожатых. Итак, запомни: ты не должен этого делать. Никогда.

Глава 4

Подкравшись сзади, она положила руки ему на плечи, нагнулась, прильнула щекой к щеке. Вероятно, это была демонстрация нежной привязанности, но у Алекса появилось неприятное чувство, будто за ним подглядывают. В следующую минуту он убедился, что так оно и есть. Ласкаясь, Арина словно бы невзначай пробежала глазами по тексту, который он только что набрал.

«Сегодня решил вопросить оракул. Снял с полки первую попавшуюся книгу, открыл посередине и прочитал: но истинного лица нельзя показывать никому. Знакомые слова. Где-то я их уже слышал. Однако на сей раз задумался о другом. Истинное лицо. Но если я многолик, которое из лиц – истинное? Сегодня я такой, завтра другой, а послезавтра, возможно, меня не будет вовсе. Если я изменяюсь, это не значит, что я становлюсь не собой, между тем факт перемены отрицать невозможно! Которое из лиц истинное? То, что было, или то, что стало? Они совершенно разные, при этом все – мои».

Она так удивилась, что даже забыла о необходимости притворяться.

– Это что, дневник?

Алекс отставил в сторону ноутбук и произнес бесцветным голосом:

– Больше так не делай. Никогда. Договорились?

Арина выпрямилась. Теплые ладошки сползли с его плеч. Даже не оборачиваясь, Алекс прекрасно знал, как она сейчас выглядит: надутые губы, округлившиеся глаза…

– То, что ты сделала, называется вторжением в личное пространство. Я очень терпеливый человек и могу простить многое. Но не все. Ты меня поняла?

Он медленно повернулся в кресле и метнул на нее мрачный взгляд исподлобья. Она попятилась. Губы обиженно задрожали. Давай, поплачь, ага…

– Но мы собираемся пожениться. Мы – семья! Какие у нас могут быть секреты друг от друга?

– Я тебя огорчу. Семья – это союз двух разнополых людей, имеющих сходные представления об условиях его процветания. Союз, а не симбиоз.

– А как же общее имущество и все такое прочее?

– Минутку. – Он предостерегающе поднял вверх указательный палец. – Совместной собственностью супругов является любое нажитое ими в период брака движимое и недвижимое имущество, если брачный контракт не подразумевает иного. Однако это не запрещает каждому из них иметь личное имущество и не лишает права на личное пространство.

– Личное пространство, – потрясенно пробормотала Арина, и всегда находящиеся на подходе слезы услужливо закапали из ее чистых, как горные озера, глаз. – Я представляла семейную жизнь несколько иначе. Я думала… – Она развела руками, что, по всей видимости, должно было подчеркнуть ее беззащитность. – Думала, что муж и жена всегда вместе, всегда заодно…

– Всегда заодно, да. Но не всегда вместе.

– В чем же тогда смысл совместной жизни?

– Смысл? А ты во всем ищешь смысл?

– Ладно, спрошу по-другому. – Все-таки она была упрямая девчонка. – Что заставляет людей жить под одной крышей?

– Причин может быть великое множество. Желание иметь готовый ужин на столе каждый вечер, а не когда сам сподобился приготовить – для мужчин. Желание иметь некоторую сумму денег в кармане каждый день, а не когда самой удалось заработать – для женщин.

Продолжая говорить, Алекс развернулся вместе со стулом. Преодолев незначительное сопротивление, усадил Арину к себе на колени. Одну за другой расстегнул пуговицы ее бледно-розовой блузки из жатого хлопка.

– Желание иметь детей – для тех и для других. Вроде как генетическая программа. Желание иметь секс в любое время дня и ночи – в идеальном случае тоже должно быть интересно всем.

Арина протестующе дернулась, ей хотелось еще немного поиграть в оскорбленную невинность, но он уже накрыл горячей ладонью ее напрягшиеся груди и принялся массировать с бесстыдством прирожденного либертина, от которого ее неизменно бросало в жар. Эта краска стыда на нежных щечках могла спровоцировать на грубость даже святого. Чувствуя, как губы раздвигаются в хищной улыбке, Алекс подхватил ее на руки и перенес на разложенный диван.

– Подожди, не надо!..

Розовые трусики с бантиками и кружавчиками полетели на пол. Арина, решившая по неизвестной причине, что ее собираются зверски изнасиловать, дергалась и извивалась так отчаянно, что Алекс в конце концов почувствовал себя просто обязанным сделать это, чтобы ее ожидания оправдались.

И опять, как всегда, ее страстные стоны вызывали у него приступы неудержимого внутреннего хохота, а неуклюжие попытки казаться раскрепощенной и даже распущенной – жгучее желание посоветовать ей расслабиться и не делать совсем ничего. В самом деле, лучший секс бывал у них тогда, когда Арина забывала о своем амплуа роковой женщины и позволяла партнеру вертеть ее, как куклу, тискать, мять, теребить, распяливать, нанизывать, словом, глумиться самым непотребным образом. Теряя голову от наслаждения, она тихонько скулила, сбивчиво умоляла его продолжать, но на следующий день чувствовала себя униженной и дулась.

Услышав об этом впервые, Алекс буквально лишился дара речи. Сначала плавиться в объятиях мужчины, а потом обвинять его в покушении на человеческое достоинство! Он даже специально поинтересовался, нет ли его вины в том, что она чувствует себя падшей женщиной после ночи, о которой лично у него сохранились самые приятные воспоминания, на что Арина ответила с большой неохотой, что да, именно есть и именно вина, и что она очень сильно удивляется как ему не стыдно. Озадаченный, он попытался при первом же удобном случае испытать чувство стыда, однако из этого опять ничего не вышло, слишком мягкими и соблазнительными были ягодицы отбивающейся Арины. Начисто позабыв о манерах, Алекс легонько прошелся по ним плетеным кожаным поясом от ее платья, а потом долго любовался их сладостными содроганиями, которые могли бы лишить рассудка святого, вздумай он обслужить юную деву с аналогичным рвением в промежутках между подвигами ради спасения души.

Потом они долго лежали рядом, не разговаривая, не шевелясь. Ощущение бессмысленности накатывало, как легкая тошнота при взлете пассажирского лайнера. В который раз Алекс задавал себе вопрос, какого черта делает в этом доме. «Ты ищешь женщину или ищешь отношений?» Врать самому себе было слишком затратно, однако и правда поднималась со дна с удручающей неторопливостью. Как всегда, он запнулся на слове «отношения». Никогда, никогда ему не удавалось выстроить то, о чем он в глубине души мечтал, или пусть не выстроить, но хотя бы сохранить имеющееся.

