«…Сойти с ума, имея на то причину – в этом нет ни заслуги, ни подвига, но совсем иное дело утратить разум, когда для этого нет никаких поводов.»

Мигель де Сервантес Сааведра. «Дон Кихот»

…Тишина заполняет всё. Что-то серое ворочается в глубине, какая-то необъяснимая радость переполняет сознание с привкусом боли… Солнце – словно матовая лампочка… Мёртвый город… Сирена, изводящая своими приливами и отливами. Туман рассеивается, солнце превращается в ослепительное пятно; оно отскакивает от асфальта, стен, окон и врезается в глаза. Огромные штабеля железобетонных блоков, танки, беззвучно проезжающие по пустынным улицам… Жерла их пушек – врата в ничто. Они бесстрастны, они присланы собирать информацию об этом мире, и они рыщут по вымершему городу в поисках объекта исследования…

…Она стоит на балконе и смотрит вглубь комнаты; луна нимбом висит над её головой и её груди – ещё одна пара глаз – напряженно смотрят на меня.

«Тебе опять приснился кошмар?»

«Нет. Не может присниться то, чего не было и чего не будет…»

« Ты хочешь, чтобы я думала именно так, а не так, как хочу этого я?»

«А чего ты хочешь на самом деле?»

Тиканье дешёвых ходиков – метроном, отсчитывающий музыку, звучащую за пределом слуха. «Иди сюда.»

«Не хочу».

«Тогда оставайся там…»

«Я не хочу и этого.»

Её лицо наплывает на меня, заслоняет лимонные окна, её губы произносят слова, но кто-то выключил звук; они шевелятся на неподвижном лице, словно живут самостоятельной жизнью.

«Где ты?»

Темнота. Это её крик. Она плачет?

«Почему ты плачешь?»

«Где ты? Кто здесь?»

«Здесь только ты и я.»

«Но я тебя не вижу!»

«И я не вижу тебя. Мы теперь нечто иное, не он и она, а – оно…»

«Мне страшно…»

«Это глупо.»

…Она спит. Почему она спит, когда я не могу уснуть?

…Море, полное звёзд в глубине, сипло дышит. Душная ночь. Какие-то тени бродят среди кустарника. Опоздавшее облако спешит за своими родственниками на юг…

Холодный пол приятно холодит ноги. Шорохи, скрипы досок…

Она вздыхает во сне. Я сажусь на пол рядом с кроватью, смотрю на её временно умершее лицо… Но почему временно? Она мертва. Да, она мертва, она дышит, но она мертва…

Неужели у смерти такое глупое лицо? …Сосновый гроб, кладбище, похожее на помойку, вывороченная земля, пропитанная тленом… Кого это хоронят? Пьяный могильщик – обязательный атрибут ритуала смерти.

«Не всё ли вам равно?»

«Это её хоронят?»

«Нет. Её похоронить никак нельзя. Закапывают манекен.»

«Зачем?»

«Зачем?» – могильщик держится за лопату, чтобы не упасть от смеха…

Я иду по мертвым жёлтым листьям к гробу.

«Что ты видишь?»

Она молчит. Она дразнит меня?

«Что ты видишь?!»

«Не кричи.»

Она открывает глаза.

«Ничего не вижу.»

«Почему?!»

Она поворачивается на бок в постели и дотрагивается рукой до моего лба.

«Ты болен?»

«Не знаю.»

Она встаёт, ходит по комнате; я не могу понять логики её движений – они кажутся бессмысленными – проводит пальцем по книгам, щёлкает по листку цветка и, завершая какой-то таинственный обряд, останавливается посреди комнаты, разглядывая всё так, словно видит эту комнату в первый раз. Проводит руками по бёдрам, животу, груди… Закидывает руки за голову, изгибаясь всем телом…

«Я есть хочу.»

…Жёлто-зелёная кухня, кровавый абажур, шипящая яичница. Она жадно пьёт холодную воду, и капли воды стекают по горячему телу, пахнущему чем-то животным… Забирается с ногами на стул и начинает накручивать на палец руки волосы лобка…Закипающий чайник истерично гремит крышкой…

«Не выдумывай.»

«Что? Что «не выдумывай»?»

«Чушь.»

«Я не выдумываю. Я вижу. Ешь», – ставлю перед ней яичницу.

«Пусть остынет… Я не умирала.»

«А что же тогда?»

Она притягивает мою голову к своему животу, я ощущаю его горячность, его колыхание, биение какой-то жилки под кожей. Она запускает свои руки мне в волосы и лохматит их.

Я отстраняюсь, смотрю ей в глаза: она улыбается, но не мне – её взгляд проходит беспрепятственно сквозь меня… Я провожу языком по её соску, она вздрагивает и глядит мне в глаза.

«Ты вернулась?»

Теперь она улыбается мне.

«Где ты была?»

«О! Хочешь устроить мне сцену? Ты играешь не по правилам…»

«Я закурю?»

«Кури.»

…Дым уплывает в открытое окно. Я играю не по правилам: забыл роль, несу отсебятину, я запутался в простом и не могу собрать в целое гору бессмысленных деталей, которые раньше двигались и жили. Что происходит? Почему я участвую в этом, когда должен был бы только наблюдать, не имея права на собственное мнение… Все построения, все формулы летят в бездну… Почему? Где эта ошибка, в чём она? Когда я переступил черту, за которую нельзя переступать?

