Юрий Никишов
Лирика: поэтика и типология композиции

ВВЕДЕНИЕ

В изучении лирики как рода литературы можно видеть и плодотворные разработки, и нерешенные задачи. Наибольшие успехи достигнуты в области поэтики. В давние, вплоть до эпохи классицизма годы в центре внимания была поэтика жанров. Нет оснований отбрасывать накопленный опыт, однако приходится считаться с фактом, что в современной лирике произошло существенное размывание (или, в другом ракурсе, обновление) жанровой структуры, так что и теорию жанров ныне надо строить на новой основе. Значительные достижения поэтики на современном этапе связаны с изучением поэтической образности и стиховедения, т.е. формы в узком значении понятия.

Есть свои успехи в освоении содержания лирического творчества. В этом плане принципиальные завоевания наблюдаются в освоении наиболее крупных, масштабных проблем. Особое значение имеет утверждение методологических принципов историзма. Лирическое творчество хорошо вписывается в круг интересов художника, связывается с условиями личной и общественной жизни поэта, понимается во внутреннем движении тем и проблем. Накоплен богатый опыт в изучении литературных направлений, в определении специфики романтической и реалистической лирики.

Пожалуй, наиболее трудный объект исследования – целостный анализ отдельно взятого лирического стихотворения в единстве формы и содержания, а в этом анализе – разговор о его содержании. Чрезвычайно трудно прозой передать то, что в тексте воплощено стихом. В лирике, в отличие от эпоса и драмы, нет сюжета (за исключением некоторых относительно непродуктивных жанров), значит, нет события, которое можно пересказать. Известны случаи, когда прозаический пересказ лирических текстов служил средством борьбы с поэтом. Белинский пересказывал содержание стихов Бенедиктова с целью показать, что там нет содержания. Но так поступил и Писарев, пересказывая содержание стихов Пушкина, опять-таки с целью дискредитировать содержание этих стихов.

Но если не пересказ, то что?

Иногда вместо решения проблемы встречаются вольные или невольные отходы от нее. С одной стороны, это комментарий – сообщение окололитературных сведений, обозрение жизненных обстоятельств и ситуаций, вызвавших создание произведения, изучение творческой истории стихотворения. Подобные сведения полезны, порой незаменимы, однако не должны выходить за рамки своего вспомогательного значения. С другой стороны, это анализ поэтики, когда детали стихотворения перестраиваются и включаются в иные системы, что не может не уводить от целостности понимания данного стихотворения.

Встречаются попытки ограничить разговор о содержании характеристикой темы стихотворения. Как компонент анализа этот прием правомерен. Однако очевидно, что свести весь анализ к суждениям о теме – значит обеднить представление о стихотворении. Прекрасно сказано Маршаком:

Стихи живые сами говорят,

И не о чем-то говорят, а что-то.

В стремлении определить это «что-то» вычленяют идею стихотворения. Тоже дело полезное и нужное, но и рискованное, поскольку нависает опасность разрушить оболочку, в которой мысль стихотворения реально живет. Выделенная из текста, «идея» стихотворения уже не та, или не совсем та, которая принадлежала поэту.

Получается, что адекватно тексту его содержание может передать… лишь талантливый чтец-декламатор. Иногда и в методике преподавания литературы выразительное чтение выдвигается на господствующее место. Против самого приема возражений быть не может, но против монопольного его положения возражения неизбежны.

А что делать филологу, литературоведу? Неужели смириться с невозможностью расчленить форму и содержание?

Сдаваться не хочется.

В данной работе как инструмент познания именно содержания лирического, бессюжетного стихотворения предлагается композиционный анализ. Чем удобен и эффективен этот путь? Тем, что композиция сама по себе обнаруживает двойственную природу: это компонент формы, но формы, организующей именно содержание как целое.

Композиция есть организация поэтического содержания. Поняв композиционное строение стихотворения, мы получаем возможность видеть этапы движения мыслей и чувств поэта, т.е. понять реальное содержание стихотворения. Получается, что и содержание лирического стихотворения можно «пересказать», поскольку «пересказывается» обнаруживаемый с помощью композиционного анализа лирический «сюжет» стихотворения. Методика композиционного анализа, тем более типология лирических композиций никак не могут считаться разработанными. Мне известна лишь одна попытка подобного рода – давняя работа В. М. Жирмунского «Композиция лирических стихотворений» (1921); она включена в книгу ученого «Теория стиха».

Здесь четко дано общее представление о композиции: «Изучение композиции имеет целью выяснить те художественные принципы, которыми определяется в произведении искусства его внешнее построение, распределение или расположение в нем художественного материала»[1]. Ученый исходит из широкого представления о композиции: «В произведении словесного искусства мы можем, конечно,…говорить о построении самого содержания, о тематической композиции. Повторения, контрасты, параллелизмы, периодичность, кольцевое или ступенчатое строение могут быть рассматриваемы как приемы чисто сюжетной композиции, без всякого отношения к словесному материалу» (с. 436). Однако, допуская возможность изучения содержательного среза композиции, сам автор строит свою работу на ином материале: «Материалом поэзии является язык; отсюда – основная задача работы: выяснить те факты языка, в которых прежде всего осуществляется композиционное задание» (с. 433). Высшим законом построения стихотворения В. М. Жирмунский считает «закон художественного упорядочения словесного материала…» (с. 535).

