Невероятное рядом
Сборник поэзии и прозы с мистическим сюжетом

Редактор Сергей Ходосевич

ISBN 978-5-0051-0227-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оксана Довгунец

Любить эту жизнь, не смотря на боль и страх внутри – это и есть сила.

город Елец

По ту сторону

По ту сторону жизни,
 По ту сторону света,
Тот окажется лишним,
Кто не знает ответа —
 Как прожить в нелюбви,
 Пустотой дни сжигая.
 Там мерцают огни,
Путь ко мне освещая.
 По ту сторону тьмы
Без тебя мир нелеп.
Там волшебное «мы»
Не спасет нас от бед.
 По ту сторону неба,
 Я тебя вновь зову,
 От бессильного: «Где ты?»
Просыпаюсь в бреду.
 По ту сторону снов
Я все так же твоя,
 Снова веря в любовь,
Вопреки жду тебя.

Мне важно…

Сквозь стены хожу словно призрак.
 Любой лабиринт мне подвластен.
В угоду другим я жертвую жизнью.
Нет, большим! Я жертвую счастьем.
Не понята всеми, к тому уж привыкла.
 Иллюзий на этот я счет не держу.
 Мне важно теперь чрез взросления циклы,
Себя не теряя пройти к рубежу.
Мне важно теперь баланс удержать
Смиренья и истинной веры,
 Хоть крылья слабы, но все же мечтать.
Мне важно узнать свою Меру.

Даринка Киляева

город Санкт-Петербург

У каждой Принцессы

У каждой Принцессы должен быть свой Дракон.
 Во тьме и при свете Он сторожит ее сон.
 Варит ей кофе, печет круасаны с начинкой из грёз.
И только Ему Принцесса доверит исповедь слёз.
 Если на сердце тоска, бессонница и мигрень,
А Принцесса похожа на странную бледную тень, —
Мудрый Дракон станет новым добрым Творцом-
Рассыпет сахаром Звёзды и дым над мостом.
 Принцесса высушит слезы и улыбнется Ему.
И вновь зацветет сухой миндаль на холму.
И ночь подкрадется на мягких лапах к ним.
Он любит Ее. И будет вечно Ею любим

За дубовой рощей заброшенной

За дубовой рощей заброшенной,
По ночам навевающей сны,
 По траве осенней некошеной
Пляшут тени – угрюмы, темны.
В старом доме, в северном флигеле,
Под дурманом крови моей,
Ожидая, лукаво подмигивай,
 Очертя мелом круг у дверей.
 Я приду, окутана тайнами,
 Дымом трав, погребальных костров.
И, пресытившись розами чайными,
 Я коснусь твоих рукавов.
 Поцелуй твой, отравленный ядами
Сумасшедших и бледных ночей,
 Разольётся по коже мускатами,
 Обжигая воском свечей.
 На рассвете ртутными искрами
Зацветёт в глазах серебро.
 И белеет холм обелисками,
 Как наследного принца ребро.

Нина Корепова

Космическая дружба

Из космоса пираты на Землю пробрались.
 Хотят в дома пробраться, узнать про нашу жизнь.
 И нас они изучат, а может быть, и нет.
 Об этом не расскажут, ведь, это их секрет.
 Но мы сидеть не будем и ждать, когда придут.
Мы всем расскажем людям, пираты не пройдут.
 Дадим мы им лекарство от злобы и вражды
.И с миром их отпустим, чтоб не было беды.
 Пусть улетают в космос и будут знать, что мы,
 К ним путь преодолеем в космической пыли.
 И станем мы друзьями при встрече там, в пыли.
Знакомство с кораблями произведут они.
И превратится космос в Галактику планет.
Они к нам прилетают, потом, мы к ним – в ответ.
Космическая дружба создаст мир навсегда.
 Не будем мы бояться пиратов никогда!!!

Марина Листок

город Алматы

Невероятное рядом

Невероятное рядом,
 Лишь протяни ладонь,
 В направлении взглядом,
 Дыханием чуть затронь.
 Невероятное резким
Движением, не торопи,
Этот миг безмолвия
и тишины.

 Невероятное в шаге,
Лишь голову поверни.
 Близко, немыслимо рядом,
 Об этом не знали мы
 Невероятное с нами,
 В наших с тобой сердцах,
 Светом искрится белым
лестницей в небесах.

 Счастье, улыбки, вера —
 Это его пароль,
 Невероятное – это
наша с тобой любовь

Никита Маргарян

Никита Маргарян (г. Маркс, Саратовской обл.) студент академии Косыгина (Москва), отличный художник, что увлекается славянскими языками и фольклором. Автор нескольких рассказов в стиле славянского фэнтези, сюжет которых тесно переплетается со сказками и языческими божествами. Своеобразный оригинальные слог делает его работы весьма яркими и своеобразными.

Стеклянные глаза

Ян пустил тупой взгляд по окружавшим его каменным стенам. Стены ответили тем же. Он уже как час проснулся и должен был идти на работу, но это у него не выходило.

Проснулся он не в своей квартире, а на полу незнакомой пустой комнаты с высокими потолками и четырьмя дверьми. За дверями Ян не обнаружил ничего кроме голых стен. Каменные блоки украшались готическими факелами. У Яна создавалось впечатление, что он попал в комнату какого-то замка. Паника, словно новый жилец, въехала к нему в голову и начала все переворачивать. Мысли «Что мне делать?», «Как я сюда попал?», «Как я сюда вообще мог попасть?» и «Не мешало бы связаться с начальником, сказать, что не приду по причине болезни» не покидали его ум.

Мышление – процесс трудоемкий, и пока ни к чему хорошему это самое мышление Яна не привело. Поэтому Ян решил не отягощать свою голову мыслями. Он сел на месте и стал ждать. Однако мысль про начальника его не покидала и начала бороться с целой армией мыслей о еде.

Одна из дверей открылась. За ней была уже не голая стена, а проход в другую комнату. Удивление Яна на секунду остановило все мысленные войны и вальяжно уселось на лице. «Надо спешить, нужно догнать человека, открывшего дверь.» Ян бросился исследовать проход. За коротким проходом ждала такая же комната, как и первая, только по середине стоял большой стол с жареным кабаном и кувшином пива. Стол подстать замку – часть средневекового антуража.

«Как тут проход образовался? Зачем я вам?» – выкрикнул Ян из прохода и вошел в комнату. Убедившись еще раз, что там никого нет, вновь крикнул «Эй, покажись!». Дверь за его спиной захлопнулась. Когда Ян открыл ее, обнаружил голую стену. «Шустро они перекрыли проход. Только кто „они“?» – Ян негодовал по поводу своего положения. Место начало его раздражать. Не долго самокопаясь, он побежал есть кабана.

У Яна не было врагов, готовых купить замок, чтобы так над ним поиздеваться. У него вообще не было знакомых, достаточно богатых, чтоб хотя бы дачу себе купить. Ян жил жизнью секретаря безвестной конторы, со средней зарплатой, даже чуть ниже, небольшой квартирой на окраине Москвы, карточным долгом и огромной озлобленностью на свою жизнь по причине полнейшего неудовлетворенности ею. Он не любил жизнь, боялся смерти и каждый раз, отходя ко сну размышлял о том откуда все несчастья его берутся. Женщины его не особо любили. Семья состояла из живущей с ним мамы, и девушки, непонятно откуда взявшейся. Да и нужна Яну девушка, чтобы не чувствовать себя совсем уж несчастным.

Впрочем он даже был рад, что впервые за много месяцев смог вдоволь поесть жирного мяса. Настолько богатого жирами и белками, что, поев, Ян захотел спать. С мыслями о заговорах, похищениях и правительственных экспериментах, которые были частыми гостями в его голове, он заснул.

Спать на полу было неудобно, Ян быстро проснулся, протер глаза и уставился на открывшуюся дверь, за которой был проход в комнату с кроватью. Ян рывком кинулся догонять открывшего дверь, но комната оказалась пуста. Дверь, через которую он вышел, закрылась, на этот раз тихо.

«Значит двери закрываются и открываются дистанционно, " – негодование и раздражение ушло. Пот под одеждой раздражал и заставлял его негодовать теперь больше. Ему захотелось смыть грязь. Открылась дверь. За ней была ванная. Ян начал чувствовать себя подопытным животным.

«Ну уж нет, не знаю, что это за эксперимент, но я поставлю свой» – с яростью он выкрикнул – «Я не пойду в эту дверь». Дверь не закрывалась. Он подошел, закрыл, открыл дверь и в ужасе отшатнулся. За дверью была стена. Он думал, будто каменные блоки выдвигаются, чтобы закрыть проем. Но для этого нужно время. Сейчас же стена за дверью образовалась мгновенно и без звука.

Ян сел на кровать и начал усердно думать. Вскоре он утомился, решил на время смириться со своей участью и уснул. Спал он не долго, проснулся от липкого пота. Захотелось поменять одежду. Открылась новая дверь, таившая за собой комнату-шкаф, в которой было четыре двери. Одежда вся была Яну по размеру и вкусу. Одевшись в новый наряд, где был, между прочим, отличный зеленый халат, он понял, что является идиотом и надо было сначала помыться. В шкафу открылась дверь. За дверью была новая ванная.

Вытираясь, Ян принял тот факт, что похитители берут желания из его головы и выполняют, как только желания появляются. Но ему не нравилось то, что какие-то экспериментаторы роются в его голове. Поэтому он предпочел думать, что это замок такой… волшебный…

Как только Ян осознал, что на него свалилось, он попытался во всю хотеть выбраться из замка, однако ничего не открывалось. Через час он предположил, что спит, сконцентрировался и захотел попасть в библиотеку. Когда из ванной открылась дверь в библиотеку он с исследовательским порывом кинулся к первой попавшейся книге и стал читать со случайного места:

«Он собрал всю свою боль, и весь остаток своих сил, и всю свою давно утраченную гордость и кинул их на поединок с муками, которые терпела рыба…»

Ян закрыл книгу и посмотрел на обложку. Последняя надежда, что он спит рухнула.

«Хемингуэй. Старик и море. Относительно новая книга, где-то лет пять назад издали, я не успел прочитать.» – он еще раз изучающе пролистал книгу -” Это не сон. Буквы не расплываются. Да и будь это сон, я не смог бы прочесть ничего нового.» – подумал он – «хотя, какая разница?» Он продолжил чтение.

Как только Ян закончил рассказ, он пожелал попасть в комнату с шахтерскими принадлежностями, необходимыми припасами на два дня и учебником по шахтерству. Пройдя в комнату, он принялся пробивать в стене дыру, однако, как глубоко он ни долбил, дойти до чего-либо он не мог. Прерываясь на перекусы и отдых, он проработал два дня, но результата не последовало. Чувство, будто он делает бесполезную работу сверлило его. Он начал терять концентрацию, сдаваться и представлять себя в теплом пледе перед камином. Когда Ян поддался соблазну и мысленно заказал себе такую комнату, он услышал, что в комнате, из которой он пробивает путь, упала и разбилась дверь. И следующий удар киркой по камню пробил путь в комнату с диваном, пледом и камином.