«Задавать вопросы легче, чем отвечать на них,» – говорит она с набитым яичницей ртом…

…Лица, фигуры, тени… Они движутся, что-то делают… Белая комната с красным полом… Железное звяканье инструментов....

«Мы его вытащили,» – голос из ниоткуда, возникающий прямо в мозгу. Боль. Невыносимая боль, что нет сил закричать… Отрезанные уши, обожжённые руки, кастрированные фаллосы, Босх на стене, лезущей в глаза, головы, насаженные на пики.

«Где я?»

«На фабрике,» – каждый звук голоса бьёт с ужасающей силой в лоб.

«Что со мной?»

«Вам нужна реконструкция и мелкий ремонт…»

«Говорите потише…»

«Что?» – раскат грома.

«Говорите потише…»

Всё расплывается, несётся куда-то в сторону, я вижу только тело на белом столе, раскрашенном странными ярко-красными пятнами…

«Чёрт, мы его опять теряем!» – бесчисленное множество голосов сплетается в канонаду разрывов… Тишина. Словно выключили магнитофон. Музыка. Хор. Звуки. Система звуков нисходящая с недосягаемых вершин… Музыка вибрирует, проникает в меня, я начинаю биться в такт внешнему пульсу… Я чувствую движение вокруг, нет, это я сам начинаю двигаться, а всё на самом деле остаётся на месте, я несусь через построения непонятной гармонии, через толщу бесчисленных звуков… Всё быстрее и быстрее; музыка разрешается невообразимым аккордом, который начинает нестись за мной вослед… Он звучал всегда и будет звучать вечно. Он пронизывает мой мозг миллиардами острых иголок; я слышу его во всех диапазонах – от запредельных дискантов, до утробных басов, каждое колебание, каждый обертон… Я – пустота, определённая из вне неким полем, голубым сиянием искр…

«…Боже, как ты меня напугал!» – она сидит на казенном стуле с инвентарным номером 220870 у изголовья моей постели… Серая комната…

«Здесь пахнет смертью.»

«Что?» – она недоумённо смотрит на меня.

«Здесь пахнет смертью… Я умер?»

«Нет, ты жив. Всё будет хорошо, ты поправишься…»

«Откуда эти звуки?»

«Какие звуки?»

«Слышишь?»

«Это радио.»

«Что передают?»

«Баха.»

…Вселенная в кружке с бразильским кофе: при рождении она движется, несётся во всеобщем круговороте, но вот её кружение замедляется, она начинает растворяться в чёрно-коричневой пустоте… Охлаждается и умирает…

… «Знаешь, у меня такое чувство, будто из меня вынули что-то и не поставили обратно на место… Так, наверное, чувствует себя машина, когда из неё выбрасывают кажущуюся не нужной

деталь…»

«Ха!» – усмехается таксист, везущий куда-то меня с нею. Она смотрит в запотевшее окно: мимо мелькают размытые тени.

«Это дождь?.. Мы едем домой?»

«Да» – как устало звучит её голос…

«Да» – дождь или «да» – домой?»

«И то и другое…»

«Я долго умирал?»

Шофёр смотрит на меня в зеркальце заднего вида.

«Полгода» – отвечает она. «Сейчас уже осень.»

…Осень… Серое небо. Лысеющие тополя… Запущенный парк… Горький дым от костров с горящей листвой… Открытое дешёвое кафе, столики в белой облупленной краске… Бездомный пёс с глазами святого великомученика сидит у мангала в бессмысленной надежде получить кусочек липкого, красно-сиреневого мяса…

Это один из осенних дней, когда на улице до странного тепло, сыро и неуютно…

Она просит меня купить шашлык для собаки. Я иду к мангалу, где колдует заросший щетиной грузин и покупаю порцию жареного мяса. Отдаю его собаке, и пёс на глазах превращается в жалкое создание, мучимое голодом. В его глазах появляется блеск раболепия, а завораживающая печаль в осмысленном взгляде исчезает бесследно… Он виляет хвостом, он готов оказать любую услугу… Куда исчезает его одухотворенность? Мне становится противно и я ухожу вглубь парка. Она догоняет меня, а следом за нами семенит пёс…

Мне стыдно… Как жалость унижает нас и жалеемых нами… Я прогоняю пса, а он всё равно плетётся следом…

…Старая, гниющая эстрада, скамейки… Она танцует менуэт, скользя по мокрым доскам сцены.

«Скажи, чтобы ты делала, если бы я умер?»

«Ничего.»

«Совсем?»

«Нашла бы себе другого.»

«Но ты бы помнила меня?»

«Не знаю.»

Собака, добровольно продавшая свою свободу за кусок мяса, лежит у меня в ногах. «Как мы назовём его?»

«Максом.»

«Максом?»

«Да. У нас с мамой был пёс и мама звала его Максом». Она спрыгивает со сцены и бежит ко

мне.

«У тебя была мама?»

«Почему была? – удивляется она. – Мама жива.»

Она хватает пса за уши и играет ими – Макс терпеливо сносит её выходку и улыбается, высунув язык.

