Почему мы молчим?

– Я же сказала, я не могу дежурить! – наконец-то эта крыса повысила голос в спину Алены Лариной. Она очень медленно закрыла глаза и втянула в себя воздух сквозь сжатые губы. Ларина же ведь почти развернулась и ушла от этого балагана! – У меня хор. В чем проблема? Я буду дежурной на следующей неделе.

– А у меня контрольная по физике, – как юла, с легкостью разворачивается Ларина и разводит руками. Это была середина мая. И ее типичность разбила типичная сцена, к которым Алена никак не привыкла. Она каждый год ходила по этим непрочным деревянным мостам и уже перестала смотреть под ноги; только в самом конце мост прогнил и затрещал, а Алене остается балансировать и держаться за поручни. Кто угодно, окей? Но Алена не ссорится с людьми. Как бы, она вообще не умеет! Она может запнуться, потратить все аргументы или встать в идиотскую позу. Срачки, крики, прямые и гневные взгляды – не по Алениной части. Нужно позвонить Насте, это точно. А у Насти было шесть уроков… Она давно спала в ее мягкой и теплой постели, после горячей ванны и просмотра ютуба. Неисправимая задротка. Видите? Алена думала о летних ночевках у Насти! А еще эти хрустящие нагетсы… Она не умела спорить.

– Ну, потом ее сделаешь, Господи, – Камилла так же закатывает глаза, как Алена, но быстро возвращает ленивый взгляд к ней. Камилла – профессиональный игрок. Заядлая спорщица. Величайший враг учителей. Знаете этих выскочек, которые не боялись говорить первое, что придет в голову? И спорить с учителями? Алена боялась и сторонилась таких. Они же безбашенные. И как она умудрилась стоять перед кабинетом философии и спорить с самой знаменитой спорщицей в классе?

Некоторые слушали их, некоторые делали вид, что не слышат, а совершенно левые люди – в наглую косились. Короче, это было плохой идеей. Алена хотела убежать в туалет и спрятаться в кабинке, пока из Камиллы не выйдет весь пар. Нашла с кем спорить. То же самое, что выйти на поле боя с Тайсоном.

– Ну, и ты пропусти репетицию. Еще будет, – тише произносит Алена, скрещивая руки на груди мол «я не знаю, какими еще аргументами тебя прибить, отстань».

– Я не могу пропустить хор.

– Ничего супер-охринительного не случится без тебя, – а Алена чувствует, что вошла во вкус. Даже не запинается и не путает слова, как в тот раз, когда вместо «твои оценки» сказала «твои гренки», потому что спор с Настей ее сильно завел и она тарахтела, как старые жигули. – И вообще там никогда ничего веселого не происходит, вы сами говорили. И не только они говорили, но и Алена сама думает, что хор – скукота смертная. Все эти старинные песни на латыни и на русском… Она как бы случайно окинула взглядом еще двух хористок, которые стояли за спиной Камиллы. Лучшие подруги. Все эти популярные хористки держались вместе. А за ее спиной – никого не было, никаких язвительных морд. Мария и Милена решили прогуляться до туалета.

Такую веселуху пропускают…

– При чем тут это? Травкин убьет меня… – Камилла смотрит на Алену с отвращением, будто она только что съела шоколад с майонезом.

– У-у-у, прям убьет.

– … а у тебя ничего не отвалится, если ты не сделаешь эту, – а теперь Камилла смотрела так, будто к шоколаду и майонезу Алена добавила перца, – физику.

– Я хочу ее сделать. Представляешь?

И вообще знаешь – что? Знаешь, какая я дерзкая? Я прям возьму и скажу тебе в лицо: я хочу ее сделать. Ну, что? Страшно? Сделай вид, что страшно, короче.

Будь тут Настя, она бы ударила свое лицо рукой, потому что лет в двенадцать она умела качественнее обливать людей грязью, чем это делает в свои семнадцать Ларина. Ну, не злая она и не мстительная. Она не умела язвить и не хотела, но иногда… блять, иногда это необходимо. Когда из тихой девочки ты превращаешься в коврик на входе, об который все вытирают ноги. Когда твое дежурство на следующей неделе, а Камилла пишет в групповой диалог вконтакте:

«Ален, подежурь за меня завтра. У меня хор)»

«У меня контрольная по физике, не хочу пропускать))»

«Ну, пропусти)))»

«Попроси другого))))»

Так началась неприязнь Камиллы и Алены, которые на протяжении двух лет друг друга не касались. Популярные и непопулярные друг с другом не сталкиваются, только если в таких вынужденных ситуациях. Алене нужно было всего лишь согласиться, а не начинать апокалипсис. Если бы в будущем Алене предложили вернуться и сделать выбор снова, она бы с легкостью согласилась заменить Камиллу.

Если бы она знала. Но она не знала.

В конце концов, она просто тихая, упрямая, занудливая девчонка. На любом уроке. Каникулы спокойнее. Намного спокойнее.

В школе ухудшалась или возвращалась прежняя дрянь, которую Алену глотала, как ядовитую таблетку по утрам. Привыкала. Ничего не начиналось заново. Это вечный водопад дерьма, но Алена не считала гимназию обязательно и исключительно плохой. Алена изучила каждого. Ей нравилось знать людей и держать информацию при себе. У каждого свои фетиши.

Камиллу она знала по бронзовой медали за популярность. По отличной успеваемости. По занятиям волейболом. По хору и хорошим отношениям с Травкиным. Так что ее аргумент «он меня убьет» преувеличен. Скорее всего, Камилла боялась разочаровать его и опуститься ниже двадцатого места в его списке важных хористов. Хор здесь, типа, очень круто. Сказал, что ты в хоре, и сразу получил пропуск в популярные компании, коробку никому не нужных слухов и пригласительные на дни рождения в дорогие клубы. Хор – единственный элитный кружок, в который берут только талантливых. Таким, как Алена, там делать нечего. В каждой школе есть один творческий и одинокий задрот, пишущий стихи, а здесь таких хоть жопой жуй. О, смотрите, я такая скромная и милая, и я пишу песни. Этот номер прошел бы в 2007. Сейчас популярно быть популярным.

А хор делал людей популярными. Точнее, Травкин.

Она ни о ком не знала слишком много, как и остальные дети, но ей кажется, что хористы знают его лучше. Возможность того, что она может чего-то не знать, ее раздражала.

Она знала, что он профессионал. Она видела сколько грамот за первые места хора в Сербии, на Балканах, в Европе висело на стенах коридоров. Она знала, как серьезно относятся девочки-хористки к репетициям и как сбегают с уроков, чтобы распечатать ноты. Она этого не понимала, но теперь понимает.

Она знала, ему за тридцать и что он женат. Это знали все.

Она знала, что с некоторыми учениками он в супер-хороших отношениях, и это хорошее отношение выражает тем, что он бьет конкретного человека журналом по башке, когда проходит мимо. С некоторыми хористами даже не здоровается.

Она знала, что он эмоциональный. Знала, что он один из тех «я постоянно шучу, говорю не по-учительски, я крутой, но не наглейте».

Она знала, хотя не говорила с ним на уроках. Вообще. Ни разу. Возможно, в начале учебы, в первом году, а потом она затихла. И она тихая уже два года. Травкин ни в коем случае не особенный: она всегда молчит. Ларина не поднимала руки ни на одном уроке, просто потому что любит делать все втихую: учить, интересоваться вещами, смотреть, писать стихи, делать домашку, делать контрольные.

Для молчания были разные причины.

Почему она молчала?

На философии она молчала, потому что этого учителя обожали. Ему так наскучил его предмет, что он превратился в клоуна и каждый урок начинал с того, что намотает шарф на голову или маркером напишет на лбу ученика «лох». Какая ирония. Алене такие вещи тоже наскучили. Такие учителя специально стараются быть смешными. Типаж «я смешной, любите меня». С ними любят разговаривать все. Поэтому Алена не разговаривает. На английском она молчала, потому что училка нудная. И если ты заговоришь с ней, она будет расспрашивать тебя пятнадцать минут и, не дай Бог, запомнит тебя и станет спрашивать постоянно. Типаж «я строгая и консервативная, почему у вас не убраны волосы». Вариант прятаться за сумкой и делать вид, что что-то пишешь, работал безотказно.

Она не помнила, из-за чего молчала на музыке.

* * *

Травкин редко появлялся в гимназии. Иногда он вихрем проносился по коридору и исчезал. Иногда он орал на кого-то в зале и его было слышно с первого этажа. Иногда он приходил с бумагами и разбирал их, пока ученики сидели в телефонах и тихо болтали. Чаще всего он не приходил на уроки, потому что был занят хором. Повсюду существовали его следы в виде хористов и семнадцатого кабинета, либо они летали звуком его имени в воздухе. Он был как школьный фантом, детская сказка, которой запугивают учеников. Травкин то, Травкин это, а на деле – его просто не было в гимназии.

* * *

На сегодняшнюю музыку он пришел в светло-голубой рубашке.

– Всем привет, – протянул он, по-хозяйски садясь за свой стол и вздыхая, будто бы перед вкусным обедом. Ученики рассасывались по кабинету и так же садились на места, которые были их с начала первого года. – Ты покрасилась?

– Да, – игриво произносит Лена, покрутив головой и показав свои светлые локоны.

– Кошмар, – цокает он, словно комментирует подскочившие цены с бабой Светой по соседству, и открывает журнал.

Лена – хористка из первых парт, с серебряной медалью популярности и в десятке важных в его списке. Будь у нее бумажка под рукой, она бы в него кинула.

Все довольно ржут, особенно пацаны. Алена тихо и незаметно улыбается, разглядывая свои ногти и иногда поднимая взгляд к Травкину. И не говорите. Ей этот цвет вообще не идет. Дмитрий Травкин не особо старался быть смешным: это просто его манера разговаривать. Вести себя. Жить. Кажется, Алене и правда нечего делать на уроках музыки.

Дальше, он пытался включить Моцарта на большом белом экране, или как это приспособление называли – умная доска. Экран работал только после чьих-то касаний. Травкину всегда было лень вставать и вежливо работать с экраном: если он и дотрагивался до него, то лениво и небрежно, будто бы он его друг и он его однажды предал. Когда он брякнулся на свой стул и закинул ногу на ногу, он понял, что не развернул «Реквием» на весь экран, а ему важно, чтобы ученики видели лица поющих и инструменты в оркестре. Спрашивать случайного ученика, что за инструмент на видео – его любимое дело.

Он взял маленькую тетрадку со стола и бросил ее в дальний угол экрана. Тетрадка не заставила видео развернуться.

Алена не сдерживается и улыбается, сводя губы уточкой, чтобы не засмеяться.

– Никто не развернет, нет? – он обратился к смеющемуся классу. Тогда встала Лена, подтянув кожаные штаны на свои тощие бедра, подняла тетрадку, положила тетрадку и включила режим полного экрана. Конечно, Травкин не упустил момент замахнуться на нее тетрадкой и насладиться ее испуганным уворотом.

Когда Алена однажды сказала Марии и Милене о том, что он флиртует с каждой красивой девчонкой, они посмеялись. Никто не считал это флиртом. Просто его рутиной. В тот день Алена задумалась, почему она посчитала это флиртом, но быстро забыла.

– Знаете, сколько они репетировали? – внезапно перебивает он музыку, которую Алена, не дыша, слушала, поглаживая пальцы. Травкин говорил о хоре. – Полгода. Можете себе представить полгода петь снова и снова одну и ту же композицию?

Иногда он становился таким увлеченным своей работой. Алена не могла представить, каково это, потому что не поет.

– Они что, полгода пели про смерть и депрессию? – усмехается высокий пацан с последних парт.

– Не в этом суть, – Дмитрий Владимирович устало, с полузакрытыми глазами поворачивается на стуле к классу и складывает руки так же, как это сделала Алена. Она замечает его позу и смотрит на него, зная, что за тремя затылками он все равно не заметит, – я говорю, что это сложно. Нужно много терпения и желания.

Иногда он становился настоящим учителем и не только музыки. Иногда ей казалось, что он хочет преподавать предмет жизни, а не музыки. Он умный, настолько умный, что иногда хотелось отвернуться и дерзко усмехнуться. Он даже добрый, но такие качества вообще не показывает. Он поднял брови, убеждаясь, что Сергей с последней парты понял. Ученик якобы улыбнулся и перестал смотреть на Травкина, потеряв интерес. Травкин хотел продолжить тему о том, как сложно петь в хоре и столько труда туда вкладывается.

– А Алена так не думает, – решительно вставляет Камилла.

Чего? Кто это? Камилла…

Алене будто дают внезапный подзатыльник, и она выпрямляется. Вот это задница. Только представьте, что всю жизнь вы провели по принципу «дом-школа-дом», всегда занося сдачу продавщицам, придерживая соседям дверь в подъезде, фоткая домашки всем и вся, – короче, были тошнотворной доброй девочкой, чтобы в конце давно изученной дороги вас столкнули вниз. А за спиной, смех, смех… низкий смех Камиллы, раздающийся эхом у Алены в голове. Пока ты летишь, у тебя есть время подумать – почему. У Алены не было времени думать. Она быстро отыскала темно-коричневые волосы и впилась в них взглядом, представляя, как хватает их, наматывает на руку, и…

– Она сказала, что хор скучный.

Травкин не даст ей жить. Ей немного плохо (много). Глаза Лариной широко раскрыты, словно ими она пыталась придушить Камиллу, но ничего не получалось, потому что ее глаза не злые, а дико напуганные. Она по инерции переводит взгляд на Травкина, но ей словно дают еще один подзатыльник, и она возвращает взгляд к ногтям. Его красивый профиль не для нее. Остается надеяться, что учитель не воспримет информацию слишком близко к сердцу. Дмитрий Владимирович присматривается к Камилле, пока та пожимает плечами мол «так и было, я тут не при чем». Остальные начинают гудеть, как на стычке чернокожих в бедных районах Америки. Мария и Милена по бокам подруги не шевелились. Лицо Лариной заливается краской, и она быстро дышит, готовая в любую секунду рвануть в коридор. Нет, конечно не рванет. Глупости. Травкин находит ее лицо через несколько секунд, заставляя уголки ее губ дернуться в нервной улыбке. Он поднимает брови, не может не улыбнуться, и слегка открывает рот. Пока она летит вниз, у Алены есть время задуматься, почему он все еще помнит ее имя и помнит ее саму.

– Скучный? – как вопрос не звучит. Скорее, как попытка спародировать Ларину; попытка воссоздать когда-то сказанное ею, но она так не говорила. Сказала что-то похожее… блять, зачем она вообще это тогда сказала? Как он вообще мог пародировать, если не знал ее голоса? А она знала его. Его голос не низкий. Он никогда не был низким. Он даже выше, чем у большинства мужчин. И он прямой, гладкий, гипнотизирующий; его голос хочется слушать, но не сейчас, ладно? Ей даже нельзя закрыть глаза и осознать. Приходится смотреть на него, ведь она культурная. И он тоже дохера культурный. В любой другой ситуации он бы сказал: «У каждого свое мнение, и это нормально», но нет, нет. Это же его хор, его работа.

Ответа ждут от Алены Лариной. Она не умеет врать. Не хочет врать. Реквием на фоне продолжает создавать драматическую атмосферу.

– Ну, песни, – начинает она, сглатывая и улыбаясь туда-сюда по сторонам. Травкин внимательно слушал ее, и она могла увидеть нотки сарказма в его взгляде, но больше всего – недовольство и готовность прибить ее к стене. Фигурально, она надеется, – песни мне кажутся скучными, – она делает акцент на «мне», ведь каждый имеет право на свое мнение, так? Так? Он же сам говорил.

Она вызывает еще большее гудение в классе. Сначала было «о-о-о», но сейчас крики превратились в низкое «у-у-у». Травкин никогда не останавливает подобные реакции. У него на уроках свобода слова, так почему же он докопался? Он должен переспросить: «песни скучные?», но он не спрашивает. Молчит, незаметно улыбаясь и не сводя взгляда с Алены. Этот тот самый его ужасный взгляд, под которым хочется съехать под стол. Самый обычный, понимаете? Не суженные глаза, голова без наклона, ничего такого. Обыкновенный взгляд, и он посвящен только ей; а с улыбкой, его взгляд превращается во фразу… в какую-то фразу, в какое-то его личное осознание. Такое выражение лица появляется после хорошей, но старой шутки.

Тишины в классе больше нет. Только между ними тишина, и именно эта тишина давит на уши. Разве они не всегда молчали? Сейчас это молчание какое-то не случайное.

Да скажи ты что-нибудь, твою мать.

Он спокойно поднимается, и, как обычно, неаккуратно стукает согнутым пальцем по умной доске. Свернул видео обратно, закрыл ютуб, браузер. Все-таки, он культурный и не станет давить на Ларину.

Очень смешная сказка. Конечно, станет. Он вдоволь наулыбался, повернулся и сунул руки в карманы.

– Жду тебя на прослушивании в следующем году.

От серьезности и твердости его голоса у Алены открывается рот.

– Что? – все вокруг умирают со смеху и от посвистываний. Ларина больше не поглаживает пальцы.

– Не придешь – поставлю единицу, – последнее слово он растягивает по слогам, и Алена проглатывает острый камень в горле, ожидая чьей-то поддержки со стороны, но ее нет. Этот голос и недовольный взгляд всегда предназначались для шумных учеников, которые его достали. Когда она успела насолить Травкину? Иногда он умел быть такой скотиной.

Он на нее упорно смотрит, давая знать, что она ему не нравится. И он не шутит. Чудесно.

– В четвертом году нет музыки, – лихорадочно выдыхает она, прогуливаясь взглядом по спинам одноклассников. Третий год средней школы – одиннадцатый, по русским меркам последний, а в сербской гимназии учатся четыре года. Двенадцать, соответственно.

Да как у нее вообще в горле еще есть силы разговаривать?

– Я придумаю, как поставить единицу по другому предмету, – тут же соображает он и садится обратно в свое кресло, согнувшись над столом.

Только не единица в начале года… А ведь он поставит.

На лице Алены больше не было ни одной эмоции, которой бы Травкин мог насладиться.

– Что, если я не умею петь? – она опять прерывисто выдыхает, усмехается. Якобы ситуация забавная. Нет-нет, ничего тут нет забавного, Алена сейчас выйдет и повесится.

– Хотя бы не будет скучно, – вставляет свои пять копеек Камилла, оглядываясь на Алену через плечо. Ее компания подружек фыркает и смеется в ладошку. Дмитрий Владимирович перевел взгляд на Камиллу как на привычный, раздражающий источник звука и даже не оценил шутку.

– Это я решаю, а не ты, – ответил он Алене.

***

Так началось ее падение.

Если бы не Камилла Крылова, Алена бы продолжала изучать учителей и людей вокруг, и Дмитрия Владимировича, мило улыбаться себе и двум подружкам, иногда хватать золотой толстый ежедневник из рюкзака и записывать строчки, которые приходили в голову, а потом стесняться и не показывать. Как давно это было. Как она могла не ценить спокойствие? Скучную жизнь?

Надо было согласиться быть входным ковриком…

Вечером она звонит Насте и начинает злиться, ненавидеть, мысленно душить Камиллу.

– Она просто взяла! – Алена активно жестикулировала, приседала, строила гримасы, ходя по своей маленькой комнате. – И на весь класс сказала: «А Алена думает, что хор скучный», – ее голос превращается в противный голос плачущего мужика. – Я никого еще так не ненавидела, – глубокий выдох.

– Я тоже ее терпеть не могу. И что Травкин?

И что Травкин? Алена еще тогда поняла, что ей сложно говорить на тему «И что Травкин?». Что у нее органы падают куда-то вниз под действием силы гравитации, стоит услышать его имя. Фамилию. Имя и отчество, как угодно. Ей сразу хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи, и выдохнуть эту дрянь из легких: воздух, с помощью которого она бы ответила на «И что Травкин?». Нет. Что-то было не так с этим предстоящим прослушиванием. Ее будто подставляют. Сбрасывают с ее непрочного мостика. А каникулы успешно просираются.