Ян прополз в эту комнату и отвернулся от дыры в стене, на месте дыры появилась дверь, а за ней голая стена. Ян сразу потушил пледом огонь в камине, бросил кирку и посветил фонариком в дымовую трубу. Он не увидел конца. Тогда он захотел в комнату с окном, вошел и разбил окно, однако за окном было полотно с нарисованным небом. Тогда он захотел огромную оранжерею, размером в футбольное поле, с настоящим небом. Дверь в новую комнату не открывалась с десять минут, видимо, замку нужно время, чтобы подготовить оранжерею. А когда дверь открылась, то над оранжереей было небо за крепким, бесконечно толстым стеклом.

Ян сдался. Попытки взорвать стены замка не увенчались успехом – это только расширяло комнаты. Когда Ян ломал двери, то они мгновенно появлялась, в новом месте, куда Ян не смотрел. Каждый раз, когда он загадывал открытое место, или выйти из замка, дверь не открывалась, как долго бы он не ждал. Однажды он прождал три дня, но результата не последовало. Ян скитался по замку долгое время.

По умолчанию замок создавал простую комнату с каменными стенами, факелами и четырьмя дверьми, на подобии той, в которой Ян появился. Но по желанию Яна замок мог создавать самые разные комнаты, с самым разным наполнением, все, на что у Яна хватит воображения. Единственное, что объединяло комнаты – это присутствие четырех стен, потолка, четырех дверей и невозможность дать узнику выйти.

Ян гулял по лабиринтам, бассейнам, копиям памятников архитектуры, оранжереям с тропическими растениями и животными. Да, замок был в состоянии создавать живых существ, но Ян боялся загадать человека. У замка хорошо получалось создавать неодушевленные предметы. Судить, насколько хорошо замок справляется с животными, Ян не мог, потому что все звери, с которыми ему приходилось иметь дело, – это тараканы, городские птицы и соседские собака с кошкой.

В замке было одиноко. Ян потерял счет времени. По отрастающей щетине он примерно знал сколько находится в замке – месяц. Он не мог больше выносить одиночество. Желание увидеть человека перевесило страх. Живого. И через двадцать минут дверь открылась. За ней, в привычного окружения комнате стоял мужчина среднего роста в коричневом пиджаке, брюнет, точный возраст не определить, а черты лица его не запоминались. Когда Ян подошел ближе, он увидел, что у этого человека, ничего не выражающие, не имеющие глубины, словно стеклянные, глаза. На Яна как будто посмотрели пустые окна какого-нибудь заброшенного дома, но он был рад тому, что он видит перед собой человека.

– Здравствуйте. Эмм… – Ян робко открыл рот, за последний месяц открывавшийся почти только для приема воды и пищи – …как вас зовут?

Он надеялся, что после «эмм», его собеседник представится, но тот только медленно повернулся к Яну, но тот уже только от этот был вынужден удерживать подступившую к горлу радость.

– Я не знаю. Может вы мне дадите имя? – человек ответил монотонно, словно он не принимал участие в разговоре.

Ян удивился поведению собеседника, больше, чем его ответу.

– Тогда вас зовут Пятница. Пятница, как вы сюда попали? – сбиваясь, сказал он.

– Сколько я себя помню, я нахожусь здесь.

– Где это, здесь?

– Не знаю. В комнате.

– Тогда сколько вы себя помните? – Яну вдруг стало неприятно от того, что он принял роль пулемета, разбрасывающего вопросами. Но ничего другого ему в голову не приходило.

– Менее двух минут.

– Как вы выучили Русский? – Ян не знал, что спросить.

– Я его знаю. Просто знаю. Не могу сказать откуда. А вы как появились здесь?

– Так… я спал дома… вроде как… ну… по крайней мере сначала, я полагаю, что спал дома… эээ… потом проснулся… – Ян оборвал фразу на половине и нахмурился.

Яну стало жутко. Существо, которое перед ним стояло, было точь-в-точь человек, но оно не вело себя как человек. Оно неуклюже пользовалось мимикой, телом и языком, его глаза ничего не выражали. Ян захотел уйти. Открылась дверь в обычную комнату.

– Вы вернетесь? – спросил Пятница

Ян вышел. Потом он долго думал, кем являлся Пятница. Всего лишь имитацией человека. Или это был человек, появившийся внезапно даже для самого себя и еще не научившийся быть человеком. Созданиям замка еще не случалось открывать двери. Да и комнаты, из которых выходил Ян, вероятно исчезали. Если Ян оставил кого-нибудь в комнате, равносильно ли это убийству? Совесть потихоньку склоняла Яна к тому, что он убил человека, а когда склонила начала грызть. Он впадал в уныние и депрессию.

Обнаружилось еще одно ограничение замка. Замок не может убить узника или позволить узнику убить себя. Первое, что Ян попробовал – это отравиться, но замок не создавал яд, змеи не кусали, да и их яд не был вредным. Ножи, которые появлялись, когда Ян хотел зарезать себя, ломались об тело. После неудачных попыток утопиться, повеситься и заморить себя голодом Ян решил причинить боль замку.

«Смысл моего пребывания здесь в том, чтобы желать и проходить в комнату. Значит ли это, что замку нужен я для создания новых комнат? Если это так, то, сидя в одной комнате, я буду по меньшей мере бесполезен для замка или даже причиню ему неудобство.» После этих мыслей Ян прошел в комнату со всем необходимым, сел на месте и сконцентрировался, чтобы ничего не хотеть. Это трудно. Спустя пару часов он забылся и у него стало получаться. Так он продержался шесть дней. На седьмой день температура комнаты начала существенно подниматься. Стало очень душно, а от одной из дверей пошел приятный холодок. Потом в комнате стало невыносимо холодно, но Ян перепады температур стерпел. Спустя время, комната наполнялась зловонием, и вся еда начала портится, но Ян терпел все. Очевидно, замок хотел от узника продвижения по комнатам, а этого знания вполне хватало, чтобы набраться сил и сидеть в комнате дальше. Но когда Ян заснул, в одну из дверей быстро постучали, и Ян инстинктивно повернулся на звук, чтобы узнать, кто это. Дверь открылась, за ней была комната.

«Замок может испортить мою еду и манить меня едой в другую комнату, значит пытаться сидеть в одной комнате, чтобы причинить ему боль, бесполезно.» – подумал Ян, и к нему пришло осознание, что он вряд ли покинет этот замок, никогда не увидит свою семью, всегда будет одинок. Он понял, что вся жизнь до замка теперь лишена смысла и его единственное сколько-нибудь значимое свершение теперь – это убийство человека. Ян плакал, ему было плохо.

Он омывал стены слезами, ему хотелось вновь увидеть настоящую маму, поцеловать не любимую, но хотя бы настоящую девушку, пройти по улицам родного города. Он хотел испытать нужду. Платить долги. Он хотел страдать. Он хотел, чтобы смысл его жизни заключался в чем-то, кроме удовлетворения своих потребностей. Он хотел покинуть это место. Когда слезы кончились, он начал рыдать без слез. Он мысленно перебирал в голове людей, которые были ему когда-то дороги. Открылась дверь. Ян тупо уставился в соседнюю комнату. Хуже всего то, что он выплакал все слезы, и не может никак ярче выразить свой страх, свою боль и свое отчаяние. В другой комнате стоял человек. Ян не мог дать еще одному вероятно человеку вероятно умереть. Теперь он был обязан каждый раз проводить его с собой в новую комнату.

Это была блондинка среднего роста. Это была первая любовь Яна. Почему замок воплотил этого человека? Неужели во время своей истерики он пожелал увидеть именно её? Глаза девушки с слегка нависшими веками посмотрели в сторону Яна. Он наполнился тоской пополам с отчаянием. Он хорошо понимал, что девушка, стоящая в соседней комнате, не может быть той, кем она является, хотя в данный момент ему было все равно.

Он бросился к ней и начал рыдать ей в плечо. Ян обнял её, сжимая крепко, как обнимают родные без вести пропавшего. Когда Ян обнял девушку, она не шевелилась, а потом неестественными, дёрганными и осторожными движениями обняла его в ответ. Ян отшатнулся от нее. Это была она и была такой, какой Ян помнил. Начиная от стоп, заканчивая чуть вздернутым носом. Только в глазах крылось отличие. Они были словно кукольные.

– Что ты делаешь? – Ян

– То же, что и ты. А зачем мы это делаем? – Существо ответило знакомым Яну голосом.

– Не важно. Скажи, если я уйду, что будет с тобой?

– Я не знаю. – деревянным голосом ответила она.

– Тебя зовут Вика. Меня Ян. Ты должна ходить со мной.

– Что мы будем делать? – она спросила без видимого интереса, без эмоций, отстраненно и безразлично.

– Ну… – Ян почесал свои засаленные волосы. – Мне для начала не мешает помыться и поменять одежду.

Открылась дверь в ванную с гардеробом и ширмой.

– Как у тебя это выходит? Как ты заставляешь появиться комнату на месте голой стены? – Вика изучала его стеклянным взглядом.

Ян неохотно, будто школьный задира, которого призвали к объяснению своих злодеяний, начал говорить. Оглядываясь по сторонам, боясь пересечься с Викой взглядом.

– Ну… они просто открываются, я не знаю… ну я что-то захотел и оно открылось, за дверью то, что я захотел. Пока и тебе и мне придется жить только с этим знанием.

Уже прошло три часа с появления девушки на свет, но она держалась по большей степени молча, не отрывая глаз с Яна, изучая его. Каждый раз, когда Ян это замечал ему становилось не по себе и он выпаливал что-нибудь наобум, только для того, чтобы существо рядом говорило. Так оно было больше похоже на человека.

– Ты не хочешь есть?

Девушка ответила, что не голодна. Она не ела с ним и за столом. В целом она вела себя, как психически больная, или отсталая – не выражала эмоций, не пользовалась мимикой и общалась только в вопросно-ответной форме. Держалась так, как если бы пришелец принял облик человека и пытался влиться в человеческое общество.

Наблюдая за девушкой, Ян решил, что сделает из этого существа человека на столько, на сколько он может это. Первые несколько дней девушка только разглядывала окружение, редко задавая вопросы. Потом начала повторять походку Яна. Как только он заметил это, сразу показал, как должна ходить, стоять и в общем двигаться настоящая Вика. Хорошо слаженное, слегка широкоплечее тело Вики из замка быстро схватывало движения, и она стала смотреться более гармонично, когда прекратила двигаться угловато, оборванно и неуверенно.

– Зачем тебе учиться чему-либо? Почему ты повторяешь за мной? – Яна интересовало то, как думает это существо.

– Я появилась, как только открылась дверь и в мою комнату вошел ты. У тебя, наверное, больше знаний от этом мире. Я знаю только то, что видела. – монотонно ответила девушка.

– А ты хоть знаешь, как ты выглядишь?

– Нет.

– Как на счет узнать?

– Не против.

На удивление Яна дверь не открылась. Замок не реагировал на девушку.