«Смотри! Он улыбается!» – кричит она и прижимает к груди собачью морду.

…Таксист включает магнитофон, из которого начинает выпирать какая-то пошлая музыка с ещё более пошлыми словами. Движение укачивает и я проваливаюсь в дрёму…

«Ну, вот мы и дома,» – говорит она.

Я открываю глаза: машина стоит у подъезда.

…Сквозняки на лестничных клетках, развороченные почтовые ящики… Исписанные стены… «Здесь что, была война?» – спрашиваю я.

«Нет, просто дети выросли и теперь самоутверждаются.» – она открывает коричневую дверь и заводит меня в прихожую…

…Липкая летняя ночь. Кончится ли она когда-нибудь?

«Иногда мне кажется, что ты…»

«Сумасшедший?»

«Нет – она усмехается. – К этому бы я как-нибудь приспособилась… Тут другое…»

«Что же?»

Она ложится на меня сверху и я чувствую жар между её ног…

«Мне кажется, что ты не отсюда…»

«То есть?»

«Ну, не из этого мира… Из иного…»

«Ты думаешь – подобное возможно?»

«Кто знает, что возможно, а что нет?»

«Хорошо. Предположим, я из другого мира… Это пугает тебя?»

«Нет,» – она качает головой.

«Это неприятно?»

«Нет.»

«Каково же это тогда?»

Её язык проскальзывает под мой…

…Может быть всё это иллюзия? Или иллюзия иллюзии? Явь, сон? Да, сон, детский сон с голубым небом и белыми ватными облаками, висящими так низко, что кажется – приставь к ним лестницу и можешь забраться на них…

Но как я могу помнить и ощущать, если всё это было не со мной? Более того – вообще не было… Почему я никак не могу собрать воедино то, что знаю и то, что чувствую? Почему возможность потерять так угнетает? Бред? Нет, сумасшествие было бы избавлением от муки

мышления. Мне кажется – я забыл что-то очень важное… Но что? Память подсовывает какие-то эпизоды, о которых я и не подозревал… Или это не память?

Надо сосредоточиться: я, наверное, оперирую непроверенными данными… Но даже если это и так – как проверить их несоответствие настоящему?..

…Она на кухне. Будто сошла с картин малых голландцев. Готовит ужин. Режет лук. Плачет.

«Тебе больно?»

«Нет.»

«Почему ты плачешь?»

«Лук.»

«При чём здесь лук?»

«Погуляй с Максом пока я готовлю.»

«С кем?»

Она поднимает на меня глаза. Слёзы уже высохли и в её взгляде… не могу определить что: лёгкое беспокойство? настороженность?

Стало как-то вдруг холодно – я чувствую за спиной присутствие какого-то существа… Оборачиваюсь – собака…

«Хорошо,» – горло почему-то пересохло и слова больше походили на хрип, чем на речь…

Мы идём с собакой в ближайший сквер, грязный снег хлюпает под ногами, я сажусь и наблюдаю за псом: тот носится от дерева к дереву, лая на ворон.

Как всё сложно. Сколько условностей. Взять хотя бы пса – он состоит из тех же молекул, что и вороны, на которых он лает. Только они соединены в другом порядке… И так всё вокруг. Во всём можно найти систему и перекроить на другой лад, чтобы получить нечто иное…

Но чувства… Возможно ли перевести их в формулы, какими бы сложными те ни были? Каждый раз, когда кажется, что нашёл ключ к решению задачи – всё переворачивается с ног на голову и приходится начинать сначала…

…Она ведёт меня на выставку в музее…

На белых стенах – кроваво-золотые квадраты и прямоугольники…

Гнусавый голос экскурсовода распространяется об иконописных школах в соседнем зале…

Лики… Почему-то не приходит на ум назвать это как-то иначе: все остальные слова не уместны.

И до смешного просто – доска, краски, смешанные в определенной пропорции, лак… Но – если бы всё… Взгляды. Они движутся за нами, от них невозможно укрыться, их чувствуешь спиной, кожей, через расстояния и препятствия…

«Мне не по себе… Пойдем отсюда.»

«Что такое?» – спрашивает она, не отрываясь от какой-то иконы, словно играет в гляделки с изображённым на ней святым…

Я отхожу к окну и смотрю на клёны, растущие у музея. Затылок начинает гореть – взгляды с этих мёртвых досок вползают в мой мозг, какой-то острый гудящий звук проделывает тоннель в голове от уха до уха…

Это всего лишь воображение, они не могут видеть – они мертвы, а живо только то, что движется и реагирует на раздражение… Написавшие их – давно стали глиной, а они – всего лишь слепки с трупов, бывших когда-то живыми. Нельзя, нельзя приблизиться к ЭТОМУ – оно тут же убьёт любого смельчака, а то, что он создал – останется уродливой попыткой достижения совершенства… Но зачем? Ради чего? Ради этого глупого висения на белоснежных стенах? Разве мудро искать красоту в мёртвом? И бесполезно пытаться запечатлеть живое? Ведь оно всегда грубее, оно пахнет потом, а не благовониями, оно ест простую пищу, а не небесный нектар… Зачем умерщвлять его, пусть и ради бессмертия?..

