Часть 1. Мама верила

Смородина

Я бежал по проторённой дорожке мимо жёлтого пшеничного поля, зелёных садов, коричневых, крепко сбитых заборов к дому деда Семёна. Бежал за смородиной, громыхая ведром и поднимая тяжёлые клубы жирной тёмно-серой пыли. Смородину у деда начал продавать лет с восьми, а сейчас мне уже одиннадцать, и у меня есть первая и очень амбициозная цель – накопить на породистую овчарку Виту (имя придумал давно, наверно, ещё до желания завести собаку).

В саду деда Семёна у меня было своё тайное местечко. За яблонями, в кустах душистой чёрной смородины, я стелил старенький матрац, бросал скошенную дедом траву и валялся там часами, предаваясь бесконечным фантазиям и читая книжки.

Читал я в детстве много, упиваясь новыми открытиями, с головой погружаясь в яркую приключенческую жизнь героев. Обожал Драйзера, Мориса Дрюона, особенно серию романов "Проклятые короли», Гюго, Дюма, вообще, французскую классику, а также Толстого, Гоголя и всего Шерлока Холмса Артура Конан Дойла. А вот основную учёбу не жаловал, ходил в школу скрепя сердце, часто прогуливал, но был хваток и зарабатывал честные тройки. Любимыми предметами грезились – необозримая, пёстрая, вечно вращающаяся на глобусе география; палящая, пахнущая дымом и интригами история, уже тогда сдобренная «Баязетом» и «Моонзундом» Пикуля, ну и физическая культура – классика троечников. Ненавидел точные науки и русский язык, который ещё откликнется мне за нелюбовь, надаёт хлёстких пощёчин. Тяга же к чтению, к литературе будет со мной всегда и в будущем наставит меня на путь истинный, можно сказать, спасёт.

Однажды, как чёрт из табакерки, в мой тайник представился дед и сказал: "Васька, нечего лежать под кустами и мечтать о кренделях небесных! Иди вон смородину собирай и продавай на дороге проезжающим. Ведро – тринадцать рублей. Мне с ведра будешь отдавать двенадцать, рубль – твой». Сначала у меня не было особого желания лазить в жару в колючих кустах и собирать бесконечно мелкую и долгую ягоду: пока наберешь ведро, полжизни пройдет. Но потом приспособился: главное в этом нудном деле – закрыть дно, как только засыпешь дно, процесс шел веселее. Ещё веселее процесс пошёл с появлением в моей детской, но уже буйной на фантазию, голове радостно виляющей хвостом Виты с умными глазами.

Я вставал рано утром и ещё по прохладцу набирал два ведра, на это уходило три-четыре часа, затем бежал на трассу. Основными покупателями были туристы, едущие с озера Иссык-Куль, они брали смородину не торгуясь, да и прицениваться возможности не было, ближайшие мои конкуренты располагались на расстоянии. Я смекнул, что ведро не грех продавать и по четырнадцать, и даже по пятнадцать рублей, из которых два оседало в моём кармане, точно скроенных мамой по «Бурде» штанов. Под конец дня моя денщина составляла четыре-шесть рублей, в зависимости от того, сколько вёдер смородины я набирал.

К концу лета я заработал около ста рублей, ещё пятьдесят подарили родители на день рождения. И самым счастливым, уже осенним днём я бежал, пряча за пазухой дрожащую от дождя Виту, с родословной, умными глазами и хвостом. Тогда я понял, что цель в жизни нужна и важна, только ещё её надо хотеть, цель эту, а с хотением у меня никогда проблем не было.

Деды

Дед Семён, Семён Федотов, это дед по матери. Мама родилась поздним ребёнком у деда с бабой, разница с братом Анатолием пятнадцать лет, а со старшим Иваном все двадцать.

Каждое лето мать привозила меня с моим младшим братом Семёном, естественно, названным в честь деда, в него и пошедшим, на лето в село Кутурга (сейчас Кутургу) Тюпского района Иссык-Кульской области в Киргизии.

Село росло зажиточное, около трёх тысяч дворов, в основном русских, киргизов жило очень мало, что и понятно: Кутургу основали в начале двадцатого века крестьяне-переселенцы из Полтавской губернии, народ работящий и дельный. Жаркий климат с холодными ночами и земля – плодородное черноземье – оказались под стать трудолюбивым полтавцам, растёт, что угодно, палку воткни – зацветёт.

Дом деда на селе стоял первым, сразу после пшеничных полей, на улице Нагорной. Дом дед строил сам, потихоньку, пристройками, оттого он походил на кишку: две большие жилые комнаты, летняя и зимняя кухни, длинный-длинный коридор, уставленный вдоль стен бочками мёда, флягами с самогоном и прочей утварью до самого потолка. Этот коридор нам с Семёном всю жизнь снится: каждый день по наказу деда мы мыли полы в трёх водах, ругались до драк. Семён моет, я за ним с сухой тряпкой иду, а лапы остаются, всё ему непонятно было, что не мог я не топтать.

До последнего дед всё что-то строил: сараи, погреба, клети, амбары; всё засаживал и без того огромный сад и в соток десять огород, с помидорами, капустой, огурцами и картошкой. Позже дед разбил палисадник, засадил его грушами, часть ульев вместе с собакой Стрелкой переселил "на парадную".

Сколько помню деда Семёна, а помню только деда, бабушка умерла раньше, мы с братом её почти не застали, он всегда работал только на себя, занимался пчеловодством и самогоноварением, продавал колхозу яблоки, груши, смородину, картошку, мёд. Как это ему удавалось –  для меня до сих пор загадочно. Во времена, когда большевики активно боролись с кулаками, силой и кровью сгоняли народ в колхозы, дед разживал своё хозяйство и спекулировал на носу у пролетариев.

Властный, суровый, твёрдый, хромал на правую ногу, ходил с костылём, но ходил при этом очень быстро, не убежать. В общем, деду было на внуков похрен, питались мы, чем бог послал, дед особо не мудрствовал на кухне: картошка, макароны, хлеб да мёд, ну и всё, что росло в саду и огороде. Один – единственный день, когда дед был к нам с братом неравнодушен – это суббота, день бани. Он заваривал травы в тазьях и па́рил нас, чёрных, как уголь, почти в кипятке, по очереди окуная в огненное душистое разнотравье. Мы верещали, сопротивлялись, но деду, сухому, жилистому,  как столетний дуб, наши визги и вихляния были лишь жужжанием пчёлы, лёгким ветерком. Вылетали мы из бани красными, злыми, но вновь похожими на детей.