Сериалы и разбросанные чипсы на Алениной и Настиной кроватях. Немытые кружки из-под колы и чая на всех горизонтальных поверхностях в комнате. Иногда сматывались родители одной, иногда другой. Иногда Алена проводила время на гулянках с Марией и Миленой. Но вчетвером они никогда не тусили, потому что Настя не любила этих сиамских близняшек. Для Насти – они лицемерки. Для Алены – они способ не остаться в полном одиночестве, хотя она стремилась к нему и наслаждалась им.

Каникулы проходят, как обычно, а значит – по двум правилам:

1. Никаких разговоров о школе.

2. Ложиться спать после четырех утра.

Иногда Алена падала лицом в подушку и говорила что-то Насте про Травкина, про хор и прослушивание, а Настя сидела рядом и говорила что-то типа: «научимся основам, это не страшно», либо «хватит ныть».

И иногда Алена решительно отказывалась. Иногда она заваливалась вечером в квартиру Насти и с порога говорила: «Давай, буду петь». А потом опять лицо в подушке…

Двадцать девятого августа Алена и Настя не говорили о школе. Смотрели Glee¹, кто в какой позе: сначала они обе лежали на спине, а ноутбук лежал на животе Насти. Потом у Алены. Потом шея начала отваливаться, и они легли на животы, но в такой позе шея начинает отваливаться быстрее. Через три с половиной часа ноутбук лежал на краю кровати, Настя – на боку подпирала голову рукой; Алена – на спине, закинув ноги на стенку и нарушая правило номер два, по которому засыпать раньше четырех – предательство.

Алена любила слушать Настю, о чем бы она ни говорила, поэтому не засыпала окончательно. До нее доносились отрывки ее рассуждений.

– Вот эту песню я обожаю.

– Пипец, ты посмотри на эту радужную рубашку.

– Ах, это песня. Я знаю ее наизусть.

– А эту так и не выучила, прикинь?

– Мы в хоре не поем такие песни.

Мы в хоре не поем такие песни.

Алена медленно захлопала ресницами, посмотрев в горящий экран и ничего не увидев, кроме своего позора через неделю. Внезапным молчанием она привлекла внимание Насти. Этот глубокий и двусмысленный взгляд заставит волноваться кого-угодно.

Руки ударяются об лицо, как две лепешки, приземлившиеся на пол.

– Твою мать, – приглушенно прозвучало со стороны Лариной, как будто она кашу не прожевала.

– Что? – спокойно спрашивает Настя, больше не крутя взглядом от экрана к Алене: теперь взгляд изучал только две руки в темноте. Сериал поставлен на паузу. В тишине – только тяжелое дыхание Алены.

Так сломались ее розовые очки, в которых она проходила все лето. У нее есть два дня, чтобы довести свое пение до совершенства.

La

Bella

Rosa

У вас бывает это дурацкое веселое настроение, когда ты радуешься даже школе? Вот и у меня – нет.

Она стояла и смотрела на образовавшийся муравейник уставшими глазами и с приспущенной челюстью. Как на какашку, которую ей предстоит съесть за деньги. Ее деньги в этом случае – начало учебного года без плохих оценок в журнале. Алена – неисправимый ботаник, а она каждый день пытается не быть такой зубрилой и постоянно, постоянно пытается не беспокоиться и не нервничать из-за каких-то уроков.

Но тут прослушивание. Как не понервничаешь. Если бы она стояла спокойная, где-то в глубине зала загрустил бы один Травкин. Жалко, что она не может его разочаровать. Она ведет себя именно так, как он хотел.

– Три минуты и все, – слышится веселый и ободряющий голос Насти сбоку. У Алены голова начинает сильнее болеть.

Если бы Настя сказала, что не волнуется – она бы соврала, но ее волнение Алене не поможет. Так бы они вместе молча стояли и ждали неизбежного. Уже достаточно депрессивно.

– Три минуты? – пищит Алена и морщится, закрывая и сжимая глаза.

– Ну, две с половиной, я не знаю, – отмахивается подруга, со скрещенными руками наблюдая за движением толпы. Ее прослушивание проходило в такой же обстановке, только Алены еще и в помине не было в этой гимназии.

Конечно, Настя Симонова в хоре с первого года. Так и делают нормальные люди: они умеют петь, они идут в хор; либо они умеют чуть-чуть петь, а в хоре их навык развивается. Во втором и третьем году пойти на прослушивание можно, но типа… Где ты был в первом году, идиот? А Алена вообще выпускница.

Про список важности Ларина не была уверена: по рассказам и по молчанию подруги, Настя даже не в списке. А иногда казалось, что Настя в десятке лучших. Травкин давал смутные, недостоверные факты.

Сейчас важно не это, а то, повесится ли Ларина сразу или выберет день почернее?

– Ну, иди, – легко в лопатку толкает ее Настя, заметив, что толпа рассасывается.

Чем быстрее, тем быстрее. Логично же.

Да еще как рассасывается. У дверей стояли эмоциональные девчонки, даже мальчики, и трясли руками, вздыхали, либо вообще спокойно стояли, как на кассе в супермаркете, а выходили мертвые, выжатые, будто Травкин приказывал ложиться на пол, а сам садился за ледовой комбайн и ездил по овощам туда-сюда.

Либо он дементор под прикрытием.

– Что он там с ними делает? – все еще стоит в стороне Алена, несмотря на то, что осталось четыре человека у громадных деревянных дверей. Она то и дело наклоняется и поднимается на носочки, чтобы увидеть какой-нибудь хороший знак в щели открывающихся дверей, но кроме светло-желтой стены она ничего не видела.

– Трахает?

– Что? – взвизгивает Алена и быстро оборачивается по сторонам, но все были заняты разговорами со своим друзьями или поглощением информации из светящихся смартфонов. – Даже мальчиков?

– Не-е-е, он натурал, – Настя сжимает губы в линию, чтобы не заржать.

– Уйди отсюда уже, пожалуйста, – Алена резко подносит два пальца к вискам и начинает их тереть. – И так на биологию опаздываешь.

– Удачи-и-и, – красиво пропевает Настя как специально и машет на прощанье ручкой.

Уже через секунду настроение меняется в обратку, и Алене хочется побежать за Настей и попросить держать ее за руку, пока она будет пытаться издавать красивые звуки, но девушка лишь обнимает себя и напоследок оборачивается. Медленно она подходит к заветным дверям, будто мимо прогуливалась, и останавливается. Она слышит за ними пианино. Слышит отрывки чьего-то голоса. Прислушивается, но тут же одергивает себя и вздыхает, осматривая старинную гимназию, будто бы впервые.

Родители, которые редко сюда приходят, всегда с открытыми ртами осматривают мраморные лестницы с чистыми красными коврами и высокие потолки. Ученики так уже давно не делают. Как тут не подумать про Хогвартс и его темные коридоры с говорящими картинами, но здесь, к сожалению, картины не говорили. Зато везде камеры, которые говорили четче и еще картинку показывали. Учительская с лестницей к библиотеке, в которой Алена никогда не была, ведь она учительская, алло: смертным вход воспрещен. Застекленные кубки, медали, грамоты. Директор школы всегда ездил по делам, а когда ученики видели его в коридорах, отходили к стенке. И Макгонагалл своя тоже имелась – училка по сербскому, которая вечно ходила с недовольным лицом и была правой рукой директора. И Травкин, как Снейп. Придет, нагавкает, и исчезнет, драматично махнув плащом.

Нет, Травкин просто любил драматично разворачиваться и красиво уходить.

За Аленой встает еще группа девочек и ей становится хуже. Так много людей, которые действительно хотят петь. И только одна, которая боится плохой оценки. Или лучше сказать, боится Травкина.

Дверь открывается, и из зала выходит высокий мальчик, из-за которого Алена сглатывает и вся сгибается. Ловит дверь, которая норовила вот-вот закрыться. Ее очередь блистать.

Внутри – еще десяток человек. Все-таки заходят они не по одному. Пиздец какой-то. Еще и при всех петь.

Он стоял рядом с одним парнем и вместе с ним пялился в ноутбук. Ах, этот Травкин вообще не меняется. Всегда в рубашках, джинсах, в красивых ботинках. Всегда взъерошенные темные волосы, будто бы на улице дул невообразимый ветер, но уложенные, будто рукой знаменитого стилиста. Наверно, все-таки, это его непослушные волосы, а не ветер. Он красивый, пусть это и банально. Пусть даже его красивая внешность – банальная. Темные глаза, загорелая кожа, выразительная челюсть, до которой хотелось дотронуться и провести пальцем по длине всей линии. Волосы тоже хотелось потрогать. Интересно. Никто никогда не говорил, что он красивый и Алена считала это странным, ведь про других молодых учителей трындели без стыда. А он… наверно, был слишком мразью, чтобы быть красивым.

Алена некоторое время стоит в ступоре на пороге и поправляет желтую кофту на всех местах, на которых только можно. Неугомонный взгляд бегает по нему.

Привычка изучить, прежде чем ты получишь неожиданный удар в спину.

Привычка изучать его, потому что сейчас – самое время.

Зал огромный. Слева – красные бархатные стулья, а справа – много свободного места и хоровой станок. Обычно здесь проводили концерты, презентации, прикатывали телевизор, или это место занимал оркестр. В общем, свободное место не было свободным местом, а сейчас – здесь именно пусто. Пианино всегда стояло посередине у стены, а рядом стол для разного барахла. На столе стоял тот ноутбук, за которым работал парень.

Вечно тут что-то происходит.

А другой парень сидел на хоровом станке и тихо настраивал гитару. Блатные хористы? А может, не надо думать о всякой фигне?

Алена делает достаточно уверенные, но маленькие шаги по направлению к ближайшему стулу и попутно стягивает рюкзак с плеч. Дмитрий Владимирович не замечает ее, потому что не поднимал головы.

– Нервничаешь? – дьявол спокойно и весело задает вопрос одной девочке, которая встала перед ним. Чтобы спеть, конечно

Она несколько раз кивает головой.

– А я нет, – цокает он и возносит пальцы над клавишами. – Поехали.

И она поет довольно высоко: и как ей только не холодно на вершине? Лариной всегда холодно, но она до вершин никогда не доходила. Не пела.

Звучит, вроде, круто. У Алены внутри течет лава, наматывает круги в желудке. Отвратительно.

– Следующий. Давайте-давайте, – командует он лениво, пока девочка записывала свое имя и фамилию на бумажке, которую он ей продвинул. Зал молчит. Не двигается. Алена тоже надеется, что слилась с сидением. – Ну, тогда расходимся по домам, раз никто не хочет.

Алена отрывает себя с кожей и мясом от стула. Оставляет рюкзак. Идет в одиночестве. Ну что за ебанный пиздец?

– Какие люди, – отстранено тянет он в своей пьяной манере, вернув уже не такой внимательный взгляд к бумажке с именами. Потом на ноты. – Ларина, – произносит он ее фамилию, словно прочитал в нотах. – Зачем пришла?

– Здравствуйте, – ее руки не находят себе места, и она помещает их в задние карманы. – Вы просили.

– Руки из карманов.

Она быстро их оттуда вынимает, как будто джинсы электрические.

Непривычно говорить с ним так, будто бы она давно его хористка и они разговаривают так с первого года. Вовсе нет. Травкин никогда не произносил ее фамилии просто так: только, когда раздавал проверенные тесты. Даже не шутил. Просто фамилия. А когда доходил до Камиллы или ее Ленки, тут он не мог нагло не улыбнуться. А ей? Он ей нагло улыбнется? Пока нет.

– Как каникулы? – выдыхает, помещая бумажку с нотами перед ним. Опять эта интонация в голосе, будто бы он говорил с соседкой про ее сына, который уехал учиться в Белград. Не удивительно. Алена тоже только два дня назад вспомнила. Взаимное равнодушие. Хоть что-то у них взаимно.

– Быстро, – несколько раз кивает Алена и рассматривает потолки, лишь бы не его.

– И не говори, – он жалобно цокает и возвращает свое обычное мудацкое выражение лица. – Поехали, повторяй за мной.

Он легко коснулся клавиш и заставил Ларину замереть. Нет, она слышала, как играла на пианино Настя и вообще, бывала маленькая на концертах, но она не знала, что он способен аккуратно дотрагиваться до клавиш и создавать какую-то красивую мелодию. Ему всегда лень делать что-то аккуратно. Он любил отвязаться и забыть, но…

…видимо, Алена никогда не была на его концертах и не знала, что к пианино он относится, как к родной матери. Это странно. Пипец, как странно.

Он не смотрел ни на ноты, ни на пианино, а смотрел на нее.

Когда Ларина вернулась из астрала и взглянула на учителя, то тот резко поднял брови, мол «я что тут, до вечера играть буду?». Она заморгала и вспомнила, что он спел обычную разогревку.

Обычное ла-ла-ла, и с каждым разом все выше и выше. Так она и начала.

– Громче, – сказал он сам довольно громко, не переставая играть.

У нее сердце опять упало вниз, но Алена стала ла-ла-лакать громче, устремив напористый взгляд куда-то вдаль, куда-то туда, пробивая стены и не видя перед собой ничего. Хоть бы он не взял ее в хор, и Алена сможет забыть про Травкина, и снова слышать о нем в чьих-то разговорах, и не обращать внимания, как обычно, как обычно…

Верните ее «как обычно» назад.

Он небрежно ударяет по клавишам, и раздается продолжительный писк. Губы прикусывает и сжимает; смотрит вперед, наверно, в ожидании, когда утихнет последнее эхо. В зале? Или в ее голове? Потому что Алена могла поклясться, что будет слышать этот отвратительный звук пианино в своих кошмарах.

– Миш, иди сюда, – взглядом Травкин подзывает парня за гитарой к себе. Слишком торопливо, слишком непонятно тихим голосом для Алены, так, что она больно сглатывает, ощущая слабость в руках и гудение в затылке. Миша оставляет гитару на хоровом станке и быстрым шагом осиливает пять метров за пять секунд, так как сам Травкин сказал слова быстро и задал темп. Сам Дмитрий Владимирович встает рядом и складывает руки на груди, одной рукой все же касаясь подбородка. – Давай «La Bella Rosa».

Тот садится на его место и кивает, как оловянный солдатик поднеся расслабленные пальцы к клавишам и оставив их в сантиметре.

– Что это? – не сдерживается Алена, будто он вот-вот убьет ее. Он должен дать ей хорошую причину не плакать.

– Ла-ла-ла, только La Bella Rosa, – он смотрит на парня, будто он тут важная фигура, а не какая-то девчонка. Будто они тут вместе тестируют новое поющее изобретение. – Пой.

М, чудненько, твою мать. Если хотели меня убить, могли бы так и сказать. Могли бы проехаться по мне уже своим ледяным комбайном. Где Вы его спрятали?

Пианино звучит так же даже без Травкина. Теперь он стоит, а Алена так же поет.

Он не модельного телосложения и никогда не был. У него не двухметровый рост, но на метр восемьдесят пять сойдет. Достаточно высокий для Алены: встав она рядом, она бы уткнулась ему в шею.

Его пальцы все еще скользили в раздумьях по его губам. Он осматривал ее всю, как на показе мод: смотрел на плечи, живот, лицо, пальцы, которые то и дело сгибались в кулаки и разгибались. Ее ладони холодные, и они вспотели, если ему интересно. А ему интересно. У него прям на лбу написано: «мне интересно, пой». Но это был холодный и отчужденный интерес. Это был их немой разговор и даже не взглядами, ведь они не встретились ими. Как хорошо, что не встретились. Это был его разговор с собой, ведь он не смотрел ей в глаза. Это была, возможно, его собственная тишина с собой, потому что по его лицу невозможно понять, кто он такой и что он от тебя хочет.

У Алены сейчас лоб от напряжения отвалится. Даже не от пения. Как ни странно, петь ей было не тяжело: ей было тяжело стоять перед ним и ощущать… его молчаливое, ничем не объяснимое любопытство.

Ей сложно держать его взгляд на себе. Она не привыкла.

Он не учил такому.

Пожалуйста, заткнитесь.

Бросив короткий, пустой взгляд на него и, слава Богу, он смотрел на ее плечи, Алена смогла подумать только: «Бля, какой красивый» и вернуть взгляд к стенам. Может, он раздевал ее у себя голове? Нет. Это твоя идиотская фантазия. Может, осанка и поза были важны в пении? Скорее всего. Но почему-то она чувствовала себя голой.

И ей было очень, очень жарко.

Ей нужно было подышать воздухом. В этом зале его не было. И, пожалуйста, перестань смотреть на меня.

– Все, – внезапно отрезает он музыку, ждет, когда парень оторвется от пианино, и возвращается к своим бумажкам. – Спасибо.

А сейчас, его интерес пропадает, и он не удивляется. Словно такие разочарования постоянно происходят, а он привык разочаровываться. Зато она удивляется, застывая с открытым ртом. Ей же нечем его разочаровывать. Она ему не какая-то потенциальная певица, окей? Ты даже не посмотришь на меня? А тебе, Ален, хочется? Ее вдруг задел за живое ледяной ветер, который дует рядом с ним. Он для нее тоже – никто, но почему-то ей плохо еще с середины мая.

Когда Ларина набрасывает рюкзак на плечи и почти бегом исчезает в коридоре, она понимает. Понимает и Камиллу, и Лену, и Настю… вспоминает все «мудила», «лицемерная свинья», «он любит только красивых и популярных», «застенчивых он давит, как тараканов». Она слушала и не понимала, откладывая эти знания на дальние полки. Слова о нем ничего не значат, пока он сам не подойдет и не выльет на голову ведро с холодной водой и еще посмотрит так мол «а чего ты хотела?».

Действительно, чего она хотела? У нее сердце разрывало грудную клетку.

По крайней мере, музыки в четвертом году нет.

Больше никакого Травкина.

Он сумасшедший

– Я пела, как идиот, ладно?

Сербия – это вечно зеленое место, где ты не успеваешь насладиться закатом. Солнце быстро опускается за горизонт; можно найти хорошую точку обзора, сесть и наблюдать, как долька яичницы уменьшается с каждой секундой. Сербия – именно место. Понятное дело, что это страна на юге Балкан без выхода на моря, с кучей идиотских слов и имен, но… когда Алена приехала сюда, ей показалось это «новым местом» и кажется до сих пор.

– А он… он еще выпендривался, знаешь?

За окном автобуса мелькают домики, а за ними – мелькает остаток солнца. Небо вокруг него огненное, а дальше – сероватое. Взгляд устало держится в одной точке, ловя секунды заката. Опять. Она привыкла к Сербии и забыла, каково это находится в «другом месте».

– Типа, пой громче и вообще, спой мне Уитни Хьюстон.

Это точно ее место и многих других, кто переехал. Здесь всегда приятная тишина, в любое время и в любом месте. Ночью, вечером, после закатов здесь тихо и можно гулять до рассвета, до первых машин на светофорах и открывающихся магазинов.

Тихо и спокойно.

– Уитни Хьюстон? – развернулась удивленно Настя час назад, с долькой ананаса в зубах.

– Ну, не Уитни Хьюстон, – отмахнулась Алена, обнимая одну коленку, которую держала на стуле. Вздохнула, закрыв глаза. – Мне было плохо, пока я там стояла.

– Он умеет вводить в депрессию, – Настя согласилась, продолжив стоять с ножом, набитым ртом и нарезать ананас.

– И ла белла роса эта дурацкая. Что это вообще?

Алена замолкает, снова тяжело вздохнув и опустив лоб на коленку. Прослушивание – слишком стрессовое событие. Выходящее из ряда вон скучной и непримечательной жизни Лариной, которая сделала ноль – как ей казалось – ноль попыток выбесить Травкина или что-то в этом роде. Он обычно не любил таких.

Раздражителей…

– Фто ты скавала? – ананасы успешно выплевываются в тарелку. Как оказалось, Настя уже сидела за столом напротив подруги. Голова Алены приподнимается. – La Bella Rosa? – ее произношение намного лучше, но Алене лучше от этого не становится. – Он заставил тебя спеть La Bella Rosa?