В зале оживление – входит группа людей в чёрном; какой-то церковный чин в сопровождении монахов. За ними семенит гнусавая экскурсоводша.

Взгляды потухают, теряя свою гипнотическую силу, замыкаются в себе, словно чёрные рясы напомнили им о чём-то больном…

Рядом с ней стоит старик, они разговаривают, не замечая ничего вокруг. Я подхожу.

«Здравствуйте…»

Старик оборачивается ко мне:

«Здравствуйте, здравствуйте!» – говорит он, наклонив голову на бок.

«Простите, что нарушил ваш покой – но вот увидел вашу спутницу и не мог себе позволить, чтобы такая красивая женщина скучала в одиночестве… Ещё раз прошу прощения и удаляюсь, дабы…» Он поклонился и направился к выходу из зала.

«Забавный старик.»

Она молчит, улыбаясь чему-то услышанному…

Старик останавливается в дверях:

«Вы верующий?»

«Я?»

«Да.»

«Нет.»

Он улыбается: «Впрочем, это не важно… Храни Вас Бог», – и исчезает в проёме дверей. Чёрные рясы гасят золотое сияние…

…У неё день рождения. Ужасный день. Множество каких-то малознакомых людей; школьные подруги, сослуживцы с сослуживицами.

Я хожу из комнаты в кухню и обратно, натыкаюсь на них везде… Какие-то безумные серьёзные разговоры о тряпках, детях, интригах, футболе… Экспериментальный театр без актёров; зрители сами играют пьесу. Импровизация на ходу. Абсурд.

У одной гостьи невообразимое лицо: глаза смотрят на соседа, а рот разговаривает с другим. Пытаюсь повторить её выражение лица, но не могу.

Она, как причина торжества, сидит во главе захламленного стола: замечает мои гримасы и делает мне огромные глаза… Я выхожу на балкон, куда выдворен Макс, мешавшийся под ногами.

Двое субъектов курят, выясняя степень уважения друг к другу… Полный дом роботов, запрограммированных на самоуничтожение…

Всё в синем, сизом тумане…

Субъекты, побросав окурки – искры в темноту, уходят в комнату…

Макс шумно вздыхает.

«Собака, почему ты собака? Молчишь?»

Пёс искоса смотрит на меня и ложится, поджав лапы.

«Знаешь, Макс, что роза пахнет розой? Хоть розой назови её, хоть нет?..»

Иногда я ловлю себя на мысли, что завидую этому бездомному псу, его всетерпению и умению молчать…

…Тёмная прихожая.

«Ну вот мы и дома,» – повторяет она. Её рука тянется к выключателю.

«Не надо. Не зажигай света.»

«Хорошо.»

Как здесь всё изменилось: я забыл эти вещи – шкаф, антресоли, вешалку, зеркало… И они забыли меня тоже; придётся снова учиться жить с ними.

«Что тебе сказали на фабрике?»

Она уже на кухне, ставит чай.

«На какой фабрике?»

«То есть… Я хотел сказать – в больнице. Что тебе сказали в больнице?»

Её силуэт появляется в проёме двери.

«Это зависит от того, что ты хочешь услышать…»

«Правду.»

Она, привалившись к косяку, спускается на пол:

«Врач сказал, что тебе осталось чуть больше года…»

Я сажусь рядом с ней:

«Он это знает или ему кажется?»

«А разве есть разница?»

«Наверное, есть. Хотя, может быть, и нет.»

Она опускает свою голову мне на колени.

«Что же со мною было?»

«Кома.»

«Как странно…»

«Что?»

«Полгода – нигде… Как в фильме: «Прошло полгода.» Или «Через год», или «Через десять лет.» Я опоздал на полгода. Мне придётся тебя догонять…»

«Зачем? Я же здесь…»

«Нет… Ты здесь такова, какова должна быть сегодня, а я – таков, каким был полгода назад, тот, каким я должен быть – станет мной только через полгода…»

Она закрывает мне рот рукой – я чувствую её теплые пальцы на своих губах.

«Помолчи, прошу тебя…»

…Беспощадный август… Божественный, насколько может быть божественным развратник.

За окном электрички несётся к закату истерзанная, безобразная земля и не менее усталые животные на ней.

Наши тела перемещаются в пространстве в угоду вымышленному смыслу; они движутся в такт ими же придуманному ритму, соблюдая все, собою изданные, законы…

Я боюсь никогда не постигнуть этого: я не чувствую, а то, что чувствую – какое-то подобие чувств, но если не предаваться самоуничижению, то можно прийти и к противоположному – я чувствую то, чего не чувствуют остальные. Она не в счет.

Но с каждой секундой первопричина уносит нас друг от друга в разные стороны… Если бы понять её смысл в, казалось бы, бредовых вывертах… Одни многоточия… Словно студент с отчаяньем глядишь на неимоверные тома, которые надо прочитать за ночь…

Вопросы выедают изнутри, они будто очередь с развитыми локтями – бьют больно и

метко…

Отчего? Почему?

Она сидит напротив меня, погружённая в порядком обтрёпанную книгу…

«Что ты читаешь?»