Дед завещал дом свой продать соседу-киргизу, Акимбеку, так и сделали. Сейчас же хочу я этот дом выкупить, чтобы приезжать туда на лето отдыхать и возвращаться,  хоть ненадолго, в детство.

А ещё, по линии отца, жили дед Буго и дед Боев. Деда Буго не помню, он умер; через несколько лет бабушка вышла замуж за Боева, моему отцу на тот момент исполнилось двенадцать. Получается, что дед Боев не родной отец моему отцу, но фамилия осталась на род, дальше все мы пошли Боевы. У деда Боева с бабушкой родилась дочь Татьяна. В будущем стала крупным предпринимателем, в тридцать два года руководила молочным заводом тогда ещё в Алма-Ате, но за какие-то махинации её чуть не посадили. На смену заводу тётка основала сеть продуктовых магазинов и получила второе гражданство в Канаде. Сейчас имеет прибыльный бизнес и живёт на две страны.

Возвращусь к деду Боеву. Дед прошёл всю войну, получил звание морского офицера, служил в Ленинграде и на Балтике. Помню его седым, высоким, статным, со своими принципами и правилами жизни, в основном советскими, но честными, прямыми: хорошо учиться, сделать карьеру, не воровать. Дед Василий очень гордился своими орденами, особенно морским кортиком – символом доблести русского флота, подаренным ему во время войны. Стальной, тонкий – тонкий, в длину сантиметров двадцать пять, с ручкой из слоновой кости с гербом и звездой; ножны имели деревянную вставку, обтянутую чёрной кожей с изображением якоря и корабля.

Позже, когда я подсяду на наркотики, я выкраду у деда Василия все ордена и дорого́й его сердцу кортик, потом одумаюсь, верну, но дед не простит.

Тупые попугаи

1988 год. В нашем спорткомплексе «Медеу» шёл очередной чемпионат мира по конькобежному спорту. Народу, пёстрого, многоголосого, тысячи, как пчёл на пасеке у деда Семёна. Мы с моим закадычным другом Ренатом, набив полные карманы значками с советской символикой, пролезали меж рядов, ища глазами забавных и ярких иностранцев.

«Медеу» – самый высокогорный каток в мире, расположенный в Казахстане, в пятнадцати километрах от Алма-Аты. Уникальность катка заключается в разреженном на высоте воздухе и отличном качестве льда, без примесей и солей. «Медеу» в своё время называли «фабрикой рекордов»: за тридцать три года на катке было установлено сто двадцать шесть мировых рекордов. Почти каждый год проходили чемпионаты по конькобежному спорту, хоккею с мячом, фигурному катанию, спидвею.

Мы тоже с Ренатом били свои рекорды по обмену «Лениных» всех возрастов, серпов, молотов, пятиконечных звёзд, колосьев пшеницы в алых знамёнах на настоящий крутяк – клёвые, яркие наклейки. Про себя мы называли иностранцев «тупыми попугаями», потому что они отдавали за всякую нашу «херню» офигенских Тома и Джерри, масло «Кастрол» и совсем легендарных «Мицубиси». На выходе нас почти всегда ловила милиция и несолоно хлебавши отпускала, нам лет-то было десять или одиннадцать, а вот родителям доставалось: пару раз отца вызывали в КГБ. На этом моё спекулятивное детство закончилось, закончилось детство, но никак не спекуляции.

Отец

Отец мой, Сергей Боев, чистый украинец, родился в 1952 году в Херсонской области, под Одессой. Высокий, подтянутый, сероглазый красавчик с густыми вьющимися волосами молниеносно покорил сердце красотки – мамы, поженились на второй месяц знакомства. Спокойный, уравновешенный, добрый, с золотыми руками «от лампочки до унитаза», парень-рубаха. Мать говорила, что я весь в отца, соглашусь, мы, и правда, очень похожи, за решительным исключением домовитых рук. Батю помню лёгким, юморным, со своими приколами и шуточками, мы с братом тянулись к нему и искренно любили в детстве.

Отца тоже воспитывали в духе советского времени: хорошо, сынок, учись, делай карьеру, однако, отец, не знаю, на счастье или на беду, взял больше от оборотистой бабушки, чем от отчима, деда Василия Боева. Отца по блату отправили служить в Германию, а потом за хорошие рекомендации зачислили в институт международных отношений. Но недолго пела песня карьеры международника, с третьего курса батю с треском выгнали за торговые связи с иностранцами, пришлось вернуться в Алма-Ату, добровольно-принудительно закончить энергетический институт. Но и здесь не пропал – устроился энергетиком на ликероводочное предприятие, объединявшее в себе винные заводы, коньячный, пивной, завод по производству шампанского, Кока-колы и лимонада. Голова у отца работала хорошо, помимо достойной зарплаты, бате удавалось и государственные деньги превращать в свои личные, конечно, не в таких масштабах,  как наши чиновники-миллиардеры, но всё же хлеб с маслом, джинсы-варёнки, рычащий аки «Мустанг» «Запорожец», трёхкомнатная квартира в центре и два «Чёрных моря» в году у нас были.

Когда мне было двенадцать лет, а Семёну девять, отец ушёл из семьи. Ушёл с одним чемоданом к своей секретарше, некрасивой грубой женщине, к тому же и старше отца на десять лет. Мать говорила тогда: «Ушёл к старухе, – и добавляла, вздохнув, – чем-то она его приладила». Брат Семён оценивает развод иначе, говорит, как сейчас модно, у них были разные интересы. Отец – весельчак, балагур, душа компании, любитель покутить, а мать – серьёзная, такая «коробочка», всё в дом, всё в дело.

Я не могу утверждать «приладила» эта дама отца или, правда, не сошлись характерами; через несколько лет отец сильно растолстел, обрюзг, пристрастился к алкоголю и скончался от цирроза печени в сорок два года.

Футбол

Запах кожаного футбольного мяча из моей головы не выбить уже ничем. Этот запах кожи, резины, пота, тестостерона, боли и желания со мной до сих пор.

Я играл за сборную в команде «Спутник» и за восемь лет активной и успешной футбольной карьеры объездил с турнирами весь Казахстан и почти всю Россию.

А началось всё с частых болезней: то грипп, то ангина, то гланды, которые в итоге вырезали, в довесок раздирающая, чесучая кожная экзема. Помню, мать нещадно мазала болячки дегтярной мазью,  я так орал, мне так было больно, что в один из сеансов чудо-лечения даже описался. На этом мокром месте родители решили отдать меня, непутёвого, в спорт. Ва-банк так ва-банк! Чем я только не занимался, в какие только кружки и секции не ходил – лёгкая атлетика, хоккей с мячом, хоккей с шайбой, плавание, волейбол, карате, футбол.