Ученый проделал уникальную работу в рамках избранного материала. Но главной композиционной единицей он полагает строфу, признает композиционное значение отдельного стиха (см. с. 438). В результате работа не вполне соответствует своему названию. Фактически В. М. Жирмунский пишет не о типах лирической композиции: он дает обзор композиционных приемов. В отдельных случаях роль этих приемов велика, они могут определять композиционный рисунок стихотворения в целом (в связи с этим наша типология лирических композиций будет частично пересекаться с типологией В. М. Жирмунского); в других случаях описываемые приемы имеют в композиции целого частное значение. Типология композиции должна разрабатываться на единой основе.

Наша цель – применить композиционный анализ для постижения поэтического содержания, используя реальную возможность прикоснуться к содержанию не в его абстрактном, отвлеченном, а в структурно закрепленном виде. В этом смысле наша методика универсальна, не зависит от индивидуальной формы стихотворения, может быть применена к анализу любого стихотворения.

Понятие «композиционный анализ» здесь употребляется в широком, обобщенном значении. Сама программа композиционного анализа включает два этапа – предварительный и обобщающий. Первый этап – анализ в узком значении слова – заключается в обоснованном расчленении стихотворения на свои составляющие, последовательно соединенные и осмысленные части. Выполняется задача выделить и взять на заметку каждую самостоятельную мысль или описание стихотворения. Если стихотворение строится строфически, можно воспользоваться этой «подсказкой», поскольку строфы тяготеют к автономии, завершенности своего содержания. Не только малые по объему строфы (двустишия и четверостишия), но и крупные десятистишные строфы в одах классицизма могут по смыслу объединяться в группы. В каждом конкретном случае надо найти определенную меру: надлежит стремиться к детализации, не теряя ни одной самостоятельной мысли, но и не злоупотреблять детализацией, имея в виду лишь принципиально важные этапы движения поэтической мысли. Видимо, неизбежен элемент субъективности в восприятии композиционного рисунка стихотворения, возможны варианты вычленения композиционных частей. Важно лишь, чтобы всегда обособление композиционных звеньев было обоснованным.

Этап анализа – этап черновой, это акт предварительной работы исследователя. Он может быть обозначен кратко, если структура стихотворения прозрачна, но и включать аргументы, если структура стихотворения сложна, если возможны варианты в вычленении композиционных звеньев. Цель анализа – во всей полноте выявить фазы в движении мыслей и чувств поэта, расставить своеобразные вехи, которые помогут понять и динамику, и сам механизм движения мыслей и настроений. Фактически речь идет о составлении по возможности подробного композиционного плана стихотворения.

Практика показывает, что при недостатке опыта этот этап работы вызывает определенные трудности. Анализ порой отнимает излишне много времени. Затраты усилий на составление и обоснование композиционного плана невольно побуждают считать этот этап работы главным, тогда как перед главным-то и происходит остановка. Но трудности преодолимы. Вырабатываемые навыки облегчают последующую работу.

Главная задача – совсем не в том, чтобы разбить стихотворение на части и оставить его в таком «разобранном» виде. Цель и смысл всей работы – во втором ее этапе, в синтезе.

Суть синтеза – установление связей между выделенными микрочастями стихотворения, уяснение «лабиринта сцеплений», в котором, по мысли Л. Н. Толстого, и состоит сущность искусства. По расставленным в ходе анализа вехам необходимо новое прочтение текста: теперь обнаруживаются взаимосвязь, перекличка, ассоциации и другие взаимодействия частей стихотворения. Это и позволяет по возможности полно постичь его реальное содержание.

Композиционный анализ возможно дополнить наблюдениями, в «чистовом», итоговом варианте – совместить его с наблюдениями над характерностью поэтического стиля стихотворения; композиционный анализ легко может перерастать в целостный анализ. В некоторых случаях представим и такие анализы, но постараемся не часто отвлекаться от поставленной более узкой цели. Даже и в роли самостоятельного, автономного предмета изучения композиция позволяет понять очень многое, самое существенное в тексте стихотворения.

Не ставим задачу определения в общем виде того, что представляет собой содержание лирики: этот вопрос принципиально важен при уяснении специфики лирики как рода литературы в соотношении с эпосом и драмой; в таком плане он требует детального обоснования. Оттолкнемся от поэтической практики, предполагая, что в лирических стихотворениях встретим и размышление, и мир чувств, и состояния – все, что охватывается понятием внутренний мир поэта. Это главное, но этим предмет лирики не исчерпывается: в него входит и пропущенный сквозь призму авторского сознания внешний мир – описания (особенно в пейзажных стихах), приемы характеристик (в «портретных» стихах).