Действительно ли он заставил ее спеть? Алена уже ни в чем не уверена.

Лучше бы вся учеба в гимназии ей просто приснилась, а завтра она проснется десятилетним ребенком, который уезжает в «другое место» и ни о чем не подозревает.

– Да? – звучит тоненько и неуверенно.

Настя с вылупленными глазами прожевывает остатки фрукта, будто бы вкус ананаса ее поразил.

– Это что-то значит? – Алене все же интересно, но голос остается тихим.

Настя ест и думает одновременно.

– La Bella Rosa считается у него высшим уровнем, – мысли приводятся в порядок, и Настя Симонова продолжает спокойно кушать. – Он заставляет петь это самых сильных. Ну, по его мнению. Хотя эта просто несложная распевка.

Глаза Лариной вновь медленно закрываются, но голова больше не падает безжизненно на коленку. Ее ноздри заметно расширяются от учащенного дыхания. Она вскакивает на ноги, захватив с собой кусочек ананаса.

– Ничего не понимаю, – что-то в этом всем ее дико бесило, но она не могла понять – что.

Загвоздка. Интрига. Его собственная интрига, и только его, которую он написал себе и теперь ходит довольный, зная, что вводит в заблуждение всех, с кем взаимодействует. Он постоянно что-то недосказывает, но при этом выглядит так натурально, будто не делает это нарочно. Как он мог разуверить в чем-то и сразу на следующий день заставить поверить в ту самую вещь? Травкин даже дышал лицемерно и выучено. Даже его импровизации выглядели профессиональными, будто бы он бесстрашный и непробиваемый, а если и кто-то собирается давить – это он. Он всех раздавит.

У Алены кипят мозги. Он занял слишком много места в ее мозгах. Но она ест ананас.

Настя застывает с открытым ртом.

– Ну, напой. La Bella Rosa, – торопливо она жестикулировала рукой. Вдруг она и правда стала гениальным вокалистом.

На самом деле, ей не хотелось, и она усмехнулась, вспомнив Дмитрия Владимировича. То, как он попросил ее спеть; точнее, он не просил ее петь – он попросил другого парня сыграть. Насколько он равнодушен. Некрасивый писк пианино все еще гудит у нее в ушах, но Алена задумалась. Настя не враг, ладно. Она хочет помочь.

Прожевала ананас. Встряхнув головой, Ларина сделала самое ленивое лицо, какое только могла. Такое лицо она делала в детстве, когда мама заставляла убираться в квартире. Ларина поет очень быстро и, как говорится, на отъебись. Настя кивает в такт головой, но не успевает: подруга спешит и фальшивит.

На, получи и распишись. И отстань.

– Нормально, – выдавливает из себя.

– Он сумасшедший, – выдыхает Алена, расценив ответ Насти, как «свиньи красивее кричат».

– Ты сейчас специально налажала, Ален. Узнаешь, короче, – повышает голос Настя, используя его как самозащиту на психозы Алены, но продолжая оперативненько кушать. – Он вывесит список в понедельник и посмотришь, – глаза Лариной снова опускаются. И так понятно, что не возьмет.

– Ладно, – Алена бросает взгляд на настенные часы. – Я к стоматологу.

– Иди.

Так Алена и уехала в закат к стоматологу на автобусе. Дороги, по которым ездил пятый автобус были гладкими, поэтому прислониться головой к окну было можно. Главное не думать, насколько оно грязное. Стоматолог не был срочным. Зубы не болели и не отваливались, но почему бы не посверлить лишний кариес. Ей не хотелось, чтобы маленькая проблема превращалась в большую. И она надеется, что речь идет только о зубах.

Алена ждет, когда автобус затормозит и откроются двери. В мыслях вертелась сцена из «Сверхъестественного», в которой стоматолог просверлил пациента до смерти. Страхи перед ним оправданы, ведь ни один врач не долбит железякой твои кости, а ты лежишь и слушаешь. А если уж совсем край – орешь.

А потом ты едешь такой домой, как ни в чем не бывало. Дикость какая-то.

Хотя розовый интерьерчик у них милый. И стулья в цветочках вокруг журнального столика с огромной тарелкой конфет. Кто бы не оформлял клинику, у него хорошее чувство юмора.

– Можете подняться к доктору, – сказала пухленькая брюнетка, чей бейджик Алена не успела рассмотреть, хотя ей было интересно. Алена коротко улыбнулась и поднялась вверх по лестнице, не чувствуя этого внушительного отвратительного запаха горелой кости. Лет в пять, когда ее мама водила к стоматологу в России, еще на пороге можно было ощутить запах ужаса и бежать.

Собственно, вот и доктор и ее две ассистентки. Алене пришлось застыть, так и не сняв до конца зеленую куртку, потому что ее никто не заметил.

Две ассистентки стояли в халатах, а главная – только в белой майке и штанах сидела у батареи и пила кофе.

Я тут типа буду дальше стоять, или мне просто сесть и приказать вам сверлить зубы или…

– Здравствуйте, – стоматолог замечает ее, поднеся чашку к губам, и быстро откладывает ее на подоконник. Алену отмораживает, и она наконец-то снимает куртку, вешая ее на попавшийся на глаза настенный крючок. – Елена.

Молодая, черные волосы. Алена бы дала двадцать девять. Ну, тридцать максимум. Замужем? Алена пытается поймать взглядом ее кольцо, пока она готовит инструменты. Нет, кольца нет.

В Сербию понаехало слишком много русских за последних пять лет, но сербы по прежнему играли важную роль в своей стране, как например – лечили зубы. Она сербка. Говорить тоже приходится на сербском и ровно до тех пор, пока не узнают имя Лариной, не поймут, что она русская.

– Алена, – она научилась произносить свое имя четко, чтобы не переспрашивали.

– Русская?

– Приехали семь лет назад, – заученная фраза.

– Вообще нет акцента, – она искренне удивляется, обращаясь к двум девушкам за спиной, которые неловко стояли, как миньоны. – Садись.

У них еще и кресла розовые. Хотят притупить настороженность и страх пациентов. Не выйдет, но да ладно. Это все равно мило.

Эта Елена любила болтать и смеяться над глупостями. Сначала Алене показалось, что она промахнется с ее разными сверлилками, но она не промахивалась и еще успевала болтать про какую-то фигню… которую Алена, естественно, слушала. Во-первых, ее мания изучения, и во-вторых – скучно. Она слышала тихий разговор про какую-то мазь, которую одна дала другой. Про какие-то новые препараты в области стоматологии. Про мужа Елены, который постоянно на работе, а дома – спит. Странно, кольца у нее нет. Может, сняла из-за работы? Про девчонку с универа, которая прикрыла недавно свою клинику.

Аленины мысли заполнял всякий хлам, и она наслаждалась, сидя в куче ненужных вещей и разбирая их, пристально рассматривая каждую, поднимая к солнцу и крутя в руках.

– Та-а-а-к, – довольно тянет Елена, убирая изо рта девушки ватку и эластичную лампочку и давая знать, что можно открывать глаза. Алена проморгалась и открыла глаза. – Постучи зубками, – все столпились около нее, как голуби над хлебушком.

Алена стучит зубами, будто бы никогда в жизни этого не делала.

– Пломба не мешает?

– Нет, нормально.

– Ну, все, – мокрые перчатки летят в мусорное ведро. Интересно, ее кофе уже остыл? – Придешь ко мне еще три раза и все вылечим, – они вместе поднимаются со своих мест, кто куда: Алена сразу за курткой, пытаясь попрощаться улыбкой, а Елена – к столику, записать время.

Спина и жопа отваливаются столько сидеть.

– Держи. В понедельник, в три часа, – рука протягивает ей визитку или типа их личной картонки, на которой они пишут время следующего визита.

– Хорошо, – взгляд сразу любопытно падает на миниатюрную картонную книжечку голубого цвета. На, мать его, главной обложке – название клиники Denatorium, а внизу – имя главного стоматолога написано самым стандартным шрифтом, типа ариала или калибри. Еще секунду назад лицо Алены было живым. И мышцы на лице двигалась. У нее вот-вот заболит шея от нежелания ее поднимать, но наплевать.

Она увидела имя – Елена Травкина.

Рот приоткрывается.

Да ладно…

Я не хочу петь

Какое-то тухлое утречко.

Она сидела с закрытыми глазами между Ксюхой, Миленой и Марией. Милена и Мария как обычно без остановки трындели, и Алена уже поняла, что встревать в это – беполезно. В такие моменты они никого не видят, только друг друга. Учитель русского называет их сиамскими близнецами.

И почему Алена думала, что может влезть в их дуэт? Стать им интересной?

Сейчас она не думает так. Ксюха думает, раз пытается комментировать их темы и не получать в ответ ничего. Ксюха, они вдвоем, им насрать. Успокойся, и попытайся поспать. Как я.

Она сидела между ними: сначала наблюдала, слушала; морщилась, когда они говорили про прививки, потом многозначительно смотрела вперед, когда они говорили про последнюю серию Ривердейла; теперь сидит, как сырое мясо и ждет конца урока. Сегодня истории нет. Замена. Поэтому все болтают, как будто ходили с заклеенным ртом весь год.

Про жену Травкина она не сказала никому, зная, что эта информация разлетится, как горячие пирожки. Конечно, кем она работает – никого не интересует, но ее рассказы про мужа… Алену бы сожрали, если бы кто-то узнал, что она владеет такими богатствами. Сплетни про учителей – самые дорогие сплетни.

Даже Насте она почему-то не сказала. Обе на выходных учили и забыли позвонить друг другу, или хотя бы встретиться. Алена носила информацию в себе; как тяжелый камень таскала голыми руками и хотела его где-то оставить. Но негде. Это ее. И зачем ей только это надо? Теперь она не может дождаться следующего похода к стоматологу.

Травкина не любит, а жену – пожалуйста. Какого хера?

От Травкина хотелось бежать… в сторону его жены. Алена совсем потеряла ниточку в размышлениях, которая называлась «логика».

И как она только сделала без ошибки тест по философии… чей синоним был слово «логика»? На самом деле, она до сих пор не понимает, почему учитель называет себя учителем логики, а в расписании написано «Фил». Якобы философия, на самом деле – логическое мышление и вообще, все философы задают лишь логические вопросы.

Алена слишком глубоко задумалась о философии на уроке философии, пока делала тест.

– Кто будет списывать, тот осел, – укоризненно произнес философ с поднятым указательным пальцем. Он сам не выдержал и улыбнулся, заставив других рассмеяться. – Я серьезно. Только попробуйте.

Он чем-то похож на Травкина. Такие же переключения между «давайте поржем» и «заткнитесь, мне надо преподавать». Правда, другой смех. Философ любил ржать искренне, как конь, да еще над какой-нибудь глупостью. Травкин обнажал зубы только улыбкой. И то, редко. Его редко что забавляло и вызывало здоровый интерес. Но они не похожи главным: учитель философии – хороший человек. Он играл на гитаре в кафешках, гулял с детьми и женой по вечерам, в шутку отбирал у младшей сладкую вату.

Ничего подобного в учителе музыки не было. Или это оболочка, которая доступна его зрителям, в том числе и Лариной.

Пока Алена слушает философа, она понимает, что не слушает его. Слушает себя. Задает себе вопрос: какого хрена она сравнивает всех подряд с Травкиным?

Она сделала тест за шестнадцать минут, но не хотела выпендриваться и осталась сидеть, незаинтересованно оглядывая кабинет.

– Ален, ты сделала?

Твою мать.

– Да? – она любила говорить неуверенное и вопросительное «да». Кончики пальцев сами отодвигают тест к краю парты, вынуждая учителя подойти и забрать его, с хитрым и подозревающим ее в чем-то взглядом.

Учителю нечего делать, и он бегло осматривает тест, изредка делая замечания парням за последними партами.

– Без ошибок. Настоящий философ.

– Да нет…

– Не скромничай.

Алена скромно улыбается только ему, не желая смотреть на остальных. Первый попавшийся на глаза бы состроил гримасу с улыбкой «ну и выпендрежница».

Понедельник идет, как обычно, и Алена делает вид, что у входа в школу не висит список новых хористов. Если бы она была уверена, что ее имени нет в списке, она бы давно подошла, посмотрела, пожала плечами и плюнула на это хоровое дело, но ведь червячки сомнения грызли ее уверенность… Травкин запустил механизмы в Лариной, которые раньше не работали. И она не идет смотреть.

Если она не посмотрит – значит, ее нет в списке. Эта мысль облегчала жизнь. Незнание позволит ей спать сегодня ночью.

Если только Настя не посмотрит… Блять, Настя. Она же сто процентов посмотрит! Ей же тоже интересно! Настя, нет!

– Ну что, готова к хору? – спрашивает между делом Настя на большой перемене. – Ты, наверно, не будешь в моей группе, потому что только сейчас записалась, но ничего. Где-то да будешь.

А кто сомневался?

– Что? – Алена представляла свое удивление тысячу раз, но, когда она действительно удивляется, это тяжелее. Грудь и голова стали тяжелее.

– Что «что»?

– Ты посмотрела список, да? – произносит Алена с таким лицом, будто бы в голову ударила мигрень.

– А ты – нет?

– Он что, меня взял?

– Я же говорила, нормально поешь.

Гадство какое.

Настя пыталась понять, почему Алене так сильно не хочется в хор. Они ведь даже пели вместе однажды. Дурачились, снимали на камеру. И только подумать! Это была идея Алены. И Настя понимала…

Алена просто ссыкло.

Глаза медленно и раздражительно закрываются, а руки застывают, не решаясь зарыться от негодования в волосах. Очевидно же. Блин, ну очевидно же было! Еще во втором году. У него цель – выбесить ее до смерти, раз ей так скучно. Надо же было ляпнуть Травкину про его хор! Скучный, видите ли. Иди теперь и пой в свой скучный хор.

Если бы молчала на прослушивании, он бы все равно взял. Назло.

Ларина аккуратно бежит между учениками к выходу, перепрыгивая и обходя разбросанные рюкзаки. Такой переполох мог быть только на большой перемене, когда ученики уходили за едой и оставляли вещи в гимназии. А такое чувство, что сначала они вертелись юлой и по ходу дела раскидали свое шмотье. Где упало – там и будет лежать.

На контрольной лестнице уже ничего не валяется. Повеяло холодком. Наверно, с улицы. А может, с алениной кожи.

Она быстро разворачивается к доске объявлений, не обращая внимания на возвращающихся с улицы проглотов, и начинает бешено искать нужную бумажку. Быстрее бы найти ее и разозлиться еще больше.

Вот она.

Алена Ларина.

Будь ты проклят.

Репетиция в понедельник, в 15:00.

Уговора вступать в хор у них не было, так что она не будет. Нет-нет. Может быть, у нее не отвратительный голос, но у нее будут отвратительные репетиции. Он же будет ее выделять. Он же без причины будет говорить ей петь громче и орать, как орет на всех, кто ленится или не старается. Он же будет подмигивать красивым и популярным девчонкам, потому что ему нравились такие. Алене от последнего пункта стало противно дышать, как будто она вдохнула сигаретный дым.

Она уже видит каждый его пронзительный взгляд, который будет проходить сквозь нее.

«Ларина, не хочешь спеть Кристину Агилеру? Хотя бы не будет скучно».

Алена перегибает палку, но ей плевать. Ах, если бы он знал. Нет. Только не ты, Травкин, и твой хор. Я не умею. Не умею петь. Все, что связано с тобой – я не умею.

У нее все равно билось сердце от предчувствия. Ничего просто так не будет. Он будто стоит за спиной, прямо за спиной и дышит ей в волосы. За спиной только дул холодный ветер, который просачивался сквозь открывающееся двери.

Надо успокоиться. И съесть недоеденный сэндвич, который остался грустно лежать на лавочке рядом с Настей.

***

После последнего урока русского на третьем этаже Алена вылезает из толпы и проскальзывает в туалет. За две минуты этаж очищается, а за другие три – начинается урок второй смены. Шумела только вода из-под крана. Она умывается, пьет воду, закрывает кран, вытирается рукавом куртки, которую успела надеть, и уходит. Абсолютная тишина. В такой тишине всегда кажется, что кто-то схватит тебя за шею или выпрыгнет из-за угла. Бедные дети, которые просидят тут до половины восьмого! Алена спускается по ковровым лестницам и идет по коридору до следующей лестницы. Ее шагов совсем не слышно. Ее саму никогда и нигде не слышно.

За углом – угадайте что? Ковровая лестница. И по ней нужно спуститься, как ни странно. Издалека были слышны взрослые голоса, которые остались проигнорированными. Зря. Завернув за угол, Алена тут же одумалась, повернулась на девяносто градусов обратно и зашагала быстрее к первой лестнице. Надо бегом обратно. Куда угодно. Как маленький неуклюжий пингвин, который бежал к своей маме. Руки сжаты в маленькие кулачки.

Разговоры поднялись на второй этаж к ней. Уйдите, уйдите, уйдите…

– Ларина.

Да, это ее фамилия. А Вы, кажется, Травкин? Какое совпадение: от Вас-то я и бегу.

Алена застывает и несколько секунд уверенно смотрит вперед. Закрывает глаза. Как он ее узнал? По вечной куртке болотного цвета? По хвосту? По желанию съебаться от него? Может быть…

Травкин убеждается, что она идет к нему и возвращает внимание на разговор с коллегой. Пара секунд, и они прощаются. Мужчина уходит туда, куда бежала Алена.

Возьми меня с собой, кто бы ты ни был.

Так мило, наверно: стоять посреди коридора в полной тишине. Даже если две секунды. Слишком интимно. Алене надо домой.

– Здравствуйте, – кивает она и часто сглатывает. Хватит стоять. Она идет к лестнице, которую он к счастью, не перекрывает. – До свидания.

Он стоял близко к лестнице, как знал. Как знал, что придется подойти. Он не закрыл проход своим телом, только сделал шаг и слегка поднял руку. Расслаблено и лениво, конечно. Алена прирастает к земле, дернувшись, ведь его рука могла удариться ей в живот. Травкин стоял сбоку и дышал прохладным мятным дыханием. Кажется, синий орбит. Нет-нет, синий самый сильный; после него внутренность рта горит. Больше похоже на зеленый орбит, но сейчас он вообще не жует жвачку. Культурный. Куда он ее засунул? За зубы? Так делала Алена на уроках.

– Куда собралась?

Впервые в жизни он уделяет внимание только ей. Не телефону, не клавишам, ни другому человеку, а ей. И смотрит на нее. Без иронии. Минуту назад с иронией, а сейчас – спокойное серьезное лицо.

– Домой, – она смотрит на него рваными взглядами. Порванные им. На него сложно смотреть вблизи. Травкин два раза цокнул и закатил глаза.

– У тебя хор.

О присутствии в хоре дорога не было, но вина и неловкость душат.

Травкин явно только что пришел. Сумка на плече, бежевая куртка, наверняка холодная кожа после улицы. Наверняка, Алена не о том думает.

Несколько сантиметров расстояния недостаточно. Это неправильно, стоять напротив него, да еще не смотреть в глаза, будто бы ты виновата в чем-то. Виновата, возможно. Алена злилась, но ему со злостью ничего сказать не может. Поэтому говорит уверенно то, что в праве сказать уверенно:

– Я не хочу петь.

И продолжили стоять, будто бы за этой фразой будет что-то еще. Будто бы за ними двоими всегда было что-то еще, и они только сейчас начинают искать. Что-то еще… Но он не отвечает. И они стоят. Он – с поднятой рукой, она – перед этой поднятой рукой, стеклянными глазами смотрит вперед. И если честно? Да, ей страшно. Она пока не знает от чего, но ей точно страшно стоять и чувствовать его наглое, именно наглое, мятное дыхание. Она же сказала, она не умеет с ним функционировать. Из нее сейчас дым пойдет.

Он молчит. Недолго.