Что выбивало замковый камень? Его ненасытность в сочетании с распущенностью, стремление к разнообразию, к новизне. Распущенность – то ли самое слово? Он улыбнулся, поймав себя на мимолетном желании заглянуть в словарь. Неукротимое любопытство, постоянная готовность к экспериментам. Оно или не оно? Способность в любой момент без смущения скинуть одежду. А как иначе работать натурщиком?

Случалось, после сеанса ему делали предложение. Однажды он решил принять его… и принимал две недели подряд. От разных женщин. Хотел проверить себя на предмет наличия нравственных принципов. Таковых не обнаружилось, и некоторое время Алекс чувствовал себя обескураженным, правда, не до такой степени, чтобы предпринимать какие-то действия для совершенствования своего морального облика.

«Ты всегда был таким?» – поинтересовалась одна из случайных подруг, зевая и потягиваясь в постели после жаркой ночки.

«Каким?»

«Безразлично с кем. Безразлично где. Безразлично как».

Он сел, отыскал взглядом одежду.

«Ты действительно не придаешь этому никакого значения?» – она перевернулась на бок, чтобы было удобнее наблюдать за его передвижениями по комнате.

Джинсы, сигареты…

«Я действительно не придаю этому никакого значения».

«Почему? Объясни, сделай милость. Страсть как интересно. В жизни не видела более развратной скотины, чем ты».

Это прозвучало с таким явным одобрением, что обижаться было верхом идиотизма. Алекс пожал плечами.

«Какая разница, что происходит с телом?»

«То есть секс в твоем представлении – это занятие для тела? Только для тела, не для души?»

«Бывает, что и для души. Но редко. В основном для тела».

«Вот теперь, – глаза ее стали холодными как льдинки, – я скажу, что ты и вправду скотина».

«А кого ты хотела снять на одну ночь?»

«Справедливо. – Она тоже встала. – И в меру обидно».

Подошла к нему – высокая, стройная, обнаженная, – взялась обеими руками за пряжку его только что застегнутого ремня.

«Так тебе без разницы, ЧТО происходит с твоим телом? Кому дать, кого взять… А зарабатывать таким образом ты не пробовал?»

«Нет».

«А если я заплачу тебе за эту ночь? Ты ведь нуждаешься в деньгах, правда? А работать не любишь. Иначе не занимался бы тем, чем занимаешься – не позировал бы в студиях. Так что, сговоримся?»

«За секс я денег не беру. Именно потому что не придаю ему никакого значения. Мы ходим по кругу».

Он снял ее руки со своих бедер и направился в коридор, но она удержала его за пояс.

«За секс не берешь? А за что берешь? – По всей видимости, она твердо решила вывести его из терпения. – Ты меня заинтриговал. Какую из своих услуг ты считаешь платной?»

«Уроки французского».

«Ты говоришь по-французски? – Брови ее взлетели вверх. – Tiens, sans blaque?[1]»

«Mademoiselle, á vos ordres».[2]

«И показываешь себя за деньги школярам. – Она смерила его презрительным взглядом. – С таким-то произношением».

Он пожал плечами: «Et pourquoi pas?»[3]

«Cochon!»[4]

Алекс и не подозревал, что подобный абсурд может обладать тонизирующим эффектом, однако все признаки были налицо. Жгучее желание как можно быстрее покинуть этот дом и эту женщину сменилось желанием не менее жгучим задержаться еще на часок, чтобы отыметь ее, как она того заслуживала. По совести, он не считал, что показал класс минувшей ночью. Дама не произвела на него особого впечатления, он согласился, только потому что не отказывал в это время никому. Но тут случайная подруга начала открываться ему с новой стороны.

Стоя посреди комнаты в напряженных позах, они напоминали одновременно и танцоров, застывших в ожидании музыки, и воинов, изготовившихся к бою.

«Скажи мне, чего ты категорически не приемлешь, – наконец произнесла она шепотом, – я сделаю это с тобой и хорошо заплачу».

«Однополый секс».

«Опа! Где же мне взять еще одного мужчинку? Нас здесь только двое, ты и я».

«Ты спросила, чего я категорически не приемлю. Я ответил».

Она оценивающе разглядывала его, покусывая нижнюю губу. Алекс в это время пытался ответить самому себе, чего же он категорически не приемлет, несмотря на то, что уже ответил. Занятный вопрос.

«Как насчет боли?»

Он кивнул: «Можем это обсудить».

«Имеется опыт?»

Короткие фразы, которыми они обменивались, преодолевая взаимную неприязнь, звучали как одиночные выстрелы в прерии.

«Ты спрашиваешь, испытывал ли я хоть раз в жизни болевые ощущения? – улыбнулся Алекс. – Или приходилось ли мне их продавать?»

Выражение ее лица едва уловимо изменилось. В нем появилась особая мягкость, присущая маньякам, планирующим очередное злодеяние. Это было так безумно эротично, что Алексу захотелось немедленно завалить ее на кровать. Он покосился на большое прямоугольное зеркало в багетной раме – там отражались двое, мужчина и женщина, твердо вознамерившиеся довести друг друга до нервной горячки. Мужчина: равнодушие с тонким налетом нервозности, ироничность, отстраненность, пожалуй, чрезмерная худоба. Женщина: пробужденное и подстегиваемое гневом любопытство, голод плоти, подсознательное соперничество, страсть.

«Я знаю. – Она улыбнулась в ответ. Со стиснутыми зубами. С прорывающимся изнутри гневом. – Знаю, что испытывал. Это видно по твоим глазам. Боль помечает избранников, так же как и смерть. Окрашивает ауру в неповторимые цвета, которые не спутаешь ни с какими другими. В твоей жизни было много боли, не думаю, что дополнительная доза произведет в тебе существенный переворот».

Сцепившись, точно два пьянчуги в таверне, они рухнули на постель, измятую и развороченную за ночь. Тело отчаянно протестовало, усталость накатывала подобно тошноте, но вспыхнувшая вслед за гневом страсть – неистовая, безудержная, вакхическая, – сделала Алекса неутомимым. Он уже забыл, когда в последний раз предавался любовным утехам с такой чистосердечной разнузданностью. Заходящаяся в крике нежная дева рвала его плечи наманикюренными ногтями. Ложе ходило ходуном, на подносе звенели стаканы с недопитым виски, люстра богемского стекла раскачивалась из стороны в сторону, и перед лицом этого прогрессирующего безумия было очень легко поверить в многократно предсказанный конец света.

Потом был сон – долгий, похожий на обморок. Трудное пробуждение, откровенность, мучительная для обоих.