Поэзия дает основание говорить о плодотворном взаимодействии двух типов словесных образов, если под словесным образом иметь в виду законченную, имеющую самостоятельное значение поэтическую мысль, обладающую возможностями воздействия на воображение и эмоции читателя. В таком случае словесные образы можно разделить на образы-картины и образы-рассуждения. Образ-картина – такое словесное изображение, которое своей энергией способно вызвать в воображении читателя непосредственный (зрительный, слуховой) облик действительности. Менее очевиден образ-рассуждение, где мысль облекается в логическую форму. Как отличить поэтический образ от рифмованной и ритмизированной прозы? Рассуждение становится образом в том случае, когда привлекает содержательностью самой мысли, демонстрирует изящество, виртуозность ума.

Приведу пример из лермонтовского послания (превратившегося в небольшую поэму «Валерик»): здесь удивительно взаимодействуют, переходя из одного в другое, образ-картина и образ-рассуждение.

А там, вдали, грядой нестройной,

Но вечно гордой и спокойной,

Тянулись горы – и Казбек

Сверкал главой остроконечной.

И с грустью тайной и сердечной

Я думал: «Жалкий человек,

Чего он хочет!.. небо ясно,

Под небом места много всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он – зачем?»

Можно говорить не только о взаимодействии, но и о синтезе картины и рассуждения в образе-символе; характерность символа – в двуплановости, когда образ сохраняет живую предметность в изображении действительности, но за предметной оболочкой явственно проступает новый, более емкий смысл.

Композиционный анализ опирается на компоненты системного анализа, ныне повышающего свой авторитет в качестве общенаучной методологии.

Нетрудно заметить, что предлагаемая методика композиционного анализа предполагает логическое осмысление текста. Устраним возможное недоумение: не слишком ли рационалистичен такой путь? Не войдет ли он в противоречие с работой поэта, где много эмоционального и даже интуитивного? Это вопросы не праздные, поскольку их задает практика: «анатомировать» стихотворение многим как бы запрещает внутреннее эстетическое чувство. Однако альтернативы нет. Ограничиться чисто эмоциональным восприятием лирики невозможно. Композиционный анализ не может и не должен «убивать» эмоциональное восприятие: он должен дополнить и обогатить это восприятие. Процесс познания сам по себе не чужд эмоциональности, он может и должен доставлять высокую радость.

Поэт и исследователь его творчества не могут идти одним путем. Исследователь стоит перед неизбежностью и необходимостью формальной перестройки структуры произведения. Но в результате он и получает возможность извлечь логический эквивалент эмоционального содержания.

В том, что такая попытка вовсе даже не предосудительна, обнадеживает поэтическая мысль Александра Блока:

И,  вглядываясь в свой ночной кошмар,

Строй находить в нестройном вихре чувства…

Но если сам поэт ставит задачей в стихии, в хаосе жизни, в нестройном вихре чувства разглядеть строй, то,  во-первых, можно ожидать, что этот строй и воплотится в произведении, и,  во-вторых, задача увидеть этот строй, подчеркнуть его, показать его художественный смысл является законной задачей исследователя.

Наша задача – не только пояснить методику композиционного анализа и предложить ряд его практических образцов, но и шире – на этой основе продемонстрировать продуктивные и художественно выразительные типы лирических композиций.

Опять-таки пойдем навстречу возможным сомнениям. Уместно ли вообще говорить о типологии, поскольку художественное творчество (лирика – открыто, даже подчеркнуто) стремится к своеобразию, к индивидуальной неповторимости, оно исключает тиражирование. Но разве новаторство исключает традиции? Новаторство не бывает абсолютным. Диапазон ресурсов языка, систем стихосложения, жанров, методов весьма широк, но и не безграничен. Неизбежные повторы – отнюдь не удел одних эпигонов. Повторяемость форм (закон преемственности) – отнюдь не препятствие для бесконечного движения вперед. Нет ничего удивительного, что поэтическая практика закрепляет удачные, выразительные формы художественного мышления. Форма не жестко связана с содержанием: единство подходов к восприятию предметов и явлений не сковывает художника в выборе этих предметов. В конечном счете перед искусством главная цель – постижение мира и человека. Исчерпать эту задачу невозможно: трудно решаются коренные жизненные проблемы, а жизнь отнюдь не скупа на добавление новых и новых «проклятых» вопросов. Возникают и будут возникать и новые формы освоения жизненного содержания, но нет причины отказываться от выверенных практикой путей познания, которые отнюдь не исчерпали своих возможностей.

В данной работе описаны одиннадцать композиционных структур (и четырнадцать их разновидностей): хотелось показать изучаемое явление в относительной полноте. Исчерпан первоначально накопленный материал; для отработки методологии его достаточно; работа и поиски могут быть продолжены.