Вскидывает брови, она это видит; и видит, как он отходит к дверям зала, около которых они все время стояли. Достает ключ и открывает.

– Почему? – спокойно задает вопрос. Через секунду он исчезнет в хоровом зале, так и не дождавшись ответа. Он ведь задавал его из вежливости.

Сложно. Почему? Вопрос заводит уверенные мысли Алены в тупик. Что значит почему? Здесь не должно быть никаких вопросов, она просто не хотела петь. А почему? Такое чувство, будто она сама не задавала себе таких вопросов. Быть в хоре с Травкиным – это то, чего она не хотела, а петь… ей это нравилось временами. Так что она неправильно выразилась.

Взгляд находит вопросительный взгляд учителя.

– Я спрашиваю: почему? – произносит он тверже и громче.

– Я не знаю, – говорит первое, что приходит в голову.

– Ты неадекватная? – он все никак не может войти в зал. Дверь заклинила. Он несколько раз дергает ее, напрягается, чуть-чуть согнув колени, и открывает. Теперь он может просто зайти внутрь, а она – может валить.

Ларина удрученно вздыхает, позволяя взгляду отдохнуть на высоком потолке.

– Я просто не понимаю, – и почему-то идет за ним, ведь они не закончили разговор.

– Что не понимаешь? – он звучит так безжизненно и незаинтересованно, что хотелось прыгнуть ему на спину и начать орать какую-нибудь идиотскую песню на ухо, чтобы он проснулся и среагировал.

Зал огромный. Красные стулья по-прежнему стояли. Сквозь окна просачивался яркий белый свет. Алена никогда бы не подумала, что будет стоять в зале одна. С Дмитрием Владимировичем. Как в реалистичном сне, а ослепляющее солнце как знак, что она вот-вот проснется.

Но учитель бросает черную сумку на один из стульев. А она не просыпается. Все еще стоит в проходе и смотрит на него, как на прослушивании. Это, наверно, ее предназначение: стоять и молча смотреть на него, пока он делает вид, что не видит.

Ей нужно высказать то, что ее больше всего бесило. Только бы набрать воздуха.

Вдыхай свою смелость, давай. Он такой же мудацкий учитель, как и половина гимназии, давай, ничего особенного.

– Вы берете только лучших.

Ух, вот это бомба.

В переводе: «Зачем Вы взяли меня?».

Травкин уже сидел в светло-голубой рубашке за пианино. Сидел неправильно, то есть вообще не повернут к пианино. Он просто отнял у пианино стул и сидел где-то рядом, откладывая на него бумажки. Но когда Алена это сказала, он перестал.

Он положил все бумаги обратно в стопку на пианино, согнутые руки на ноги, пальцы в замок и посмотрел на нее, как на полную дуру. Она мгновенно почувствовала себя такой. Идиотиной.

– Откуда ты знаешь, – он рассасывает ей каждое слово, как на приеме у логопеда, – кого я беру хор?

Он бил так больно.

Правдой.

И правильными вопросами, от которых Алена могла молчать и пытаться открыть рот. С губ слетает прерывистое дыхание от того, как прямо и бесстрастно он смотрел, посвящая свое драгоценное время только ей. У него на лице же написано: «Ты заебала меня». И интонация такая же. Но он почему-то так не говорит.

Ей становится стыдно и отвратительно в ту первую секунду тишины. Она ведь не знала. Она просто слышала, много чего слышала и предполагала… На деле, ее прочный замок знаний – карточный домик. И он сдулся одним вопрос, на который Ларина не сможет ответить.

– Откуда тебе вообще что-то известно, Ларина?

Он решил продолжить добивать тем, что поднялся на ноги и для эффекта взял бумажку с пианино, которой мог размахиваться.

– И хор скучный у тебя. И песни скучные, – он говорил так, словно пел. Растягивал последний слог и тянул вверх. – Еще ни разу не была на репетиции и уже ноешь: «Ы-ы-ы, он берет только лучших, помогите, мне страшно», – он делает кислое лицо и максимально низкий голос. Алена опускает подбородок и пытается съесть свою улыбку. – Але, – голос возвращает свой привычный лед. Он стоит не особо близко, но наклоняется, чтобы помахать бумажкой у нее перед носом. – Я не шучу. Для начала сделай что-нибудь и потом делай выводы.

Никто лучше (хуже) Травкина не отчитывал. Он сразу брал тебя за затылок и окунал в твое же дерьмо, пока ты не начнешь захлебываться в нем. И потом – он прав. Пусть лучше он будет прав, потому что мысли Лариной слишком густые и душные, и ей давно тяжело дышать.

Своей мятной жвачкой он прочистил кислород.

И он, наконец, жевал ее, когда Алена подняла взгляд.

Пафосно и показательно.

– Учи, – тыкнул бумажкой ей чуть выше груди, и Алена была вынуждена взять ее в руки, перевернуть, посмотреть название старой песни Toto «Africa». Взгляд беглый, восхищенный, голодный, никак не мог насмотреться на ноты и на слова под ними. Радостно-грустный взгляд, если такие бывают. Будет глупо сказать, что ей нравится песня. Она голодная, но она не будет жрать его песни.

Он ведь для нее это устроил? Нет, срать он хотел с высокой вышки на то, чтобы ей угодить.

Она лишь еще раз поднимает взгляд, чтобы что-то сделать. Чтобы посмотреть на Травкина, который сел обратно на стул, но не ждать от него ответа или взаимного взгляда: ей просто нужно посмотреть на него для себя. Ненавидеть его выдуманный образ у себя в голове было легче.

А ненавидеть в жизни… она его не ненавидела. Он вызывал все самое неприятное в Алене, но не ненависть.

За спиной открываются двери, и начинается активная болтовня.

Репетиция в 15:00 все еще в силе.

Ларина оборачивается и вздыхает, неуверенно держа перед собой листочек. Они не договаривались на то, чтобы Алена осталась в хоре. Собственно, он не заставляет. Он надавил, сделал все что в его педагогических силах и отступил. За вас никто никогда не будет принимать решения: это глупо и бесполезно.

Какими-то странными способами он поднимал самооценку. Кричал тебе в лицо: «Прием, Хьюстон. Ты – не дерьмо, пока я так не сказал». Нет никакой загадки и, нет, мир вокруг Лариной не крутится. Травкину что, делать больше нечего, кроме как мстить Лариной до конца учебы? Ему было слишком в лом, чтобы пытаться.

А ей просто понравилась песня.

Но она ни за что об этом не скажет. Уходит. Растворяется в толпе.

Красивая песня

Мария: Камилла с Леной говорили о тебе.

Вода выливается обратно изо рта, стекает на подбородок, но Алена быстро вытирает ее и еще быстрее тычет по экрану. Главное, не забывать смотреть под ноги.

Алена: Что говорили?

Мария: Про твое имя в списке.

Алена: Жопы загорелись?

Мария: Не знаю. Они думают, что Травкин пошутил или типа того.

Милена: Ален, Камилла и Лена говорили что-то про тебя.

Алена выходила из дома не с такими мыслями и не с таким отстраненным выражением лица, с каким заходит к стоматологу. Стоило переступить порог, и она оказалась не там, где хотела. Стоило переступить порог третьего года, и она оказалась не там, где хотела. Взгляд оглядывает маленькое и уютное помещение, все с теми же цветочными стульями, но видит каменные стены и высокие потолки. Бесконечно длинные коридоры и толпу учеников, сквозь которые приходится протискиваться. Чем дольше ты дергаешься, тем торопливее ты начинаешь это делать, будто ты действительно можешь задохнуться.

Ей должно быть страшно.

Она должна испугаться разговоров о ней, потому что она никогда не была достойна упоминания своего имени в змеином кружке Камиллы и Ленки.

И ей страшно, ведь дорога перестала быть асфальтированной. По сторонам больше нет полей. Повсюду что-то не то. Но ей почему-то приятно. Пусть ей будет приятно, а им – не очень.

Пусть их сожрет любопытство, но Ларина не желала им смерти или банально ужасных вещей. Ей приятно, что им в кои-то веки неприятно. Ей приятно, что они пачкаются об ее имя и тратят на нее время. Приятно, что им двоим делать больше нечего…

Но теперь она чувствует нож, упирающийся в спину. Сплетни.

Куда они приведут? Ее или их? Да какая разница… Им вдруг стала интересна Ларина, потому что она коснулась их золотой короны. Их, сука! Золотой! Короны! Какая-то тупая Алена Ларина пришла на прослушивание в предпоследнем году, и Травкин ее взял. Ничего личного, их просто это бесит.

– Привет, Ален. Садись.

Елена не изменилась с прошлого раза. Короткие, от природы прямые, каштановые и мелированные волосы; челка; белая одежда с розовыми кармашками на штанах и майке. Постоянные белоснежные улыбки, как у куклы. Сейчас, она без перчаток, и Алена спокойно могла увидеть (снова), что она не носит кольцо. Однажды, она состроит теорию заговора. Проанализирует каждую деталь и соединит важное красными нитками, но пока что она спокойна.

Елена говорила меньше, но если и говорила, то про двух клиентов. Истории быстро надоели, и Ларина решила фокусироваться на жужжании аппаратов, представляя в голове, как они выглядят и какого они цвета.

Открывать глаза у стоматолога – нарушение какой-то традиции.

По лестнице от ресепшена до пыточной комнаты постоянно кто-то шастал: то одна ассистентка, то вторая, то та пухлая брюнетка с самого ресепшена. Шаги было слышно отчетливо.

И Алена, как всегда, привыкла и перестала замечать.

– Лен, ну.

Интересно работал ее мозг. Как мозги вообще работают? Алена не узнала его голос моментально; наверно, медленные осознания хуже всего. Она ощутила покалывания в плечах и на затылке, но она не поняла – почему. Из-за голоса, явно. Но чей? Две-три секунды… она перебирает голоса учителей. Почему-то учителей. Знает, что чей-то учительский, но голос Травкина автоматически блокируется. Так чей голос ты заблокировала?

Она и так не двигалась в розовом кресле, но стала не двигаться еще сильнее.

– Мы заканчиваем… – тянет она, не отрываясь от работы.

Ларина все равно сидела спиной. Он и жену толком увидеть не мог, ни то что ее.

– Я подожду внизу.

Интонация, с которой он произносил слова на сербском была еще нежнее и расслабленнее. Еще больше, как игла, которая залезает тебе под кожу и остается там. Пусть не ждет внизу, окей? Пусть едет на своей машине домой, потому что Алена через окно не планировала вылетать.

– Постучи зубками.

Классическая процедура.

– Нормально?

– Да.

– Тогда на сегодня все. Подожди меня внизу, я запишу тебя на следующий раз.

Так, с окна будет больно падать или?..

Натянув болотную куртку, она ощутила тепло. Когда она вздохнула, больно улыбнулась и начала спускаться по лестнице, пустыми и наигранно увлеченными глазами пялясь в телефон – ей стало жарко. Вдыхала и не могла вдохнуть.

Шаг.

В мыслях эти сообщения. Камилла и Ленка смотрят на нее. Где-то у окна, как они всегда стоят и нагло смотрят, с улыбочкой. Они ждут, когда она задумается и споткнется. Когда выпрыгнет в окно. Как мешок с дерьмом полетит вниз, к нему. Она сама от себя ждет. Нет, хер ему.

Девчонки на ресепшене нет. Она ускоряет шаг на последних ступеньках и не оборачивается, зная, что за спиной диван. На котором сидят. И ждут. Так принято. Она оборачивается и замечает пустой белый диван. Нетронутый. Глаза прикрываются от чрезмерного облегчения. Сесть тихо не получилось, потому что диван издал непонятные звуки. Алена даже не облокотилась на спинку, оставшись сидеть на диване как примерный ученик.

Только сейчас она прислушалась к колонке и услышала знакомые ноты. Теперь слова. Боже, да, Total Eclipse of the Heart. Если бы не Glee, она бы ни за что не обрадовалась и не начала напевать песню. Ее невозможно не петь. Особенно на припеве, когда Бонни Тайлер начинает голосить. А еще в самом конце инструменты. Ее рука плавно двигается в воздухе, а взгляд стоит на месте и ничего не видит, пытаясь предугадать следующие строчки.

– Красиво, – он не повысил голос. Наверху чистятся инструменты и слышатся сербские разговоры с ассистентками. Он не пытался что-то скрыть, потому что знал, что нет нужды. Неудобные ситуации его избегали за двадцать километров, потому что он сам – неудобная ситуация. – Красивая песня.

Алена сглотнула заранее; как только спустилась с лестницы, но сейчас пришлось опять сглотнуть. Остановилась и моментально улыбнулась, заморозив свое выражение лица. Обычно так встречаешь учителей вне гимназии, школы, универа.

– Простите, я Вас не заметила, – Ларина без шуток нацепила приятно удивленную улыбку и поднялась. Он делает пару медленных шагов к ней. Так обычно ведутся разговоры. До этого он стоял у ресепшена. Он вышел откуда-то оттуда.

– А я тебя не понимаю, – он отводит взгляд, вспоминая. Стоит, не смотрит на нее своим недовольным и уставшим взглядом, поджатыми губами и руками в карманах. – Я думал, что понял, но, – нижнюю губу кусает, размышляя, – по-моему, ты издеваешься, – и он опять не шутит.

– Это просто песня, я просто…

– Я не про сейчас, – быстро и нагло перебивает он ее с полузакрытыми глазами. – Про хор. Это некультурно.

Некультурно не тихо уходить, а все поведение Лариной вместе взятое. Некультурно вешать учителям лапшу на уши, да и вообще: кому угодно вешать. И Травкин задет, как человек, а не как учитель. И он не шутит. Шутя, он менял интонацию на более шутливую и оставлял взгляд серьезным для достижения юмористического эффекта. А тут все его появление серьезное.

Будто бы он сидел тут и ждал не жену, а…

Они выглядят странно, или так кажется Алене. Разговаривать с учителями в общественных местах кажется дикостью, словно вы можете говорить, о чем угодно. Так и вышло: они говорят, о чем угодно, но приходят к одной вечной проблеме. Проблеме и года нет, но она кажется вечной со вчерашнего дня.

Как он только умел обливать грязью.

Алене снова надо в душ.

– Да, я, – настоящее выражение лица вернулось. Бегающий взгляд и нервозное движение челюстью. Травкин плюхается на уже помятый диван после Алены, – должна была что-то сказать. Простите.

– Не надо передо мной извиняться.

Проблема его серьезности в том, что он даже к ней привык. Что и серьезные ситуации воспринимал наплевательски. Что таких дур у него был целый вагон и что разбираться с еще одной ему лень, но его обязывает профессия. Травкин потянулся за сосательной конфетой на столе, и его черная куртка громко зашуршала.

– Извинись лучше перед собой, – говорил он конфете, пока ее разворачивал.

Она тоже захотела конфету и многозначительно посмотрела на серебренный поднос. Нет, она не возьмет. Это бы порвало между ними натянутую струну. Блять, да она бы выглядела еще более дурой, чем была. Но у нее такое кислое лицо. Конфета бы все исправила.

Схватив первую попавшуюся, она быстрым шагом вываливает из клиники.

– До свидания.

– До свидания, – но дверь уже наполовину захлопнулась. Он откидывается на диван, забрасывая ногу на ногу и руку на спинку, и отсутствующим взглядом ловит последние секунды не закрывшейся двери. Язык толкает конфету то к одной щеке, то к другой. Дверь надоедает. Он достает телефон и листает новые сообщения.

Шаги по лестнице и женский смех. Вся орава спускается. Травкин растягивает обертку от скуки и любопытно смотрит на спускающихся девушек. Видимо, пора на выход.

Елена, еще с искрами в глазах и румяными от смеха щеками, идет прямо к Травкину.

– А где Алена? – спрашивает она, как будто рассказывая анекдот.

– Понятия не имею. Это что, новый стоматологический прикид?

– Нравится?

***

Школа начала давить разной херней и ставить подножки на самых неожиданных местах. Внезапные устные ответы по географии и истории в один день, ну кто так делает? Математика на следующей неделе, но математичка болела две недели, и непонятные классом темы ее не интересуют. Хотя, если подумать, подножки были ожидаемы.

Ларина просто устала.

Надо же, и ботана довели.

По четвергам у них с другой половиной класса был один совместный урок. Информатика. Остальные уроки у них проводились на английском, а у кучки непопулярных детей, в числе которых была Алена – на сербском. Билингвальные классы всегда такие странные.

Настя тоже была в билингвальном на английском, но не в ее классе.

На сербском все дрыхли. Предпоследний урок второй смены – информатика. Блядство, а не уроки. На информатике все тоже дрыхли, но активнее. Алена с полузакрытыми глазами слушала учителя и рассматривала надпись AC/DC на футболке девчонки, сидящей впереди.

Бла-бла, азбука, скобочки, точки, компьютерный код, можно домой?

Что делала Милена рядом? Рисовала копыта лошадей.

Алена устало закатывает глаза и осматривается, тут же заострив внимание на Камилле. Она медленно, как ни в чем не бывало, отвернулась от Лариной, стоило той направить на нее взгляд. Ее горящая жопа никак не потушится?

Какое ей дело до Лариной?

В четвертом году никто не записывался в хор. Никто не делал это в одиночку. В кружки записываются компаниями, а Ларина – случай на миллион. Да еще удачный случай.

Ну, гори-гори…

– Камилла смотрит, – шепчет Алена, едва двигая губами и для вида наблюдая за доской, на которой появлялись новые непонятные записи.

– Она весь урок смотрит, – шепчет Милена, не отрываясь от рисунка.

Весь урок значит. Звенит звонок, и все вскакивают. Милене надо в туалет, и Алена идет за ней, пристально осматриваясь по сторонам.

Камилла очень прямолинейна. Если ее беспокоит что-то, она это скажет. Лариной оставалось ждать. И только подумать, все началось с той замены на дежурство, и теперь Камилла не могла дождаться причины, чтобы начать дерзить Алене снова. Но поймите! Камилла Крылова – ни в коем случае не плохой человек, и вообще, чистейших плохишей не существует. Она не клише язвительная популярная девушка из американских сериалов. Алене было бы проще не любить ее, будь она злодейкой, но она такой же ботан, как и Ларина. Учит все подряд, занимается спортом и всегда выглядит потрясающе. Знаете этих людей, продавших душу дьяволу?

Она нормальная поющая баба. Просто так получилось, что Крылова ждала от Лариной провала, потому что она заставила однажды провалиться Крылову.

Ларина осталась стоять у стены, напротив дверцы туалета. Мимо нее проходили толпы, но она все смотрела за угол, из-за которого должна была вырулить Камилла. Должна же. Должна своей королевской уверенной походкой. Она же тоже случайно придет к туалету. И она идет в ярко красном свитере. Алена тут же отворачивается.

– Привет, Ален.

Будто бы весь день не виделись.

– Привет, – взгляд я-не-знаю-о-чем-ты-хочешь-поговорить-со-мной. Ленка рядом уходит в туалет, и их разговор проходит в одиночестве.

– Как прослушивание? – со стороны выглядит, как разговор двух подруг, но одна из них прятала бутылочку с ядом за спиной. Камилла стояла в такой позе. Ее голос всегда был низким и хриплым; будто бы у нее пожизненное воспаление горла.

– Он меня взял, – о, как приятно говорить это. Даже если Лариной от этого факта неприятно: произносить это в атмосферу Камиллы – бесценно.

Камилла разыгрывает удивление, внезапно улыбнувшись. Давай притворимся, что ты не шепталась за моей спиной, а я притворюсь, что не знала.

– Вообще-то – нет, – все еще усмехаясь, медленно говорила она. С таким выражением лица она могла поправить Ленку, которая пересказывала ей лекции по истории. Вообще-то – нет, Япония воевала на стороне России во время Первой Мировой. Вообще-то – нет, он не мог тебя взять, потому что в хор попадают только особенные, а ты не являешься особенной. Проверь факты.

– Вообще-то – да, – Алена упрямится. Ей же так нравилось упрямиться, но только не в саркастических спорах. С Камиллой у нее другие отношения.