«Зачем ты делаешь это?»

«Не знаю… Нет, знаю. Мной руководит желание. Желание обнаружить свой предел, а затем превзойти его».

«Что за дурацкая игра? Ты стремишься к своему пределу – бога ради! – но используешь для этой цели других людей. Тебе непременно нужен кто-то: подгоняющий или удерживающий, осуждающий или одобряющий, высмеивающий или аплодирующий, или хотя бы просто наблюдающий за твоими эскападами. Хочешь быть героем – будь им! Однако героизм в отсутствие свидетелей тебя почему-то не привлекает».

«Безжалостная женщина. Как раз в моем вкусе».

«Об этом я и говорю! Ты провокатор, каких мало».

«Осторожнее, я могу рассердиться».

«Ты можешь – что? Послушай, Александр. Мне глубоко плевать как на твой предел, подлинный или мнимый, так и на твою способность его превзойти, но вот чего ты точно заслуживаешь, так это хорошей взбучки, и поскольку задать тебе ее прямо сейчас я не могу – мне это просто не под силу, – получишь позже».

«От кого?»

«От меня».

«Чужими руками? Хм… А как я догадаюсь, что это от тебя?»

«Догадаешься».

Но догадался он только тогда, когда один из этих милейших людей прильнул всем телом к нему, стоящему лицом к стене с раскинутыми в стороны руками, этакое распятие наоборот, и зашептал прямо в ухо, обжигая дыханием: «Однополый секс, говоришь?» Алекс дернулся непроизвольно, однако это ни к чему не привело, потому что предплечья были прижаты к стене так же крепко, как туловище, – агрессоров было трое. Пальцы стоящего сзади нырнули за пояс его льняных светлых брюк.

– Руки, – процедил Алекс, не узнавая своего голоса, сдавленного и хриплого, – убери руки, тварь.

– Неужто не хочешь? – делано изумился потенциальный насильник. – Да нет же, хочешь. Хочешь, детка. И чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений, давай, попроси меня.

– Попросить? О чем?

– Чтобы я вставил тебе, разумеется.

Дело происходило в туалете клуба «Платформа» на втором этаже. Учитывая, что основная масса гостей тусовалась внизу, между баром и танцполом, расчитывать на неожиданное появление команды спасателей, мягко говоря, не приходилось. Алекс поднялся сюда, мечтая зарядится прикупленной по случаю дозой кокса, но не успел сказать «ой», как оказался наполовину изнасилованным. Веселенькое место!

– Что-то подсказывает мне, амиго, – ответил он навалившемуся сзади половому гиганту, – что я легко без этого обойдусь.

Его поставили на одно колено – на оба не удалось, – посреди залитого светом помещения с кафельными стенами и плавно, чтобы не сказать нежно, оттянули за спину правую руку. Левую оставили свободной. Стараясь не слишком гнуться вперед, Алекс уперся ею в правое колено. Максимально утвердился в этой шаткой позиции, затем поднял голову и взглянул на своих противников.

Или союзников? Кем кажутся тебе эти парни, интеллигентные до отвращения, согласившиеся поиграть в индейцев из голливудских вестернов, или в крутых парней с городских окраин, или просто в скучающих подонков, которым общем-то безразлично кого мочить? Интересно, под каким соусом им преподнесли эту новость – о необходимости провести воспитательную работу среди случайного сексуального партнера их общей знакомой. Впрочем, не исключено, что кому-то из них она приходится сестрой, или бывшей возлюбленной, или теперешней возлюбленной… или…

Стоящий слева нервный бледнолицый тип с модной среди золотой молодежи козлиной бородкой разглядывал Алекса насмешливо и удивленно, точно шлюху, которая посмела заломить за свои услуги непомерно высокую цену. Его голубые глаза напоминали стерильные парковые пруды, закованные в камень.

– Ладно, ладно! Просто отсоси у нас, парнишка, и после этого можешь идти на все четыре стороны.

Алекс улыбнулся, не говоря ни слова. Плечевой сустав медленно наливался болью, и неторопливая изощренность этой муки заставляла задуматься о времени, в течение которого придется ее терпеть. К тому же не факт, что данная мера устрашения окажется первой и единственной. По правде говоря, он предпочел бы кулачный бой, пусть даже трое на одного, потом отлежаться и забыть, но вот такие прицельные истязания быстро не забываются.

Стоящий справа здоровенный детина, стриженный ежиком, обладатель массивной золотой цепи, громадных часов с золотым браслетом и внушительного размера ботинок на шнуровке, в которые были заправлены плотные цвета хаки штаны, решил поиграть в благородство.

– Ладно, ладно! – Переглянулся с бледнолицым, хохотнул. – Не у нас, хотя бы у меня.

– Подумайте хорошенько, – предложил Алекс. – Может, никому уже не надо?

Прямо перед ним возвышались тяжелые черные ботинки «ежика», их подошвам с протектором полагалось месить грязь на каких-нибудь дорогах войны… Ну ладно, не войны. Маршировать по пересеченной местности сквозь тундру, тайгу и болото. А они топтали паркет столичных танцполов.

И тут его разобрал смех. Ботинки были начищены. Начищены! Концентрация абсурда в атмосфере превысила допустимый уровень в десятки… нет, в сотни тысяч раз! Сложившись пополам, Алекс хохотал сквозь слезы, хохотал и не мог остановиться, несмотря на четкое осознание провокативности этого хохота, за который, впрочем, очень скоро поплатился. Ежик потянул его за волосы на затылке, вынудив запрокинуть голову, а Козлиная Бородка несколько раз подряд ударил по лицу.

В результате их двигательной активности равновесие композиции нарушилось, и, воспользовавшись этим обстоятельством, Алекс почти наугад ткнул локтем левой руки назад и вверх, надеясь закатать Половому Гиганту по причинному месту. Удалось. А дальше все было предсказуемо. Его поставили на ноги и принялись сосредоточенно, со знанием дела вышибать из него дух.

– Какая разница, что происходит с телом? – эти слова, произнесенные Козлиной Бородкой, лишний раз подтвердили его предположения, касающиеся личности заказчика.

Ах, милочка, голубушка, что за дивные впечатления ты мне подарила!

Весь страх испарился, как бывало всегда, стоило ему впасть в это специфическое состояние, которое сам он называл яростным весельем. Жаль, продолжалось шоу не очень долго. Впрочем, при таком раскладе – трое против одного, – рассчитывать на продолжительность явно не приходилось.