Минимально используются исторические экскурсы: искусство уходит в такую толщу веков, что очень рискованно установить истоки какого-либо художественного приема. В нашем случае исторический ракурс неэффективен и по другой причине. Интересно исторически рассматривать поступательное движение; наш материал носит слишком частный характер. Приемы построения художественного образа, композиционного строя, жанра и метода имеют свое значение, и все-таки они служебно подчинены в системе критериев художественности, скажем, такому понятию, как талант, и в этом плане «неправильно» построенное произведение может превосходить построенное «правильно».

Однако в свете этого обстоятельства не теряет ли смысл сама идея типологии лирических композиций? Было бы талантливо, остальное – неважно? Но дело в том, что, как правило, талант не противостоит высокой поэтической культуре, но ею обладает. Наша гордость – русская классика – дает и совершенные образцы композиционного изящества. С сожалением можно отметить, что современная поэзия в огромном большинстве пренебрегает композиционной культурой – себе не на пользу.

Анализируемые стихи отобраны по неизбежности субъективно (по принципу «что нравится»); полагаю, это не искажает объективность выводов. Представлены главным образом стихотворения Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Фета, Блока, Маяковского, Твардовского, но также стихи и мало известных широкому читателю поэтов, как прошлого, так и современности. С отказом от исторического плана исследования нет надобности придерживаться (по крайней мере строго) хронологического принципа даже при рассмотрении стихов одного композиционного типа. Равным образом пользуемся свободой в обращении к стихам известным и менее (мало) известным – лишь бы удобнее, нагляднее представить рассматриваемое явление.

Итак, выдвигаются две задачи: продемонстрировать возможности композиционного анализа содержания лирических стихотворений и представить типологию ясно выраженных и четко организованных лирических композиций. Композиционный анализ применим и к рассмотрению стихотворений с неоформленной (деликатнее скажем, «свободной») композиционной структурой; отдаем предпочтение принципу высокой композиционной культуры.

Полагаем, что данный подход позволит более осознанно воспринимать «стихию» лирических чувствований и размышлений.

ЛИНЕЙНЫЕ КОМПОЗИЦИИ

Линейный тип композиции – тип последовательно развертывающейся структуры; одна часть следует за другой, каждая обладает известным равноправием.

Можно говорить о гнезде линейных композиций, об их внутреннем разнообразии, в зависимости от того, что скрепляет стержень поэтического содержания. Выделим только универсальный признак – движение. По существу движение – синоним жизни всего сущего, которая вольготно раскинулась в очень, ну очень широко раскинутых берегах. По одну сторону – царство холода, абсолютный нуль. Тут цифра-то в наших градусах совсем небольшая, смешная – и практически недосягаемая. Наверное, потому, что это представляло бы остановку всякого движения, даже на атомном уровне, т. е. смерть самой материи. По другую сторону – баснословная, невообразимая скорость, скорость света, которой тоже нельзя достичь телам материальным, что, наверное, означало бы нейтрализацию сил, прочно скрепляющих составляющие компоненты атома, т. е. опять-таки распад материи.

Человеческий ум научился заглядывать на совершенно фантастические расстояния, измеряемые весьма кругленькой суммой световых лет. Историческая жизнь человечества на таком фоне выглядит очень скромно; хотя познание человека и мира продвинулось весьма, но не познанного не убывает, а только прибавляется.

Поэзию, литературу в целом я воспринимаю как особенный (поэтический) способ познания человека и мира. Диапазон познания здесь не регламентированно широк, он поднимается до откровений – и не гнушается бытовых мелочей, которые видны от начала и до конца.

Диапазон линейных композиций наиболее широк. Не уделяя особого внимания общей структуре типа, рассмотрим изрядное количество его конкретных модификаций.

Центростремительная

Понятия «центробежная» и «центростремительная» сходны в том, что обозначают движение в круге, от центра или к центру; на помощь идет словарное значение, закрепляющее за словами направление движения. Центростремительным принято считать движение от периферии к центру. В лирике центростремительной властью обладает взгляд поэта, набор поэтических деталей собирается в пучок.

Вот стихотворение Афанасия Фета: здесь вслед за обозначением предмета описания подробнее говорится о чувстве поэта; оно и предстает концентрированным.

Когда вослед весенних бурь

Над зацветающей землей

Нежней небесная лазурь

И облаков воздушен рой,

Кáк той порой отрадно мне

Свергать земли томящий прах,

Тонуть в небесной глубине

И погасать в ее огнях!

О,  как мне весело следить

За пышным дымом туч сквозных —

И рад я,  что не может быть

Ничто вольней и легче их.

Хрестоматийное стихотворение Федора Тютчева имеет название – «Весенняя гроза».

Люблю грозу в начале мая,

Когда весенний, первый гром,

Как бы резвяся и играя,

Грохочет в небе голубом.

Гремят раскаты молодые,

Вот дождик брызнул, пыль летит,

Повисли перлы дождевые,

И солнце нити золотит.

С горы бежит поток проворный,

В лесу не молкнет птичий гам,

И гам лесной и шум нагорный —

Все вторит весело громам.