«Стругацкие… «Трудно быть богом»

Трудно быть богом… Ещё труднее стать человеком… Ещё труднее быть чистым листом бумаги, изначально таящим в себе похабщину или шедевр; как белоснежный холст изначально содержит в себе все краски будущей картины…

…Темнота вплывает в мозг, заливая собой все полутона и светотени…

Красные искры вспыхивают в бездне мрака… Покоя. Так хочется покоя; чтобы всё пришло хотя бы на миг в шаткое равновесие…

Бесконечный коридор с множеством дверей, потолок, посеревший от усилия, сдерживает огромные массы земли над собой. Продолговатые тела ламп, светящиеся холодным голубым светом…

Где-то за стеной, за одной из этих дверей, страшная бесшумная машина – она разлагает всё, что в неё ни засунут, на атомы, разгоняя их до немыслимых скоростей. Она бесстрастна, последовательна и логична. Она над временем и пространством – она измеряет их, ведёт отсчёт и хладнокровно констатирует происходящие изменения во вне…

Это часы. Огромные башенные, настенные, каминные, напольные, ручные, дешёвые и дорогие, механические и электрические… Система шестерней и электрических цепей, система безучастная и равнодушная…

Её движение в никуда из ниоткуда, из бесконечности в бесконечность пронизано смертельным холодом безжизненности…

Тысячелетия, исчезающие в железном механизме, уносят за собой жизнь, словно жизнь это то, что часы едят, как люди едят пищу для того, чтобы жить…

…Пустынный перрон. Дачная станция. Где-то здесь живёт её тетя со своим мужем. Она говорит – мы им «снег на голову»

Солнце касается горизонта, когда мы входим в дачный поселок. Косые рыжие лучи скользят по пыльной земле, по прибитой зелени…

Вечер конца лета не спутать ни с какими другими вечерами. Его особенный, уже чуть прохладный сумрак, невозможно спутать с майскими вечерами, предчувствующими зной лета, а августовские вечера – первое дыхание сна…

…Её тётя со своим мужем кормят нас ужином на веранде… Ветер шуршит в листьях черёмухи; тетя говорит безумолку…

«…Это, наверное, генетическая память – ведь наши с твоей мамой родители были крестьяне – всю жизнь на земле. И вот, хотите верьте, хотите нет, я, окончившая институт и университет, не могу найти наибольшего удовольствия, чем копание в своём саду… Честное слово – сама не знаю что и откуда берётся; просто делаю по наитию и всё получается так, как я хотела…»

Приятная истома окутывает меня, проникает в тело, звуки становятся всё глуше и тише – я перестаю разбирать слова, только и вижу: открытая веранда, белоснежная скатерть на старом овальном столе, ультрамариновое небо, густеющее на глазах, тени на белом, крашеном потолке от красного абажура – какие-то мотыли бьются в его перевёрнутой чаше, картина отодвигается от меня; словно я зритель, любуюсь ею, то отхожу от стены, где она висит, то снова приближаюсь к ней… Тётин супруг курит через мундштук папиросу – синий дым вьётся прихотливо и непонятно: то бьётся тонкой острой струёй вверх, то вдруг начинает заплетаться в изысканные круговороты, зигзаги… Он сливается сам с собой, даёт побеги и отростки, он растёт в могучую крону тумана, плывущего под потолком, состоящего из ранее выдохнутых облаков и прибывающих к ним новых…

В углах притаился тёплый сумрак, словно какой-то зверь, ждущий, когда погасят свет и уйдут отсюда – тогда это его царство. На бревенчатых стенах выступают жёлтые тягучие капли смолы. Картина, где всё движется, живёт, обрамлена рамой наступающей августовской ночи.

Она улыбается, слушая тетю; помешивая ложечкой давно остывший чай, склонила голову чуть на бок… В глазах насмешливость и озорство; милая детскость, одновременно напускная и искренняя наивность, послушная проказница, терпеливо выслушивающая нравоучение, чтобы потом всё равно поступить по-своему…

Совсем не хочется покидать уютное плетёное кресло, эту веранду, не хочется не то что вставать, а двигаться вообще… Сидеть и наслаждаться теплом и покоем… Она заговорщицки смотрит на меня, и я понимаю – это мне не будет позволено…

… На окраине парка несколько старых домов, их скоро снесут. Разбитые окна – словно выжженные глазницы; из них ощутимо струится боль… Груды мусора; выброшенные хозяевами ненужные, старые вещи… Ненужные… Детская коляска, набитая промокшими подшивками журналов, ржавые остовы велосипедов, посуда с отколотой эмалью…

«Грустно, правда?»

«Что грустно?» – она ведёт пса, держа его за ухо.

«Рождались, жили, радовались, огорчались, умирали, а теперь… Теперь здесь пустота – будто ничего и не было. Лишнее брошено, а разве оно лишнее?»

Под ногами хрустят обломки патефонных пластинок…

«Пойдём отсюда,» – просит она.