– Эээй, Сизам. Ты откроешься? Не вежливо заставлять девушку ждать. – Ян помахал руками и окинул комнату взглядом. – Ладно тебе. Открой комнату с зеркалом.

Ян усадил девушку перед зеркалом и от того, что он увидел, ему стало и смешно, и жутко. Вика долго всматривалась в свое отражение. Потом она попыталась заговорить с ним. И только через пару минут и пару подсказок, она поняла, что перед ней ее же отражение.

«Она не могла какое-то время узнать свое отражение. Когда существо не может узнать себя в отражении, значит оно не осознает себя. Вероятно, самосознание у Вики появилось только недавно.» – с ужасом думал Ян – «Значит ли это, что она в действительности не является человеком, или она обучается всему с нуля как маленький ребенок?»

– А что это за место?

– Замок и он исполняет желания.

– А как ты в нем появился?

– Я… я просто… проснулся, а до этого у меня была другая жизнь.

– А почему ты можешь открывать двери, а я нет?

«Хороший вопрос. Интересно, что если она не мыслит, а только делает вид, что мыслит?»

– Ты ответишь? Почему ты молчишь?

«После появления самосознания она задает вопросы, выходит, она хочет получить ответ, значит она может хотеть. Или это не так? Что если она не может чего-то хотеть и двери не реагируют на нее поэтому?»

– Я не знаю, прими это как факт. Вообще в замке со многим так приходится поступать. – ответил Ян – Ты хочешь узнать больше об этом мире?

– Я не знаю.

– Ты чего-нибудь вообще хочешь? – Ян начинал злиться.

– Я не могу ответить.

– Почему ты идешь за мной, что если я причиню тебе вред?

– Идти за тобой это все, что я делала в своей жизни, мне вред никто не причинял. Поэтому я продолжаю идти.

Ян не чувствовал чего-либо к девушке кроме отвращения и страха. Она во всем ему казалась неестественной. Но этого не хватало, для того, чтобы бросить её. Ведь она может быть человеком в той или иной степени, убить её нельзя. Они пошли в библиотеку. Выяснилось, что Вика умеет читать и писать. Также ей не нужно объяснять значения многих слов и терминов. Замок словно «загрузил» в нее знание языка. Поэтому они могли читать разные книги и обсуждать их. Ян с грустью обнаруживал, что все истории, вне зависимости реальная или нет, для Вики являются одинаково фантастическими. Тем не менее чтение вслух помогло ей начать выражать свои эмоции голосом.

– Мы читаем рассказ Хемингуэя «Недолгое счастье Френсиса Макомбера». – вдумчиво и с расстановкой начала она.

– Так.

– События происходят в какой-то стране, за пределами замка.

– Все верно, в Африке. Не тяни кота за… впрочем, зачем ты мне все это говоришь?

– Чем для меня этот рассказ может быть полезен?

– Что ты имеешь ввиду? – этот вопрос удивил Яна.

– Я никогда не была в Африке, да и попасть в такую же историю, в какую попал любой персонаж, у меня не получится. – она сделала паузу и ушла в монолог – я попросту не могу представить себе эту историю. Единственный мужчина, которого я видела – ты. А единственная женщина – я. Не могу представить других. А кто такие буйволы? Львы? Я знаю, что это животные, я могу о них рассказать, но представить их или использовать эту информацию я не могу. – она обратила внимание на Яна – почему ты так смотришь?

Ян смотрел на нее смеющимися, но полными удивления глазами. «У нее нет нужды говорить с выражением. Она меняет тон голоса, чтобы больше походить на живого человека. Но выглядит все еще неестественно. Может быть она и рассуждает, подражая человеку.»

– Ты меня слушаешь? – с гневом в голосе Вика прервала рассуждения Яна.

Услышав очевидно наигранный гнев, Ян рассмеялся. Но, чтобы не подавать виду, что смеется над собеседницей, он захотел попасть в Африку, на охоту на буйволов и сказал ждать. Через пару минут открылась дверь в комнату размером в пару квадратных километров. Пол устилала трава, да и всем своим видом комната напоминала саванну,

исключением были стены и нарисованное небо.

Ян широко махнул рукой, придержал дверь и наигранно поклонился, изображая швейцара.

– Пожалуйста! Попадай в такую историю! Переживай ее! Смотри вот они буйволы!

Девушка прошла в комнату, а потом Ян и посмотрел внутрь.

– Да, дверь придется искать долго – заметил он.

– Я поражена. Как ты это сделал?

Ян подал ружье спутнице и отметил, что удивление она не научилась изображать как надо.

Охотится было не очень интересно, ведь Ян знал, что, как бы угрожающе на него не неслась та или иная зверушка, она не причинит никакого вреда. Его интересовало, позволит ли замок пострадать как-то Вике.

После инсценировки охоты со страниц Хемингуэя узник и его спутница участвовали в рыбалке со страниц того же автора, тореадорских боях того же автора. Смотрели на войну, сошедшую со страниц Толстого, Шолохова и опять Хемингуэя. Гуляли по завораживающим историям Цвейга и полярным зимам Джека Лондона. На все это уходило много времени: дни, может быть, недели или месяцы. Они потеряли счет времени, потому что Ян не брился, а часы он утопил, борясь с марлином.

Девушка за это время все больше узнавала мир, замок, своего спутника. Ян отмечал, что с каждым днем Вика все больше ведет себя как человек. Он не знал, как к этому относиться. Порой, ему стало казаться, что Вика – самый настоящий человек. А в иной момент ему казалось, что она притворяется и становилось на столько противно её общество, что он был готов бросить Вику в комнате и уйти в другую.

– Если все, что я знаю – это жизнь в замке. Даже внешний мир для меня являлся в комнатах замка. Единственный человек, которого я видела, это ты, то как я могу быть уверенна в том, что это я подделка, а не ты? Ну или даже мы оба, – Вика аккуратно играла голосом.

– Я ждал, пока ты задашь этот вопрос.

– И что же ты на него ответишь?

– Ничего. Как бы сильно мы не отличались, доказать, что я реален у меня не получится. Может получится только понять настоящая ли ты. Хотя для дальнейшего существования достаточно того, наверное, что ты умрёшь, как только отойдешь от меня.

– А как я могу увериться в этом?

– Тоже никак, но бросаться проверять я бы не стал.

Часто Вика смотрела на зверей, которых создает замок, а потом на Яна, как будто пытаясь понять, к кому она ближе. Она никак не демонстрировала это и больше не говорила о своем происхождении с Яном – поняла в один момент, что ему не приятно об этом говорить, от чего Яну казалось, что Вика и впрямь мыслит, боле того, он догадывался, что мыслит она о своем происхождении. Вика на самом деле верила в то, что она не реальна, но ей было интересно то, что ей ответит Ян на подобный вопрос.

– А если я убью тебя, то я буду чувствовать угрызения совести? – спросила однажды Вика, закрывая «Преступление и наказание» Достоевского.

– У тебя не выйдет: яд не подействует, веревка порвется.

– Как так?

– Замок не дает мне умереть. Ты это видела, когда бык остановился за секунду до столкновения со мной.

– А как это работает?

– Я заметил, что замок имеет полную власть над комнатой, которую он создает, но когда я вхожу в комнату власть тут же урезается, однако не пропадает совсем.

– А ты пытался умереть? – Вика изобразила удивление.

– Да. – морщась сказал Ян.

– Пробовал разбить голову об стену?

– Стены крошились.

– Зарезаться?

– Нож быстро приходил в негодность и рассыпался от старости. Понимаешь. Замок не может создать что-то новое, пока я в комнате, но он может пускать запахи, менять температуру, влиять на поведение существ и ускорять порчу предметов.

– А если я тебя задушу?

– Вероятно, ты умрешь или постареешь. Хотя замок будет избегать и этого. Замок тебя скорее всего парализует.

Вика изобразила на лице вопросительную мину.

– Потому что я против. – пояснил Ян.

– Ты пришел извне. А меня создал замок. Замок слушает только тебя и делает только то, чего ты хочешь.

– И?

– Почему я такая, какая я есть?

– К чему ты клонишь?

– Сейчас ты говоришь, что против того, чтобы со мной что-то случилось. Значит ты привязан ко мне? – Вика изображала интерес. Это ей удавалось лучше всего.

– Не льсти себе. Я не хочу тебе вреда, потому что ты, вероятно, человек. А все, что с тобой случится будет на моей совести. – твердо отрезал Ян.

– Но ты почему-то создал меня такой, какая я есть. Я не верю, что ты взял мой облик случайно.

– Да, я привязан. – спокойно начал Ян – но не к тебе.

– Кем была та девушка, с которой ты взял мой образ?

– Зачем тебе это знать?

– Потому что ты иногда смотришь на меня по-особенному. Без видимой причины. В такие моменты мне кажется, что ты любишь меня, но это быстро сменяется грустью и тоской.

– А какое тебе до этого дело? – голос Яна стал напряженным.

– Я чувствую себя так, как будто ты не со мной в эти моменты, чувствую… будто…

– Ты хочешь сказать, что ты чувствуешь, будто я тебе не принадлежу? – Ян попытался спрятать за смехом злобу. – я тебе и не должен принадлежать. В действительности ты мне принадлежишь. – он начал срываться. – неужели ты хочешь от меня объяснения? Ты вообще можешь что-то хотеть? Как я могу быть уверен в том, что ты не пустышка? Откуда знать, что здесь – он постучал девушке по голове – в действительности что-то рассуждает?

– Я не знаю. – тихо сказала Вика – не знаю сама, мыслю ли я. – она попыталась изобразить грусть и даже заплакать.

– Ты даже эмоции симулируешь. – протяжно, уставшим голосом, процедил Ян – Ты предположила, что я чувствую что-то к тебе? – укоризна проскочила в его голосе – Даже если так, то чем ты можешь ответить? Ты можешь чувствовать? Ты вообще испытываешь хоть что-нибудь по-настоящему?

– Я испытываю страх. – девушка перебила Яна и на ее лице впервые возникла такая эмоция, что Ян не мог понять подделка это или нет.

– Чего ты боишься? – удивленно, как бы утихая, спросил Ян.

– Боюсь, что ты уйдешь.

Воцарилось молчание. Ян удивился, ведь раньше мимика девушки была чересчур вычурной, а теперь она выглядела естественно.

– Я боюсь, что исчезну после этого.

Ян обнял девушку.

– Если я исчезну, то ничего не буду чувствовать. В своей жизни я по-настоящему чувствовала только страх, поэтому не чувствовать для меня не страшно.

Девушка пустила слезу. Ян опять не решался утвердительно сказать, симулирует Вика или нет.

– Но что будет с тобой? – причитающее, сквозь слезы протянула Вика.

– Я отчаюсь.

– Я настоящая?

– Не могу сказать.

– А я не даю себе отчета в своем происхождении.

– Сейчас ты выглядишь реальнее, чем когда-либо.

– Я появилась, когда ты вошел. Мое первое воспоминание – это скрип двери и твоё лицо. И всю свою жизнь я шла за тобой. У меня нет от тебя никаких тайн. А ты можешь мне ответить тем же? Расскажи, чей облик я ношу.