В лучшей команде Алма-Аты играя правого полузащитника, я посмотрел много разных городов, и в этом рождалась своя романтика. Тебе двенадцать-тринадцать лет, ты один, без родителей, едешь куда-то далеко, живёшь в гостинице, ты несвободен, но самостоятелен, ты сам отвечаешь за себя, без оглядки на кого-либо, ну разве только на тренера. С наших выездных соревнований я вошёл во вкус свободы, независимости, ответственности за себя, за свои слова и поступки. Футбол выработал во мне стойкость к болезням, выносливость, научил утверждению своих целей и их реализации, трудолюбию; стоило мне пару недель расслабиться, филонить и пропускать тренировки, всё сразу же сказывалось на результатах и грозило исключением из сборной. Я понял, если хочешь вкусной рыбки, будь добр поднапрячься. Футбол, как и любой спорт, предельно ясно формирует, да чего уж, лепит прямо в лоб – цель, дисциплина, труд – главные критерии успеха.

Но с профессиональной футбольной карьерой пришлось закончить из-за несчастного случая, причиной которого явилась глупая детская шалость. Играли с пацанами во дворе в «бомбочки» и «салюты»: для максимального эффекта реальности, зрелищности (девочки же рядом) обычную газету пропитывали селитрой, давали высохнуть, после этого газета горела, как бикфордов шнур, яростно и быстро пожираемая пламенем. В одно из «представлений» мне в карман джинсов, напичканный проселитренной газетой, попала искра, в один миг я загорелся столбом в самом интимном месте. Вытащить пылающую газету из узких карманов обтягивающих джинсов не смог, на рефлексах носился по двору, подгоняя пламя гореть ещё сильнее. О том, что надо скорее снимать джинсы, я подумал, но во дворе же были девочки, и оказаться перед ними в неглиже представлялось для меня страшнее, чем сгореть. Слабоумие и отвага. Недавно услышал историю одной дамы, которую сбила машина. Боженька послал ей помощь – замедлил время полёта удара, чтобы она успела собраться, сконцентрироваться при приземлении, а дама вместо того, чтобы группироваться, летела и думала о том, в каком она сейчас белье, красивое ли оно, верно ли подобраны лиф и трусики, успокоившись, что с бельём всё в порядке, дама грохнулась всеми телесами, получив вывих позвонков, перелом шейки бедра и открытый перелом руки. Наверное, мы бы с ней подружились. Два дурака пара.

С ожогами третьей и четвёртой степени я оказался в больнице, где провёл всего три дня. Узнав о готовящейся операции по пересадке кожи, я очень испугался и сбежал прямо в больничной пижаме. Страх перед операцией настолько затмил моё сознание, что мне было абсолютно наплевать на пассажиров автобуса, недоумённо смотрящих на меня, подростка, едущего в одной пижаме, учитывая ещё и довольно прохладную ноябрьскую погоду. Дома разревелся белугой, чем разжалобил мамино сердце, и она оставила меня на домашнем лечении. Несмотря на дорогое немецкое лекарство, заживление шло очень долго, больше трёх месяцев. В конце концов, ожог затянулся, оставив на всю жизнь тёмно-фиолетовый след и рубцы в промежности и на правой ноге.

Мораль истории такова: если стоит вопрос о здоровье и жизни твоей или жизни других, никогда не надо думать о том, что прилично-неприлично, о том, что подумают другие. Всё пыль. Жизнь одна.

Мороженое

Однажды я нашёл родительскую заначку, в восьмидесятые было принято таить деньги в постельном белье или в жестяных банках из-под сыпучих продуктов, видимо, располагаясь в подобных местах, деньги грели и тело, и душу. Обрадовавшись увесистой пачке, как своей, я побежал к другу Ержану хвастаться находкой. Ержан, старше меня, опытнее, и уже освоив азы математики, предложил эти деньги разделись по-честному. Себе взял несколько купюр по десять и двадцать пять рублей, а мне отдал гораздо больше, но по рублю. Помню, как я осчастливленный и находкой, и справедливым другом бежал в ларёк за честно заработанным мороженым. Пропажа вскоре открылась. Родители Ержана вернули деньги, а я получил хороших пистонов и за кражу, и за друга, и за мороженое.

Кстати, у Ержана всё хорошо, он замечательно считает и поныне, построил бизнес, эмигрировал с семьёй в Германию.

Из этого детского проступка я сделал серьёзный жизненный вывод: если ты не считаешь свои деньги, их будет считать кто-то другой и далеко не в твою пользу.

Мама

Мама, Федотова Любовь Семёновна, родилась в селе Кутурга 22 февраля 1952 года.

Сколько себя помню, мама всегда для меня представлялась очень красивой: стройная, с пышными волосами, длинными ресницами и (модными в то время) безукоризненными стрелками, все говорили, что мама очень похожа на американскую актрису Джейн Фонду. Сильная, бесстрашная, волевая, а порой мягкая, ласковая. Мать многое взяла от отца, деда Семёна, но что-то досталось и от тихой бабушки. Мы с братом одновременно боялись мать и нет, понимая, где пронесёт, а где получим по шапке.

Мама очень вкусно готовила, вот как не выбить из меня запах футбольного мяча, так ничем не вывести из сосущей памяти детства аромат маминых мантов и нежнейшего ханума (рулета) из тыквы. Мама раскатывала тонкое тесто и всегда, даже когда были трудные времена, клала много мяса в начинку; обжигающий сок тёк по рукам, мы его слизывали аж от локтей, боясь упустить драгоценные капли.

Окончив техникум лёгкой промышленности и получив специальность швеи, мама устроилась работать в ателье – обшивала всех. Конечно, мы форсили. Форсили мы не только благодаря маминым рукам и «Бурде», в восьмидесятые в Киргизию по распределению ввозился импорт и в силу обстоятельств (скорее всего, национального менталитета) не был востребован местным населением, оседал в захолустных магазинчиках, куда мы периодически совершали семейные рейды.

В ателье мама долго не задержалась, бо́льшую часть своей активной трудовой жизни она отдала гостинице «Алма-Ата», в должности старшего администратора.