…Это похоже на то, когда человек умирает на улице от сердечного приступа, а прохожие спокойно идут мимо думая, что он просто пьян…

…Я не знаю, где я и где она; мы лежим на промокшей от нашего пота постели, измождённые и усталые. Ни здесь, ни там. Нигде. Движения воздуха обдают нас тепловыми ударами, мы растекаемся, превращаемся в липкую, горячую субстанцию. То, чем мы стали, становится всё тоньше и тоньше, доходя до безумно малой величины; комната, дом, сад, всё покрыто нами – немыслимо тонкой, расплывающейся материей; чувствуется каждый камешек, каждая травинка, каждая песчинка на пляже; вот песок становится мокрым – невдалеке тёплая гладь моря, словно растопленное стекло, и мы вползаем на эту глянцевую поверхность и покрываем её собой, расплываясь всё дальше – к горизонту…

Мы останемся ЭТИМ, мы будем вечно, мы станем частью планет, звёзд и пространств…

…Выйдя из музея, идём по улицам, бесцельно выбирая путь; кругом люди, машины, множество звуков, словно сто оркестров играют каждый свою симфонию. Или даже нет – симфония

одна, только некоторые играют быстрее, некоторые медленнее, кто-то тише, а кто-то громче и звуки накладываясь друг на друга, бьются в каменных руслах, проложенных между домами…

«Ты помнишь, как мы познакомились?»

«Нет.»

«Вернее, как ты выбрала меня?»

«Я? Тебя?»

Её взгляд скользит по витринам. Она хватает меня за рукав и тянет в галантерейный:

«Никак я тебя не выбирала. Просто увидела и всё – ты мой. А я твоя. И чего ты об этом вспомнил?.. Есть тут где-нибудь туалет? Я писать хочу.»

Она исчезает в лабиринте отделов, а я стою у огромных стеклянных дверей и смотрю на улицу: броуновское движение, хаос – порядок беспорядка; всё куда-то несется, сталкивается, отскакивает, несётся дальше, траектории пересекаются, раздваиваются, сливаются… Частицы, движущиеся к им одним известной цели. Из пункта А в пункт Б – сюрреалистично до умопомрачения…

Вдруг… Улица пуста, словно никто и никогда по ней не проходил; я не вижу суеты молекул, я вижу лицо; оно притягивает взгляд. Параллельные прямые в неевклидовой геометрии пересекаются и уносятся в бесконечность пространства, чтобы больше никогда не встретиться вновь. Лицо, бесстрастное и холодное, с какими-то серыми пятнами, намёками на глаза и рот… Улица разрастается в площадь, которую окаймляет Нечто. Оно ревёт вдалеке беззвучно и от этого безмолвного крика волосы встают дыбом. Посреди площади, мощенной булыжником, – железная бочка. Двое в серых костюмах волокут лицо к бочке, полной воды. Стрекотание киноаппарата – это кинохроника. Плёнка заезжена и исцарапана… Из лица вырастает туловище, руки и ноги. Они связаны; двое суют лицо в бочку; ноги дергаются, с одной слетает истоптанный ботинок, и камера наезжает крупным планом на голую пятку в порванном носке, на ней – пожелтевшая мозоль…

Беззвучный рёв сотрясает землю; киноаппарат падает со штатива; плёнка коробится, её разъедают язвы, она вспыхивает и сгорает до белого полотна экрана…

Кто-то дотрагивается до меня, я вздрагиваю и резко оборачиваюсь – это она.

«Что с тобой?»

«Ничего,» – сердце бьётся о рёбра не меньше скорости, с которой мелькали кадры в фильме.

Она недоверчиво смотрит на меня, потом вокруг… Не заметив ничего подозрительного, успокаивается, берёт меня под руку, и мы выходим из магазина…

…Безумный вечер закончился: последние надоевшие гости выдворены, на кухне мойка ломится от грязной посуды. Она снимает праздничное платье и надевает домашний халат…

Макс пирует остатками застолья.

Горячая вода хлещет по грязным тарелкам, смывает губную помаду с бокалов и рюмок.

Я обнимаю её за плечи.

«Не надо. Я устала…»

«Ложись спать, я всё вымою,» – отбираю у неё тряпку и выпроваживаю из кухни.

Когда, домыв посуду, я вхожу в комнату, она спит, свернувшись калачиком и сопит, как маленький ребёнок во сне. Вдруг начинает щемить сердце – её беззащитность, хрупкость… Я сажусь в кресло и смотрю на неё: доверчивость маленького зверька к чему-то огромному и сильному: «Ведь ты не обидишь меня, правда?»

Что же это такое? Раньше ничего подобного не было: все эти метафоры о сердечных болях и муках были всего лишь метафорами. Почему оно так странно болит какой-то ноющей, с приливами и отливами, болью?

Я ложусь на пол, рядом с кроватью; не хочу нарушить её сна, но боюсь заснуть и проснуться, обнаружив её умершей. Она не умрёт. По крайней мере сегодня. Это единственное, что я знаю точно…

… «Если бежать под дождём – промокнешь меньше.»

«Почему?»

«Ну, чем быстрее бежишь, тем меньше капель на тебя попадёт.»

Иногда на неё находит желание объяснять всё и вся на свой собственный лад.

«Ну, а если это не дождь, а ливень?»

«А в ливень нормальные люди сидят дома и вздрагивают от раскатов грома. Вот.»

«А ненормальные?»

«А ненормальные сидят в лу… Это ты про меня?»

Она терпеть не может зонтиков; говорит, что человек с зонтиком смахивает на голосующего

идиота.

Надулась. Делает вид, что обиделась.

«Да нет же, ничего подобного!»