– Зачем?

– Это одна из тайн моего рождения. Если бы ты встретил Бога, тебе стало бы интересно, почему ты был создан таким, какой ты есть?

Наступило минутное молчание. Ян все тщательно обдумывал.

– Ты носишь облик моей первой любви.

– Ее звали Вика? – в голосе Вики появилась радость, что она достигла своего.

– Да.

Ян укусил кулак, помолчал еще с минуту и продолжил.

– Я встретил её, когда нам было по восемнадцать, а разорвала она все контакты спустя два года. То есть шесть лет назад. Вот почему ты так молодо выглядишь.

– Но я не знаю, как можно выглядеть иначе. – Вика подняла тонкие, выразительные брови.

– Не знаю, какие мы должны быть в старости или младенчестве.

– Не перебивай.

– А если очень хочется? Это плохо? – Вика эту фразу игриво и с улыбкой на лице, однако заплаканные глаза у нее по-прежнему оставались стеклянными.

– Мы познакомились у репетитора… – Ян запнулся. Стоило ему посмотреть на глаза спутницы, как отвращение и ощущение подмены опять нахлынули на него.

– Хотя знаешь. Мне не интересна эта история. Пожалуй, хватит пока того, что я ношу облик твоей первой любви.

– Почему?

– Потому что я не брошу. Потому что я теперь, знаю почему ты так на меня смотришь. А еще, – Вика выдержала намеренно наигранную паузу – потому что ты плохой рассказчик.

Проходили долгие месяцы их совместного скитания по замку. За это время у Вики появились вкусы, любимые блюда, места. Однажды, сидя в библиотеке Ян расплакался. Вика вопросительно посмотрела на него. Он держал в руках книгу «Мастер и Маргарита». Вика спросила:

– Эта книга такая грустная? – теперь она намного искуснее изображала эмоции.

– Нет, Вика… понимаешь… замок… я не знаю как… он время от времени пополняет библиотеку новыми книгами.

– Тебе грустно от того, что замок, может быть из откуда-то ворует?

Ян промолчал. Вика взяла в руки произведение Булгакова. Этот писатель ей раньше не попадался. Вика еще не понимала, что к чему, но уже, желая утешить, взяла Яна за руку.

– Посмотри на дату публикации. – успокаиваясь, сказал Ян.

– Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой?

– Да. Я попал в замок, когда на дворе был шестьдесят третий! – Ян сдерживал вновь подступившие слезы. – я в замке уже четыре года и это только самое малое, может и дольше.

– Но ты здесь не оди… – Вика не закончила фразу. Она не знала, как успокоить Яна.

Она только догадывалась о том какой мир где-то там далеко. Она так же только догадывалась о том, как сильно Ян скучает по этому миру. Она перебирала в голове все, что можно сказать, но ничего не находила. Тогда она обняла Яна и тихо пустила слезу. Настоящую слезу. Она чувствовала сострадание?

Нельзя сказать, испытывала ли сострадание действительно или притворяясь. Она так преуспела в притворстве, что потеряла грань между симулированием и настоящим переживанием чувств. Да и не существовало уже значительной разницы. Если она и симулировала, то она очень хорошо обманывала и себя. Она была уверена, что по-настоящему любит Яна. Но он не мог ответить тем же. В действительности для Вики статусы «настоящий» и «не настоящий» являлись чем-то очень интересным, но на практике не слишком существенным. Больше всего ее волновало то, что из-за этих статусов Ян не может с ней сблизиться.

Он все еще не мог заставить себя до конца поверить, что Вика – человек. Всему мешали её глаза. Она периодически принимала пищу, пила, спала и ходила в туалет, но Ян не знал, действительно ли ей это нужно. Она почти не делала ошибок в мимике. Они вместе где-то два или три года, а за все время он её даже не поцеловал. А она, затаив дыхание, ждала того прекрасного чувства, о котором неоднократно читала у Чехова, Шекспира, Бунина, Цвейга, Достоевского.

Время от времени они обнаруживали новые особенности замка. Например, выяснилось, что Вика может понимать любой язык, на котором написаны книги в замке. Она не может говорить на новых языках, но она понимает написанное. Впервые это всплыло, когда она наткнулась на роман Станислава Лема «Солярис» Читая и воплощая в жизнь истории Лема, Вика и Ян узнали жуткую деталь замка – в комнатах могла уменьшаться или даже отключаться гравитация. Пугало это тем, что теперь нельзя было с уверенностью сказать, что замок находится на Земле.

Так же выяснилось, что замок может создавать еще один тип людей. Когда узник и его спутница пошли в театр, они увидели, что там играют люди. И играют они правдоподобно, изображая каждую эмоцию как надо, временами только, чаще между актами, их глаза становились стеклянными. Однако, когда представление кончалось, эти люди замирали и исчезали, как только от них отводишь взгляд. Во время представления они были абсолютно абстрагированы от мира и не реагировали ни на что.

– Да что это за хреновина такая? – со злобой выпалил Ян, смотря на актера, изображавшего Доктора Джекилла.

– Оставь его. Ты ничего не добьешься. – сказала ему Вика.

– Мы здесь живём уже долго, неужели тебе не хочется узнать природу людей, которых создает это проклятое… это… эта чертовщина?

На секунду Вика за задумалась. Она давно смирилась с тем, что тайна её природы останется тайной. Она ждала, пока Ян тоже с этим смирится.

– Вика, я прежде всего хочу правды и хочу ее для тебя. Долгие месяцы мы пытались выяснить, являешься ли ты человеком или ты только видимость.

– И?

– И я пришел к выводу, что на данный момент тебя почти ничего не отличает от человека. Все дело в глазах.

Вика заметно погрустнела. Ей не нравилось, когда Ян говорил о её маленьком дефекте.

– Ты хочешь до конца понять отличаюсь ли я от тебя? Но как ты это можешь выяснить?

Вдруг открылась дверь. В обычного окружения комнате стояли большой чемодан и стол, на столе лежал человек и две больших книги

с оглавлениями «Анатомия человека» и «Хирургия и препарирование».

– Ты… ты не можешь… это слишком. – Вика с ужасом смотрела на книги.

– Я должен, Вика. Я пытаюсь полюбить тебя, но я не могу этого сделать. Мне нужно знать, реальна ли ты. – взмолился Ян.

– Неужели это уже имеет какое значение? – Вика заикалась – я… я… не переношу кровь… и потом как вскрытие этого человека может что-то решить? А… а… если я отличаюсь?!

– Ты права

Открылась новая дверь в комнату, похожую как капля воды на предыдущую. Только теперь на столе лежала копия Вики.

– Нет…

В действительности Ян знал, что он перегибает палку. Он уже давно почувствовал себя сумасшедшим.

– Нет… – повторила Вика. Она начала плакать.

– Я знаю, милая – Ян первый раз так назвал Вику.

Открылась дверь в комнату с полукруглым потолком и звездным небом, которое было усеяно небывалыми космическими узорами галактик, туманностей, квазаров, блазаров и фантастических созвездий. Вика любила это место. Они вошли, дверь закрылась, отправляя в небытие ужасный момент.

– Прости. – тихо начал Ян – до твоего появления замок был мучением для меня. Моя жизнь тут была бессмысленной. Поэтому я пытался убить себя.

Вика смотрела на него с шокированным лицом, её губы приоткрылись, но глаза все еще ничего не выражали.

– Появилась ты и я стал делать из тебя настоящую девушку. Это, наверное, был новый смысл моего существования. Со временем я начинал влюбляться в тебя, это легко: ты же отчасти и мое творение. Замок всего лишь дал материал, пускай и очень податливый.

– Как Пигмалион. – выронила Вика.

– Не совсем, но близко. Ведь все время меня останавливала от окончательной влюбленности неуверенность в том, являешься ли ты человеком. Я и до сих пор не могу побороть это.

На пару минут воцарилось молчание.

– Ян, я веду себя как человек, я чувствую как человек и думаю тоже.

– Но нельзя сказать, что ты до конца человек.

– Зачем ты хотел препарировать пустых?

– Довольно иронично, что ты их называешь пустыми. Они все-таки ближе…

Ян осекся. Он знал, что Вике не нравится, когда ее сравнивают с другими созданиями замка.

– Потому что твои глаза остаются кукольными, как бы мы не пытались научить тебя быть человеком. Стало быть, ты не человек на физическом уровне. Наверное, твое тело не человеческое.

Молчание воцарилось опять. Вика, робко, нарушила его.

– Знаешь. Тело человека, женщины, создано с одной лишь целью. Мы можем проверить, человек ли я и другим путем, никого не кромсая.

– Ребенок?

– Да.

В сущности, рождение ребенка не показывало является ли Вика человеком. Но оно смогло объединить Вику и Яна. Беременность проходила без каких-либо проблем. Хотя она показала, что Вике действительно нужна еда, ну или еда по крайней мере начала быть нужной. Роды прошли хорошо. Это была девочка. Анна.

По правде говоря, рождение ребенка указало на еще одну деталь, которая свидетельствовала против реальности Вики. Очень часто, когда Анна капризничала, открывались двери. Они хлопали туда-сюда, как от сквозняка, что выглядело жутко, ибо иногда за открывшейся дверью была стена. Так или иначе, это значило, что ребенок чего-то хочет и косвенно указывало на то, что Вика не может чего-то по-настоящему хотеть, следовательно, чувствовать, а может даже и по-настоящему мыслить. Но это, как и стеклянные глаза, теперь не волновало Яна.

Между тем время шло. Появлялись новые книги, 70-го, 71-го, 72-го года публикации. Девочка росла, как родителям казалось, быстро. А родители, на удивление, старели раза в четыре медленнее, чем должны.

– Теперь ты чувствуешь себя счастливым? – спросила Вика.

– Теперь я чувствую, что моя жизнь наполнена счастьем и смыслом более, чем у любого человека извне.

Вика, улыбаясь и обнимая трехлетнюю дочь, лежала головой на животе возлюбленного, смотря на млечный путь.

– Я сильно похожа на нее?

– Ты все время была похожа на нее только внешне.

– А ты любишь меня или ту… другую… – Вика с трепетом в голосе обронила эти слова.

– Душа моя, «та» давно в прошлом. Теперь я даже больше не хочу бежать из этого замка. Его подделки и иллюзии стали для меня исчерпывающей реальностью.

Вика рассмеялась.

– Что если замок создал меня для того, чтобы я заставила тебя прекратить искать выход. Может быть, ты был близок к побегу?

– Это не важно. Главное, что ты хорошо справилась.

И правда, Вика справилась хорошо. Она заставила Яна каждый день на протяжении долгих лет просыпаться и засыпать счастливым. Они жили долго и счастливо. До одного момента.

Однажды Вику и Яна разбудил звук захлопнувшейся двери. Еще не осмотревшись, они с ужасом поняли, что произошло то, чего они ждали и боялись. Анна. Она вышла из комнаты. Вика бросилась к двери и начала дрожащими руками открывать и закрывать ее с такой силой, что та слетела с петель. На том месте, куда ушла их дочь была голая стена.