А в 1982 году в Алма-Ате построили огромный банный комплекс «Арасан», маму пригласили главным кассиром по люксам. «Арасан» впечатлял объёмами и фундаментальностью, шикарными мраморными интерьерами, множеством различных бань, водолечебницей, рестораном и своим специализированным бутиком; я ходил по комплексу, будто по музею, разинув рот и боясь чего-либо коснуться, особенно величественных вазонов с меня ростом, не дай бог, разобью. Место оказалось лакомым, мама зарабатывала хорошие деньги и обрастала нужными связями, что помогало ей содержать нас с братом, а впоследствии заняться своим бизнесом.

С уходом отца к «старухе» мама осела: похудела, стала нервной, раздражительной, говорила с надрывом, на повышенных тонах. Отец исправно платил алименты, но мать всё равно злилась на него, была всегда недовольна, часто просила на нас денег. Отношения между родителями натянулись, что и понятно, в семье мама была хозяйкой, аккумулируя в себе и власть, и деньги, держала батю в рукавицах, ограничивая его и в пристрастии к бутылке.

Но беда не приходит одна, и, разведясь с отцом, мама купила дачу. Если вам грезится милый домик, утопающий в зелени у реки, вы глубоко ошибаетесь. Чтобы в полной мере ощутить всю боль и всё горе одиночества, ответственности, безденежья, физического и морального истощения, мать купила дачу в горах. Но и это ещё не всё, это лишь одна из ступеней мазохизма советской женщины. До дачи нужно было доехать, и каждые выходные мы проделывали следующий путь: из Алма-Аты два часа тряслись на рейсовом автобусе до села Каменка, дальше полтора километра пешком до горного «бусика», причём «бусик» был крайне непунктуален, спесив и взбалмошен, довозил нас, неимоверно тряся, только до дачного посёлка, затем, ворча, возвращался, а мы ещё проходили две горы, и вот на третьей высилась наша дача. Но и это не всё. Земли на даче не было, что логично, дача же в горах, и маме пришлось осваивать одно из древнейших ремёсел – террасное земледелие. В непробиваемой каменистой породе мы копали трёхметровые гряды, сооружали стенки от размыва, клали грунтовку, засыпа́ли землёй, короче, отдыхали – выходные же. Когда поспевал урожай, весь обратный путь мы ехали, а по большей части шли гружёные. Мама уставала смертно, доползала до квартиры и падала.

Замуж мама так и не вышла, хотя до последнего сохраняла женскую привлекательность. Во времена торговли на рынке  встречалась с казахом Береном, высоким и статным, он ей помогал с товаром, закупкой, продажей, давая дельные советы по ассортименту и ценам, дальше пути их разошлись.

Мама называла меня Вася, Василёк.

Кольца

Постепенно съезжая к обочине, возле нас остановились битые тёмно-зелёные «Жигули». Хаким уверенно открыл дверцу и сел на переднее сиденье, я пристроился сзади.

– Ребята, куда едем?

–

Да, мы по делу, – глухо начал Ренат. – Мамка умирает, лекарства нужны… Вот кольцо её продаём… за двадцать пять всего… Возьмёте?

Водитель насупился, топорща густые жёсткие усы щёткой, того и гляди, сейчас проткнёт ими.

– Украли, небось? А? Украли?

– Дядь, дядь, ты чего? – подключился я. – Крест святой, мамка больная, деньги очень нужны, очень! Нас ещё трое, всем кушать надо! Нужда припекла, вот и продаём последнее!

Хаким раскрыл кулак, предлагая мужику поближе рассмотреть украшение. Водитель нехотя взял кольцо и начал медленно крутить золото в толстых грубых пальцах с грязными ногтями. Кольцо светилось и играло, с внутренней стороны виднелась проба "585".

– Что-то оно у вас уж слишком светлое и блестящее, если мать носила, должно потемнеть, – хрипел водитель.

– Так, мамка почти и не носила, – вновь подхватил я, более подвешенный на язык, чем Ренат. – Батя пил, она прятала всё время кольцо-то, чтобы не выкрал, да не пропил, а то всё уже из дома вынес.

– Батя не выкрал, так вы украли, – резко огрызнулся мужик, вернув кольцо Хакиму.

– Пятнадцать рублей, – выдавил Ренат. – Деньги нужны.

Мужик крякнул, окинул нас презрительным взглядом и полез за кошельком.

Всю жизнь просидевший, нет, не дома, и не на печи, а в местах не столь отдалённых, отец Николай, отчим Хакима, в редкие и, как правило, кратковременные вылазки на свободу зарождал в нас  «бизнес менов». В одну из таких вылазок дядя Коля научил пасынка делать поддельные золотые кольца. Начало девяностых знаменуется бумом на золото, слоган «дорого-богато» кричал из каждого утюга и даже из окна, в котором ели макароны без масла. Золотые цепи, браслеты, кольца скупались в невероятных объёмах и вывешивались все сразу напоказ, подобие индийскому шрингару. Ну и нам удалось сорвать свою вишенку на торте этого металлизированного безрассудства.

Итак, этап первый – изготовление кольца. Хаким (ему к тому времени исполнилось шестнадцать) специально устроился на завод, обучился токарному мастерству, шлифовке, обточке, и тайком с завода носил слитки из бериллиевой бронзы, недостающий объём мы покупали на предприятиях. Дома кустарным способом ещё дошлифовывали, дообтачивали колечки, ставили пробу, а затем помещали на несколько дней в уксус, чтобы бронза не окислилась и приобрела более благородный, золотистый цвет.

Этап второй – сбыт продукции. Мы выходили на дорогу, голосуя, останавливали проезжающие автомобили, в основном тормозили таксисты или частники, принимая нас за клиентов. На практике ситуация была противоположно иная, клиентами были они. Мы предлагали взять кольцо по дешевке, за двадцать-двадцать пять рублей (действительная стоимость золотого кольца на рынке составляла около трехсот), а потом и вовсе скидывали до пятнадцати, жалуясь на трудную судьбинушку, на голодных сестрёнок и братиков, на мать, умирающую от рака. Уверяли, кольцо самое что ни на есть золотое: «…и если хотите, проверьте (ход конём) – плесните на кольцо кислотой из аккумулятора!». Нашему доморощенному произведению ничего не грозило, пролежав в уксусе, оно шесть-семь часов было устойчиво к окислению.

«Золотым» промыслом мы занимались где-то год или даже полтора, за вечер продавая одно-два кольца и зарабатывая от пятнадцати до тридцати рублей. Что могу сказать – жили на широкую ногу.