Когда добры молодцы выпустили пар и убрались наконец восвояси, оставив Алекса наедине с любимым собой, ему уже казалось, что в его несчастном тощем теле не осталось ни одной целой косточки. Каждый вздох отдавался болью в грудной клетке. Сломаны ребра? Мысль об этом настолько его ужаснула, что он поторопился прогнать ее.

Минут через двадцать удалось встать на колени, еще чуть погодя – выпрямиться в полный рост. Так. Теперь бы умыться. Облизнув разбитые губы, Алекс вздохнул, поморщился, кашлянул и после некоторых колебаний рискнул посмотреть в глаза своему отражению. Что ж… могло быть и хуже. Во рту стоял кремниевый вкус крови, и, раздвинув губы в жутковатом подобии улыбки, он увидел, что десны окрашены красным. Спасибо, хоть зубы целы. Он умылся и осмотрел себя еще раз.

Бледность. Но в жестком, ранящем сетчатку глаз свете люминисцентных ламп любое лицо покажется бледным. К тому же некоторая бледность позволительна в ситуациях, аналогичных той, что сложилась здесь и сейчас по милости его случайной партнерши. Правильнее сказать, поклонницы. Потому что ради кого попало – человека, значимость которого в твоей системе координат равняется нулю, – не станешь устраивать такой карнавал со специально приглашенными злодеями.

Сколько же мути я умудрился поднять со дна твоей души, о фея мегаполиса! Нимфа асфальтированных тротуаров, подземных переходов, троллейбусных остановок и душных, грохочущих, шатких, переполненных отупевшими гражданами, вагонов метро. Не одна ты, не одна вожделеешь этого тела, украшенного ссадинами и кровоподтеками, и не первая покушаешься на благополучие его… Сюда, красавицы! Утолите изначальную вашу свирепую жажду крови – древнюю, как секс, как страх, как смерть.

Склонившись над раковиной, он блевал желчью пополам с кровью и заходился от смеха. Позорная истерика, леди и джентльмены, оправдания бесполезны. Полоскал рот, строил гримасы своему двойнику из Зазеркалья, исполнял танцевальные па… ти-ра-рам. Что это за звуки там, снаружи?

Стук высоких каблуков. Пауза. Стук опять, теперь уже не такой уверенный и ритмичный. Прислушиваясь, Алекс поймал себя на том, что готов увидеть в дверях ту самую добрейшую подругу. Невероятно? Хе-хе, порой жизнь чертовски щедра на сюрпризы.

Замершая в дверном проеме девушка была ему незнакома. Васильково-фиалковые глаза, распахнутые, как у подростка, который впервые увидел на экране телевизора половой акт, накрашенные вишневой помадой губы. Испуг, растерянность, любопытство, та самая, многократно подмеченная различными душелюбами и людоведами, завороженность зрелищем насилия, в данном случае – его последствиями.

– Вы… – Она запнулась. Переступила с ноги на ногу. Высокие каблуки ее туфель-лодочек при этом опять издали знакомый цокающий звук. – Вы в порядке?

Выглядывающие из-под подола узкой «офисной» юбки острые колени, обтянутые тонкими черными чулками, расстрогали его до такой степени, что он снизошел до ответа.

– Нет.

И улыбнулся. Насмотрелась голливудских блокбастеров – вы в порядке? Девчонка. На вид лет двадцать, отсилы двадцать пять. Пепельная блондинка, причем, похоже, натуральная – волосы у корней такие же светлые, как на концах.

– Вам нужна помощь?

Цокая каблуками по кафелю, она подошла ближе.

Продолжая улыбаться, Алекс покачал головой.

– Нет.

На ее подвижном лице появилась легкая гримаска, выражающая обиду и недоумение, как у ребенка, бьющегося над решением арифметической задачи.

– О чем нужно спросить, чтобы вы ответили «да»?

– Вам не нравится слово «нет»?

– Не знаю. Ведь это просто слово.

Вблизи стало заметно, как густо напудрено ее лицо с высоким лбом и изящными скулами.

– Вы правы, это просто слово, но оно означает отказ, протест, за которые можно и поплатиться.

Взгляд ее скользнул по его разбитому лицу.

– Как вы сейчас?

– В том числе и так.

Алекс еще раз прополоскал рот, выпрямился и, в очередной раз посмотрев на себя в зеркало, подумал, что заняться с ней сексом прямо сейчас будет мерзко и тупо.

– Как вы здесь оказались?

Она пожала плечами, глядя в сторону и вниз.

– Я видела, как они спустились по лестнице и прошли через зал к выходу. Вид у них был…

«Как у нормальных пацанов, которые только что уделали кого-то в говно», – подумал Алекс. Но вслух сказал другое:

– Ты пришла с одним из них?

Взгляд исподлобья, но теперь уже не испуганный, а скорее рассерженный – угадал! Но как? Неприятно, согласитесь, иметь дело с человеком, который видит вас насквозь.

– Да. Но мы поссорились.

Алекс меланхолично кивнул. Поссорились. С кем не бывает.

– Вы не спросите, с которым?

– Что?

– С которым из них.

Рассеянная улыбка, небрежный жест.

– Это неважно.

Молча она смотрела на него, не зная что делать дальше. Это незнание взывало к его предприимчивости. Мужчина и женщина рядом, наедине, разве что в отсутствие кровати. Понимая, что сейчас все сойдет ему с рук по причине не столько его плачевного состояния, сколько ее ощущения покинутости – ох уж эти брошенные женщины! – Алекс шагнул вперед, обнял свою собеседницу за хрупкие плечи и, продолжая смотреть ей прямо в глаза, привлек к себе с развязностью неотразимого хулигана.

Она судорожно вздохнула… и затаила дыхание. Вздох, похожий на всхлип. Сквозь плотную ткань темно-синего приталенного жакета он слышал гулкие и частые удары ее сердца. Только не успокаивать. Никаких «не бойтесь, я вас не обижу» и тем более «вы можете мне доверять».

– За что они вас?

– Хороший вопрос. Если сейчас начать доискиваться до глубинных причин этого конфликта, то придется признать, что он являет собой блестящее подтверждение выводов мистера Фромма относительно феномена человеческой деструктивности.

Нервный смешок.

– А можно попроще?

– Попроще или покороче? Ладно, я в общем понял, что вы имеете в виду, но вряд ли мне это удастся, потому что я слегка взвинчен.

– Вы считаете, что нападение на вас в этом туалете лишило тех людей права называться людьми?