– Замок. -скрипел зубами Ян. – он забрал ее.

– Ей было всего шесть…

Проходили часы. Теперь Вика и Ян молчали. Мысли в их головах метались и путались. В глазах Яна было отчаяние. И пускай в глазах Вики не было ничего, она переживала бурю эмоций, которые она никогда не симулировала. Эта буря была абсолютно настоящая.

– Она тоже может открывать двери. Вероятно, замок увеличивает свои размеры за счет того, что появляются новые комнаты. – с обреченным видом причитала Вика.

Ян кричал. Стены рушились под ударами его головы.

– Вот он и забрал её. Потому что раздельно мы будем создавать больше комнат. – продолжила Вика.

– Она была человеком!

– Да, она была. Но еще она была созданием замка. Значит, замок может влиять на нее.

– Что ты имеешь ввиду?

– Это как бутерброд. Созданный замком, он может не портиться, а может изгнить за мгновения. Ты, пускай и не скоро, состаришься и умрешь. Ты извне. А Анна может быть и не постареет, будет жить в замке вечно.

– Заткнись! Замолчи! Не надо… пожалуйста. – Ян вцепился в Вику. Отчаявшись он заполз на кровать.

Вика сидела перед дверью, а Ян одним глазом смотрел на нее. Вика тараторила «Анна, верни ее, верни Анну, отдай, отдай нашу дочь» а Ян редко и тихо смеялся. Вика впервые на его памяти стала молиться замку, словно создателю. Эта сцена продолжалась долго. Вдруг дверь справа от Вики открылась. В комнате сидела Анна.

– Я открыла дверь? Я могу желать! Да! Я… я… настоящая! – кинулась Вика к Яну.

Потом, окликнув Яна, бросилась к дочери, схватила её и закричала от ужаса – это была не её дочь, а пустышка с внешностью Анны. И тут Ян увидел, что впервые за много лет у Вики ожили глаза. Глаза её наполнились отчаянием, страхом, грустью и слезами.

Потом от ужаса закричал и Ян, когда перед его носом закрылась дверь, отделявшая его от Вики. На месте дверного проема была голая стена…

– Теперь у замка есть по меньшей мере три человека для… – Ян остановился, так как эту фразу никто, кроме него, не услышит. Он закричал.

Он кричал. Кричал громко, но ответом ему было молчание стен. Он не покидал комнату. Потому что постель еще сохраняла вмятины, очертаниями похожие на тело возлюбленной. Он не видел смысла идти дальше, менять комнаты. Его жизнь опять потеряла смысл. Он не мог убить себя. А еще ему было мерзко. Мерзко от замка.

Он неделю лежал на полу, желая выбраться. Потом он неделю сидел на кровати, желая выбраться и неделю он бился головой об стену, желая выбраться. Замок его не прогонял из комнаты. Вероятно, теперь замку Ян был не так уж и нужен. Однако думать об этом Ян не хотел. Он хотел выбраться. Дверь открылась. Ян безразлично посмотрел в проход. За ней было поле. Ян вышел и огляделся, нигде не было видно стен, кроме стены с проемом из которого он вышел. Он видел замок снаружи. Замок отпускал Яна. Замку он больше не был нужен.

Долго он скитался по полям и лесам. Он не знал, как добраться до хотя бы куда-нибудь. Но ему это было не важно. Ян вырывал коренья, сдирал кору с деревьев, ел сорванные ягоды. Ему нравилось то, что приходится трудиться, что его желание есть не выполняется сиюминутно. Очередной сырой корнеплод пополам с землёй был вкуснее, чем самые изысканные блюда, предоставляемые замком. Однако сладость свободы не вымывала горечь утраты. Ян смотрел на луну и видел Вику. Сырая земля была мягче перин из замка, но сон был невыносим без Вики. Она приходила во всех снах, и сон был ужасен, он был наполнен горечью утраты.

Солнце четырежды вставало с тех пор, как Ян вышел из замка. Со временем ему становилось хуже, ведь еды было не достаточно. Он так и умер бы от истощения, если бы не наткнулся на небольшой фермерский поселок. Ян вошел в первый попавшийся дом… и разбил головой деревянную стену. Потом он сломал об запястье нож и порвал веревку, пытаясь затянуть петлю вокруг шеи. А смотрели на все это фермер и его жена. Пустыми, ничего не выражавшими глазами.

Берендей

Вечерело. На опушке леса ютилась неказистая срубленная изба с маленьким двором. Настежь открытая калитка со скотного двора смотрела в окружавшую холодную темень. В прочем, от скотного двора тут была пара куриц в наспех сколоченном сарае и пес. Огромные черные стволы сосен вздымались ровно там, где кончается забор, будто двор отвоевывает землю у дремучей чащи. Старый, дряхлый пес мерно сопел, зарывшись в снегу. Над ним, в одном из окон избы погас свет.

Мальчишка возраста, когда еще слушают сказки на ночь, кутался в теплые перины, вслушивался. Из соседней комнаты приглушенно доносились перестукивание дерева об дерево, мерное щелканье языков пламени и тихий запев пожилой женщины – бабушка Нина прядет.

Тихая песнь убаюкивала бы мальчика, но детское воображение превращало шумы за окном в завывания волков, рев медведей и прочие неслыханные звуки невиданных зверей. Мальчик боялся открыть глаза. Если откроет, то детское воображение, воспаленное звуками, превратит россыпь царапин на окне в паутину гигантского паука, повешенный на крючок к стене свитер – в силуэт приведения. Мальчик этого наверняка не знал, он чувствовал, что глаза открывать не стоит.

И вот глаза все же открылись, комната наполнилась всяческими чудищами, которые недвижимо стояли, словно замороженные. Пальцы ребенка впивались в перину, а от самого него остались два больших глаза, выглядывающих из-под одеяла.

– Деда, поди сюда. – из комнаты мальчика послышался протяжный, жалобный голос.

– Чего не спишь, Дань? – дверь чуток отворилась, в комнату пробился спасительный теплый свет, из щелки показался густой, седой ус.

– Деда, а давай мне историю. – слово «история» мальчик выделил протянутым «О».

– Какую такую тебе еще историю? Я уж все, что припомнил, рассказал. Ложись-ка ты спать. А по утру да встанешь.

– Ну, деда!

Ребенку было стыдно признаваться в боязни темноты. Но он смотрел в лицо делу такими просящими глазами, что последний все понял, поводил зрачками, как бы ища припасенную историю, и начал.

– Жили-были…

– Деда, да я уж слыхал ту историю.

– Как ты можешь так говорить, если я толком-то еще не начал? – со смешком ответил дед.

– Все истории, что начинаются на жили-были… – принялся размышлять Даня неуверенным, дрожащим от остатков страха голосом. – …кончаются на «Жили долго и счастливо», а мне кой интерес такое слухать? Давай, какую да интересную, чтоб кончалась она не по обыкновению.

Паренек хотел храбриться перед дедом, доказать, что не боится.

– Страшную! – Даня опять выделил слово, теперь протянутой буквой «А».

Дед присел рядом с кроватью внука, зажег лучинку. Теплый, яркий свет красноватым отблеском осветил переплетения старческих морщин. Седые, жиденькие волосы на голове контрастировали с пышными, густыми усами и бородой. По-детски смеющиеся глаза, в купе с растительностью на лице делали старца похожим на деда мороза.

Дел пожевал губами, глаза его на секунду прекратили выражать какие-либо чувства. Он задумался. Потом вспляснул руками и начал.

– Эх, Данька, сейчас будет тебе… история…

Стоял отсюда к югу город один. Чуть от стен его – сразу встречает густой лес – зверей немерено. Так немерено, что заходили в лес охотники, а возвращались богачи.

Среди всех охотников выделялся один – Алес. Пришел в город он бродячим охотником, только слухи о нем бегали по улочкам, прыгая из уст в уста сплетниц. Брал заказы, да убивал лесное зверье. Таков был его кусок хлеба, и когда пришел он в город, сразу понял, что наткнулся на золотую жилу – вокруг лес, полный косолапых, оленей, волков, да и в городе шкуры в цене.

Показал себя Алес мастером, да обстроился скоро: плотники ему срубили избу на краю города, поближе к лесу, стал охотник богатство наращивать.

Толи деньги, толи взгляд его манил девушек, да и женился он скоро, сына завел.

Тогда он стал больше в лесу пропадать. Придет раз, обвешанный шкурами, следом повозкой тушу-другую привезет, задержится дома на день, и опять пропал. А Алиса, жена его, продаст добытое, да стол накрывает, мужа ждет.

Много молвы ходило о том, что Алиса вдова при живом муже. Бабы вслед ей шушукались, а мужики провожали глупыми улыбками. Но Алес возвращался. Оттаивало тогда сердечко у жены, оживало, с души волнения сходили.

Весь день после возвращения Алес сытно ел, покупал жене наряды да весело время проводил. Соседи ничего сказать Алисе при муже не решались, а лишь завистливыми глазами глядели на купленные ей мужем наряды.

На следующее утро, проснувшись, вцепится Алиса в мужа и тихо рыдая приговаривает. «Мой, мой, никуда не пущу. Ну что же ты, останься.» Но Алес уходил назад в лес.

И вновь Алиса густила у окна, потихоньку выполняла работу по дому, за сынишкой приглядывала. Соседские сплетни вновь начинали кружиться вокруг охотничьей жены, а она вновь чувствовала себя вдовой.

Один раз приходили городом успокаивать ее – муж не показывался дома десятый день. А он пришел довольный, невредимый, с виноватым видом.

Пошла тогда мода тогда на шкуры медве… – тут дед, рассказывающий историю, осекся. По поверью нельзя упоминать медведя, ибо можно его так на себя навлечь… – косолапых. Никто не хотел охотиться на зверя того, принялся за дело только Алес. С горящими глазами он пять дней выслеживал хозяина леса, расставлял ведмежьи ловушки, жевал сухари и спал, одним глазом бодрствуя. Да не находил он бурого, как вымерли.

Отчаиваться тогда стал охотник, не желал он вернуться в город ни с чем. Благополучию это бы не сделало удара, да только гадко становилось Алесу от мысли, что впервые за много лет не выполнит он своего заказа. Покуда жили люди – все величали лесного царя, да боялись. Немногие выходили на бой с бурым зверем, а тех, кто все-таки решался, называли «отпетыми». Вот и стал для Алеса тот заказ вызовом.

На шестой день Алес услышал рев, сотрясающий макушки деревьев. Добирался охотник не долго до того, кто ревел, а когда добрался – обомлел. Хозяин леса, да такой большой, что в ловушке ведмежьей поместился лишь край лапы.

Он был спокойным. Сидел, рассматривал кусок метала, повисший на лапе. На спине зверя были плетёные хвостики косматой шерсти. В глазах же его словно теплился огонек разума. Охотник замер. Он слышал из легенд о берендеях – про людей, обворощенных в косолапых, и каждый раз, с младых лет он с недоверием фыркал и щурил, отводил взгляд.