Brotherly love

Дома не сидели. Весь день на улице, во дворах;  возвращались с сумерками, как те шабановы коровы. Но сытые, опрятные, мать за нами следила. Мослы, плитки, липки, шахматы, казаки-разбойники, чай-чай-выручай, теннис, футбол, города, командное сало, набивай, а как стали постарше, начались подвалы, крыши, в садиках зависали. Дали мне кличку в то время Васька-кот, так она и сейчас за мной, дети, а зрили в корень. А ещё в кружке собаководства я вел «мамину школу» для трёх – четырёхмесячных щенков: «сидеть-лежать-голос-дай лапу» и прочие премудрости, собак любил (несмотря на то, что Кот) да и собаки ко мне тянулись, ладилось у нас.

Когда Семёна привезли из роддома, помню, хотел каждый раз палец ему в рот засунуть, мать отгоняла с тряпкой.

Брат рос гораздо близким маме, до четырёх лет сосал грудь и спал вместе с мамой, за что прозвался «маменькиным сосунком» почти до совершеннолетия. К сорока же годам «маменькин сосунок» вызрел в делового, прагматичного, умеющего видеть потоки, открывать возможности, строить бизнес мужчину, надежного мужа, отца четырёх детей.

С братом дружны не были, скорее наоборот. Разница три года в подростковый период существенна: у него была своя компания, у меня своя. Пересекались лишь в командных играх и в моём увлечении собаками. Да и сказать честно, я рос мечтательным, «рассеянным с улицы Бассейной», неряхой, а Семён дотошным, требовательным, педантичным. В детстве мне ещё удавалось им манипулировать (что вовсе не красит старшего брата): научил его играть в карты и всегда обжуливал, в наказание за проигрыш Сеня мыл посуду, убирал квартиру, выносил мусор – неповиновение каралось «сушняками». Дразнил брата постоянно, отнимал деньги, Семён жаловался на меня «старшакам» – просил, чтобы побили. Повзрослев, брат уже мне не доверял, везде видел обман и подвох, а когда я начал «травиться» (слово мамы с Семёном), так вообще – жопа.

Вцепившись в жёсткую гриву, я еле держал упрямого ишака, в то время как Семён в который раз безуспешно пытался вскарабкаться на спину верного извозчика деда Закара.

– Сеня, ты ногу выше закидывай! Чо как тюфя! И руками сразу за шею!

– Ага! Он же мотается и боком меня бьёт! Сам залезь! – чуть не плача, гундосил брат весь потный от напряжения.

– Ты же первый хотел кататься! Давай, тогда я первый!

– Не-е-ет! Я первый!– на ультразвуке завизжал Семён.

– Так, меняем тактику. Я держу его за голову крепко, а ты сзади тогда разбегайся и запрыгивай! Только быстрее, хватайся за хвост!

Я вновь вцепился в гриву, ощущая горячее дыхание и склизкий нос животного.

– Сеня, давай! Пошёл!

Брат побежал, целясь на невозмутимый зад ишака, и в уверенном прыжке был сбит не менее уверенным ударом копыта в голову. Тишина. Лужа крови. Выволочка от деда Семёна и деда Закара.

Но через несколько лет Семён, можно сказать, отыгрался.

Как-то я пришёл домой с тренировки по карате, на которой мы отрабатывали технику защиты. И всё так чётко и здорово у меня получалось, удалось даже сдержать удар тренера. В голове роились блоки: Дзеданы, Чуданы, Геданы, и я, как всегда, мыслил себя то героем-спасателем, то мастером чёрного пояса, то (это было очень дерзко) обладателем звания кёси в пятнадцать лет.

– Семён! – позвал я брата с порога. – Бери нож и нападай на меня! Я сейчас все твои атаки отобью!

Брат, оторвавшись от пюре с сосисками, взглянул с недоверием, решив, что ему почудилось.

– Давай, давай! Бери нож и нападай! Никуда не денется твоя сосиска! – настаивал я, эдакий герой «Мортал Комбат».

Семён посмотрел на громыхающую кастрюлями маму, вышел из-за стола, достал нож из столешницы и, не веря своему счастью, уточнил:

– Чо, прям напада́ть взаправду? Как есть?

– Да! Со всей силы коли меня! Я любой удар отобью!

Брат разогнался и, сверкнув льдинками голубых глаз (почти как Саб-Зиро), в уверенном прыжке уверенным ударом вонзил нож мне в плечо.

Лужа крови. Истерика мамы. Brotherly love.

Содом и Гоморра

Тринадцать лет в мальчишеской голове  – возраст взросления, алкоголя, первого секса. Вкусностями из холодильника, которые мы с друзьями и так сжирали, пока мама работала, уже никого не удивишь. А я решил-таки  «удивить», отметить по-взрослому. Раздобыл видик и несколько кассет с порнухой. Алкоголь и анаша проблемой не были, с десяти – одиннадцати лет все уже курили, это считалось ерундой, баловством. А вот видик и порнуха – в диковинку. О том, что я раздобыл сии раритеты прослышала вся округа, и вместо десяти приглашённых припёрлось человек сорок. Мамы дома, понятное дело, не было, она дежурила в «Арасане».

Алкоголь, анаша, порно. За пару часов действо в нашей квартире превратилось в экранизацию «Содома и Гоморры» или «Калигулы», только маленький Семён бегал и истошно кричал:

– Уходите! Уходите все! Что вы делаете! Что вы делаете! Я маму позову! Уходите-е-е-е-е!

Разгорячённый алкоголем и перчёным видео, я стал приставать к единственной свободной девчонке, на своё несчастье попавшей к нам в бедлам.

Если у большинства пацанов страны первый секс был в лагере со старшей, опытной (естественно, ей же уже шестнадцать) пионервожатой, то у меня с самой некрасивой и самой толстой девятиклассницей. И не в лагере под пение цикад и мерцание звёзд, а в сыром, душном подвале пятиэтажки под ор котов и мат пацанов на лавке. Подвал нашего дома (в котором я позже буду хранить мешки с коноплёй) многих лишал девственности и даже предоставлял некий гостиничный сервис: на грязном цементе валялись рваные матрасы, подушка, одеяло.

Плесень, кошачья моча, пот и сперма, стекающие по жировым складкам девочки, били в нос резким амбре. Слыша голоса пацанов возле дома, я боялся с ней выйти, боялся, что засмеют, мне было стыдно за секс с толстухой.