На лице Крыловой застывает осуждающая ухмылка. И взгляд такой же. Принижающий, ударяющий легко об стенку.

– Тебя нет в нашей группе вконтакте, – бить фактами хорошо. Алена так не умела.

– Потому что я отказалась.

Ей становится еще смешнее.

– Он тебя взял, и ты отказалась? – насмешливый голос повышается, и компания девочек рядом пытается незаметно обернуться. – Конечно.

О, такие фокусы еще никто не выделывал? Не привыкли к охреневшим Аленам, которые добровольно отказываются от короны? Такое тоже бывает.

– Я просто не хочу петь, – продолжает спокойно Ларина, не пуская в ход ядовитые взгляды и кривые усмешки. Сколько можно говорить, это не ее конек. Крылова с каким-то облегчением и ожидаемым осознанием вздыхает, теряя интерес и по инерции поворачиваясь к вернувшейся Ленке.

– Так мы и думали, что он пошутил, – ее голос не злобный. Камиллу хотелось не любить все больше и больше из-за ее войны, которую она не вела в открытую. – Ты многое пропускаешь. EverGreen², день школы, концерт в конце года… – ежегодные мероприятия, которые никто, кроме хористов, их родителей и учителей не посещает. Впрочем, EverGreen любили даже ученики, а Алена понятия не имела, что это вообще.

– Ах, горе какое.

– …И после дня школы хористы обычно остаются, чтобы прибраться. Без учителей. Можно делать, что угодно.

– Как тогда, ты сломала микрофон, помнишь? – добавляет Ленка.

– А ты взяла себе белое платье.

Да они тут ебнутые что ли все?

Они могли начать разговаривать друг с другом ни с того ни с сего: однажды, они это сделали на информатике, пока Ленка писала коды на доске, и Камилла начала ее исправлять, и у них завязался разговор. Да они просто решили, что могут многое себе позволить. Все учителя ставят в пример их маски и заставляют других носить? Травкин считал их одними из лучших, а они тырят и портят собственность гимназии? Алене стало противно от одной мысли, что Травкин понятия не имеет. Что никто из учителей не знает. Хотя такие вещи и не положено знать взрослым.

Да они же грязные лгуньи. Ужасные.

Алене она окончательно перестала нравиться. Ее натянутая улыбка пропадает, а взгляд начинает бегать по ним двоим; начинает осматривать, как взволнованный родитель. Придет ли она посмотреть их концерты? Она придет. Она придет, наденет белое платье, или какие там хористы надевают, встанет плечом к плечу с Камиллой и споет.

Ах, мечты. Камилла красиво пела. Ей далеко карабкаться до ее вершин. Или на жопе катиться до ее дна.

– Вы это делали?

А в голове вечное:

Я не хочу петь.

Я никогда не хотела петь.

Меня не интересует пение.

Меня интересует правда.

– А ты не сделаешь. Потому что будешь делать физику или что ты еще там будешь учить.

Опять прошлогоднее дежурство.

Взгляд Камиллы уже остыл и вернулся к Ленке; и вообще, они начали медленно растворяться в воздухе, исчезать, как мираж на асфальте, а Алена все еще смотрела в угол, за который они завернули. Взгляд долго не двигался.

Как и она, никогда никуда не двигается.

Никогда ничего не делает.

И узнав о плохих вещах или хороших, ничего не делает. Избегает и хорошее, и плохое.

Милена разговорами ведет ее обратно, до нужного кабинета, а Алена чувствует себя призраком. Если она захочет, она уйдет и останется незамеченной. Она свернет в другой коридор, и Милена не заметит. Она надеется, что не заметит. И действительно: поднявшись по лестнице, Алена вдруг застывает, растирая кончики пальцев друг об друга.

Милена останавливается в двух метрах.

– Ты чего?

– Иди. Я приду.

– Да ты… – Милена не собиралась отпускать Ларину, но она уже начала идти в противоположную сторону.

Ноги обходят учеников. Руки брезгливо прижимаются к груди. Глаза иногда закрываются. Тело иногда поворачивается на девяносто градусов. Волосы попадали на лицо, и она их одним движением забрасывала назад. Осталось пройти узкий ковровый коридор, ведущий в учительскую. Завернуть за угол, но из-за угла выворачивает Травкин, уставившийся в телефон. В другой руке, как ненужная и мешающая ему вещь – синий журнал какого-то класса. Широкий и быстрый шаг, как обычно. Если встать близко к нему, можно пошатнуться от порыва ветра, поэтому Алена и не стоит на месте, а осознает и уговаривает себя пойти за ним.

Ей кажется это правильным. Но чувствуется неправильным.

– Дмитрий Владимирович, – бежит она за ним, сменяя шаг то на быструю ходьбу, то на короткий бег. Как послушная собачка, которая просила лакомство.

Учитель оборачивается, не сбавляя ходу.

– Что?

– Я же все еще в хоре, так?

Его брови сдвинулись, даже если он смотрел в телефон. Ларина чувствовала себя призраком, и именно так посмотрел на нее Травкин: будто увидел неприятного ему призрака. И вздохнул.

– Ты действительно издеваешься, Ларина, – они оказываются около семнадцатого кабинета и кучи детей из младшего класса. Он открывает дверь ключом с первого раза. – Хочу петь, не хочу петь…

Дверь открывается, и дети вваливаются туда, пока Травкин стоит, держась за дверную ручку напротив Лариной, давно не его ученицы.

– Ну, я хочу петь.

Он устало поднимает брови.

У нее сердце вылетает из груди, и она не понимает, почему. Ее подташнивало рядом с ним, как ее всегда тошнило на качелях или в автобусе. Но говорить-то надо.

– И если можно, то в старшем хоре. То есть, с моими.

То есть, с Камиллой и Ленкой.

– Я тоже много чего хотел, – теперь издевался он, сыграв разочарование.

– Но я же могу петь со своим годом?

 Можешь, если выучишь основы и песни третьего.

Открытый рот пытается что-то выдать. Глаза пытаются найти что-то на темно-зеленом свитере Травкина. Он смотрел в ее глаза, потому что он всегда смотрит людям в глаза, но вдруг отвлекся.

– Тишина или всех выброшу в окно по очереди, – гавкнул он на мелких в классе, и те сразу затихли, ошарашенно посмотрев на учителя. Кто-то заржал.

– Я выучу, – возвращается к теме Ларина.

– Сама не выучишь. Я помогу.

Учитель никак не мог сконцентрироваться на Алене, потому что тянул шею и смотрел, чем мелкие пиздюки занимались в его кабинете. Шум опять возрастал. Слава Богу, потому что у Алены было время открыть рот и подумать.

– В смысле?

– В этом самом, – он резко повернул к ней голову, и Алена уставилась в его серо-зеленые глаза на несколько секунд. Скорее всего, одну секунду. Смотреть другому человеку в глаза очень… напрягало. Особенно ему в глаза, это как бы, самоубийство. Это как брать нож и делать на коже порезы. – Если хочешь, будем учиться петь. Не хочешь, то я не собираюсь тратить время на твои хочу-не-хочу.

– Ладно, да. Будем петь.

– Отлично. Иди на уроки, – кивает головой и вскидывает брови. Говорит спокойным и усыпляющим голосом. – А я пойду на свои.

Никакие адекватные звуки бы все равно не сорвались с Алениных губ, так что она почти улыбнулась и почти кивнула. Он тоже почти улыбнулся и прежде, чем закрыть за собой дверь, в последний раз посмотрел.

И она в последний раз посмотрела. Они вдвоем какие-то не такие. Или Ларина любила мечтать и писать свои песенки. Второе реалистичнее. Она стоит около закрытой двери еще некоторое время, думая про его «я помогу». Это учительская обязанность, которую Алена ему не навязывала. Странно. Многим ли он помогал? Хотел помочь? Да ничего он не хочет.

Пускай многим.

Никто же не паниковал от этой мысли? Ларина тоже не должна паниковать.

И вообще, она много чего не должна была.

Ларина, прием

– Куда ты «ми» тянешь на «соль», мы все еще в первой октаве, – раздраженно закатывая глаза, учитель наклоняется к Лариной. – До, – он бьет пальцем по клавише, не смотря на клавишу, – Ре, – следующим пальцем по следующей клавише, – Ми, – еще раз. – Не со-о-о-ль, – он специально фальшиво тянет высокую ноту, будто бы тянул «си» и еще добавил какое-то цыганское вибрато. – Еще раз.

– Это уже восьмой раз, – как сломанная спичка стоит Ларина в двух шагах от него.

– Значит еще восемь раз будет, – он твердо обратился, видимо, к клавишам. – Выпрямись и пой.

Не то чтобы Алене надоело петь; она просто не могла спеть, как ему надо. А ему много надо, как оказывается, от Алены, у которой ноль музыкального образования. Которая, как бы, что тут забыла после уроков в хоровом зале с Травкиным? Если бы ей сказали это год назад, она бы поржала.

Петь с учителем, с которым ты три года не говорила. Что еще за новости.

– До, ре, ми, фа, соль…

– Я повешусь.

Он психанул прямо как на прослушивании. Только не ударил по клавишам, а с громким вздохом поднялся и как-то саркастично встал напротив нее, скрестив пальцы в замок за спиной.

Поднял брови, мол, давай.

– То же самое? – неуверенно спрашивает Алена, нахмурив брови.

– Боже упаси тебя петь то же самое. Пой лучше, – ровном тоном. Он-то умел подбирать правильные тона: они у него вместо артерий к сердцу. Все эти натянутые, золотые струны.

Ее неуверенное выражение лица не меняется, и она лишь только отворачивается, заострив взгляд впереди. Да у нее дежавю. Опять он не за пианино. А теперь тут еще Мишки нет, который бы сыграл вместо него.

С пианино легче, оно ведь пело вместе с тобой. А теперь в одиночестве?

Доремифасолясидо.

Таков был план.

Травкин устало закатывает глаза, направляя взгляд к потолку, и делает внезапный шаг к ней за спину. Словно хотел спину проткнуть. Ей за спиной сразу стало жарко, и хорошо, что ему не видно изменившегося взгляда. Она плавно затихает, почти пискнув в конце. Оборачиваться запрещено: Ларина не настолько смелая.

– Я сказал остановиться?

– Нет.

– Ну тогда чего молчим?

Все эти три года? Алене тоже было интересно. Стало интересно на днях. Раз она может разговаривать с ним сейчас, почему не могла на уроках? Почему так усиленно, стиснув зубы, молчала и просто присутствовала на уроках музыки. Приносила свой труп и усаживала в третьем ряду; не в первом, потому что он бы заметил, и не в последнем, потому что он бы никогда не заметил. Можно сказать, он ей нравится и посмеяться, но…

Что за но?

Травкин нравится, еще чего. Учитель-козел номер один, если верить слухам. И самая бессмысленная симпатия была бы, если верить анализам Лариной. В слухах об этом ни слова, ни одной записочки, ни одного оставшегося выжившего.

Хотя Алена сейчас лучше бы молчала, чем говорила.

Начинает заново.

До.

И ей становится максимально неприятно и слегка больно, а на плечах наверняка останутся следы его пальцев. Травкин схватил ее за плечи и потянул назад, а она заикнулась, и недопетая нота застряла в горле, ведь подбородок по инерции опустился, и голова захотела вернуться вперед. Пустой взгляд, бесполезное моргание.

Они молчат в этой позе, и он не убирает руки.

Она считает секунды тепла на ее шее, которой он не коснулся. Раз, два… считать получалось лучше, чем петь, потому что считать далеко не потребовалось.

– Ларина, ты слышишь голоса? – тихо и загадочно интересуется Травкин с правильными расставленными паузами в вопросе. Может показаться, что это здоровый интерес. Не наигранный, бля, его классический интерес. Он что, опять с мятной жвачкой?

Его пальцы двигаются на ее плечах. Человек, стоящий рядом, даже если бы изучал именно пальцы Дмитрия Владимировича, не заметил бы. Но это ее плечи. Алена чувствовала легкое давление, а от этого – покалывания в тех же местах. Он так же легко касался пианино, как коснулся ее, и Алене становится интересно: пианино тоже больно, когда он так делает? Пианино тоже…

Чувствует?

Ларина ничего не понимает.

– Какие голоса?

– Ну, когда поешь. Тебе слышится мой голос?

– Что? – торопливо усмехается она и готова смеяться. – Нет.

– Так какого хрена ты перестала петь? – он не боится прокричать ей это на ухо, четко проговаривая каждое слово, как для иностранца, а ей даже не громко. Ей только становится тепло в левом ухе и хочется невольно съежится, от необъяснимого и секундного страха, плечи возвращая к шее и… он, поджав губы с как ты надоела взглядом, дергает их обратно. Шумный вздох заставляет ее начать заново, иначе он разозлится.

Не в шутку и не на время разозлится, а прям взбесится и пошлет отсюда к черту. Потому что время идет и уходит оно на Ларину, которая стоит тут и издевается. Ему казалось, что она специально.

Лариной бы хотелось, чтобы специально, но она не специально. Горло само как-то переставало сотрудничать с мозгами.

Доремифа

Он отходит, отпустив ее плечи так, будто он не хотел. Кого мы обманываем.

Хотел убедиться в том, что она снова не будет сутулиться. Руки соскользнули медленно. И отходит он медленно.

Со, ля

Теперь он точно выстрелил, если она почти испортила осанку, чуть-чуть сжала кусок своей майки с его отпечатком, но продолжила петь последнюю «до». Останавливаться же нельзя. Тыльной стороной ладони он ударил ее по животу и теперь Ларина официально не знает, что с ней происходит.

Предполагала, конечно. Анализировала и молчала у себя в голове.

О таких вещах с собой не говорят.

– Куда ты живот втягиваешь? Ты не на показе мод, – она выпрямляется обратно, приводя в порядок расширенные глаза от чего-то, пока он говорит. – Втягиваешь живот, втягиваешь диафрагму, и звук тоже втягиваешь, и получается то, что получается, – последнее он говорил в свои руки, которыми вытирал лицо. – Хотя ты пока животом и не поешь… – выдыхает он и садится в свою позу на банкетку, наклонившись с локтями на коленях.

Она научилась не смотреть ему в глаза, когда он смотрел исподлобья, и научилась выглядеть глупо перед ним в любой ситуации. И молчать после его монолога тоже не вариант, но она молчит. Если подумать, она ничему еще не училась. Она ведет себя так, как есть. Прости, но оно так и есть.

День назад она боялась, что не умеет петь. И это близко к правде.

Сейчас она должна бояться сильнее, ведь Травкин ясно дал понять, что ей учиться и учиться. Проблема другая. Живот неприятно тянуло. Знаете, как укачало. И не в машине, а точно где-то в черном океане. И точно без волн. Просто противно. Живот, живот, она думала о животе, положив на него руку. Неосознанно: перед ним она бы ни за что не раскисла, не заплакала и не стала жаловаться. Это потом Насте можно мозги выносить.

Но тут неосознанно.

– Ларина.

А ей надо было подумать прямо сейчас. Отвести взгляд, сглотнуть и подумать. Не о Травкине, конечно. Пожалуйста, Ален, не о Травкине. Ты себя и так убиваешь, куда больше. Тебе даже не страшно, ты просто молчишь, посмотри на себя. Ты просто готова блевать и даже не думаешь об этом. Не спрашиваешь себя об этом. Что ты съела утром? Что ты съела минуту назад? Свои внутренности.

– Ларина, прием.

Голоса она все-таки слышала. Он прав.

– Ален.

И его голос не произносил ее имени.

– Ал-е-е-е-н, – хрипло простонала подруга, драматично протянув руку к Алене. Она поворачивает к Насте голову, как ни в чем не бывало.

– Да?

– Я спросила, как было на репетиции.

Реснички непонимающе хлопают, будто бы Алена не расслышала. Но в Настиной квартире они одни, а на кухне тихо работал телевизор. Причины, по которой бы Алена не услышала в метре сидящую Настю – нет.

И потом Алена вспоминает, что значит слово «репетиция».

– А-а-а, – тянет она, будто бы не думала о репетиции все это время. – Нормально было.

Ну охренеть ответила. Настя устало выгибает бровь и демонстративно смотрит в экран своего ноутбука, за которым Ларина пришла посидеть и поделать презентацию по биологии. Ее пальцы застыли на клавиатуре.

– Я делаю презентацию, – отвечает с усмешкой Алена, прежде чем Настя что-то спросит.

– Ты уже минуту смотришь на пустой слайд.

– Ну, я думаю, что тут писать.

– Надумала?

– Ну, ты видишь, он пустой? Как бы нет.

– Как бы, знаешь, что я вижу, – с напрягом в голосе говорит Настя, брякнувшись на живот на мягкой постели и потянувшись рукой к мышке. Алена даже понять не успела, что надо ее останавливать. Достаточно одного клика, чтобы вернуться на предыдущий слайд. – «Органы центральной нервной системы связаны с репетицией завтра в 13:45»

– Что?

Аленины руки в панике отбирают мышку и отодвигают ноутбук в свою сторону, чтобы подруга больше не могла следить за происходящем в экране. Delete, delete, delete… Она никогда не прятала от Насти свои переживания, а Настя – свои, так что делать это сейчас казалось сбоем в системе и поводом для Насти еще раз изогнуть бровь.

На кровати жопе стало неудобно сидеть.

– Я пойду к себе доделаю, – шумно вздыхает Алена так, что даже не слышно, что она там пробормотала. Клик-клик по клавиатуре и презентация сохраняется на флешку, которую Ларина вынимает. Сначала извлекает с помощью мышки. Иначе бы было небезопасно.

– У тебя же комп лагает.

– Я доделаю, – как заевшая старая пластинка говорит Алена, слезая с кровати.

Две тетрадки, разбросанные кто где, Ларина торопливо собирает и забрасывает в рюкзак, игнорируя обеспокоенный взгляд подруги.

– Ален.

Алена была готова уйти, не попрощавшись.

– Да, что? Я же говорю, я сделаю презентацию.

– Что случилось на репетиции? – а Настя знала.

Ничего не случилось, в этом и дело. Когда ничего не происходит, а у тебя начинает сводить живот, органы – подниматься и опускаться, дыхание – спотыкаться об мусор в мыслях, тогда стоит задуматься: может что-то все-таки происходит? Может, Ален, надо успокоиться? Уроки поделать?

Но получилось писать какие-то стихи сопливые. Алена как обычно. Пишет свои строчки без музыки. Строчки приходят в голову, Алена их записывает и бегом показывает Насте. Так было. Сейчас хочется написать эти стихи и драматично порвать, сжечь. А еще Алене хотелось долбануть ладонью себя по лбу.

Оставить ее там, поцарапать кожу. Будет причина купить новую. Будет причина выйти из дома.

– Ничего, говорю же, – слишком рассеянный взгляд. – Я-я распевалась, он играл, что-то говорил, а потом его позвал этот информатик. Что-то насчет дня школы, – слова тоже спотыкаются об мысли. Весь день сейчас катится по наклонной, потому что где-то споткнулся. Лишь бы понять – где. У Насти лицо не меняется; она терпеливо слушает, сидя на кровати. – И потом я ушла. Все. Как сейчас я вот ухожу. Ладно?

Настя молчит, думая, что кивнула. Но она не кивнула. Тоже задумалась.

– Ладно. Пока, – отвечает вместо нее Алена и исчезает из комнаты.

По школе было видно, что именно не так. И дело не в одной репетиции, которая якобы изменила ее жизнь. За одну секунду или один день жизни не меняются, это миф; жизни рушатся кирпич за кирпичом, начиная с основ, с самого дна. Так, что ты не замечаешь, пока стоишь и смотришь в небо. А дно проваливается, и ты проваливаешься…

А когда вдруг начнет тошнить – будет поздно. Ты не вспомнишь, какую дрянь ты съел утром. Какую из.