Между тем Алес и теперь щурился – он не верил, что этот берложник был настолько велик. Охотник тихо, привычными движениями, словно кошка, забрался на древо. Зверь закончил изучать сковавшую ловушку, встал и навалился на нее всем своим весом так, что та разжалася. Косолапый вновь издал оглушающий рев.

Алес навел ружье на зверя и замер – зверь нашел его. Опытный охотник пропитался тем страхом, которым ему запомнилась первая охота. В голове его пронеслись воспоминания. Еще, когда он был неопытным, и вышел один на один с добычей, когда огромное, пышущее жаром тело сохатого лося неслось на него, Алес замер и не мог нечего сделать. Тогда ему пришлось сделать огромное усилие над собой, чтобы заполучить первую добычу.

И сейчас ему приходилось делать над собой усилие, и сейчас он боялся зверя. А в косолапом не было страха, косолапый быстро понял, чего хочет охотник, от того в звере была только ненависть к Алесу. Огромными лапами, медлительно, с ужасающей ритмичностью движений, зверь навалился на ствол и ствол начал трещать.

Услышав треск и почувствовав, как дерево валится, Алес очнулся, он осмелел от страха, вскинул ружье и выстрелил. Зверь отступил. Он отшатнулся больше от того, что его застал врасплох громкий звук, чем от того, что заряд ему навредил. Алес спрыгнул с накренившегося дерева и понял, он не знает, что теперь делать – пуля не пробила череп.

Бурый держался поодаль рассматривая своего врага. Алес не мог отделаться от чувства, что перед ним разумное существо. Зверь смог обезвредить ловушку, и теперь держится на почтительном расстоянии, как будто он понял, чем чревата схватка, и не хочет вступать в битву. Тогда охотник всерьез задумался над тем, не персонаж ли это бабушкиных сказов перед ним сидит.

«Берендей – это обворощенный в потапыча человек. Чтобы обратить такого назад, нужно надеть на него какую-нибудь одежду» Так думал Алес. Он осмотрел себя, перевел взгляд на врага. Ничего, что на себе носил охотник не смогло бы налезть на зверя. Только поясом можно было опоясать берендееву лапу. Но Алес не собирался лезть на него, в несколько раз превышавшего по размеру и весу не то, что охотника, а своих родичей. Охотник снял с себя ремень, заменил его веревкой и бросил его берендею, понадеявшись на то, что тот сам оденется.

Зверь словно потерял рассудок. Он оскалился, протяжно заревел, фыркая мясистыми губами, отшатнулся от одежды. «Точно берендей, да назад только, паскудник, не хочет…» – подумал Алес. Тогда он подошел к ремню, схватил его и, сперва робкими, но постепенно смелеющими шагами пошел на берендея, держа на вытянутой руке пояс. Зверь в панике побежал. Охотник, ошалев, погнался за ним. Бежали долго, а бурый еще и вслепую от накатившего страха, потом зверь встал. Алес, не понимая, повторил за убегающим, как вдруг осознание пронзило голову охотника. Хозяин леса угодил в болото.

Поникшим взглядом Алес провожал утопающего. Погружался косолапый очень медленно. Сперва, осознав свое положение, он ревел, что есть силы и бил лапами по воде, пока трясина не затекла ему в глотку, пока подводные растения не связали ему лапы. Охотник чувствовал угнетение, потому что позволил умереть человеку и потому что придется возвращаться, первый раз в жизни, ни с чем.

Слабый ветерок шевелил ветвями у самых вершин деревьев, создавая приятный гул, к которому Алес прислушивался, пока грустил. Лес ему казался домом, настоящим, но чтобы охотник не чувствовал, там, где кончался один, начинался другой дом с женой и ребенком. И сейчас он подвел второй дом. Но ему было все равно. Сейчас его окружал шепот ветра, солнечный день и лучики света, пробивавшиеся сквозь купола раскидистых крон.

Подойдя к месту, где лежало ружье, охотник понял, что он не один. Все его существо замерло, слух напрягся. Вскоре Алес заметил, что поодаль от него прятались за поваленным деревом, робко нюхая воздух, трое маленьких хозяев. Пускай их шерстка не успела огрубеть, а во взглядах читалось наивность, размером они были с крупного, но обычного хозяина.

Вряд ли маленькие дети превратились в берендеев, ибо не было во взгляде их и тени разума. Берендей, вероятно, зачал их от обычной зверины и появились на свет они обычными, хотя и крупными. «Понятно почему он не хотел превращаться в человека…»

Человек их не боялся. Они не знали бояться ли им человека. Они никогда не видели такое существо, им казалось, что сила на их стороне и поэтому не стоит бояться существо с палкой. Зверята не знали, чего ожидать и от этой палки, когда человек, привычным движением взвел палку, и стал подходить ближе. Они не представляли, чем палка может им навредить, когда человек замер. И когда человек посмотрел через прицел палки на одного из них, маленький хозяин леса смотрел в ответ чистыми, заинтересованными глазами. Зверята не знали, чего ожидать. И через секунду двое из трех узнали, а один ощутил это на своем черепе.

Когда двое убегали, Алес присел и нажал на курок еще раз. Маленький хозяин дернулся и побежал медленнее, позже издал звук – не то рев, не то плач. На одну ловушку сработало больше.

Подойдя к раненому, Алес схватил ружье за дуло и, без жалости, размеренно, заученными движениями принялся бить прикладом зверенышу в голову – охотник берег заряд. После трех мощных ударов, звереныш собрался с силами, встал и попытался уйти, Алес не решился пойти за ним, охотник знал, что добыча уже не уйдет. И правда, что-то сломалось в голове у маленького хозяина – он, шатаясь и ревя, нарезал полукруг, а потом окончательно потеряв стороны света, вернулся к охотнику и уткнулся мордашкой в ногу. Еще через два удара, жертва прекратила кричать. Через пять – ее голова представляла уже собой кашу, бесформенное месиво со шкурой. Охоться Алес для себя – он бы оставил голову нетронутой и повесил как трофей, но заказчику нужна была только шкура, а попытайся охотник добить добычу ножом, он мог бы ее повредить. Алес возвращался домой.

Алиса вцепилась в мужа. В этой хватке было все. Любовь, отчаяние, злоба и облегчение. Охотник обошелся без объяснений. Отделался «так надо было» и парой новых гостинцев. Да и жена ему ничего поперек сказать не могла. Только тихо плакала и тосковала. Муж это чувствовал и на этот раз остался дома на один день дольше. Потом опять в лес.

– Кабан – это быстро… – виновато улыбаясь, говорил Алес. Он чувствовал себя должным Алисе, но это не могло удержать его. Он ушел за кабаном.

Вернулся охотник скоро. Когда вышел он из лесу, издали еще завидел, что порога его к лесу тянулась цепь косолапых следов, на каждом четвертом виднелись следы порезов. Охотник ускорил шаг, сердце у него екнуло, а глаза увидали беспокойную толпу соседей.

Снимали шапки, расступались и тупили взор в землю они, покуда охотник робко шагая приближался к дому. «Соболезную», «понимаю», «скорблю» он слышал со всех сторон. Медленно, словно боясь кого-то разбудить, прошел Алес через развороченные сени и замер. Об Алисе напоминали лишь скатерть, измазанная перевернутыми яствами – ждала мужа, клоки растрёпанной одежды и оторванная нога чуть выше голени. Развернулся тогда охотник и пошел домой. Не было у него больше дома, кроме леса. Берендей отнял у него человеческий дом. Неизвестно какой леший помог ему выбраться из болота, но Алес лес делить с берендеем не собирался.

Охотничья выдержка помогла Алесу в поисках берендея. Когда Алес подошел к пещере, он почувствовал странное родство с тем, кого собирается убить. Точно так же зверь подходил к сеням в его избе и, вероятно, такое же дурманящее предчувствие мести спирало его дыхание. Берендей лежал, не то сопел, не то придавлено рычал. Он не замечал присутствия охотника, когда зверь выбирался из болота, он позволил грязной воде просочиться в тело через раны и теперь, он лежал неспособный как-либо сопротивляться охотнику. Неспособный его даже заметить.

Алес молча приблизился, достал большой нож и вонзил его в косматое тело. Берендей стал стонать чуть громче, а лапы его начали едва приподниматься.

– Щенок губастый! Реви, реви, сейчас я тебе нареву. – Алес надавил на нож и остановился. Он боялся потерять самообладание и поддаться чувствам. Сейчас он поддался и на секунду задумался правильно ли это. Его взор, как будто ища решения, прыгал по пещере, глаза быстро приспособились к темноте. В одном углу, вдоль измазанной кровью стены темнели куски человеческого тела, и голова со знакомым цветом волос. Вот оно, решение.

– Ты отнял у меня мое сердечко. Теперь я вырежу твое.

Алес измазал руки в крови. Мерными движениями он вспарывал зверя чуть ниже ребер. Берендей становился все тише. Жизнь, вместе с сердцем и последними, хрипящими вздохами, покинула его.

Сжимая сердце, словно ребенок сжимает игрушку, Алес подполз к останкам своей жены.

– Алиса. Вот я и вернулся, я вернулся с охоты, я все-таки вернулся. Слышишь? Радуйся мне – голос охотника принялся дрожать, вслед задрожали и плечи. Потом охотник уснул.

Когда проснулся и вытер следы обсохших слез, увидел млечную россыпь звезд. Как он выходил за берендеем, было утро. Время текло обычным урядом, замечая горя одного человека. Еще раз посмотрел на останки жены. Свершилось необратимое. Поэтому Алес почувствовал себя ничтожно маленьким и беспомощным. Сверчки по-прежнему пели в кустах, а ветер успокоительно шумел в кронах дубов. Но это не успокаивали теперь человека, казалось безмолвной насмешкой. Никому не было дела до его утраты, Алесу было мерзко.

Он развел костер. Нужно было обогреться и поесть. Сердца очень питательны. Лежа на холодных камнях охотник почувствовал, что сам похож на зверя. Стиснув зубы он застонал, сотрясаемый мелким ознобом. Было паршиво. От того, что он продал все свои жизненные устои так дешево – враг даже не сопротивлялся. Еще хуже от того, что он чувствовал неудовлетворенность от такой мести, и, если он поддался один раз, то теперь он освободился.

Алес потерял все. Дом, лицо, устои. Засыпая, поклялся истребить весь косолапый род.

Затеплился рассвет. Сонно оглядывая пещеру, Алес заметил, что на месте косматой туши лежит человек. Труп нагой девушки лет двадцати от роду. Бурые волосы рассыпались вокруг головы, напоминая паутину. Остекленевшие глаза смотрели чуть вбок, а ниже ребер зияла дыра. Алес, приподнявшись на локте, без каких-либо чувств посмотрел на бездыханную девушку.