Не выходил сам, но и женщину свою не пускал (любовь она такая).  Просидели мы там около шести часов.  Я на всю жизнь запомнил этот секс, запах тела и подвала и, несмотря на всю свою сексуальную прыть, больше не брал полных женщин в сексуальные партнёрши.

Запах вороватой надежды

Когда начался развал страны, названный почему-то перестройкой, предприятия, фабрики, заводы встали, потекла голодная и отчаянно злая безработица. Раскардаш, измена нравственным ценностям, желание «хлопнуть, кинуть, втюхать, бабок, халявы». Жизнь, мягко сказать, усложнилась. И маме ничего не оставалось, как заняться бизнесом, а именно, торговлей вещами из-за границы.

«…В воздухе был разлит запах вороватой надежды… Все вокруг что-то продавали или куда-то зазывали, чтобы продать право на продажу того, что сами продать не могли… Недавно соседка с девятого этажа, в прошлом балерина Большого театра, предлагала купить у неё полтора километра телефонного кабеля, лежавшего на заводском складе где-то под Пермью». (Леонид Юзефович «Журавли и карлики»)

До китайской границы было всего восемьдесят километров, и моя мама (вначале при поддержке Берена) стала возить вещи для перепродажи на рынке в Алма-Ате. Торговая жилка, несомненно, у матери вилась, она скупала джинсы – комбинезоны, джинсы варёнки, пуховики, кроссовки, накручивая по триста – пятьсот процентов маржи, – всё разлеталось горячими пирожками. Освоившись и поднаторев, мать стала летать за товаром в Иран и Турцию. Два – три дня закупалась, а по возвращении с утра до ночи пропадала на рынке. Мы были предоставлены сами себе, но не заброшены: одеты, накормлены, в общем, как все дети в то время. Вскоре мы с братом присоединились к маминому делу, разжигая в крови Буго-Боевых дух предпринимательства, желание создавать что-то новое, воплощать идеи, окружать себя командой, быть центробежной силой процессов, – пишу я сейчас, – а тогда, чтобы не сдохнуть с голоду и обеспечить себе мало-мальски сносную жизнь.

Махинация «Права»

Ещё одним ноу-хау сидевшем не на печи дяди Коли числились вре́менные водительские талоны. В конце восьмидесятых при изъятии у провинившегося водителя прав инспектор давал временный талон. Водитель ездил с этим талоном какое-то время, пока не уплачивал штраф и не забирал свои права обратно.

Что мы с Хакимом делали по учению отца Николая – мы копировали эти талоны на «ксероксе» и продавали желающим. Если водитель нарушал правила и был пойман, он давал инспектору не свои права, а поддельный талон. Инспектор ставил на нём «дырку» (наподобие штампика в «Макдаке»), три «дырки» и водитель лишался права вождения. Горе-водители поддельные талоны с двумя дырками выбрасывали и покупали новые. В то время в ГАИ централизованного учёта наказаний и штрафов не было, и учение дяди Коли имело оглушительный успех. Мы продавали пять – шесть талонов в день по десять – пятнадцать рублей за штуку, зарабатывая в сумме пятьдесят – семьдесят рублей. Как и с кольцами – это были шальные лёгкие деньги. Мы, пятнадцатилетние подростки, стали чудить: раскатывать сутками на такси, причём машина ждала нас и ночью, когда мы спали, сорить деньгами в ресторанах, форсить перед девушками. Сто́ящих желаний и целей не было, в голове веселились друзья, звенели бутылки, летели в воздух разменянные купюры. Образ жизни, который мы вели, напрочь стирал ценность честного дельного труда, обнулял значимость любого образования, пренебрежительно и свысока смотрел на «идиотов сверстников», «чошников – отличников», постепенно, будто по пазлам, складывал иллюзию полной безнаказанности, почти бессмертности, иллюзию вечного богатства, иллюзию королей жизни.

А что же дальше? – вторю раскрученному рекламному слогану популярного банка. – Дальше – больше.

Мал золотник, да дорог

Если термометр в тени показывает тридцать шесть, можно смело прибавлять пять-семь градусов – получим температуру на солнце. Сорок один.

Я в узком ряду городского рынка, протискиваясь змеёй между покупателями, гремлю тележкой с холодным лимонадом.

– Лимонад! Холодный лимонад! Кому лимонад! – кричу я, хотя продавцы и без криков меня видят и еле заметным движением руки подзывают к прилавку.

– Вася, вози ещё чай, ну невозможно! От сладкой воды ещё пить хочется! – плачется щекастая Светлана, мокрая от жары и усердия слить как можно больше турецких халатов.

Я закупал лимонад по девяносто копеек за бутылку, а продавал по два рубля, навар – сто десять процентов. Думаете, так бедный мальчишка зарабатывал себе на хлеб? Возможно, расстрою, но «тарахтя лимонадиком» – я зарабатывал больше трёх наших палаток с обувью и шмотьем. Картина абсурдна, но в жизни реальна до костей.

Прошлым летом я стоял за прилавком и также как все торгаши плавился от жары и жажды. За водой нужно было идти, через толпу, на другую часть базара, «точку» надо было закрывать или просить соседку присмотреть. Я терял время, терял продажи, а иногда и вовсе терял товар – его крали, видя, что продавец отошёл. Оценивая ситуацию, мне в голову не раз приходила, нет, влетала с ноги мысль – начать развозить лимонад. Чутьём понимал, что дело стоящее, но долго не мог решиться. Мешала гордость – как я, такой большой барыга, респектабельный мен, буду развозить бутылки подобно извозчику или несчастному рикше. Но жажда наживы победила гордость и ложные предрассудки.

Резюмируем.

Первое. Гордость бизнесу плохая подруга. Высока, красива, дорого одета, но, как говорил наш бизнес – гуру отец Николай, «толком не пожрать и не пёрнуть».

Второе. Людские пересуды – пепел сгоревших газеты и джинсов у меня между ног и да, еще пыль.

Третье, учись видеть мелкое, незначительное, на первый взгляд.

Мал золотник, да дорог.

Дачный рояль

В начале девяностых в российских магазинах появились бутылки с красочными этикетками Royal. Этот напиток стал настоящим хитом того времени (дай бог здоровьечка Голландии): неизбалованные, но предприимчивые российские граждане разбавляли сравнительно недорогой и очень крепкий (96%) спирт, получая на выходе пять бутылок водки. Пролетариев тянуло к «королевскому», полки магазинов опустошались мгновенно, несмотря на то, что «Рояль» лицензировался техническим спиртом, предназначенным для протирки оптических приборов и розжига каминов. А где наша не пропадала? Массовые отравления «Роялем» заставили правительство принять меры, в 1994 году въезд любимому «королю» запретили. А я таки успел ворваться в эту алкогольную эйфорию, нацепить на себя красно-белую этикетку, хайпануть, как сказала бы сейчас моя дочь.