– Лишило права? Хм… Для того, чтобы лишиться чего-либо, надо это что-либо для начала заиметь. Факт рождения от пары приматов, которых принято называть хомосапиенсами, не делает рожденное существо человеком разумным в полном смысле этого слова. Оно появляется на свет, начинает расти, развиваться умственно и физически, и на каждом этапе своего развития воспринимает из окружающей среды импринты, пределах которых происходит его дальнейшее обучение. Если от рождения до смерти оно следует только этим более жестким и менее жестким программам мозга, не пытаясь сознательно их превзойти, правильнее называть его зомби, а не человеком.

Ни малейшей попытки высвободиться, отстраниться, прикрываясь мифическими приличиями. Но нельзя же быть такой худой! Ребра того и гляди прорвут жакет. А под жакетом?..

– В каком смысле превзойти?

– Перестать действовать в соответствии с заведенным порядком – как привык, как принято, как учили, – и начать принимать решения самостоятельно.

– Но с чего вы взяли, что эти трое…

– Делать выбор и отвечать за свои поступки? Ну что вы! Конечно, нет.

Под жакетом оказалась не то майка, не то комбинация. Шелковая. Алекс тихонько водил по ней кончиками пальцев, прощупывая выступающие позвонки. Это не девчонка, а ходячая фисгармония! Его уже обуревало нечестивое желание купить ей биг-мак или пару калорийных булочек с изюмом и заставить немедленно съесть.

– Знаете, это звучит обидно.

– Обидно. – Алекс вздохнул и пробормотал еще раз: – Обидно… Вам здесь не надоело?

Мигом насторожилась.

– А что?

– Предлагаю выйти на улицу…

– …взять такси, – скривилась насмешливо и цинично, – поехать к вам домой и заняться сексом?

– …и пройтись по Чистопрудному бульвару.

Шли они очень медленно, потому что Алекс понемногу расслаблялся, и, расслабляясь, начинал чувствовать боль. Она не то что сильно беспокоила, но не давала о себе забыть. Накрапывающий мелкий дождик вкупе со встречным ветром отчасти облегчали положение, избавляя его от необходимости промакивать пот носовым платком. Капли пота сливались с каплями дождя, соскальзывали по вискам и впитывались в ткань рубашки, не вызывая у его спутницы никаких подозрений. Мокрый тротуар поблескивал в ярком свете витрин и фонарей. Мимо то и дело проносились машины, в салонах которых сидели неспящие… неспящие жители неспящей столицы.

– И все же я не понимаю, – задумчиво говорила худая девушка в темно-синем костюме, чье имя Алекс до сих пор так и не узнал, – как воспитанные, образованные, интеллигентные люди могут опуститься до такого уровня, буквально до животного, чтобы начать избивать и мучить себе подобных, таких же воспитанных, образованных, интеллигентных людей. Откуда эта жестокость?

– Да бросьте вы, – с легкой досадой отвечал Алекс, – животные никого не мучают, они охотятся для пропитания. Злокачественная агрессия свойственна только человеку. Это специфически культурное явление. Причем так называемые интеллигенты склонны к жестокости в гораздо большей степени, чем так называемые пролетарии, и жестокость их более изощренна и более масштабна. Социальный статус позволяет им творить жестокости чужими руками, да еще гордиться «незапятнанной» репутацией. Нет, нет, воспитание и образование отнюдь не являются гарантией милосердия, благородства и даже простой человеческой порядочности. Это лишь инструменты, при помощи которых мы можем изменять себя… а можем не изменять.

Дождь усилился, но впереди уже светился вход в метро. Сейчас они войдут туда вдвоем, на эскалаторе он встанет ступенькой ниже и повернется к ней лицом, одну руку положит на вечно притормаживающий поручень, другой обнимет ее за талию. Молча они будут смотреть друг другу в глаза, потом ее взгляд переместится ему за спину, что послужит сигналом – пора поворачиваться. Друг за другом они переступят через стальную гребенку и, взявшись за руки, направятся по ярко освещенному, выложенному мраморной плиткой туннелю к платформе. В вагоне их качнет друг к другу, он крепко прижмет ее к себе, она спрячет лицо у него на груди. Из-за грохота колес разговаривать будет невозможно, и оба почувствуют облегчение, потому что общих тем на самом деле не так уж и много. По дороге к дому она сообщит ему, что снимает двухкомнатную квартиру пополам с подружкой, и надо вести себя тихо, чтобы ее не разбудить, хотя, конечно, та все равно проснется, почувствовав присутствие чужого мужчины.

Дальше… дальше будут неловкие объятия, сдавленные смешки, потупленные взгляды. Она застесняется и торопливо погасит свет, а когда он начнет ласкать ее грудь, хихикнет стыдливо, потому что привыкла считать, что мужчинам нравятся сиськи никак не меньше, чем у Анны Николь Смит. Возможно, ему не сразу удастся войти в нее и уж точно не удастся довести ее до оргазма. Но даже если в этом смысле на них снизойдут восторг и благодать, гадливое чувство от совершенного тайком акта мести не позволит ни ему, ни ей вспоминать эту ночь без мысленной отрыжки.

Кашлять и плеваться кровью у ног супермена доморощенного, а потом трахнуть его подружку, воспользовавшись тем, что между ними возникли временные разногласия. Браво, герой!

Прощание получилось скомканным, почти враждебным. Бормоча пустые, ничего не значащие слова, которые стеклянными шариками ударялись о стену ее непроницаемого молчания и разлетались вдребезги, раня кожу лица, Алекс ждал, что вот-вот услышит: «Спасаешься бегством?» И это было бы больнее, чем все предыдущее, больнее даже, чем мысль об удовольствии, полученном его бывшей партнершей, когда ей сообщили – ведь наверняка уже сообщили, – о расправе в клубном туалете. Но девушка в синем жакете ничего не сказала. Молча повернулась, пересекла небольшую площадь и скрылась в освещенном проеме высоких, раскачивающихся дверей.

Полчаса спустя, стоя под душем с закрытыми глазами и слегка запрокинутой головой, чтобы струи воды моментально смывали наворачивающиеся слезы, Алекс задавал себе уже ставший привычным вопрос: а стоило ли оно того? Цена вопроса! И вновь, как всегда, отвечал себе: да, конечно. Ни разу еще он не пожалел о содеянном, но груз иных воспоминаний был нестерпимо тяжел. Алекс нуждался в слушателе – безмолвном, терпеливом, способном на сострадание без осуждения, – но боги не посылали ему такого в надежде, что он, как обычно, справится сам.

Он вздрогнул, почувствовав прикосновение к плечу. Прикосновение холодных пальцев к горячему плечу. Повернул голову. Встретил взгляд Арины – жалобный, умоляющий.

– Ты не сердишься на меня?