Косолапые… Алесу понравился вкус мяса зверей, которых он истреблял. С жадностью он освежевывал труп и доставал из него первым делом сердце. Со временем он даже прекратил готовить его, съедал так, на месте, с бесчеловечным причмокиванием. Меж тем прочие охотники замечали, что Алес сделался сильнее и крупнее. Алес же стал замечать, что волосы на его руках стали более густыми и грубыми, потом он бросил охотиться с ружьем – руки стали слишком большие. Через пару лет бурые прекратили на него скалиться при встрече. Появилась у охотника привычка яростно кричать на своего врага и, когда он выходил-таки один на один со зверем, было уже не разобрать человек ли кричит на зверя, или яростно друг на друга ревут два хозяина леса.

– Ну, как тебе, Данька? Такую тебе историю подавай? – К концу рассказа дед заметно погрустнел, но когда обратился к внуку, широко улыбнулся, оголяя двадцать девять желтоватых зуба.

– Это, деда – Даня задумчиво почмокал. Дед в этот раз рассказывал по-особенному вовлечено – обычно он быстро выкладывал заученные речи, целовал внука в лоб и уходил. – всем историям история. – Даня опять протягивал «О» – Давай еще одну, можно короткую, ты шибко интересно сегодня рассказываешь.

– Ладно – простодушно пожал плечами дед, рассеянно рассматривая пейзаж за окном – бабка все равно уж ворчать будет, мол задержались поздно. Давай еще чуток посидим.

Пригнулся дед, опершись локтями к колена и обхватив голову. Еще раз поискал зрачками, в этот раз он делал это немного дольше, вздохнул и начал.

– Что ж – дед облизнулся и натянул на потрескавшиеся от старости, сморщенные губы улыбку – приступим….

…День ото дня, потихоньку жил обычный, серый ворон. Искал он себе пищу, просыпался, засыпал, временами, от нечего делать, каркал в унисон с собратьями. Но не было в нем чувства единства с другими воронами. Он их ненавидел всей душой. Они казались ему одинаковыми – тупыми, злобными. Долго грустным, непонимающим взглядом сверлил и свое отражение в воде.

Вот однажды он решил избавить себя от всего этого кошмара. Улетел с насиженных мест, искать что-то новое, искать, что-то, что поможет ему найти себя. И через какое-то время ворон обнаружился в незнакомом березовом лесу. Посреди леса, на опушке, в кучке пыли и грязи, лежала птица. Она лежала, беспомощно хлопая глазами, неспособная даже двигаться Подчинись ворон своему нутру, он бы съел эту птицу как. Но он чувствовал отвращение к своему естеству. Поэтому решил воспротивиться ему. Решил поступить, как ему хотелось. Иначе.

Ворон остался с погибающей птицей. Днями на пролёт он каркал, пытаясь подбодрить несчастную. Долго пропадал в лесу. Приносил ей семена, ягоды и прочую пищу, но умирающая не принимала еды, а только смотрела на ворона, неспособными ничего выразить глазами. День ото дня кучка серой пыли под птицей уменьшалась, в то время, как птица здоровела.

Ворон этого не замечал, он был слишком увлечен опекой. Со временем птица стала двигаться, покрылась перьями. Ворон все ещё был рядом и радостно каркал. Он ненавидел себя за то, что умеет издавать только этот звук, но ничего другого он не мог.

И однажды, птица встала, выпрямилась, ростом превысив ворона раза в два. С переливистым, громким криком она покрылась пламенем. Ворон был удивлен и раздосадован. Он видел, насколько птица прекрасна и чувствовал, что она сейчас улетит. Он было хотел выщипать ее перышки, но, когда подошел, от жара перья ворона выгорели, стали словно снег.

Ворон подлетел к озеру и посмотрел в отражение. Он теперь выглядел так, как ощущал себя всю жизнь. Он был счастлив, он нашел себя разделив жизнь с жар-птицей. Ворон был настолько благодарен ей, что решил до конца жизни стать ее спутником. Но она направлялась к сородичам. Не желая делить жар-птицу, он еще раз захотел ощипать ее, удержать рядом.

Но знаешь, Дань, жар-птица ведь – не простая птица. Она только сама лишит себя свободы, если этого захочет. Она почувствовала, что ее хотят лишить воли. И когда ворон вновь приблизился к жар-птице, пламя теперь опалило крылья. Ворон камнем упал на землю, и не смог взлететь вновь. Жалобным взглядом он смотрел на парящую в воздухе огненную птицу. Жар-птица уронила слезу и улетела далеко-далеко к своим собратьям. Слеза прожгла ворону грудь, согрела и опалила сердце.

С тех пор ворон ползает в темном лесу. Преследует воспоминания о минувших счастливых днях. Скучает по жар-птице и ненавидит ее. Питается тем, что найдёт, засыпает, просыпается, молчит и одиноко смотрит вверх.

Он может встать на крыло, если сбросит перья и отрастит новые, но он этого не делает.

– Деда, а чего ворон не скинет перья?

– Потому, Даня, что птица глупа и не хочет отпустить прошлое. – поморщившись, вдумчиво сказал старец.

– А чего так? – Вторая история была все так же необычна, было интересно удержать деда.

– Маленький ты, Даня, подрастешь все поймешь… – в голосе проскользнула усмешка.

Мальчик, каждый раз, когда ему так говорили, строил недовольное лицо. Мир ему казался простым и понятным, где все можно объять своей любознательностью, поэтому было обидно, когда так говорили. Еще казалось, что непонятное просто ленятся ему объяснять. Он фыркнул носом, отмашистым движением пустил одеяло в воздух и в следующий миг скрылся под ним.

Теплый свет лучины пускал в пляс тени по стенам комнаты. Мимо окна пролетали мягкие хлопья снега, оседая частью свое на раме, они украшали кружевные узоры на слюдяном окне. Снаружи был такой сильный мороз, что эти узоры слегка проявлялись на внутренней стороне окна. Дед подошел к окну и пошкрябал сухим ногтем по льду. Потом посмотрел на пуховое одеяло, под которым обижался внук.

Сухой короткий смешок, больше похожий на кашель, вырвался из старца. Деду в тот день хотелось говорить, он с надеждой ждал того, чтобы его попросили рассказать еще. Это та нередкая черта, которая приходит со старостью – желание выговориться. Подходя к двери, дед даже немного погрустнел.

– Деда… – из-под одеяла послышался умоляющий голос – чем кончилась история с Алесом?

– Расскажу – с облегчением выдохнул дед. Потом дед, чтобы набрать важности добавил – только пообещай мне помочь успокоить бабку.

– Обещаю.

Дед встал у окна, протер себе пятнышко, задумчиво, всматриваясь в тьму за стволами высоких сосен продолжил.

– Дань, а рассказывал я тебе про Карачуна?

– Не

– Дело такое у нас…

…Охотники видели, как Алес крепчал. С любопытством выпрашивали его от чего он силу получает. Да как допытали, сразу пошла весть по всему городу, что из сердец зверей можно получить силу. Да вот только никто не заметил, как Алес стал берендеем. А после, он не мог сказать ничего.

Да и не нужно было это вовсе бывшему человеку – к тому времени красная ярость поглотила его и убивал он в облике хозяина леса других его хозяев.

Пошла тогда мода на звериные сердца. Люди поедали из в огромных количествах. Богатые ели сердца косолапых. Кто победнее, кабаньи, а совсем бедные довольствовались змеиными, кошачьими. Даже крыс в городе не стало.

Разумеется, то, что случилось, заставило себя ждать долго, но когда случилось, то разом у всех, «модников». На город пало проклятье, город наполнился зверьем. Не может олень ужиться рядом с волком. Оставшияся же люди, боялись, ибо некоторые оборотни, хотели назад свой облик, сходили с ума и не брезговали человечьими сердцами.

Наполнился город тогда безумием, каждый житель, что не сбежал, или боялся, или ненавидел соседа. В ненависти этой не заметили люди, как озверели и внутри. Не заметили они как в один день, посреди лета начало резко холодать. Не услышали они, что в ворота городские кто-то очень сильно стучится, и не заметили они, как ворота замерзли и разлетелись на тысячи кусочков, пропуская в стены города ледяных существ.

…Представь, Даня, себе бурю. Большую, очень-очень холодную. Карачун и есть такая буря. Только буря то не обычная. Никто не знает откуда он взялся, откуда приходит и куда уходит, но если пришел, то считай, что ты покойник. Самый теплый день в считанные мгновения сковывают лед и морозы. Вот тебе Карачун.

Но, Даня, это еще не все. У Карачуна-то есть свита. Наморозит он всякого зверья, там, птиц, змей, лосей, даже косолапых, даже людей. Умерев, они превращаются в лед, встают и пополняют свиту Карачуна. Куда идут ледяные мертвецы, туда и несут на плечах своего барина – Карачуна. Далеко глядит Карачун, до только слеп он и глух. Жертву он чует. Когда живая душа чувства какие начнет испытывать Карачун может учуять ее.

Ненависть – сильное чувство, наверное, самое сильное. Может страх или любовь сильнее, да только проверять я того не хочу. Так вот, как в городе том, если много живых душ наполняются этими сильными чувствами, Карачун тут как тут, всех переморозит. Приносит он зиму, да не только. Несет он с собой еще и безумие – чем ближе подходит, тем больше с ума жертвы его сходят, чтобы можно их лучше почуять. А ледяные мертвецы в том еще пуще помогают. Завидят они, скажем, страх и испужавшегося еще больше напугают. Почувствуют ледяные несчастного жениха, выйдет тогда из толпы ледяная красавица, похожая на ту, что сердце несчастного разбила и бродит вокруг него, томным взглядом сверлит, морозит взглядом тем. И ведь не сможет парень отличить подмены, поверит, да слезы горькие лить, просить вернуться. Все с ума сходят.

Так и не заметили жители того города, что Карачун пришел к ним. Город погиб. Немногие сбежали. Вот поди и Алес наш того… замерз, однако того я уже не знаю.

Дед умолк.

– Деда, ты все, что ль?

– Так.

– Вот ты, деда, сказочник! – Последний рассказ испугал не на шутку. Ребенок хотел, чтобы никакого Карачуна не существовало.

– Ладно, Дань, спи давай, а то разозлишь меня и Карачун придет. – дед рассмеялся.

– Так ведь Карачуна нету, правда?

– Конечно нету, спи давай.

Проковыляв к кровати, дед выпрямился. Поцеловал внука в лоб, тихонько вышел и закрыл дверь. Только дед прислушался обратил внимание, что шум от прялки только утих, как встретил бабку.

Остановившись в дверном проеме, пожилая дама в тонком платке и белой рубашке, скрывавшей ее фигуру, скрестила руки. На вид ей было лет шестьдесят. Опершись на одну стенку, с недоверчивым прищуром она обратила свои ясные голубые глаза к мужу.

– И чего это ты мальца так долго держишь? – Она оценивающе оглядела деда с головы до пят.

– Нин, не начинай.

– А что ты ему сказывал? Думаешь я за машинкой-то не услышу?

– Нин, ну не могу я так. – Дед развел руками, прогнусив «ну не могу» – Решительно не могу. Не мог не рассказать и все тут – Старик виновато, словно напакостивший пятилетний ребенок, потупил взгляд в пол.