У Алены был тот случай, когда поздно. Когда взгляды Камиллы и Ленки не сбросить со своей спины; когда любопытство не заглушить при походе к стоматологу; когда мысли крутятся в водовороте, набирают скорость, попадая в одну точку невозврата – в Травкина. Мысли выстреливали только в него и промахивались, попадая в Ларину. Плохо-то ей. Сопливые стихи пишет она. Даже не знает, о чем.

О тебе, но о чем?

Она никогда не знала значение того, что писала.

И ее сейчас это не интересует.

Ее интересуют ноты и текст, которые ей надо выучить. Это буквально все, что ей нужно сейчас.

Зайдя в зал после уроков, она поняла, что это не единственная проблема. Нормально петь научат, и тексты тоже можно выучить, но Камилла.

Репетиция еще не началась: все только собирались и сидели на прекрасных бархатных стульях, в том числе и Камилла Крылова. Вместе с Ленкой пялились в телефон, тихо шептались и улыбались. Парни начищали инструменты. Кто-то стукал по клавишам пианино, издавая ужасные звуки. Другие девочки сидели у открытого деревянного окна и делали, скорее всего, хорошие селфи при таком натуральном освещении. А Алена – как обычно. Ее судьба – стоять неподвижно в дверях и осознавать вещи.

Осознавать, что Камилла и Ленка понятия не имеют, что она поет с ними в группе. Что Травкин позволил. Что ему хоть и лень позволять, но Алена захотела. И он пошел навстречу. И теперь они молчали и смотрели на нее, как на постороннюю телку, которая ошиблась кабинетом.

Но в руках ноты In Flanders Fields, которую готовил третий год. Она не ошиблась.

Ошиблись они.

Он меня взял

– Что ты тут делаешь? – Камилла будто бы случайно подошла к ней, медленными кошачьими шажочками. Ленка осталась сидеть на стуле и держать телефон как-то по-пьяному, как со сломанной кистью. Внимание разделилось на две части и новая часть – вошедшая в зал Алена.

Тень, появившаяся на лице Алены – это Камилла, чья спина теперь загорала на солнце. Алена переводит взгляд, как стрелку.

– Ну, это же репетиция.

– Но ты не в хоре, – по-доброму, фальшиво она усмехается и рассматривает ее.

– Я же говорила, он меня взял.

Двусмысленно, ха-ха, Ален, не время думать о другом смысле фразы «он меня взял».

«Блять, вот же маленькое противное насекомое» читается в застывшем взгляде Камиллы.

Алене не нравилось находить врагов. Узнавать их в тех, к кому сто раз привыкла. Не делать их себе, не лепить из пластилина, а находить в коридорах гимназии. Алена не привыкла быть вещью, на которую Камилла плюет смеющимися глазами.

Алена думает, что не заслуживает плевков. Ни тогда, ни сейчас.

– Даже если бы взял, – Камилла занижает голос и, говорит, как можно расслабленее, – ты не должна быть в старшем хоре.

– Я попросила, и он разрешил, – легкость и искренность ее речи как масло в огонь.

Все.

Камилла опять застывает и пытается дышать сквозь сомкнутые губы. Дышит спокойно. Признавать кого-то то врагом ей не выгодно, потому что у нее нет пока аргументов. Перед другими ей нечем оправдываться, когда другие узнают, что Камилла «не ладит» с Аленой. А слухи разбегутся, как напуганные муравьи. Если уж ненавидеть, то за дело.

А пока что их неприязнь на уровне интуиции. Неприязнь Камиллы, конечно. Алена-то уже знала о ней некоторые вещи, за которые можно послать нахер.

Но как Травкин мог разрешить? Он был снисходителен только с ней, с Камиллой! С Ленкой, с Аней из параллельного, с Лизой из второго, и еще другими ее лучшими подружками… С ними, с любимками! Любимкам он все позволял, прощал и не уничтожал морально. А теперь Камилле оставалось всматриваться в лицо Лариной и пытаться найти загадку. Не разгадку, блять, а хоть что-нибудь интересное, за что она могла бы ухватиться и свалить все на это что-то, на это «да ничего особенного, Травкин просчитался».

Но в Алене подозрительно, до бешенства, до нарочного молчания, до настойчивых вопросительных взглядов на Травкина, ничего не было. Ничего. Она последняя маленькая матрешка, которая больше не открывается: посмотри, покрути и засовывай обратно.

– Это классно, – интересно, у нее внутреннее кровотечение не начнется? Камилла не будет просто так делать из кого-то врага.

– Спасибо, – ей не нравится тон Камиллы, и Алена неосознанно делает такой же.

– Будет трудно, – надеется, что Алена заплачет и убежит сегодня же, – особенно тебе, в старшем хоре.

– Прекрасно. Не могу дождаться.

– Все-е-ем привет.

Можно не определять голос.

– Быстро, поднимайте ноты.

Можно было услышать скрип двери и моментальный взгляд Крыловой в точку над головой Ларины. В зал много кто входил, но только при его появлении она удостоилась посмотреть мимо, на дверь. Травкин проходит мимо нее и по инерции дотрагивается до плеча. Идет боком, со стороны стульев. Иначе не пройдешь. Ему все равно, кто мешал пройти и кого он слегка отодвинул. Даже не взглянул. А она…

А она опять думает, слишком сильно думает о плече.

Она наблюдает за ним, чувствуя себя призраком. Не может быть, чтобы он вел эти репетиции три года, а она оказалась здесь только сейчас. Какие три года… он был здесь вечно.

– Показывайте, показывайте. Выше руки, – недовольный, медлительный, громкий голос, – че какие слабенькие, – тише, себе под нос.

Ларина дождалась, когда остальные начали неловко поднимать бумажки выше, и тоже подняла свою выше.

– А вы? – он взглядом вырывает из толпы двух девочек и одного парня. Не вырывает, а тыкает. Отталкивает. Всех от себя неосознанно отталкивает.

– Я не успела распечатать, правда, сегодня утром было…

– На выход, – кивает он и наконец-то кладет свою черную сумку на пианино. Никак не мог дойти. Он не услышал поспешных шагов за спиной и обернулся. Стоят, дышат, надеются. Алена тоже надеется. – На выход. Я не шучу. Все трое. А дома подумайте, почему вы сюда ходите и на каком это у вас месте. Если вам хор не нужен, мне вы не нужны тем более, – тройка несчастных уже уходили, но застыли. – Договорились?

Только парень типа кивнул, сожрав губы, а две девки решили быстро и обиженно уйти, спрятав взгляды в паркете. Алена оглянулась, когда выходил каждый. Хотелось попросить остаться. Они втроем такие грустные, а Алена такая добрая.

– Значит, договорились, – пробубнил он, пока доставал папки из сумки.

Он заводил порядок в хоре нечасто. Но в эти нечасто он играл в строгого дядю, когда в голове что-то щелкнет, и он решит выкинуть за шкирку всех, кого можно. В зале умирают перешептывания и шелест нот. Только Травкин позволял себе громко кидать бумаги, топать и прочищать горло. Он внимательно двигает пианино бедром и ногой к центру зала, сверля взглядом ту точку, к которой движется. Все молчат. Он, видимо, всегда его двигал к центру. Он сделал еще пару мелочей в тишине и развернулся случайно к детям. Случайно застыл. Две секунды, и он небрежно развел руками.

– И что стоим?

Не дождавшись окончания предложения, все полетели на свои места на хоровом станке. Ларина стояла некоторое время на месте, поджимая к себе плечи, которые все равно задевали, и думая, да, вообще-то, я понятия не имею, где мне стоять.

А еще, она слышала отрывки диалогов:

«Опять не в настроении»

«Жена не дала»

«Как же заебал»

«Как обычно, придурок высокомерный» усмехнулась где-то Камилла, его любимица. Алена даже обернулась и вспомнила, что ей тоже надо куда-нибудь встать. И она встала, на последнюю ступеньку. Подальше от… всего этого.

Это как зайти в тайную комнату из Гарри Поттера, где место только избранным. Зал для мероприятий стал именно той комнатой, которая превращалась в тайную, когда начинались репетиции. Огромные, длинные, деревянные двери закрывались и все, что происходило внутри – дело только тех, кто там находился. Рассказывать о репетициях никто не горел желанием. Это было как… рассказать о том, как ты вчера вечером сходил купить хлеба. Никому не интересно.

Пойте свои песенки и пойте.

А Алене было интересно примерно все. Анализировать вещи и оставлять их у себя в голове проанализированными, таская всю жизнь с собой тяжелый мусорный пакет вместо головы – ее хобби. Она теперь даже поет в хоре, чувствуя себя на чужой территории. Камилла, Ленка, Травкин заставляли ее чувствовать себя так. Травкин и ее неумение справляться с ним, неумение отвечать на его вопросы, выполнять то, что ему нужно. Пение, как таковое, нравилось. И голоса, поющие хором, звучали по-ангельски. Ее это поражало. Она невольно дергала головой, пока пела и пока пели все, чтобы посмотреть и увидеть, откуда доносятся звуки. Как круто они все звучали, запевая ее отсутствие таланта.

Красиво запевая ее голос так, что она сама себя больше не слышала. И это хорошо.

К пению она точно не талантлива, можете не спорить. Она вообще не думала, хороша ли в чем-то, но, когда дошло до хора, она смогла с уверенностью признаться себе, что она не Селин Дион и не Тони Брекстон, а здесь были такие.

И они были отвратительными подлизами, которые Травкину нравились. Он любил желание и талант. А они любили его внимание и подмигивания, пока хор поет. Здесь все очень запутанно, если подумать. И распутывая этот клубок, можно и самой в нем запутаться.

Алена никогда не думает, к чему приведут анализы и продолжает изучать обстановку.

Как Травкин относился к Камилле и Ленке? По-моему, она это знала с прошлых лет, когда музыка еще была вторым уроком по расписанию в понедельник. Как бы, блять, Алену это ни выбешивало, как бы ни вводило в состояние ступора и ни приводило к желанию еще больше сопротивляться – они ему нравились. Знаете, прям нравились. Ленка умела улыбками отвечать на все его шуточки, а Камилла предпочитала молчать, но подлизываться в любое другое время. Помогать ему с бумагами, инструментами, сбегать за журналом, да что угодно, и потом плеваться на него с подружками. Змеи, змеи.

И Алена не должна удивляться, ведь Камилла всегда такая всемогущая. Просто тут же Травкин… Травкин. Что Травкин? Чем он тебя задел?

Алена ловит себя на мысли о Травкине в тридцатый раз. За неделю. И это становится проблемой, почему-то. Этот Дмитрий Травкин, этот мудила, как его все называли. Придурок, психованный придурок: что Алена только ни слышала и медленно кивала, понимая, что они правы. Теперь она понимает. Она не будет бросаться такими оскорблениями, конечно, но было в нем немного необоснованной мудачности, бесспорно.

Концентрации цветов и говна в нем были на одном уровне.

Он был культурным. Знаете, таким консервативным джентльменом, который придерживал учительницам двери и дарил цветы на дни рождения. Он был талантливым, но относился он к этому таланту, как к красивой и наскучившей ему вазе в гостиной. Все гости ахают, восхищаются, а он смотрит и говорит: «Ну, и?», потому что смотрит на эту вазу каждый день.

Однажды на уроке его спросили, и он ответил, что играет на гитаре, на пианино, чуть-чуть на скрипке, на сербских инструментах, таких как гайда (бесполезный инструмент, если честно. Сербам лишь бы что-нибудь изобрести и потом помахать всему миру, мол, эй, мы что-то могем). И вообще, он мог и может много чего, но решил остановиться на пианино и дирижировании, ведь дирижирование укладывает в себе все возможные умения. Ему хотелось все, и он нашел себе это все. И теперь он посвятил жизнь хору и его победам.

Ну, и?

Как бы он себя ни вел – его можно оправдать. Он имел право.

Имел право выбирать только лучших, потому что с певцами «неплохими» занимают вторые и третьи места. А зачем, если хор этой гимназии всегда первый.

– In flanders field… – очень тихо тянулись в конце последние высокие ноты. Уже шестой раз они это поют. Ларина даже опустила бумажку и начала устало пялиться куда-то далеко, петь на автомате. В конце пианино затихало, но Травкин предпочитал просто упереть руки в бока и смотреть на всех. В этот шестой раз он психованно встал.

Психованно!

Это значит быстро сорваться со своего места с таким выражением лица, будто не терпится сходить в туалет. В конце надо долго и высоко тянуть «fields», вот эту проклятую s в конце. Если не сосредоточить на ней внимание, то можно проглотить эту букву и получить леща от Дмитрия Владимировича.

– Ц-ц-ц-ц, – пропищал он вместе со всеми, встав напротив и сомкнув два пальца в воздухе. Некоторые начали улыбаться из-за его «ц», но, конечно, Алена начала первой. Она никогда не умела сдерживаться и не смеяться над его приколами. «Ц» спето четко и ровно. Остается надеяться, что он доволен. А если и нет – пошел вон, репетиция окончена.

Алену нужно постоянно толкать, серьезно. В плечо, в бок, по голове – куда угодно, потому что она часто залипает или вообще не понимает, что ей делать. К хору надо привыкнуть. Когда приходить, когда уходить, как правильно говорить, каким тоном, где стоять… кто бы мог подумать, что пение тут не самое важное в списке важности. Ее кто-то толкнул случайно, когда спускался со станка. Тогда она лихорадочно осмотрелась и спустилась на землю вместе со всеми. Кто-то уходил, кто-то оставался перетереть что-то с учителем.

Наверно, приятно, иметь хорошие отношения с Травкиным.

Что значит «приятно», Ален?

Алена смотрит в последний раз, как он быстро бьет ручкой по пианино то одной стороной, то другой, и сливается с уходящей толпой. А играл он с ручкой на автомате, потому что разговаривал с длинноволосой девчонкой. Девчонка могла быть кем угодно: очередной подлизой, которая поможет разнести и принести вещи в зал; могла быть наглой дивой, которая просила соло на еще не скорое EverGreen; могла быть той, которая просит прощения за то, что не придет на следующую репетицию. Он уважал таких. Но это не она. Она просто в том классе, где Травкин классный руководитель.

И такое бывает.

А девчонка объясняла, почему не была в школе позавчера. В самый критичный день, засранный тестами для их класса. Он покивал головой, отпустил пару шуток насчет градусника, возможно, подогретого батареей, позволил ученице рассмеяться, покраснеть и уйти. Ему даже как-то плевать, почему она не была в школе. Он чей-то классный руководитель, потому что все учителя чьи-то. Разбираться с их оценками, справками, оправданиями и плохим поведением – ему нахер не сдалось. Но надо. Надо разобраться до конца, сделать вид, что ты строгий и тебе пиздец как важно узнать, где она была, и пригрозить больше так не делать. Фух. Честно, плевать.

Хотя градусник она точно подогрела.

Он сгибается над журналом своего класса и проверяет оценки. Записывает оценки каждого для завтрашнего собрания. Позы Травкин постоянно менял: то встанет буквой Г и ляжет на пианино, то выпрямится и одну ногу вытянет в сторону.

Зал давно пуст. Ему надо было закончить школьные дела с максимально уставшим лицом и поджатыми губами и вернуть журнал в учительскую.

В учительской он дал пять учителю философии, который обожал давать пять.

Он спросил его про головные боли вчера. Травкин ответил, что вроде бы больше не болит.

Учитель философии похлопал его по спине и ушел со своим журналом на урок.

Надежда Павловна пила кофе, учитывая, что у нее пробел между уроками. Предложила кофе Травкину, но тот быстро сказал спасибо, не надо, потому что уходил. Она улыбнулась, наблюдая за тем, как он надевал черную ветровку.

– Как новая квартира?

– Да нормально, – он поднял воротник куртки.

– Все уже обустроили?

– Ну, не вот прям все, но спальню сделали, – не думая, говорил Травкин.

– Самое важное в первую очередь, Дим, – сидела на диване, закинув ногу на ногу.

– Конечно, – с легкостью пожимает он плечами, – я не планирую спать на унитазе.

– Так вы и туалет уже построили?

– Да. Сами. По кирпичикам, – подошел к двери. – До свидания.

И вихрем ушел из этой гимназии.

На улице прохладно для ветровки, но Травкин не замечает и идет расстегнутым. Школьная парковка сегодня оказалась забитой (если школьной парковкой можно считать боковые кармашки улицы, на которой находилась школа и за которую надо платить – то да, это школьная парковка), и он оставил свой фиат на параллельной улице. За эту улицу тоже надо платить. Гимназия же в центре, а центр везде платный. Садится за руль, пристегивается, заводит машину. Внезапно тянется к пассажирскому сидению, опрокидывает соседний козырек и оттягивает нижнюю губу перед зеркалом. Губа потрескалась от холода. Одним грубым движением он убирает козырек обратно и выворачивает из этих маленьких и кривых улочек на нормальные дороги.

Он хотел дом. Однажды у него будет дом, он так думал. Когда ему совсем надоест все это: дети и школа, он построит домик на ближайшей горе и будет жить там, играть, петь, давать уроки, если будет скучно.

Пока он не готов на пенсию.

Пока что ему нравится новая квартира: нравятся большие коробки, которыми забита гостиная; нравится идеально чистая кухня, которую мастера закончили только вчера; и мягкая белая кровать, на которой он мог заснуть моментально.

– Привет, – они целуются в губы, и Елена отходит. – Как в школе?

– Ох, ужасно, – тянет он, вешая куртку и наблюдая за уходящей спиной жены обратно на кухню. – Получил два. Тебя вызывают к директору.

– М, и что же ты не выучил? – слышится женский голос на фоне шипения плиты.

– Музыку. Ненавижу этот предмет.

Где-то там слышится смех, а Травкин валится на диван и запрокидывает голову на спинку. Плита сливается с тишиной, и для него любой звук становится тишиной. Даже дневной свет полностью чернел при закрытии глаз. Лена говорила про свою работу, и по запаху Дима понял, что она жарила кабачки.

Он клянется, что мог уснуть прям тут.

Лена все еще говорила про коллегу, которая закрыла свою клинику и которую она со времен института не любила.

– Меньше конкуренции будет, – засыпая, бормотал он.

– И не говори. У меня и так завал каждый день. Столько людей. А, эта Алена ко мне чуть ли не каждый день ходит.

Дыхание спокойное, умеренное. Глаза еле-еле открываются и смотрят в потолок. О, он знал ее настоящее имя? Не только фамилию? Интересно. Он и не заметил, что плита перестала работать, а резкий запах кабачков разнесся и по этой комнате. Тарелка с ними стояла на столике перед ним.

Диван проваливается под весом Лены, которая согнула ноги под себя и подперла подбородок рукой. Кажется, смотрит. Он повернул голову к ней и тем самым лег на правую щеку.

– Ларина, – совсем незаинтересованно. Ему хотелось спать, а не говорить о школе, от которой он сбежал час назад. Даже в его собственной квартире его нашли.

– Она же из твоих?

Он долго и, можно сказать, зачарованно на нее смотрит, словно говоря: «Я и не знал, что ты такая красивая», но на самом деле он думал: «Я и не знал, что ты такая проницательная. Откуда ты знаешь?». Слышала разговор когда-то там, в клинике, со второго этажа. Предположила, что она его ученица. И она права. Они вдвоем всегда правы, поэтому иногда ссорятся. Потому что оба правы и оба слишком хорошо видят.

– Да. Из четвертого класса.

– В хоре?

– В хоре, – он повернулся вперед и начал расстегивать пуговицы на рукавах рубашки.

Елена улыбается сама себе, вспоминая что-то.

– Хорошая девочка. Хочет в медицину.

Он молчит несколько секунд, потратив эти секунды на поднятие бровей.

– Правда? – но он по-прежнему не смотрит и проявляет вежливость.

– Ага. В прошлый раз спрашивала меня про все инструменты, что да как. Говорит, что не знает, куда точно, но в медицину.

– Ну, удачи ей, – мужчина сдался и поднялся на ноги, как старый дед.

– Куда ты?

– Поспать, – голос удалялся.

– А обед?

– На ужине, – голос стал совсем глухим в другой комнате.