Ты скажешь: ветреная Геба,

Кормя Зевесова орла

Громокипящий кубок с неба,

Смеясь, на землю пролила.

Уже название свидетельствует, что предмет описания объемный, развернутый и в пространстве, и во времени: какой же тут центр образующий взгляд? Но приглядимся: описание точно соответствует названию. Именно весенней грозе совсем не обязательно заволакивать весь небосвод, достаточно грозовой тучки. Потому-то и возможны одновременно и перлы дождевые, и золотящее их солнце. Еще оксюморон: гром, играя, «грохочет в небе голубом». Молнии в голубом небе не сверкают. Но сопровождающим их громам совсем не обязательно обслуживать только грозовую тучку, звук рвется на волю, вширь – и завлекает за собой другие звуки, активные в этом стихотворении.

Поэту даже мало зрения и слуха, в заключительной строфе он прибегает к умозрению, но все для того, чтобы поддержать азарт настроения.

Центростремительный тип композиции встретится и в стихах, построенных в форме рассуждения. Такого рода стихи лаконичны: формулируется тезис, мотивируется его правомерность.

Алексей Решетов – поэт исхода советской поры, активно работавший в жанре лирической миниатюры, поэт высокой композиционной культуры. Одно из ранних его стихотворений – «Поэты».

Поэты погибают не от пуль,

Поэтов сокрушают не наветы:

Сам по себе мучителен их путь,

Самих себя не берегут поэты.

Расширены глаза, как у детей.

Попробуй жить и растратить крови,

Переживая тысячи смертей

И чьих-то несложившихся любовей!

Да,  чистой кровью пишутся стихи,

Да,  вечно словотворчество людское

И с красной начинается строки,

И красной завершается строкою.

Решетов начинает стихотворение полемически, отлично понимая, что и по-другому складывались (и будут складываться) судьбы поэтов. Бывает всякое, а выделяется основное. Решетов славит самый тяжелый, самый достойный путь. Увы, именно такой отнюдь не бывает редким.

Временная

Время – одно из важнейших условий человеческого бытия. Во времени развертывается человеческое переживание. Естественно, что и лирическое размышление чрезвычайно часто фиксирует этапы состояний, настроений, духовного развития.

Приведем известное пушкинское послание «К Чаадаеву», призывая обратить внимание на времена глаголов; композиционные части стихотворения сразу же выделим графически.

Любви, надежды, тихой славы

Недолго нежил нас обман,

Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман.

Но в нас горит еще желанье,

Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждем с томленьем упованья

Минуты вольности святой,

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья.

Пока свободою горим.

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Движение времени от прошлого к настоящему и к будущему в этом стихотворении удивительно прозрачно. По-видимому, рубежи переходов позволяют воспринимать композицию стихотворения как трехчастную. Впрочем, вариантность восприятия возможна. Известную сложность заключает стык второй и третьей части. В переходном четверостишии еще сохраняется настоящее время в придаточных предложениях («горим», «живы»), да и форма будущего времени далее выступает в побудительном значении («посвятим» и далее «верь»). И все-таки переход тесно слит с итогом, почему и предпочтительнее, не злоупотребляя слишком дробным членением стихотворения на значимые части, ограничиться обособлением основных, воистину этапных в движении поэтической мысли частей.

Что дает внимание к композиционной структуре стихотворения? Что прибавляет к нашему пониманию текста наблюдение, что мысль поэта движется от недавнего прошлого к настоящему, а через него устремляется в будущее?

Эффект такого прочтения уже в том, что мы получаем возможность почувствовать источник органической цельности стихотворения: он в глубокой и задушевной искренности послания, в беспримесном автобиографизме. Не абстрактно-отвлеченный портрет современника (еще говорят иногда – «лирического героя»), но точный духовный автопортрет воспроизводит Пушкин. Стихи помогают понять самосознание поэта: мы видим круг интересов, с которыми поэт порывает, и мечту, на крыльях которой устремляется в будущее.

Высокая степень конкретности, отличающая стихотворение, ко многому обязывает. Если мы воспримем послание к Чаадаеву как очень личные стихи Пушкина, все встает на свои места. Отказ от обмана «любви, надежды, тихой славы» – это расставание Пушкина с кругом забот поэта-

эпикурейца, поклонника «легкой поэзии», мотивам которой заплачена щедрая дань в лицейских (да и в соседних! ) стихах. Стало быть, установление простой, «незначительной» поэтической детали (характера движения поэтической мысли во времени) оказывается не таким уж малозначащим: это побуждает точнее ориентировать смысл стихотворения в контексте духовной эволюции поэта.

А как понять такую поэтическую деталь: «на обломках самовластья»? Тут композиционный анализ не помощник. Что это за обломки? Самодержавия? Нет. В понимании Пушкина это деталь не общественно-политическая, а психологически-политическая. «Самовластье» – это деспотизм, тирания, произвол. Как частность бытует и в политике.