– Зачем ребенку такие страсти знать? А? Лучше бы потешку какую спел, да частушка матерная и то лучше.

– Нин, ты ведь знаешь медве… косолапые очень семейны. А что если же и этот… по сыну соскучится… нужно же Даньку предупредить. – быстро протараторил дед.

– Так до конца бы все и рассказал ему.

– Дай Боже не придется. Може Карачун убил Алеса… – задумавшись, дед добавил – …это лучше для всех.

Воцарилась молчание. Грозный взгляд задрожал, а на глазах проступили слезы. Дед стоял, словно ждал, чтобы жена отпустила спать. Он переводил взгляд на нее, потом на свои стопы, на висящее на стене ружье и опять на нее.

Не выдержав он тихонько подошел и обнял Нину.

– Хватит слезы лить. Что свершилось, того не воротить.

Казалось, Нина вот-вот заревет. Слезы уже растекались по сети морщин – бороздок, орошая высушенную годами старческую кожу. Она сняла платок, утерлась. Жиденькие седые волосы редкими локонами сильно старили ее. Теперь она выглядела на семьдесят, может больше.

– А что за история с вороном? Это про эту потаскуху-Алису? Чай та еще Жар-птица.

– Ну нужно. О покойниках или хорошо или никак.

– Что? Если б же она не прыгала в койку к соседу, только муж за порог.

– Нина…

– Курва она…

– Нина!

– Пашко. Не затыкай мне рот. Все из-за ней. Сейчас бы, сама жива была и Алес был бы здесь…

– Нина! Он мог себя сдержать в руках. Неверная жена это, конечно… – дед, не зная, что сказать, проглотил конец фразы – …никто не заставлял его убивать.

– Нет. Его заставили. Ревность заставила. Я что ль вас мужиков не знаю…

– Нина, если ты не прекратишь, то накличешь беду.

– А куда еще беду кличать? Ни города, и чем же Даню теперь кормить? – всхлипывая, начала Нина.

Дед Пашко не знал звука хуже, чем звук голоса, ломающегося перед плачем. Нина заплакала беззвучно, потом, сквозь всхлипы начала:

– Беду накличать. Хаха. Медведь. Медведь. Медведь да приди же ты, убей всех нас, чай легше будет, чем жить вот так… медведь… – с безумной настойчивостью, старая женщина повторяла слово.

– Нина прекрати! Я все сделаю, не пропадем, поверь же! – Дед Пашко испуганно стиснул бабку, а та уже громко рыдая обняла его крепко в ответ.

Пожилая пара присела в прихожей на скамью. С полчаса они вглядываясь в беззвучную темень за окном. Потом бабка Нина сдалась и пошла спать. А дед Пашко снял со стены старое ружье, молча сидел и стал прокручивать в голове всю свою несчастливую жизнь, разглядывая оружие.

Так, в сидячем положении, дед заснул. Спал, однако, он недолго. Его разбудил хруст снега за окном. Дед прильнул к окну, но сквозь слюдяное стекло ничего не разглядел. Принялся обоими рукавами рубахи судорожно протирать окно. Из темноты на него смотрели два глаза. Свет окна отражался от зрачков и два зеленых ровных круга зависли в черноте.

Дед быстро накинул на себя растрепанную фуфайку, натянул прохудившуюся шапку ушанку, прохромал в сени и открыл дверь. Теплый, желтый свет пролился из теплого дома на сугробы, которые во тьме ночной лежали иссиня-белой гладью с блестками. Теплый воздух паром валил из дверного проема, покуда дед напрягая свои чувства, смотрел по сторонам.

На пятно света вышел медведь огромных размеров, в пасти держа окровавленную тушу оленя. Дед испуганно отпрыгнул, взвел ружье. Медведь фыркнул и проводил взглядом тушу, что, пролетев чуть меньше сажени, пробурила своей тяжестью ямку в сугробе. Потом замер, словно выжидая, что ему скажет человек.

Деда пробрал едва различимый озноб. Непонимающими глазами он переводил взгляд с оленя на гигантского медведя. Дед Пашко нервно пожевал губами, щелкнул предохранителем – медведь подался чуть-чуть назад, оскалился. Дед быстрым движением опустил ружье отвернулся и сплюнул.

– Уходи, добром прошу. – Старец попытался придать голосу убедительности.

Медведь прекратил скалиться, но не сдвинулся с места.

– Уходи, кому говорю. Твой дом – дед махнул дулом в сторону – там.

Мороз прекратил обращать на себя внимание старца, и даже влажная от слез Нины рубашка, льдом прилипшая к телу, не волновала его. Из правого глаза деда пустилась слеза и тут же превратилась в льдинку. Дрожащим голосом дед Пашко, будто сам себе не веря продолжил.

– Чего ты пришел? Нет тут твого сына.

Медведь жалобно ухнул и махнул мордой. Сердце старца сжалось – то отцовская любовь нахлынула. Медведь все не уходил.

– Нету тут сына твого! Оглох что ли?

Медведь стоял. Тут деда пронзило болезненное осознание. Медведь пришел сюда не за сыном, вернее не только за сыном. Дед понял, что пришел сюда зверь за прощением. Пришел повидать отца…

– Уходи! Ты потерял все, еще тогда…

Сдерживая слезы дед принялся тяжело дышать. Его ноздри широко расходились, губы начали дрожать и надуваться. Старец собрался с силами. Глаза его выпучились – он пытался разыграть злобу, однако голос его сорвался на отчаянный, приглушенный крик еще при первом слове.

– Иди, кому говорят, домой. И отца… твоего… тоже… нет.

Медведь заухал еще сильней и протяжней. В звуках, издаваемых им, слышалась тоска и раскаяние. Он медленно повернулся и обвел мордой тот холодный, безрадостный кусок света, в котором теперь был обречен остаться один, еще раз посмотрел на старца. Медведь ушел…

Сказ про колдуна

Ванька только открыл глаза, а уже знал, что вся семья встала. Дед Василек встал поди раньше всех и уже следит за всей семьей, словно пастушья собака. Семейство было обширное. Дед, бабка, мать, отец. Отец в свое время отлично разгулялся, потому у Ваньки было трое старших братьев, уже ушедших строить свои семьи, двое младших братьев, среди которых был еще от сиськи не оторванный младенец и старшая сестра, которая вот-вот выходила замуж, уходила в новый род. Вот почему Ваньку сегодня никто не разбудил! Наверное, для него была припасена какая-то особая работа в приготовлении свадьбы. Парнишка вскочил с лавки, ураганом пронесся по избе, одеваясь, попутно поглядывая в открытые ставни – выглядывал деда.

Дед имел обычай чуть ли не до первых петухов просыпаться, садиться посеред двора, на пень, искоса, а порой и прямо смотря на хлопочущих во всем хозяйстве домочадцев. От его зоркого глаза под высоко возведенной правой бровью ничего и никогда не могло укрыться. Иной раз Ванька даже удивлялся, как это дед мог углядеть, что он, залезши в погреб уплетал за обе щеки горох. Не менее вездесущим был и голос деда, казалось, что единственное место, куда он не может докричаться, находилось где-то за близлежащей речкой и то нельзя было об этом точно сказать. Уряд дня был одним для всех и всегда. Отец как обычно уходил на косьбу, заготовку леса или еще какую работу, чтоб пораньше сбежать из дому. Мать Ваньки трудилась за стряпаньем еды, да присматривала за младенцем. Сестра училась хозяйству у мамы, готовилась стать главной хозяйкой в новой семье. Бабка помогала им и не случись, кто-то из домашних уплетет что-нибудь до обеда. Дед узнает, как собака вынюхает, облает, а может быть и покусает пастью, пускай в которой недоставало зубов.

Двое братьев бегали по тем или иным поручениям, будь то принести отцу на поле крынку с молоком, или что-то подергать в огороде. В общем, помогали взрослым. А Ванька же, как старший из оставшихся в роду братьев чаще всего уходил пасти коров, играть им на рожке. Еще с пяти лет он этим занимался, хотя порой ему казалось, что часть всей работы мог не напрягаясь выполнять и дед, если он все видит и знает.

Утром накануне женитьбы Ваньку никто не разбудил. Точнее нарочно никто не будил. Проснулся парень, услышав переговоры бабки с дедом.

– Василий!

– А!

– Чаго а? Хватит сидеть те на пне.

– Мовчи! То мое место, никто не может больше так сидеть, как я!

– Да я про другое хотела!

– Што?

– Сбрый ты цю погану поросль с лица! Всех гостей и внуков мне распугаш!

– Иди и сбрый сама! Мне некогда, я занят!

С ворчанием бабка на четверть шага отошла от стола, за которым месили каравайное тесто в шесть рук, порядком еще не успев вытянуть из теста и пальчика. Она действительно собиралась уйти в баню, чтобы нарыскать там бритвенных причиндалов. Между ней и дедом были по меньшей мере стена, полуприкрытые ставни, кусты и с десяток саженей.

– Ты што, старая? Совсем сдурила! Куда навострилась! Меси тесто давай!

Бабка заворчала еще громче, пускай дед слышал ее ворчание еще тогда, когда то было бубнением под нос.

– А ты, спиногрыз, бегом сюда и прихвати свого брата! – в голосе деда была еще одна странность – он мог крикнуть в толпу, но человек, которому дед кричит всегда поймет, что это обращаются к нему.

– Какого? – Пискнул Ванька.

– Какого-нибудь, все равно… главное чтоб у мамки из рук младенца не вытягнул!

Ванька вышел и схватил за ворот первого попавшегося брата, вылетевшего из погреба в запятнанной черничным вареньем рубахой. Данька уж было понял к кому ведет его брат, но не успел взмолиться о том, чтоб Ванька его отпустил хотяб рубаху сменить, как они были уже перед стариком.

– У вас есть задание сегодня. Ваня. Не опасайся, коровы сегодня управятся и без тебя.

От первых дедовых слов Данька уж было съежился, но голос деда был спокоен.

– Каравай, что сейчас месят наши бабаньки на свадьбу не гож. Его в продажу отдадим. Мы к столу испечем не обычный каравай, а из пшеницы и ржи. Чай в кармане дыр нету. Но нету у нас так же и ржи. Отсырела вся, будь она не ладна!

Ванька согласно мотнул головой.

– Идите, да выменяйте у соседей. Ванька – буш за старшого. Нужно мешок муки. – дед, руками в воздухе очертил размер мешка – В зернах вы рожь принесете или колосьях, это уж как придется.

Меж собой братья порешили так – не разбегаться, сначала узнать кто и почем меняет рожь, а потом уж до дома возвращаться, с дедом советоваться. Уходя за двери калитки, не без удивления мальчишки заметили то, что дед не обратил внимания на следы варенья на рубахе Дани. Это значило, что задание, которое дед хотел дать и впрямь важное. Но все же ребятам на мгновение пришла в голову грустная мысль, что дед стареет и просто не заметил.

– Данька! Едрена вош. Што ты как порося? Рубаху поменяй. – голос деда был насмешливый, однако парень пригнулся, будто он в поле гром услыхал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.