Обед на ужине… Елена помотала головой, и сама принялась есть кабачки.

Ты что, влюбилась?

– Н-е-е-е-т, – простонала Алена и надолго закатила глаза, вытягивая вперед руки, как будто вслепую шла на источник звука. – Он же изменяет ей. Он только что ее имя перепутал с Василисой, – она пялится некоторое время на свою презентацию, а потом, многозначительно на маму. – Ты слышала. Я слышала. А его телка не слышала.

– Они сделали так, что она его сильно любит и ничего не замечает, – мама увлеченно смотрела на экран своего компьютера, но следила не за сериалом, а смотрела дома на «KupujemProdajem». Сериалы она всегда включала фоном, в одной из тридцати включенных вкладок, чтобы кто-нибудь болтал и убивал тишину.

Да мама Алены никогда не слушала эти сериалы. Работы всегда много. То кому-то найти дом, то продать его, то квартиру, то подешевле, то на верхушке горы… Алена приходила до школы или после, занимала свободное место за компом, которое удачно оказывалось свободным (ее коллега вечно где-то мотался, но только не в офисе) и занималась своими делами. Как сейчас, делала сраную презентацию, которую у Насти не доделала.

С Настей они говорят, и в живую, и вконтакте, но Алена не заваливается к ней в квартиру, а Настя не заваливается к ней. Она уважала личное пространство, которое Алена вдруг построила вокруг себя и сказала: «Так было всегда!», но не совсем понимала. Ей понималось только то, что Алена пошла в хор и обрезала все проводки, которые вели ее к нормальной социальной жизни. А теперь, какчтопочему… Ларина психанет и расскажет как-нибудь. Для начала, себе бы рассказать. Для начала бы психануть, она же умеет громко орать и материться. Умеет. Хлебом не корми, дай подраматизировать. Но она не уверена.

Не уверена, что нужно это делать сейчас. Не уверена, тонет или сама хочет доплыть до дна, коснуться, оттолкнуться и поплыть обратно. А легкие будут сильнее, чем обычно. Она ждет задыханий.

Она же поймет, когда начнет задыхаться?

Презентация. Алена закрывает глаза и противно сжимает зубы.

– Василиса же была у нее на приеме. Тупизм, – она снова отворачивается от своего экрана к маме. – У нее на лице было написано: «Я спала с твоим мужем», – пародирует Алена какую-то героиню низким и ужасным голосом. – Но нет. Как же еще растянуть серию. Только тупизмом… – тянет Алена, и начинает клацать по клавиатуре текст, который должна была набрать минуту назад.

– Тупизмом, да, – отстраненно отвечала мама, которая тоже погрузилась в свою работу.

– …Кстати, – Алене, собственно, плевать. Ей бы поболтать. – Я знаю, куда хочу в медицине, – и откидывается на спинку большого черного стула, который был ей не по размеру.

– И куда?..

– Стоматологом.

У Лариной, как у самого обычного ребенка, были эмоциональные скачки по пути взросления; как на ярмарке, когда идешь и бросаешься к каждой привлекательной сладости, а потом видишь еще ярче, еще вкуснее! И бросаешься в противоположную сторону. То космонавтом, то президентом, то писателем, архитектором, доктором… и вот, уже год она говорит про медицину.

Какое интересное решение.

А еще интереснее, что повлияло на это решение?

– Походила к стоматологу и загорелась?

Именно так и было.

– Ну, я все поняла, рассчитала, осознала. Знаешь, сколько они зарабатывают?

– А у людей во рту тебе приятно будет ковыряться? – мама с легкостью отшучивалась, по-прежнему занимаясь общением с клиентами в интернете.

– Да что там ковыряться. Сделал дырку, залепил и тебе еще заплатили, – Алена закрывает глаза, поджимает нижнюю губу, пожимает плечами. – Странно, но прикольно.

– А писать стихи, песни?.. – у Жанны была какая-то сверхъестественная способность делать две вещи одновременно, но говорила она медленно и спокойно. Аккуратно. Можно ведь и ошибиться, либо в первом деле, либо во втором.

Мама не особо замечает застывшее дыхание Алены, потому что начала печатать быстрее и присматриваться к экрану. Она не любила носить очки, а стоило бы. Она говорила, что они ее старят, а с линзами долго возиться. А писать стихи – не модно. Не платят. Недостаточно таланта. Хорошо жить, написывая строчки – редкость. Нужно слишком много желания и музыки в голове, и нужно постоянно, поэтому – нет. Не надо. Насрать. Это больнее. Больнее, чем сверлить зубы. Стихи – дома, в закрытой комнате, в золотом дневнике. Золотой дневник – не жизнь, это отравляющие фантазии, в которые иногда так хочется заплыть и залечь.

И Алена уплывает. Но она не ругает себя за это.

Лишь бы другие не замечали и… просто не замечали.

– Ну, я пишу. В чем проблема? И буду писать, – забубнила Алена себе под нос и не видя перед собой презентацию. В глазах плыла золотая книжка. Или дневник. Она по-разному его называла. – Одной рукой сверлить, другой писать, – вспомнила она гениальное решение и наклонилась к маме.

– И просверлишь что-нибудь не то.

– Подарю им стихи, компенсирую.

Жанна отвлекается, не удержавшись и рассмеявшись.

– Так и назовешь клинику: «Сверлить не умею, но почитайте мои стихи».

– Все, отстань, – Алена как-то обиженно улыбнулась и сохранила презентацию. Пусть недоделанную; все равно ее к понедельнику. Послала себе на мейл, закрыла браузер, посмотрелась в черный экран, в телефон. – Я пошла.

– Иди.

Мама с места целует ее через воздух, и Алена делает то же самое, прежде чем выйти.

За пределами стен – другой мир. За пределами других стен – мир совсем другой. Смотря какие четыре стены, кто в них, кто за ними… И куда ты после них пойдешь. Алене в школу. И знаете, как бывает, когда расстанешься со своим другом на улице и идешь в своем направлении – улыбка после прощальных объятий стирается. Губы медленно возвращают свою прежнюю форму. Никакую. Прямую и холодную. Почему тепло не останется чуть дольше? Алена думала об этом. И сама не знает. Она тоже моментально замерзает и перестает улыбаться, взяв телефон и уткнувшись в него. Причин улыбаться же нет.

Репетиция перед уроками – не причина улыбаться. Это причина спокойного и кирпичного лица, не больше. Так что иди в школу, как ни в чем не бывало. Иди и смотри в свой ебанный телефон, прячься вконтакте, в бесполезных переписках, потому что это легче, чем смотреть в лица.

Она листала ленту, хотя никогда ее не листает. Настя была в сети сегодня в шесть утра, а сейчас где-нибудь в тренажерке или спит после тренажерки. Диалог умер после вчерашнего дня. Марии писать нечего, она придет на репетицию. Милена… Алена бьет себя мысленно по голове, за желание написать всем подряд от скуки, когда ей всего лишь надо дойти до гимназии тридцать метров от маминого офиса.

Гимназия снаружи пустует. В кабинетах шел последний урок первой смены. Когда заходишь в небольшой дворик через черные железные ворота, то оказываешься внутри буквы «П». Справа, слева – можно заглянуть в окна и увидеть торчащие головы. Впереди – окна, в которых видно коридоры первого и второго этажа. То есть, не видно, там же белые занавески. Алене хватает две секунды, чтобы все по привычке оглядеть и зайти внутрь. По лестнице, по красной лестнице и затормозить перед залом.

Травкин где-то поблизости? Его ждать перед дверями? Сходить в учительскую? Или он в зале?

Ноги медлят, но несут ее к залу. К счастью, старая деревянная дверь не заскрипела. Да и все равно. Огроменный зал пустой. На пианино – валяются ноты, ручки… черная сумка. Травкин где-то поблизости. Голова сама собой оборачивается, словно он должен был стоять за спиной, чтобы испугать и поржать, когда она испугается. Идиотка, зачем ему это делать? Ларина вздыхает и заходит внутрь, убедившись, что дверь осталась открытой.

В абсолютно пустом зале она никогда не находилась.

И если чувство чужака душило ее в переполненном помещении, то отсутствие тел и взглядов ее совсем сдавливало и вызывало звон в ушах. Если собирается куча народу и она, потерявшаяся ненужная иголка в куче – ей явно здесь не рады. Если никого нет – значит тебе здесь точно нечего делать. Она же даже стоять не умела правильно. Не умела быть решительной. Не умела взять телефон в руки, потому что тут – нельзя. Тут святое место. А если Травкин? Если он увидит, что она в телефоне?

И что тогда? Он тебя веником из хора выгонит? Что за бред…

Он увидит, что она как все. А ей не хочется.

Пусть так и есть, но ей не хочется. Перед ним она усирается и старается быть совершенно оригинальным произведением… не искусства, эх, идиотизма. Зато оригинальным. Надо бы перестать так сильно стараться и бояться. Он же не кусается. Он же просто учитель.

Рюкзак Ларина оставляет на стуле в первом ряду. Оборачивается. За открытой дверью – пустой коридор. Ладно. Открытое окно ее привлекло. Постояв там, она еще раз обернулась. С каждой секундой ей все сильнее хотелось уйти. С каждой секундой ее кто-то подгонял. С каждой секундой отсутствие всех и присутствие только ее – сдавливало виски. Или она совсем двинулась мозгами. Теперь ее пианино привлекло.

Пианино, на котором она не умеет играть. Она ни на одном инструменте не умела, но так много раз сидела на концертах и так много раз касалась клавиш и струн, как чего-то хрустального и особенного, что как будто умела. Кончики пальцев ведут по поверхности, не оставляя следа. Взгляд так же скользит по нотам, но ничего не понимает. Ни чьи это ноты, ни для кого и когда… С глубоким вздохом, Ларина приземляется на банкетку и выпрямляет спину, прислушиваясь к тишине. Травкин опаздывает, но это его дело. Имеет право.

«Лучше бы не приходил», залетает мысль в голову, как зараза, и Алена больше не обращает внимание на эти мысли. Непонятные, необоснованные, необоснованные!

Конечно, у всех есть одна и та же причина, по которой никто не жаждет его появления.

Это же Травкин! Да нахуй его! Но у Лариной это не та причина, по которой другие глаза на него закатывали.

Хочу петь и не хочу петь.

Нравится внимание Камиллы и не нравится.

Хочу видеть Травкина и не… Нет, точно не хочет.

Тишина привыкает к дыханию Алены. Она незаинтересованно открывает крышку, смотрит на все эти клавиши и разворачивается к ним передом. Смотрит на них устало, как на китайскую азбуку. Травкин касался всех клавиш? И была ли одна, которой он никогда не касался… На какую он жмет чаще всего? И как выглядят его пальцы вблизи? Никчемные мысли плывут, как трупы по спокойной реке, и Алена не обращает внимания. Касается указательным пальцем случайной клавиши и раздается высокий продолжительный звук: Ларина закрывает глаза и пытается считать секунды. Следующая клавиша рядом… столько же секунд. Она пробует нажать на черную. Потом на белую слева. И на черную. Видит разницу в звучании, сама для себя приподнимает брови и пробует еще раз. А потом, как гром в ясную погоду, в голову ударяет знакомая мелодия.

Она все-таки умеет играть. Кое-что. В начальной школе, кажется, в классе пятом, они учили Jingle Bells на металлофоне. Как же там… Первая ми… Нет, два раза ми, ми, потом ре… Пусть Алена и понятия не имела, где тут начальная «до», она помнила расположение клавиш.

Ударяя по клавишам, звук получается не сто процентов правильным и чистым, но мелодичным… Вспомнила! Ларина не замечает улыбку на лице. Чем дальше игралось, тем шире она становилась.

– Выпрямись, я умоляю тебя, – недовольно и брезгливо протянулся его голос, и Алена тут же вздрогнула и убрала руки от клавиш, будто бы на дверях висела табличка «Травкин отрубит руки, если тронете его пианино». Пианино не его, а школы. Но оно всегда стояло здесь и за ним всегда сидел он, так что… Алена все равно шуганулась. Он только свернул с коридора в зал и уже глаза потекли кровью от жуткого зрелища: согнутая спина…

Что бы он не сделал, Алена, скорее всего, подпрыгнет и умрет внутри. Столько лет молчания (всего три года) и проглатываний мыслей в мозгах, на языке, в глазах, чтобы все проебать прослушиванием в его, его! Хор… Все проебано.

И конечно, она выпрямляется не сразу. Сначала нужно осознать, что он вошел и идет прямо к заветному пианино, что на нем его любимая светло-розовая рубашка, и что… да, он сказал выпрямиться.

Ее любимая рубашка. Откуда ей знать его любимые рубашки?

Она выпрямилась. Она помнит, как он заставил сделать это в прошлый раз, потянув назад плечи. Какого хера ты не поешь, Ларина? Больно. У его голоса такой же пронзительный эффект.

– Здравствуйте, я не хотела, если что, – кое-как поднялась Ларина на ноги и начала нервно растирать ладони, – я вообще не играю, не умею играть…

– Сядь, – он не доходит до пианино и бросает свою папку на него на ходу. Как электричеством бьет его тон в полной тишине. Зачем? Ларина думает, зачем, и тратит время. – Сядь, – растягивает он фразу раздраженно и лениво.

Его вечное недовольное лицо и приподнятые брови, в ожидании исполнения приказа. Долго у них будут продолжаться такие отношения? Какие отношения? Которые у него со всеми учениками? Лечись, Ларина.

Ей не очень хочется садиться и быть ниже его в два раза, но она быстро возвращает свой зад обратно на банкетку и пытается не поворачивать к нему голову, а коситься.

Что он вечно пристает? Что ему вечно надо от Лариной?

– Мало выпрямила.

– Я не могу больше.

– Можешь.

– Если больше, то спина болит, – отвечает Ларина с поднятым подбородком и взглядом вперед. Продолжительный выдох. Лопатки жутко болели вместе с плечами, если долго сидеть в правильной позе. Дмитрий Владимирович укладывает локти на пианино, оказывается в поле зрения, и Ларина переводит взгляд к нему. Он слышит биение сердца у нее в животе?

– А знаешь почему спина болит? – начал он издевательски, но с учительской заботой. Господи, эта его непонятная смесь неизвестных ингредиентов в поведении сводила с ума. – Потому что ты всю жизнь ходишь, как знак вопроса. Надо думать об этом. Не только, когда поешь. В старости твоя спина тебе «спасибо» не скажет, – он отлепляется от пианино, делает медленные шаги к банкетке, помещает руки в карманы и останавливается. – Брысь отсюда.

И она с радостью подскакивает, обходит уже сидящего Травкина за его спиной и встает где-то рядом, оборачивается. Неловкость у нее текла в крови. Что, блять, делать? Если что-то не то сделаешь, он же повысит свой ленивый и пьяненький голос, и Алена затупит на пару минут и пустит корни в паркет.

Она хочет, чтобы он не повышал на нее голос.

Но об этом мечтали все. И не повышал он только на любимчиков. «Камилла» шепчет ей мозг, и она закрывает глаза, успокаиваясь. Шли ее к херам, пожалуйста.

Травкин увлеченно играет какой-то красивый бред на клавишах. Алена вертит языком во рту, начинает в открытую пялиться, потому что никаких указаний он не давал, и говорит себе… красивый, красивый, красивый, красивый, красивый…

Какие черты лица, какие непонятные взъерошенные черные волосы. Какие губы, которые было видно только тогда, когда он молча играл. Какой… все, что с ним связанно.

Алена рассматривает его серьезным взглядом, с слегка сдвинутыми бровями. Она все раскладывала по полочкам и не пускала слюни. Их нечего пускать, он ведь только красивый.

А внутри, что внутри! Паскуда талантливая.

Красивая талантливая паскуда.

В уши пробиваются знакомые ноты. Ларина меняет взгляд и сдвигает брови еще больше. Травкин в наглую играл Jingle Bells. Намного быстрее и профессиональнее Алены, ясень пень, но какого…

– Я играл это однажды на утреннике. Мне было шесть лет.

Он продолжал играть, а Алена начала улыбаться. Как уже улыбалась пять минут назад, когда сама играла дурацкую песню.

– И Вы до сих пор помните ноты? – восхищается, не сводит взгляда.

– Я ни одни ноты не забываю, – а он даже не смотрит и следит за пальцами. – Один раз сыграешь и все. Даже если в голове не откладывается, то руки помнят.

– Я играла это тыщу раз в начальной школе и… не помню, – вспоминает Ларина, рисуя картинку двенадцатилетней себя за партой с металлофоном. Музыка останавливается в ее голове. В ее ушах. В зале. Травкин остановился, сидя разбирая какие-то ноты на пианино.

– Позанимайся музыкой двадцать лет и вспомнишь.

Двадцать лет! Да он действительно сумасшедший в свои тридцать с чем-то. Люди, увлеченные работой с головой, всегда привлекали Ларину, потому что она сама захлебывается в своей писанине. Тут она дергает уголком рта. Можно ответить на вопрос, который она засунула в дальний ящик: почему Травкин? Что в нем? Он увлечен. Пленен, заражен любимым делом и это пленило и заражало Ларину.

Ах, эти гении, влюбленные в себя и в то, что делают.

Я тоже по этой теме, Дмитрий Владимирович, но сказав Вам это, я Вам понравлюсь нечестным способом. А все, что я хочу – честности.

– Давай распевку.

Ларина на автомате начала его доремифасолясидо и даже не смотрела на него, что странно, потому что она всегда пользуется моментом. У нее в голове незаконченный разговор с самой собой.

Я же понравлюсь Вам, говорит она убито стене и опускает взгляд ниже, Вы же любите всех, кто любит творчество и любит Вас особенно, Ларина слабо повторяет его жест и кладет себе руку на живот, это нечестная симпатия. Я не хочу играть с Вами в игры, в улыбки, в безобидные и обидные шутки.

Ля-ля-ля, его пальцы долбят по следующей октаве. Выстрелы, к которым Алена привыкает и держит тошноту в горле. Рукой держит живот и чувствует там выстрелы. Осталось представить, каково бы это было. Быть любимкой.

Умерла бы. Умерла. Ну, и без этого каждый день смертный час.

– Ладно. Ложись. Времени нет.

Ладно. Что? Музыки нет. Травкина за пианино нет. Оживленных тупых комариков в голове – нет. Убил? Это Рай?

– Бери книгу, положи на грудь и все то же самое, – в ее руках оказывается книга. Тут нет поблизости книг! Это его? Краем глаза Ларина замечает название: «Музыка, 8 класс». Ясно. Понятно. Чего?

– Куда ложиться? – сглатывает она и произносит уверенно, будто бы они каждую репетицию подобным занимались, только места меняли. Вот и вопрос. Куда теперь?

На пианино?

– На пол.

– Ладно.

Да какой ладно.

Алена пытается лечь где-нибудь подальше, но и не слишком далеко, чтобы он не думал, почему. Двигается так, словно добровольно участвовала в позорном розыгрыше. Сейчас он скажет, что она дура и прикажет вставать.

– Книга должна не двигаться. Будет двигаться – получишь подзатыльник.

– Ладно.

Ладно, пиздец. В прошлом году если бы какая-нибудь гадалка на улице ей предвидела данную картину, она бы сильно охринела и убежала.

Прибежала. Молодец. Сказала, что хор скучный. Ну, че как, Ларина? Весело?!

Так она и пела, а он топал ногами и шикал.

– Ты не поешь животом! Пой животом.

– Я пою.

– У тебя книжка поет, – он не выдерживает и опять поднимается с банкетки. Откуда в нем столько желания и голосовых связок? Ларина начинает ерзать, потому что лежать на полу и смотреть в потолок, пока Травкин что-то там ждет от тебя – неловко. – А должна диафрагма.

Если можно кивнуть лежа, то именно это Алена и сделала, смотря прямо в потолок, а не на Дмитрия Владимировича, который сел на корточки и смотрел. А-а-а-а-а, дебилизм!

Закопай меня, раз уже встал тут!

– Давай сейчас.