Само оскорблённое достоинство. Как умеет однако заставить почувствовать себя виноватым!

«Ну что ты? Честное слово – я не тебя имел в виду…»

«Кого же, интересно узнать?»

Пытаюсь поймать её за руку и притянуть к себе.

«Но-но, мужчина! Я буду орать: «Насилуют!»

«Ладно, сдаюсь; виноват. Признаю. Раскаиваюсь. Осознал. Прошу помиловать.»

Смягчается: «Ну-у не знаю, не знаю… Подумаю об этом на досуге… Посмотрю на ваше поведение.»

Она позволяет поймать себя. Я покусываю её ухо:

«Ах ты, маленький мерзкий прокурор!»

«Подсудимый! Попрошу без фамильярности!.. Кстати, вот наш автобус…»

По мокрой глянцевой улице движется нечто похожее на допотопного мастодонта: автобус подкатывает к остановке, на которой мы стоим, останавливается, открывает двери, пропуская нас вовнутрь. В его моторе брякают какие-то железки, он тяжело вздыхает, закрывая двери и начиная вновь двигаться по улице… Старый, больной, медленно умирающий зверь…

… «Почему ты – это «ты», а я – это «я»?»

«Ты хочешь сказать: почему ты стерва, а я зануда?»

«А если бы я была лысой, я бы нравилась тебе больше?»

«А если бы я был волосатым, как обезьяна?»

«Я бы ловила твоих блох.»

«Спасибо.»

«Не за что.»

Мы лежим на берегу реки. Яркий солнечный день. Мальчишки, купаясь, мутят воду. Она загорает, а я просто лежу рядом, как нечто само собой разумеющееся. Временами мне начинает казаться, что я – всего лишь какая-то часть её и предназначен для того, чтобы она чувствовала себя комфортно. Один из множества органов, составляющих её тело. Не больше.

«Как ты думаешь – мы не слишком шокировали тетю?»

Я начинаю смеяться. Она снимает чёрные очки и недоумевающе глядит на меня:

«Чего ты смеёшься?»

«Да так, ничего…» – я разбегаюсь и ныряю с берега в воду…

…Просторный зал, особенная тишина… Здесь как-то по-домашнему уютно, хоть и нельзя развалиться в кресле и надеть тапочки. Мне нравится приходить сюда, особенно осенью или зимой. Длинные и высокие стеллажи с наполняющими их книгами, определяют границу между двумя мирами…

Какое удивительное чувство – открыть книгу и оказаться столетие или тысячелетие назад… Спорить с Платоном, слушать Гомера, смеяться шуткам Сервантеса и эпиграммам Горация…

Время здесь прихотливо – оно зависит от автора. Книги напоминают кулинарные блюда и кондитерские изыски. Есть красивые, лёгкие и изящные на вкус как кремовые палочки, сладкие, приторные как пирожные и торты; комедии положений – похожи на винегреты, трагедии – на тяжелые мясные блюда. Есть терпкие, как кофе, пьянящие, как молодое вино, крепкие как спирт и ядовитые, как самогон; есть бульоны, супы, холодные и горячие; есть приправы: перец, аджика, сельдерей, петрушка, укроп, горчица…

И есть книги, похожие на хлеб; их читаешь снова и снова, каждый раз ощущая что-то новое в этом давно знакомом и старом. Поваренная книга Дюма-старшего – не бред выжившего из ума

старикана – он-то в этом знал толк; создать новое блюдо, написать новый рецепт – всё равно, что написать книгу; проза это или поэзия…

«Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать…» Но вкус ощутить можно.

…Иногда за окном идёт дождь или снег, и так не хочется уходить отсюда, покидать это убежище, этот островок, где всё живет по своим собственным, отличным от внешнего мира, законам…

Яркие пятна ламп на столах, пожелтевшие и посеревшие страницы томов…

Очкастая девушка-библиотекарша безнадёжно влюблена: в прошлом месяце она болела Тургеневым, в позапрошлом – Толстым, а в этом – без ума от Петрарки…

Временами она плачет за своей конторкой так тихо и неслышно, что не замечает этого сама. Я читаю то же, что и она; только она читает оттиснутые на бумаге слова, а я их читаю на её лице: сегодня она в Шекспире. «Ромео и Джульетта»:

«Джульетта пробуждается.

Джульетта:

О, монах!

Где мой супруг? Я сознаю отлично,

Где быть должна. Я там и нахожусь.

Где ж мой Ромео?

(Шум за сценой.)

Брат Лоренцо:

Слышишь, кто-то ходит.

Уйдём скорей из этого гнезда

Заразы, смерти и оцепененья.

Другая сила, больше, чем моя

Предупредила нас. Идём отсюда…

У ног твоих лежит твой мёртвый муж

И с ним Парис. Поторопись. Ты вступишь

Монахиней в обитель. Поспешим.

Не спрашивай меня. Подходит стража.

Джульетта, торопись! Мы на виду.

Джульетта:

Ступай один, отец. Я не пойду.

(Брат Лоренцо уходит.)

Что он в руках сжимает? Это склянка.

Он, значит, отравился? Ах, злодей,

Всё выпил сам, а мне и не оставил.

Но, верно, яд есть на его губах.