Относительно будущего устройства верховной власти в России не было единодушия среди участников движения декабристов. Наиболее решительными были республиканцы. Но очень многие члены тайных обществ не покушались на статус монархии, но хотели бы ввести ее в рамки конституции.

Воззрения конституционных монархистов разделял Пушкин. Он учился «Свободною душой Закон боготворить» («Деревня»). В оде «Вольность» он к тому же призывал властителей:

Склонитесь первые главой

Под сень надежную Закона,

И станут вечной стражей трона

Народов вольность и покой.

Близкую по типу, но иную по содержанию временную композицию можно наблюдать в пушкинском шедевре «К * * *».

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный

И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный

Рассеял прежние мечты,

И я забыл твой голос неясный,

Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты,

Как мимолетное виденье.

Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

Шесть строф стихотворения, связанных попарно, не менее четко образуют три части, разграниченные и объединенные принципом времени. Но характер движения времени, столь же последовательный, как и в стихах «К Чаадаеву», здесь иной: от относительно давнего прошлого к недавнему (только что завершившемуся) прошлому и к настоящему.

Между двумя выделенными посланиями дистанция в семь лет, срок сам по себе немалый и целая эпоха для стремительно развивавшегося Пушкина. Велика ли разница, что в одном случае поэтическая мысль от прошлого устремляется к будущему, а в другом – к настоящему? Но за частным различием проступает коренное различие творческих методов: романтизм не в ладах с настоящим, резко критически воспринимает современную действительность, противопоставляя ей мечту – реализм утверждает прекрасное в жизни.

Словесное выражение форм времени в стихотворении «Я помню чудное мгновенье» белее прихотливо, чем в послании «К Чаадаеву».

Его ориентация на настоящее задана уже первой фразой, о прошлом, но формой глагола настоящего времени: «Я помню…» В результате и картины прошедшего не автономны: это сегодняшний анализ былых переживаний именно в том плане, как они жили, исчезали, воскресали; настоящее время становится доминантой не только потому, что венчает стихотворение, но и потому, что подспудно присутствует и в воспоминаниях о былом.

Формы прошедшего времени доминируют и в третьей, заключительной части стихотворения: «настало», «явилась», «воскресли» – «бьется». Однако форма и смысл не совпадают. Пушкину нужны глаголы совершенного вида, чтобы подчеркнуть реализованное действие, и формы настоящего времени здесь невозможны. По смыслу же все, о чем говорится в двух строфах третьей части, происходит в настоящем.

В строгом смысле настоящее в человеческой жизни кратковременно: «Есть только миг между прошлым и будущим…» Переживаемое запечатлевается в нашем сознании и этим актом приплюсовывается к прошлому. Ясно, что столь краткими долями мерить настоящее неудобно, поскольку на практике мы имеем дело с процессами более или менее длительными. Поэтому настоящее в нашем сознании воспринимается тоже субъективно и измеряется приличествующими случаю разными мерами времени.

Несовпадение реального строго неукоснительного и необратимого хода времени и субъективного отражения времени в сознании открывает для искусства пути бесконечно разнообразного воспроизведения времени. Отнюдь не исключен и не является художественно бедным путь повторения в лирике последовательности реального времени («К Чаадаеву»). Но художественное время может спрессовываться и растягиваться, быть прерывистым, пунктирным, двигаться вспять, синтезировать прошлое и настоящее: конкретные варианты здесь просто необозримы.

Хочется перечитать стихотворение А. К. Толстого:

Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты,

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты.

Лишь очи печально глядели,

А голос так дивно звучал,

Как звон отдаленной свирели,

Как моря играющий вал.

Мне стан твой понравился тонкий

И весь твой задумчивый вид;

А смех твой, и грустный и звонкий,

С тех пор в моем сердце звучит.

В часы одинокие ночи

Люблю я,  усталый, прилечь —

Я вижу печальные очи,

Я слышу веселую речь;

И грустно так я засыпаю,

И в грезах неведомых сплю…

Люблю ли тебя – я не знаю,

Но кажется мне, что люблю!

Две части стихотворения четко различаются временем действия, прошлым и настоящим. Но,  как и в пушкинском «К * * *», фактически речь идет об одном состоянии, о современном: взаимодействуют сегодняшнее воспоминание о былом и сиюминутное переживание. Чувство поэта не иссякло, напротив, оно лишь вызревает настолько, что позволяет в первый раз осознать себя, определить словом. Сознание поэта и объемлет это чувство разом, от его истоков до текущего мига. Протяженность и мгновенность чувства чудесным образом объединяются в одной фразе, пограничной, завершающей первую часть стихотворения и передающей эстафету второй: «С тех пор в моем сердце звучит».

Прошлое и настоящее в этом стихотворении воистину не антитеза, но единый процесс, где есть начало и (пока) нет конца.