– Без Вас?

– Без меня, – мягко и с широкой улыбкой. Как будто шизофренику объяснял.

Немного подумав о том, всегда ли у него была загорелая кожа и когда он успел загореть, на каком море и с кем он там был, Ларина опять начала издавать звуки. Его брови с каждой секундой все больше и больше сдвигались.

– Да расслабься ты. Расслабь плечи, шею, ну, – прерывает он ее грубым тоном, пока ходил вокруг с руками в карманах. – Только в этом проблема. Поешь вся зажатая, – он застыл, чтобы изобразить Ларину и скривить лицо, – Нервничаешь. Каждый раз одно и то же. Ты что, влюбилась в меня? Я не пойму.

Подавиться лежа она не рискнет. Однажды, Алена так пила лежа перед ноутом и вода протекла не в то горло. Вся кровать и ноутбук были мокрые, пока она прокашливалась.

Самое гадское, что он шутит между делом. Язвит. Это же несерьезный вопрос. Травкин не серьезно. Он не может быть серьезен. Будь он серьезно, после вопроса он бы заткнулся и многозначительно посмотрел на Ларину. И начался бы тупой русский сериал, на который Алена сегодня плевалась.

Травкин продолжил ее дальше поливать, критиковать, жестикулировать, показывать, куда тянуть живот, где опора – Алена привыкла. Странно, но привыкла. Все остальное – не так больно уже. И не так громко.

Самое громкое проехало.

Ты, что влюбилась?

In

Flanders

Fields

Если долго петь одно и то же – забываешь. Привыкаешь. И это хорошо. Ларина чувствовала, как привыкает к обстановке, к его повышенному тону, психозам, молодым девчонкам вокруг. Ее волновало это все меньше и меньше, ведь они стояли на ногах второй час. Дверь хлопает. Кто-то возвращался из туалета. Он отпускал в туалет, но, если дверь хлопала, он бил по клавишам и останавливался, позволяя вошедшему в тишине и под давлением его взгляда пройти на место. Его взгляд, который превращался в подошву, чтобы размазать тебя по полу, как противного жука – высасывал желание жить. Больше никто дверью не хлопает.

Желание находиться в хоре. Как его сохранить? В чем его хранить? И почему все до сих пор пели? Ей интересно. Она бы здесь не была, если бы не злорадство и желание доказать. По собственной воле – к черту. Это мазохизм. Так может все здесь собрались, чтобы доказать кому-то что-то? Может, Травкин так же играл на людях, как играет на пианино? Выучил все ноты, все приемы, и отыгрывает один и тот же сценарий много лет. Давит на больное. На чувство собственного достоинства, которое есть даже у вонючего бомжа в канаве. И как надавит, так ты и начинаешь плясать под его дудку, сама того не замечая. Ты же не можешь позволить ему и другим подумать, что ты низший сорт. Что тебе, бедной, тяжело. Что ты устаешь. Хочешь есть. Хочешь в туалет. Боишься его, в конце концов.

Все это было. Все с этого начинали, а потом обрастали железной ненавистью к нему. Броней, которую его лазеры и несуществующие нотки в голосе не пробивали. Он был самой настоящей мразью, только если ты ему не понравишься. А нравились ему жена и красивые популярные девушки.

Ларина пока не обросла ничем. Надо подумать, что выращивать, прежде чем засадить весь сад неизвестной дрянью. Железом, как остальные? Может приколотить деревяшки, чтобы спалить их в крайнем случае? Стекло, конечно, пуленепробиваемое, подошло бы. Чтобы смотреть и выживать. Очевидно, что Алена ему не понравилась, но и палки в его хоровое колесо она ему тоже не вставляла, так что она заняла позицию, которую занимала всегда и везде.

Нейтральную, незаметную, ненужную.

Стекло ее устраивает, потому что она окончательно запуталась в своих нитях.

Дергала-дергала, бегала-бегала, и запуталась.

– Кто ошибся? – Травкин останавливается и сканирует хористов терминаторским, чуть-чуть наигранным и шутливым взглядом. Алена научилась в них разбираться. Могла уже написать пособие «Взгляды Травкина, и как после них жить» и издать десяток пустых страниц. – Кому прописать подзатыльник? – его серьезный, но не громкий тон, не являлся строгим. Вот если громкий, тогда всем пиздец. Все молчат и смотрят прямо, ни в коем случае не решаясь столкнуться с его глазами. Дмитрий Владимирович возвращается к пианино, тихо выдыхая: – Тру́сы…

Кто-то заржал, кто-то сдержался; кто-то Ларина, которая с облегчением закрыла глаза и опустила тяжесть камня в горле куда-то ниже. Времени нет вздыхать и выдыхать: его пальцы ведь коснулись клавиш.

А что происходит, когда его шедевр прерывают – известно.

И что происходит, когда слова четко не произносятся – особенно известно. А когда грабли бьют тебя по башке не в первый раз, то тогда можно бежать. И, как обычно, во фразе «In Flanders Fields» последняя буква проглатывалась. На прошлой репетиции он психовал, а сейчас, Господи спаси-сохрани – молчал. Ждал, благородно надеялся, что стадо баранов одумается и запоет, как он просил. Но они не пели. Никто и не вспомнил. Не понял, почему он отошел от пианино и встал напротив.

– Балашова. Сама, – и складывает руки на груди. Как будто отдал приказ кому-то: «Стреляй» и сейчас начнется. Расстрел. Всех по очереди.

Кто такая Балашова – Алена не знала. Не ее класс. Но если незаметно повернуть голову влево и замахнуться взглядом выше – можно заметить, русые волосы, белую майку и полные ужаса глаза. Видимо, Балашова; хотя наложил кирпичей каждый. Это не весело. Совсем не весело.

In Flanders Fields высоко, In Flanders Fields еще выше.

Дрожание ее голоса заставляло сердце Лариной биться быстрее.

And now we lie in Flanders Fie

тянется, выше и ниже.

ield…

Она упускает последнюю букву, и Алена закрывает глаза, будто бы пела и лажала она. Стыдно и херово почему-то ей, а закрытые глаза – ее спасательный домик. Как в детстве, когда в неправильных догонялках можно было построить из рук домик над головой и тебя не тронут. Не по правилам. Аналогия в относительно взрослой жизни – закрытые глаза. Имитация темноты, в которой Дмитрий Владимирович включал фонарик.

Не трогайте ее.

Она бы потеряла способность дышать раньше времени, если бы открыла глаза и увидела его. И по жизни так же. Она никогда не вдыхала полностью, боясь, что легкие наполнятся чем-то и она не будет знать, что с этим делать. И вот она не знает, что делать.

Его взгляд на ней.

– Ларина, – будто бы знакомятся. При всех. Она забывает свое имя не сразу, а позволяет ему договорить. Остается надеяться, что на высоких стенах, об которые ударилось ее имя, не останется следов. Так хочется быть неуязвимой, а он не дает. – То же самое.

Она бежит по непрочному мостику и останавливается. Ждет. Не слышит треск гнили. И срывается, услышав.

Слышишь? Слышишь теперь асфальт под тобой и воздух, который ты на секунду могла удержать в руках? Ну, как, Ларина? Помогает? Помогает все то, что ты делаешь? Потому что ему похуй, что ты делала до него.

Ларина до последнего надеется, что есть еще одна Ларина. Но если повернуть голову налево и направо, можно заметить взгляды только на своей испуганной роже. Еще раз до последнего надеется, что его просьба сама собой рассосется. Его мысли быстро перебиваются, так может, и сейчас? Одна собьет другую, и он заговорит на другую тему или просто пожалеет. Он же знает, знает! Знает, кто новенький в группе! Знает, какой она непрофессиональный певец, и все равно заставляет.

Не выделяет. А нахер надо?

Он даже не просит по второму кругу, а смотрит. Лениво, равнодушно, разочарованно. На приоткрывшихся губах – ее осознание. Этой гимназии, хора, особенно хора и его концепции. Можно ли разрушенный дом считать началом нового? Можно ли надышаться пылью, не закашлять, а подумать легким – откуда она? А можно ли посреди книги изменить направление и извиниться за написанное? Можно оставить пустую страницу. Это честно. Ларина поняла, что не особенная. Она не одна сгорает. Не одна боится своих голосовых связок и присутствия других, более крутых голосов. Выпендривался ты или нет – все такие же чмошники, как и ты. Всем страшно петь, когда он попросит.

In Flanders Fields закрывает глаза, чтобы отгородиться от людей вокруг. Допустить возможность, что в котле варилась она в одиночестве.

Как звучит ее голос? Никто не знает, кроме него. Сколько людей, столько и мнений, если только неподалеку нет Травкина. Тогда только одно.

Последнюю букву вытягивает. Она помнит все, что он говорил. Она скорее сдохнет, чем не запомнит и ошибется, станет как все, превратится в его очередную половую тряпку, превратится в просто человека из хорового кружка, от которого Травкину ни горячо, ни холодно. Нет. Ларина двинулась мозгами, пока пыталась понять, чего хочет.

Он молчит после того, как она закончила. Открыла глаза и посмотрела вниз, не на него.

– Ками. Давай ты, – обратился он уже тише к Камилле, и Алена не боится моментально найти ее затылок и уставиться. Для чего-то. Сглатывает. Она открывает рот быстрее двух предыдущих.

Голос? Объективно? Самый обычный. Умеет петь, но обычно. Да, Ларина откопала в себе наглости зарекомендовать себя вокальным критиком. Да, ни капли не объективно.

Она пропела те же строчки и упустила последнюю букву. Бог знает, но, может, Алена упустила ее тоже. Она все равно не слышала себя. Пела и слушала, как кровь в ушах шумит. Но она пыталась! Это то, за что Алена хотела медальку. То, за что Травкин ей ее точно не даст.

Он обрывает ее пение повышенным тоном.

– Плохо. Я же говорил сто раз про последнюю букву. Куда вы ее проглатываете? Ну, куда? – разнесло его на все стороны и на все голоса. Он постарался выжечь душу каждому, вместе с разведенными руками и повисшими ладонями. Он давал знать: его руки тоже разочарованы. Взгляд натыкается на Алену и чуть-чуть притупляется, расслабляется, – Ларину это не касается, – чуть спокойнее, чуть молчания. Пауза. – Но остальные. Прошу вас, – вернулся на землю и продолжил грубо и высоко, но это было неважно.

Камилла перестала слушать его классический монолог и уставилась вперед. Алена тоже смотрела вперед. Они там встретятся, впереди. Они ненавидели друг друга не здесь, а за пределами стен. Хотя бы в невесомости. И Алена чувствовала, как воздух дрожит. Дыхание Крыловой создавало помехи в общественном кислороде. Где-то там, далеко, в тридевятом королевстве, Крылова забивала Ларину учебником, как гвоздь в стену.

Так началась вторая стадия: осознанное игнорирование. Шутки кончились. Игры кончились. Заготовленные фразы, ядовитые конфеты в красивых обертках. Хватит. Лариной не жить, просто потому что она хотела быть лучше. И Господи, у нее однажды получилось. Она должна была быть рада. Должна была. Помнится, ей снилось его хорошее отношение. И снилось недовольное и удивленное лицо Камиллы. Но во снах ты контролируешь ситуацию или просыпаешься. А тут – ничего не можешь сделать. Травкин относился так же. Удачно спеть – для него должное. Ошибка от Камиллы – это закрытые глаза и уши в буквальном смысле. Все куплено, как говорится. Только за пределами хоровой комнаты ты живешь в одиночку и не прячешься за спинами высоких хористов. Ты живешь. А жить надо было теперь с Крыловой. Кого он больше любит – стало вдруг не важно.

Теперь это личное.

Поэтому Алена пыталась спать крепко. Попыталась лететь во сне выше облаков и солнца, но почему-то сил не хватало, и проснулась она от удара в землю. Как обычно. За секунду до. Умирать страшно даже во сне, кто бы что ни говорил, поэтому Ларина хватает себя за шкирку и выкидывает на кровать, в которой она просто дергается и проглатывает дыхание.

Кошмар. Он не единственный. Размазать рожу всмятку об асфальт не так страшно, как Дмитрий Владимирович, а он ей снился. Снился хоровой зал полный народу; будто бы вся школа умудрилась поместиться в четырех стенах. Он сидел в первом ряду, а она стояла по центру и молчала. Кто-то играл на пианино, кто-то на скрипке, а к микрофону перед собой она даже не приблизилась. Как она могла? Петь одна?

И ведь она спела вчера. Насрать, хорошо или плохо. Это кошмар, который он с легкостью воплотил в реальность. И теперь, она пытается уснуть, чтобы сбежать. Обратно в хоровую комнату.

– Хватит засыпать каждые полчаса.

Настя, вошедшая в комнату. Алена накрывается одеялом, прячется в темноте и задыхается.

– Опоздаешь на вторую смену. Совсем обнаглела, – одеяло слетает на пол одним рывком, и Алена остается лежать в пижаме, свернутая клубочком. – Давай, лошадь. Ты сама просила разбудить тебя.

– Не хочу ее видеть.

– Лошадь?

– Камиллу.

Одно и то же, в принципе.

Настя вздыхает, бросая одеяло обратно на кровать, как мешок с какашками. Алена упорно не двигалась, пустыми глазами рассматривая что-то впереди.

– Ты боишься, что она тебя убьет?

– Нет, – решительно и тихо. – Она зайдет с другой стороны, понимаешь? – в ее голосе не хватало истерики, словно за ночь она ее всю растратила на полеты и падения. А сейчас – разочарование и принятие. – Она сделает так, что я и не пойму, что это она.

– А ты пойми, – Настя раздвигает занавески, в комнату заваливается пьяное солнце, которое простояло под дверями всю ночь, Алена морщится и молчит. – Если запахнет жареным, ты будешь знать, что Крылова где-то что-то спалила.

– И что мне с этим делать? – она обиженно разворачивается и смотрит на подругу, как на последнюю надежду выбраться сухой из воды. Вода заливается уже и в ее квартиру.

Настя недовольно стонет и выходит из комнаты.

– Перестать ныть и идти в школу.

Должно быть ее кредо. Ее надписью на холодильнике или на зеркале, потому что каждое утро одно и то же: нытье, и каждый раз новая причина. Теперь даже обоснованная, но пока Ларину не столкнут на смерть с лестницы, никто не поверит. Камилла не столкнет. Попросит другого. Или разыграет несчастный случай. Если послушать ее мысли, можно с уверенностью сказать, что Ларина сошла с ума. Потому что никто не хотел ее убивать. Физически.

По лестнице она поднимается, как не своя. Как чужой потерянный ребенок, который оглядывался по сторонам и искал родителей, а вокруг только больше и больше детей. Все эта ситуация успела выйти из-под контроля. Алене хотелось многое знать, но самое главное: что ей дальше делать?

Петь? Просто потому что у Травкина может дрогнуть рука и поставить в журнале единицу?

Петь, потому что иначе Камиллу не добьешь.

Петь, потому что нравится. Бред какой-то.

Петь, потому что нравится кто-то другой.

Ларина шла в учительскую, чтобы записать свое дежурство. Учителя заняты своими делами. Сидели, чиркали в тетрадках, ходили туда-сюда, перелистывали учебники. Много всякой непонятной херни, которая Ларину не касалась. И она их не касалась. Такие правила, традиции.

Она находит ручку на столе и наклоняется.

На ее серой майке сегодня написано Nice Feeling. Она не особо вчитывалась в надписи на одежде, но почему-то, когда ее позвали, она знала, что больше некого.

– Эй, найс филинг. Иди сюда, – и больше некому звать, кроме как Дмитрию Владимировичу. Голова поворачивается и видит его темно-синюю рубашку в стороне. Вместе с Крыловой. Да вы должно быть угараете? Ларина нехотя оставляет ручку и медленно выпрямляется, как старая бабка, у которой песок из костей сыпался.

Она идет к ним, как самая невинная овечка из всех невинных овечек.

– Давай, говорите, – он занят. Стоял с телефоном у уха, другую руку держал в кармане, смотрел по сторонам. Некоторое время ей хотелось поговорить с ним, потому что она никак не могла повернуться к Камилле. Травкин это видит. Продолжает слушать бла-бла-бла в ухе. Включает секундную злость и поднимает брови, кивая Алене в сторону Крыловой.

Кому сказал, а?

И только тогда у нее приоткрывается рот, и она повторяет мимическое движение. Травкин почти закатывает глаза и по инерции отходит, заговорив уже на сербском. Она все еще слушала.

– Ален, ты можешь мне помочь? – начинает она с выражением лица, будто бы разбила лампу в комнате родителей, а Алена – старшая сестра.

«Вряд ли» думается Алене с нейтральным выражением.

– На следующей неделе день школы. Я там выступаю, а так получилось, что я должна дежурить. По журналу. Может, мы сейчас поменяемся?

Чего, блять.?

Ларина клянется, что еще чуть-чуть, и она бы пафосно вытянула шею, как во всех фильмах и показала, насколько охренела. В реальности, у нее только бровь поднимается.

– А ты у других спрашивала? – она хочет быть мягкой, потому что ее внутренние механизмы не настроены пускать холод, но… ничего, кроме ледяного ветра не выходило.

– Они не хотят, – пожимает плечами.

А я хочу? У меня что, на лице написано: «хлебом не корми, дай подежурить в день школы»? Взгляд сворачивает к Травкину, к его спине. Он крутился на месте, иногда смеялся, иногда размахивал руками. Она ему уже сказала, думает, сжимая зубы, и у нее не получится отказать. Просто потому что она приплела сюда Травкина.

Наверно, знала. Или догадывалась, что Алена уже часть хора. И наглеть в его сторону – неразумно. И, наверное, Камилла подговорила остальных не дежурить, потому что дежурство – их поле боя. На нем могут пиздиться только они вдвоем, а Дмитрий Владимирович – свистеть не в ее пользу.

Интересная безвыходная ситуация. Язык крутится во рту в надежде, наверно, найти веревку и повеситься, но она соглашается. Не хотелось повторять прошлогоднюю ситуацию.

– Ладно. Давай поменяемся.

Ее классика

Ноги свисали с сидения, как невареные сосиски. Камилла жила своей жизнью, ходила с Ленкой под ручку, Настя пела и иногда заходила на завтраки, мама с утра до вечера была в офисе, Милена с Машей сидели за спиной, Травкин – через дорогу.

Все стало окончательно водяным и мутным.

Руки свисали с подлокотников точно так же уже три часа. И три часа за окнами бескрайние песочные поля кукурузы. То есть – уже три часа можно мычать от скуки. Музыка переслушана, мозоли стеклам натерты, еда съедена. Нет, еще пакетик чипсов остался. Со вкусом сыра, кажется, гадость. Травкин бьет рукой по соседнему пустому сидению и резко поднимается, топая вглубь автобуса. В самую жару. К самым громким, наглым и матерящимся. Он уже пару раз вставал – этот раз смертельный. Алена хрустит чипсами.

– Клянусь, я тебя сейчас высажу, – выделяется среди болтовни и коктейля попсовой музыки. – Чьи это бананы, а?

– Откройте окно и выбросьте его, Дмитрий Владимирович!

– Да, ахаха, он не пролезет.

– Сели обратно на свои места и сидим.

– Не надо, Дмитрий Владимирович. Я щас сяду.

Слышатся звуки тщетных попыток открытия окна. Гиены смеются.

– Дверь, дверь! Попросите водилу открыть дверь!

Алена жрет чипсы с умершими глазами и смотрит в лобовое стекло. Смотрит так долго, видимо, что сама радужка застеклилась. Ксюха рядом спала каким-то образом с открытым ртом, а в руках телефон. Да, Ларина тоже пыталась, конечно, но на фоне орущих скотов не получится. Она не Цезарь, чтобы пытаться игнорировать шум и поспать одновременно. Она просто Алена, которая хотела спать, не хотела есть и ела чипсы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Американский подростковый сериал, главной тематикой которого является школьный хор

Вернуться

2

Концерт, на котором ученики поют старые песни

Вернуться