– Сержусь? – Он глубоко вздохнул, зашевелился, перевернулся на левый бок. – За что?

– За то, что я такая глупая.

Алекс вздохнул еще раз. Сочное молодое тело лежащей рядом девушки вновь пробудило в нем смутное желание вдохновенно надругаться над ним, но однообразие и предсказуемость реакций объекта губили всякую инициативу на корню.

– Иногда мне хочется, – вдруг произнесла она четко и внятно, – причинить тебе такую боль чтобы ты…

Он ободряюще улыбнулся.

Арина часто задышала. На верхней губе у нее выступили капельки пота.

– …чтобы ты потерял самообладание.

В глазах появилось то странное выражение, которое Алекс все время искал и никогда не находил – у нее никогда – нежность палача, осматривающего жертву. Такие женские взгляды заводили его почище всякого порно. Томные взгляды, обещающие неописуемое наслаждение и беспримерную муку.

– И что же? – Указательным пальцем он провел по ложбинке между ее грудей. – Что дальше?

– Не знаю. Но я бы не отказалась на это посмотреть.

– Давай посмотрим. – Он улыбнулся, щуря уголки глаз. Она прикусила губу. Очень медленно он приподнялся на локте, навис над ней, замер, точно древнее чудовище из сказки, твердо вознамерившееся свести с ума похищенную красавицу. – Придумай для меня какое-нибудь ужасное испытание. И пусть я его не выдержу.

Арина отвечала ему пристальным взглядом.

Ну же, девочка. Решись хотя бы на это – поговори со мной. Ты ведь хочешь поговорить.

– А ты не выдержишь?

О нет, зачем опять этот жалобный тон?!.

– Конечно, нет. Обещаю.

– Ну, так не честно.

Алекс обессиленно рухнул на подушку. Затрясся от беззвучного хохота – вместе с кроватью, вместе с междуэтажным перекрытием, вместе со всей вселенной. Не честно!

– Прекрати! – Арина ударила его кулаком по плечу. – Заткнись, слышишь? Что смешного?

Но он не мог заткнуться. Жизнь чудовища с красавицей – жизнь, которую он привык считать комедией, – стремительно превращалась в фарс.

– Ты умеешь печь блинчики? – промычал он в подушку.

– Блинчики? Какие еще блинчики?

Он приподнял голову и, продолжая всхлипывать от смеха, посмотрел на Арину сквозь завесу спутанных темных волос.

– Что ты умеешь, девица? Что умеешь, красавица?

Минуту она переваривала услышанное, затем соскочила с кровати, накинула халат, запахнула на груди, и, громко топая босыми пятками, выбежала в коридор. Алекс подумал, что надо бы встать, закрыть дверь, которую Арина оставила распахнутой настежь, и даже глубоко вздохнул, собираясь с силами, но тут заметил, что оттуда, из коридора, на него внимательно смотрит Данила.

Сын сестры любовницы. Трудный ребенок. В узких синих джинсах и белой майке, открывающей плечи, он выглядел хрупким, как юный акробат. Гибкость, порывистость, дикость. Именно такие парни, взрослея, нарываются в захолустных барах на ножи, именно от них беременеют дочки банкиров и промышленных магнатов. Сколько ему сейчас? Четырнадцать? Нечего и надеяться, что он не замечает или не понимает происходящего в этом доме. Какая гнусная, гнусная ситуация!

Полулежа на измятой постели, ничем не отличающейся от других – ничем, даже телами, с которыми он соединялся бесчисленное множество раз в бессмысленном, механическом акте, иначе именуемом любовным, – усталый, издерганный двадцатидевятилетний мужчина молча смотрел в глаза четырнадцатилетнему юноше, открытому для любых экспериментов.

Глава 5

По дороге к дому он встретил маленькую Азиру. Серьезная и сосредоточенная, она несла под мышкой свернутый в рулон отрез шерстяной ткани.

– Тебе помочь, красавица? – спросил с улыбкой Рэй.

Девочка одарила его долгим, не по-детски внимательным взглядом, от которого у него загорелось лицо. Да, точно, она как две капли воды похожа на ту женщину из сна. Черные волосы до середины спины, губы как спелая вишня, глаза дикой кошки.

– Спасибо, я сама, – вежливо ответила Азира. И сочла нужным пояснить: – Это Кармэла, жена вождя Бастура, передала для моей матери. Посмотри. – Она отогнула уголок ткани. – Красивая, правда?

– Правда, – кивнул Рэй и заправил ей за ухо выбившуюся прядь волос. – Твоя мать сошьет тебе новое платье, и ты будешь самой красивой невестой в Ле-Ир-Кабир.

– Я буду твоей невестой, – выпалила та, покраснев, и крепче прижала к груди рулон ткани, как будто кто-то пытался его отобрать. – Так говорит Анаис, а она никогда не лжет.

– Анаис? – в замешательстве переспросил Рэй, в равной степени шокированный и признанием девочки, и своей реакцией на это признание. Он почувствовал себя польщенным. – Кому же она говорила?

– Моей матери, вчера вечером. Они думали, что я сплю. – Азира стыдливо хихикнула. – Я знаю, подслушивать нехорошо, но кто заставлял их говорить так громко?

– А что ответила твоя мать?

– Хо! – Еще один смешок, на этот раз полный бессознательного кокетства. – Она ответила, что я еще слишком мала, чтобы думать о таких вещах, а когда созрею для замужества, у меня будет возможность сделать выбор самостоятельно.

– Что ж, ладно, – сказал Рэй, продолжая любоваться ее очаровательным личиком. – Я подожду.

Азира взглянула на него из-под длинных ресниц.

– Разве ты не любишь Туирен?

Он присел на камень, нагретый полуденным солнцем.

– Я люблю вас обеих. Но не могу же я взять в жены сразу двух сестер.

– Почему? – пожала плечами Азира. – Наш отец имел же двух жен, и обе до сих пор живы.

И правда. Никто не делал секрета из того, что Азира и Туирен рождены от одного отца, но разных матерей. Туирен родилась здесь, в Ле-Ир-Кабир, и была старше Рэя на каких-то полгода, но Азира… Похоже, их общий отец, который покинул яхад еще до того, как узнал о беременности Анаис, спустя время – семь или восемь лет, – взял в жены другую, совсем юную Чармиан, которая родила ему Азиру. Каким образом Чармиан вместе с новорожденной малышкой в конце концов оказалась в Ле-Ир-Кабир, Рэй точно не знал. Это был один из тех вопросов, на которые никто не желал отвечать, в том числе сама Чармиан. Она вообще держалась особняком, слова от нее не услышишь.