Шайка-лейка выросла, нам было по семнадцать-восемнадцать лет, кольца, талоны, торговля шмотьём у мамы под юбкой стали неинтересны, хотелось серьёзного дела, больших денег.

Я и несколько моих друзей, включая неизменного Хакима, занялись подпольным изготовлением спирта Royal. Уже не по учению дяди Коли, дядя Коля такими масштабами не мыслил, а по учению армянского барона Пабло Варданяна, если серьёзно, двух братьев, Гагика и Ваче. Сначала я устроился к армянам простым рабочим: закручивал аппаратом крышки, клеил этикетки, а спустя несколько месяцев, освоив технологию производства, собрал команду и стал гнать спирт сам. Ну как гнать? По сути, спирт мы не гнали (слава богу, на это ума хватило). А делали мы вот что. Забегу вперёд и без ложной скромности скажу, что я в этом деле был и организатором, и катализатором, и парламентёром. Все процессы держались на мне, работа шла чётко и слаженно.

Производственным цехом служила дача, снятая нами для работы и жизни. Моими договорными победами пестрели в коробках «рояловские» этикетки, золотились в ящиках пробки, а закупка спирта у ликероводочного завода, сначала канистрами, а затем и цистернами – достижение Славона (ныне уважаемый человек). Первое время наша «компания» покупала бутылки у стеклотары, но они не были достаточно стерильны и часто браковались магазинами, и мы стали использовать бутылки из-под минеральной воды, воду сливали, а бутылки наполняли спиртом. Шайка-леечное кустарное производство, начавшееся с двух ящиков спирта, выросло во вполне себе мини-завод с конвейерными аппаратами по розливу и закупорки и пятьюдесятью ящиками за ночь. Дачный «Рояльчик» шёл на ура, так как стоил дешевле, да и качество «дачного» спирта ничем не уступало голландскому. Если перевести нашу прибыль на ценности, то за две ночи мы зарабатывали на автомобиль «ВАЗ» шестой модели. Деньги сыпались как из рога изобилия, в те времена это были действительно огромные суммы.

Раскатывались на такси, гуляли в кабаках. Любили бар «Подвиг» на улице 28 Панфиловцев и двухэтажный ресторан «Поплавок», в красивейшем месте города, на озере в парке Горького. Щедрые завсегдатаи, ели шашлыки, пили дорогие коньяки, средний чек составлял двадцать пять-тридцать рублей плюс чаевые, ну и рублей пять-шесть на шампанское девчонкам.

Кстати, о девочках. Для сексуальных утех мы вызывали лучших проституток Алма-Аты: Королеву минета и ШахереЗаду. Та, что Королева – вылитая Скарлетт Йохансон, милая блондинка с пухлыми губами, ну а Шахерезада – Ким Кардашьян, почти, но попа как у Ким точно. Для нас девочки были всегда свободны: травы сколько хочешь, часы никто не считал, платили сразу за ночь.

А дальше – больше.

Чем больше мы зарабатывали, тем больше мы тратили. Из доступных развлечений всё приелось, хотелось чего-то новенького. Чем-то новеньким не стало расширение производства, образование, приобретение недвижимости или новое дело.

Новеньким стал опиум или «хан», как называли его в Алма-Ате.

Работа начала стопориться, деньги таяли как майский снег, не хватало то на одно, то на другое, и наглости нашей не было границ. «Рояль» всё слабел и слабел, всё разводился и разводился. В конце концов, дошли до того, что загрузили машину не спиртом, а водой, и с вырученным баблом за «воду» поехали отрываться на Иссык-Куль. Спустя месяц дошли слухи, что нас ищут. Искали дунгане, в территориальном понимании казахстанские цыгане. По большей части дунгане занимались наркотой, но и «крышевать» не брезговали. Обманутый магазин «заказал» выбить потерянные деньги: мы скрывались, несколько раз дунгане приезжали домой, говорили с матерью. К нашему великому счастью, ей-ей матч-пойнт, преследователи поубивались в разборке с другой бандой, и им уже стало не до нас.

С производством «Рояля» было покончено. Мы завязли на тяжёлых наркотиках. Из восьми человек компании «дачного Рояля» живы только я и Славон.

Дальше – больше.

На раёне

Понимая, что дальнейшие годы моей жизни будут связаны с наркотиками, возможно, вы спросите: «А куда же смотрели родители? Как могли такое допустить? Как парень, увлечённый спортом, с предпринимательской жилкой, с думающей головой и подвешенным языком мог упасть на самое дно?». Я бы сказал в преисподнюю.

Объясню.

Начнём с отца.

С уходом из семьи отец никакого участия в судьбах моей и брата не принимал, он вычеркнул нас из жизни, как ластиком стёр, будто и не было двенадцати лет, прожитых вместе. Сейчас, став отцом, я не понимаю, как это возможно, то ли, правда, его  «старуха» приворожила, то ли натура такая амёбная, слабая, не знаю. Видел я батю лишь несколько раз: когда приходил к нему на работу за деньгами, и однажды рано утром: отец брёл, прихрамывая, уже под хмельком, звеня пивом в авоське. Последняя встреча состоялась по требованию матери – отец пытался прочесть мне мораль о вреде наркотиков – я развернулся и ушёл.

Мама работала с утра до ночи, сначала в гостинице, потом в «Арасане», затем на рынке. Да, мы были хорошо одеты, завтрак, обед и ужин в холодильнике, но дома проводили лишь двадцать процентов времени, а восемьдесят – на улице.

Улица была нашей жизнью. К тому же у меня рано появились деньги, и уже с четырнадцати лет я снимал квартиры на несколько дней, а то и месяцев для секса, гулянок и «дымка», матери врал, что живу у друга.

«Дух пацанов» правил в девяностые годы на улицах. В Алма-Ате «рулили» несколько «банд», постоянно дерущихся между собой за власть на «раёне». Мы, пацаны, жили «по понятиям». По тем понятиям, которые диктовала улица и старшие товарищи. А что они диктовали? Их выборная политика провозглашала: деньги, гулянки, секс, анашу, выездки в Чую на планы (Чуйскую долину на плантации конопли). Чтобы стать «своим», «зачётным пацанчиком», заслужить «авторитет», законы нужно соблюдать и быть «острым Маратом», «другом народа».