Соответственно двум измерениям времени воспроизводятся два облика «ты» стихотворения. Конечно, в основе образа – реальное лицо; лицу, а не образу адресовано итоговое признание. Но в тексте стихотворения живет именно образ, облик, каким он запечатлелся при первой встрече и,  не тускнея, закреплен сознанием поэта. Именно сознание поэта опровергает противостояние прошлого и настоящего, не позволяет настоящему стать прошлым, прошлому повелевает стать настоящим, настоящему дает вечную жизнь.

Попутно заметим, что в этом стихотворении с музыкальным изяществом, в высшей степени ритмично размещены глаголы. Они группируются, от строфы к строфе меняют положение в строке. Сначала они поставлены в заключительном двустишии первой строфы в середине строк, затем переходят в начальное двустишие второй строфы, сдвигаясь в рифму, в третьей строфе глаголы разошлись по кольцевым строкам, далее сдвигаются в начала строк, в итоговой строфе глаголы сначала в рифмах, затем в финальном двустишии образуют скрепы (люблю – не знаю, кажется – люблю). Музыкальная виртуозность в ритме глаголов дополняется ритмом эпитета. Гармония композиционного размещения слова усиливает композиционную гармонию целого.

Стык прошлого с настоящим становится сглаженным в известном (ставшим романсом) послании Тютчева «К.Б.».

Я встретил вас – и все былое

В отжившем сердца ожило;

Я вспомнил время золотое —

И сердцу стало так тепло…

Как поздней осени порою

Бывают дни, бывает час,

Когда повеет вдруг весною

И что-то встрепенется в нас, —

Так, весь обвеян дуновеньем

Тех лет душевной полноты,

С давно забытым упоеньем

Смотрю на милые черты…

Как после вековой разлуки,

Гляжу на вас, как бы во сне, —

И вот слышнее стали звуки,

Не умолкавшие во мне…

Тут не одно воспоминанье,

Тут жизнь заговорила вновь, —

И то же в вас очарованье,

И та ж в душе моей любовь!..

Вопреки ожидаемому: так можно оценить ситуацию данного стихотворения. После длительной разлуки, которая подталкивает к ассоциации с вековой, обнаруживается, что след былого неискореним. Даже вроде бы «давно забытое упоенье» легко возрождается при взгляде «на милые черты». Стали слышнее звуки – но они, оказывается, и не умолкали в поэте. Минувшее и нынешнее сливается (как переживание) воедино: встретил – былое в сердце (оно казалось отжившим – прежде времени казалось! ) ожило – там стало тепло – жизнь заговорила вновь! Кстати возникает параллелизм: и в поздней осени, случается такое, повеет весною; так что и в пожилом человеке возврат чувств молодости, который не непременно, но иногда происходит, не есть нечто аномальное.

Временная линейная композиция четко фиксируется, когда обнаруживается оппозиция «бывало/ныне». Послание Пушкина «Кн. М. А. Голицыной» (внучке Суворова) адресовано исполнительнице романсов на слова поэта. Композиционно стихотворение двухчастное, построенное по принципу временной антитезы «давно» – «вновь». Внутреннее движение настроения обладает обратной симметрией: воспоминания поэта, вызвавшая воспоминания акция адресата – новая акция адресата, чувства поэта.

Давно об ней воспоминанье

Ношу в сердечной глубине,

Ее минутное вниманье

Отрадой долго было мне.

Твердил я стих обвороженный,

Мой стих, унынья звук живой,

Так мило ею повторенный,

Замеченный ее душой.

Вновь лире слез и тайной муки

Она с участием вняла —

И ныне ей передала

Свои пленительные звуки…

Довольно! в гордости моей

Я мыслить буду с умиленьем:

Я славой был обязан ей —

А может быть, и вдохновеньем.

Благодарное чувство поэт испытывает не только к любимой, но просто к достойной женщине. Возвышенные творческие переживания не стремятся быть адекватными биографическому факту, они автономны, благодарное чувство поэта не знает границ.

По такой же композиционной схеме написано одно из последних лирических посланий уже женатого Пушкина «В альбом кнж. А. Д. Абамелек» (1832):

Когда-то (помню с умиленьем)

Я смел вас нянчить с восхищеньем,

Вы были дивное дитя.

Вы расцвели – с благоговеньем

Вам ныне поклоняюсь я.

За вами сердцем и глазами

С невольным трепетом ношусь

И вашей славою и вами,

Как нянька старая, горжусь.

Рубежи временных отрезков (было – стало, было – стало – будет) обычно фиксируются четко; связь этих отрезков бесконечно разнообразна. При этом именно связь произошедшего и происходящего привлекает художника, и (как следствие) простенькая схема способна неистощимо варьироваться.

Оригинальность стихотворению Тютчева придают неожиданные повороты авторской мысли, хотя описание в сущности ведется с одной точки обзора и занимает весьма немного времени; описание не уходит за пределы описания наступающего вечера.

Еще шумел веселый день,

Толпами улица блистала,

И облаков вечерних тень,

По светлым кровлям пролетала.

И доносилися порой

Все звуки жизни благодатной —

И все в один сливались строй,

Стозвучный, шумный и невнятный.