Обе женщины, Анаис и Чармиан, вместе с дочерьми, Туирен и Азирой, жили одной семьей в доме Анаис и старой госпожи Сесиль. Анаис, разумеется, заправляла всем, и горе тому, кто осмеливался задеть или побеспокоить кого-нибудь из ее родственниц, старшую или младшую. Великолепная Анаис с годами превратилась в настоящую фурию, хотя все, кто знал ее в молодости, в один голос утверждали, что она не сильно изменилась. Разве что приобрела еще большую власть. Даже ее собственная мать Сесиль, в прошлом тоже не слишком покладистая, по слухам, побаивалась ее. Двадцатитрехлетнюю Чармиан Анаис называла сестрой, но относилась к ней, как к старшей дочери, и ту подобное положение вещей вполне устраивало. Все в доме безоговорочно признавали Анаис главой семьи.

Однажды Сейзмире застала своего шестнадцатилетнего сына за извлечением занозы из пальчика юной Азиры. Страдальчески сморщившись, девчушка обнимала его за шею, а он, присев на корточки, аккуратно действовал швейной иглой. Сейзмире прошла мимо, не сказав ни слова, а вечером поинтересовалась:

– Тебе нравится малышка?

– Да, – ответил он, помедлив.

– А старшая, Туирен?

– Тоже.

– Какая же нравится больше?

Он покачал головой, глядя в сторону.

– Я не знаю.

Сейзмире наблюдала за ним из-под полуприкрытых век.

– Младшая станет редкой красавицей.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю ее мать, – улыбнулась Сейзмире. – И я знала ее отца.

– Ты знала его? – встрепенулся Рэй. – Туирен с ума сойдет, если я…

– Ты не скажешь ей, – спокойно произнесла Сейзмире, – иначе больше ничего и никогда от меня не услышишь.

Он застыл без движения. Больше ничего и никогда. Значит, сейчас можно спрашивать? И он решился.

– Ее мать, Чармиан… такая молодая, такая красивая… и такая дикая. Что с ней случилось?

Сейзмире слегка вздохнула.

– Ее мир рухнул в тот момент, когда она меньше всего этого ожидала.

– Но неприятности бывают у многих.

– Ты не понимаешь. Ее мир рухнул.

– Как она попала сюда? Сама почти девочка, да еще с новорожденным младенцем. Ведь в то время, если не ошибаюсь, ей было столько же лет, сколько мне сейчас.

– А мы с тобой как попали сюда? – Сейзмире взглянула на свои тонкие изящные руки, лежащие на коленях, и машинально поправила обручальное кольцо с крупным квадратным бриллиантом, с которым не расставалась ни при каких обстоятельствах. – Когда приходит время, появляются люди, которые делают то, что должно быть сделано.

– Как Нэйджел?

Спрашивая, он пристально смотрел ей в лицо, надеясь уловить признаки… чего? Смущения? Ничего подобного. Нерушимое спокойствие, неприступная красота богини.

– Как Нэйджел.

А кто рычал как-то ночью, уподобившись разъяренной пантере: «Ты мне не муж, не брат и не отец! Не смей командовать здесь!»

«И все же мы не совсем чужие, миледи. Мы породнились через этого мальчика».

Ссора с любовником? Рэй был уверен, что нет.

* * *

Они столкнулись посреди коридора, и Данила зашипел сквозь зубы. Его смуглое лицо с россыпью мелких, почти невидимых, темно-коричневых веснушек перекосилось от боли.

– Что? – тихо спросил Алекс, сжимаясь от недобрых предчувствий.

– Ничего.

Он попытался проскользнуть мимо и скрыться в комнате, но Алекс преградил ему путь.

– Дэнни! Посмотри на меня.

– Твое какое дело?

Алекс легонько подтолкнул его обратно в ванную. Включил свет. Поняв, что сбежать не удастся, Данила круто повернулся и, усмехаясь, замер без движения, давая себя рассмотреть.

– Мне нет до тебя никакого дела, Безумный Дэн. Ровным счетом никакого. – Двумя пальцами Алекс осторожно приподнял его голову за подбородок. Повернул в одну сторону, в другую. – И если завтра тебя пристрелят, как щенка, в таверне Плешивого Джо, чей виски ты назвал однажды помоями несмотря на то, что это лучший виски на фронтире, я скажу, что туда тебе и дорога.

Яркий свет галогеновых лампочек, врезанных в белые панели подвесного потолка, заставил Данилу моргнуть, а потом и вовсе закрыть глаза.

– Сколько их было?

Данила сглотнул. Нервно, но не грубо и не зло оттолкнул его руку, присел на край ванны. Несколько секунд молча смотрел вниз и вбок, под раковину, где стояла литровая пластиковая бутылка с жидким средством для стирки цветного белья, потом нехотя процедил сквозь зубы:

– Трое.

– Что делали?

– Ты видел.

– Еще?

Со вздохом Данила принялся расстегивать рубашку. Когда он наконец снял ее и бросил на стиральную машину, Алексу показалось, что свет в помещении сделался еще ярче. Он плотно сжал губы.

– Нравится? – негромко поинтересовался Данила.

Глаза его были полны слез, которых он уже не скрывал.

– Сиди здесь, – кивнул Алекс и легонько коснулся его плеча. – Я не буду говорить, что все в порядке. Я вижу, ни черта не в порядке. Но в любом случае с этим надо что-то делать, согласен?

– Да. – Встретив его взгляд, Данила улыбнулся одной стороной рта. Довольной улыбкой, что было весьма неожиданно. – А тебя пробрало.

Алекс кивнул.

– Точно.

Он ушел и вскоре вернулся с фарфоровым блюдцем и тюбиком мази.

– Что это?

– Антибиотик, – ответил Алекс, шаря на полке в поисках ватных палочек. И добавил: – Больно не будет.

– Спасибо, доктор.

Это было сказано с такой неподражаемой иронией, что Алекс рассмеялся.

– Не говори им. – Данила прикусил губу. – Ну, Аринке… и матери моей.

– Ладно. Значит, была не просто драка?

– Нет, не просто.

– Есть какие-нибудь внутренние боли? Головокружение? Подташнивание?

– Нет.

Может, он и ждал других вопросов, но их не последовало. Хмуря брови, Алекс занимался оказанием медицинской помощи и старался предотвратить запуск внутреннего проектора, уже готового воспроизвести перед его мысленным взором сцену девятилетней давности, которую он изо всех сил старался забыть. Однако пациент о его стараниях не догадывался, к тому же был явно из тех, кого пережитый стресс делает болтливым, как сорока.