Постепенно «улица» вживается в окружающий тебя мир, заменяя собой все локации, а главное, систему ценностей, пальцуя, что «круто» и «клёво», а что «отстой» и «жесть».

Если не воспитываешь ты, воспитывают за тебя. К этому мне нечего добавить.

А мама.

Мама не думала о плохом, она в меня верила. Когда приносил деньги пачками, говорила: «Не трать, сынок, копи». Но я не слышал и дерзил в ответ: «Мам, не волнуйся! У тебя же сын-гений! Деньги будут всегда!»

И мама верила.

Часть 2. Чёртово колесо

Пролог

Самое большое и роковое заблуждение начинающих пробовать наркотики – уверенность в возможности бросить в любое время. Если бы буквами можно было прокричать «НЕТ!», я бы орал это кровавое «НЕТ» на всех страницах. Укололся раз, два, три – всё! Ты – раб! Чудо, если тебя вытащат родители, друзья, психологи, но, как правило, окружение узнает о зависимости спустя несколько месяцев, тебя наркотик уже сосёт, ты плотно окутан его слизкой, вонючей, сифачной паутиной, и с каждым днём кокон становится всё толще, воздуха в нём всё меньше, наркотик жрёт твой мозг и твою энергию, у тебя нет ни желания, ни сил, ты – мешок с костями. Ты, сука, зомби. Причём опасный. В своём зомбачном доживании ты загоняешь в могилу родителей, рушишь семью, а можешь и убить любого проходящего мимо лавочки в парке, где ты притаился… за сто рублей, лишь бы хватило на дозу.

Чуя

Точно никому не известно, каким ветром в бескрайнюю Чуйскую долину «занесло» семена конопли. Одни говорят, что в XVIII веке туркестанский губернатор Колпаковский привёз семечки из Индии, посеяв дивные кусты с целью защиты от песков. По другим источникам Чуйская долина была намеренно засеяна коноплёй в советские годы с промышленной задачей: создания предприятий по изготовлению недорого сырья для текстильной, пищевой отраслей. Задумка была удобная и по географическим, и по демографическим параметрам: долина находится в районе среднего течения реки Чу, между Киргизским Ала Тоо и Чу-Илийскими горами, в восточной части – по реке Аспара, что делало возможным транспортное сообщение и наличие рабочих рук.

Есть ещё и третье мнение: мол, конопля росла в долине всегда, чуть не со времён мироздания. Эта тектоническая впадина длиной 250 километров и шириной от 10 до 100 километров на высоте до 1300 метров над уровнем моря – место мистическое и энергетическое, где можно увидеть НЛО, духов и услышать «песнь земли», припав ухом к земле. Насчёт духов и неопознанных объектов не знаю, но хиппи со всего СССР в «Чую» тянулись, как мыши на сыр, и даже устраивали в Казахстане ганджа-туры, разумеется, сырные.

Плантации конопли в нашей среде назывались «планы», и каждый уважающий себя пацан обязательно должен был на них побывать. А путь из Алма-Аты в «Чую» неблизкий. Сначала триста километров на поезде, а потом около пяти часов на автобусе. Выезжая на «планы», мы очень рисковали и всегда надеялись, что «пронесёт». Плантации охранялись милицией (на лошадях и мотоциклах), но Чуйская долина простиралась на десятки километров, стражи полей и по совместительству закона просто физически не могли охватить такую огромную территорию.

Для пятнадцатилетнего пацана иметь «в загашнике» анашу, курить самому, угощать старших – большой авторитет, тебя чтут за уважаемого аксакала: «Вот у Василия всегда есть. Он пацан нашенский, свойский. К нему всегда можно прийти и накуриться хорошей анаши».

Законы улицы, юношеский максимализм, стремление к уважению старших гнали нас на «планы», несмотря на расстояние и опасность.

В подвале дома, того самого, лишающего невинности, я хранил около десяти мешков анаши, пару затаскивал в свою комнату под тахту и продавал прямо из окна стаканами, ссыпая в кулёк из газеты. Своих мы угощали, но без наглежа – одна-две папиросы, чужим – от пяти рублей за стакан, а ближе к девяностым стакан хорошей конопли уже стоил двадцать пять рублей.

Для себя мы делали, не ленились, а надо заметить, процессы весьма трудоёмкие: «план-пыль», «ручники», «мацанки». «План-пыль» – траву, пробитую через тряпку – кореша «мацевали» (пальцами о ладонь), «пыль» скатывалась, становилась плотнее, а затем «крополили» – осторожно разламывали сбитый кусочек «пыли» и закручивали в сигарету. «Ручником» называлась трава, скатанная в руках или на спине без пробивки, после скатки на коже образовывалось тёмное масло – «мацанка» (от «мацать» – гладить). «Мацанка» – одно из сильнейших конопляных «блюд».

Начало

Как-то у нашей компании «дачного Рояля» один человек попросил десять стаканов конопли в обмен на десять стаканов мака.

Десять стаканов мака. И ни один не попробовать? Так хотелось нового вкуса, новых ощущений, нового кайфа. Мы решили взять только один стакан, а остальные вновь поменять на коноплю.  Сварить мак  я позвал наркомана со стажем, так как у нас подобного опыта не было.

Приготовление мака очень трудный и длительный процесс.  За восемь лет наркоманского стажа, я так и не овладел этим горе-искусством. Что такое стакан мака – это высушенные и порезанные на мелкие кусочки стебли мака. Из этой соломы путём различных химических реакций с использованием растворителей, ацетонов, ангидридов из мака выгоняют раствор, который и вкалывают в вену.

Булат, наш маковый шеф-повар, ввёл нам по полкубика, а себе взял оставшиеся два.

Когда первый раз колешь наркотик, наше умное тело всячески сопротивляется опасной чужеродной жидкости, тело пытается скорее вывести наркотик, вызывая сильную рвоту, головокружение, давление, в целом, тяжёлое гнетущее состояние. Так повторяется два-три первых раза, дальше тело уже не в силах противостоять. Кого-то подобная реакция отводит от наркотиков навсегда, кто-то же, веря в кайф будущего, переживает дурноту, продолжает колоться.

Первая поговорка среди наркоманов: «Если пробуешь слёзы мака, будешь плакать всю жизнь».

Добавлю лишь: не только мака. И единственное слово, которое вы должны произнести, если вам предлагают наркотик – «Нет»! Нет! Нет! Одним простым коротким словом вы спасёте свою жизнь и жизни близких вам людей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.