Выбран пограничный отрезок времени. Он назван четко: «день», но в соседстве с наречием «еще», что означает – день не продолжается, а заканчивается. Экспозиция не содержит завязки: можно предполагать и продолжение описания, и какие-то ассоциативные медитации художника.

Возникает размышление, но неожиданное.

Весенней негой утомлен,

Я впал в невольное забвенье;

Не знаю, долог ли был сон,

Но странно было пробужденье…

И здесь состояние поэта представлено с полной определенностью: «сон», прерванный «пробуждением», что даже мотивируется усталостью перед окончанием весеннего дня. Но нет препятствий для восприятия этой мотивировки метафорической. Тут достаточно представить непроизвольное отключение от восприятия окружающего. Такое может происходить не только во сне; возможно и в состоянии бодрствования погрузиться в размышления, даже ассоциативно не связанные с наблюдаемой картиной. А потом неожиданный возврат к былому впечатлению – и удивление от резкой перемены картины.

Затих повсюду шум и гам,

И воцарилося молчанье —

Ходили тени по стенам

И полусонное мерцанье…

Украдкою в мое окно

Глядело бледное светило,

И мне казалось, что оно

Мою дремоту сторожило.

И мне казалось, что меня

Какой-то миротворный гений

Из пышно-золотого дня

Увлек, незримый, в царство теней.

Любопытно то,  что две картины включают детали резко контрастные (шум и гам/молчание; ощущение многолюдия/одиночество; тени облаков <т. е. солнце, которое являет себя косвенно, а прямо из-за его яркости на него и не посмотришь>/бледное светило <т. е. луна>; пышно-золотое/бледное), но и детали повторяющиеся, но все равно разные: тени облаков/неясные, но обильные тени.

В начальной зарисовке присутствие наблюдателя не обозначено. В третьей строфе его состояние становится главным предметом повествования. В итоговой части наблюдение и рефлексия взаимодействуют. Нарастание внимания к предметным теням активизирует их переносный смысл, не затрагивает, но обозначает философский взгляд, за зримым угадывается присутствие незримого.

В последней строке прямо обозначено как предмет раздумий «царство теней». В лаконичном стихотворении показано в сменяющихся кадрах движение времени – всего-то от угасающего дня (еще не определившего, что он угасает) до первых шагов ночи. А в композиции не проглядывается ли в зеркальном и предельно сжатом отражении весь ход человеческой жизни? Вначале просто впитывание в себя впечатлений жизни? И волей-неволей размышление о царстве теней в ее конце?

Оппозиция «былое/ныне» образует жесткую связку в стихотворении Юрия Кузнецова «Возвращение».

Шел отец, шел отец невредим

Через минное поле.

Превратился в клубящийся дым —

Ни могилы, ни боли.

Мама, мама, война не вернет…

Не гляди на дорогу,

Столб крутящейся пыли идет

Через поле к порогу.

Словно машет из пыли рука,

Светят очи живые.

Шевелятся открытки на дне сундука —

Фронтовые.

Всякий раз, когда мать его ждет, —

Через поле и пашню

Столб клубящейся пыли бредет,

Одинокий и страшный.

Стихотворение Юрия Кузнецова построено на временной антитезе было – стало. То,  что «стало», стремится к максимальному повторению того, что «было». Но невозможно столбу крутящейся пыли возвратить то,  что развеял клубящийся дым. В сознании человека реальное (клубящийся дым) натыкается только на внешне похожее (столб пыли); воображаемое не утешает, но пугает своей неадекватностью…

А Лермонтову по плечу вызвать на суд само время, если оно оказывает тлетворное воздействие на целое поколение (исключениям из правила внимания не уделяется: они выпадают из причинно-следственных связей). Так заявлено устами воина-ветерана, героя Бородина:

– Да,  были люди в наше время,

Не то,  что нынешнее племя:

Богатыри – не вы!

В подробностях и мотивировках эта тема развернута в «Думе».

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его грядущее – иль пусто, иль темно,

Меж тем, под бременем познанья и сомненья,

В бездействии состарится оно.

Лермонтов понимает, что стихотворение неминуемо получится объемным, поэтому не скупится первое четверостишие превратить в зачин (когда-то таковым было принято начинать оды). Графически оно не выделено, но фактически им является. Его тема – судьба поколения. Эмоции пропечатаны сразу: «Печально я гляжу…» Дана и предварительная мотивировка: у него нет «грядущего», поскольку оно состарится «в бездействии».

Далее идут первые штрихи к портрету: временные связки выведены в современность.

Богаты мы,  едва из колыбели,

Ошибками отцов и поздним их умом,

И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,

Как пир на празднике чужом.

К добру и злу постыдно равнодушны,

В начале поприща мы вянем без борьбы;

Перед опасностью позорно-малодушны,

И перед властию – презренные рабы.

Так тощий плод, до времени созрелый,

Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Жирмунский В. М. Теория стиха. Л., 1975. С. 433.

Вернуться