– С тобой такое было?

– Да. – Алекс помедлил. – Но я не запоминаю ощущений.

Подняв голову, Данила с любопытством взглянул на него.

– Правда? Я тоже.

И глубоко задумался.

– Помню, когда бывает больно или приятно… – Алекс сменил ватную палочку и зашел с другой стороны, – жарко или холодно… горько или сладко… Но все это воспоминания о впечатлениях, а не об ощущениях. Если болезненные ощущения сопровождаются страхом, отчаянием, злостью, то именно это и запоминается. Происходит эмоциональная привязка. Если приятные ощущения сопровождаются восторгом, воодушевлением и прочими экстазами, то запоминаются они. – Он замолчал и тронул пальцем вздутую багровую ссадину на правом плече Данилы. – Цепью?

Тот коротко кивнул.

– Только не говори, что это пойдет мне на пользу.

– Почему не говорить? Ты считаешь, это не пойдет тебе на пользу? А как же новый опыт, его осмысление…

– Падла ты, – сказал Данила, улыбаясь до ушей.

Через час он бесшумно проник в библиотеку, где Алекс, полулежа в кресле с ноутбуком на коленях, одновременно редактировал текст, курил и прихлебывал из стоящей на полу рядом с пепельницей кружки остывший чай. Как всегда разобиженная Арина дулась в спальне, как всегда озабоченная Вера жарила на кухне котлеты и рубила салат.

– Можно?

– Ты у себя дома, парень, – ответил Алекс, не отрываясь от экрана.

– Но я не к мебели, а к тебе.

– Тогда заходи.

Задвинув тяжелые портьеры, отчего в помещении воцарился уютный полумрак, Данила присел на край журнального столика. Потянулся за пачкой сигарет. На нем были те же синие джинсы, туго обтягивающие бедра, и клетчатая ковбойка нараспашку поверх белой футболки. Разбитая челюсть слегка припухла, кровь запеклась на коже коричневой корочкой.

Алекс бросил ему зажигалку.

– Если заглянет Вера, должен ли я сделать вид, что курю две сигареты сразу?

– Только если хочешь произвести на нее впечатление, – фыркнул Данила.

– Неплохой ответ.

Глядя на его лицо, кажущееся непривычно строгим в мягком рассеянном свете торшера, строгим и взрослым, Алекс подумал, что надо, наверное, дать ему возможность высказаться, несмотря на вероятный… нет, даже неминуемый наплыв собственных параноидальных флюидов.

Проклятье. Друзей у него нет, что ли? Впрочем, Арина говорила, что он в достаточной степени сумасшедший, чтобы люди старались держаться подальше от него.

– Я не знаю, как это пережить, – вытолкнул из себя Данила, дрожащей рукой поднося к губам сигарету. Голос его звучал глухо. – Я не знаю, как с этим справиться.

Отложив ноутбук, Алекс выпрямился в кресле. Посмотрел на стоящую внизу пепельницу… на ссутулившегося Данилу… опять на пепельницу…

– Рассказывай.

…переставил пепельницу на стол.

– Не могу.

Черт бы тебя побрал, парень. Вместо меня в этом кресле должен сидеть сейчас твой отец.

– Ладно, тогда спрашивай.

– О чем? – удивился Данила.

– О чем угодно.

Повисла пауза. Алекс сидел, откинувшись на спинку кресла, не спуская со своего собеседника пристального, выжидающего взгляда. Он знал: для некоторых вопросов требуется не меньше мужества, чем для ответов на них.

И вопрос, наконец, прозвучал:

– Источник силы – он где, внутри или вовне?

Алекс пожал плечами.

– По-всякому бывает. – Закурил следующую сигарету, просто чтобы занять чем-то руки. – Ты в бога веришь?

– Нет.

– А во что веришь?

– Скорее уж в дьявола, тем более и гностики утверждали, что этот мир сотворен самозванцем. Но духи стихий уж всяко есть! В них верили даже средневековые алхимики.

На улице начался дождь. Были слышны протяжные завывания ветра и барабанная дробь капель по алюминиевому отливу. Наконец Алекс вновь заговорил:

– Боги, дьяволы, духи стихий… Однако мы принадлежим к роду человеческому, и путь к нашему источнику силы зачастую усеян битым стеклом комплексов и неврозов, а самим источником оказывается то, что мы долго и яростно отвергали.

Забыв про дымящуюся между пальцев сигарету, Данила молча смотрел ему в лицо.

– Видишь ли, я мальчик из хорошей семьи. – Он слегка усмехнулся. – Не просто хорошей, а очень хорошей. С детства меня приучали гордиться этим обстоятельством, и я послушно гордился, как будто рождение у данной конкретной супружеской пары было моей личной заслугой. Гордился тем, чем гордились представители старшего поколения, и намеренно игнорировал то, что игнорировали они, а именно: наличие в наших благородных жилах некоторого количества цыганской крови. Да-да… мой прадед по материнской линии был из цыган.

– Ух ты! – вырвалось у Данилы, при этом глаза его восторженно заблестели.

– Однажды я заболел. И никто из добрых докторов не мог понять, что со мной происходит. Беспричинная слабость, отсутствие аппетита, головокружение, озноб. За три недели я прошел такое всестороннее медицинское обследование, какого не проходил еще ни разу в жизни, но единственное, что удалось обнаружить, это банальный гастрит. Между тем работоспособность моя стремилась к нулю, и все то время, что я не проводил в клинике, я проводил в постели. Моя бедная матушка, навещавшая меня ежедневно, чтобы сварить мне овсянку и положить в холодильник батон колбасы, была в ужасе, потому что от ее сына осталась только бледная тень. Проходя по утрам в ванную побриться и почистить зубы, я видел в зеркале чужое лицо с ввалившимися щеками и горящими глазами и тоже невольно содрогался от этого зрелища.

Наконец дела мои стали совсем плохи, и ко мне приставили неработающую родственницу, с которой я толком не был знаком. Чертовски унизительная ситуация: молоденькая девушка целыми днями ходила за мной, как за немощным старцем, готовила, чистила, убирала, при этом выглядела достаточно привлекательной, так что в другое время я бы с большим удовольствием приударил за ней. Постепенно мы привыкли друг к другу, и она заинтересовалась происхождением моей болезни, а главное симптоматикой. Я ответил на все вопросы настолько правдиво, насколько смог.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кроме шуток? (фр.)

Вернуться

2

Мадемуазель, я к вашим услугам (фр.).

Вернуться

3

А почему бы нет? (фр.)

Вернуться

4

Свинья! (фр.)

Вернуться