Тогда его я в губы поцелую

И в этом подкрепленье смерть найду.

(Целует Ромео.)

Какие тёплые!

Первый сторож:

Где это место?

Веди любезный.

Джульетта:

Чьи-то голоса.

Пора кончать. Но вот кинжал по счастью.

(Схватывает кинжал Ромео.)

Сиди в чехле.

(Вонзает его в себя)

Будь здесь, а я умру.

(Падает на труп Ромео и умирает) »....

Глаза за стёклами очков юной библиотекарши предательски блестят… Я встаю и ухожу, не дожидаясь закрытия. Слишком много прочитано книг, чтобы стать счастливым…

…Странно возвращаться из других измерений в это: всё кажется тесным, маленьким…

Резкие запахи заставляют вздрагивать, и тогда я чувствую своё тело. Не знаю только, моё ли оно? Руки где-то так далеко, а до ног я не успеваю добраться – наступает ночь, я снова куда-то проваливаюсь; там нет никаких ориентиров, нет ощущений, там ни плохо, ни хорошо. Там даже не страшно. Там просто – никак…

Она приходит каждый день, сидит у постели и держит меня за руку. А может быть не меня. Я не уверен. У меня нет сил шевелить губами, и я смотрю ей в глаза: в них столько боли… Неужели я принес ей столько страданий?..

Я чувствую работу. Эти в халатах что-то делают: какие-то странные вещи – это похоже на шаманство. Что-то меняется вокруг, но неуловимо и необъяснимо, как похождения мухи на ослепительно белом потолке. Наверное, ночью я проваливаюсь в него. Он – то самое ничто.

Иногда мне кажется – я начинаю понимать муху; что-то осмысленное проступает в её танце, какие-то смутно знакомые символы; я начинаю понимать её грамматику и её логику, но тут приходит медсестра с каплями и порошками; контакт утерян и муха выделывает на потолке несусветную чушь…

…Она раздевается каждый раз по-разному – смотрю на неё с любопытством: иногда устало и обречённо, а иногда нетерпеливо и страстно… Иногда мы занимаемся любовью долго и нежно, а иногда – как звери; кусаемся, царапаемся… Случается, она забывает о моём существовании – в ней просыпается нарциссизм: кроме отражения в зеркале для неё нет никого и ничего. Тогда я ухожу на кухню: ей не нравится, когда я на неё смотрю в это время… Но так хочется узнать, что она думает в этот момент? Только она выгоняет из комнаты даже Макса, подозревая пса в сговоре со мной. Лишь зеркало и она. Она и отражение. Я думаю, она сбегает туда, по ту сторону стекла. Есть там что-то, что притягивает её к себе, потому что когда она возвращается оттуда, она чужая… Это чувствуется. Очень отчётливо. Правда не долго – несколько секунд и она снова здесь…

…В сквере появляется мужчина с пуделем на поводке.

Макс делает стойку, забыв о воронах. Мужчина отпускает свою собаку и идёт к скамейке, на которой сижу я.

«Здравствуйте!» – здоровается он со мной.

«Здравствуйте…»

Наши собаки, закончив процедуру знакомства начинают вместе носиться за воронами.

«Я думаю, мы с вами в чём-то схожи.»

«Вы думаете?»

Он указывает на Макса и своего пуделя: «Ну нашли же общий язык наши с вами питомцы.»

«Это верно. А вы музыкант?»

«Вы угадали! – удивлен: – Мы встречались где-то раньше?»

«Нет, – говорю я – не встречались. Но мне почему-то показалось, что вы обязательно должны быть музыкантом…»

«Это интересно,» – он смахивает липкий снег со скамейки и садится рядом.

«Интересно, – повторяет он – я действительно музыкант. Скрипач.»

«…Не проси об этом счастье, отравляющем миры…»

«…Посмотри в глаза чудовища…– подхватывает он – Это моё любимое стихотворение…»

«Знаете, я завидую вам…»

«Чему?» – он улыбается улыбкой всё познавшего, умудренного человека…

«Музыка завораживает… Каждый инструмент поёт о своем, но скрипка… Скрипка… Я даже не могу объяснить этого… Словами невозможно описать…»

«Я понимаю вас, – скрипач вздыхает – А вы знаете – раньше, в детстве, я её ненавидел…

Сейчас смешно об этом вспоминать, но тогда… Зло я представлял однозначно – скрипка. Да, да! Всё было именно так! Ну представьте себе – восьмилетний мальчуган. Каникулы. Лето. Во дворе футбол. Казаки-разбойники. Масса неизведанных впечатлений… Меня просто тянуло во двор, а тут – ежедневные занятия, бесконечные гаммы, эта скрипка и смычок, к которым был прикован невидимой цепью… Незаслуженное наказание, высшая несправедливость… Открытое окно дразнило, а я мучил скрипку, мстя ей за своё заключение… Но потом… Что-то произошло… Она перестала визжать под моим смычком, и я услышал собственный голос… Я никогда не пел – терпеть не мог сольфеджио – это было ещё более жестокой пыткой, но голос был мой и не мой одновременно: мне казалось – я её терзаю, а она звучала тем, что было во мне… В тот день всё перевернулось: меня невозможно было оттащить от неё… Родители, если бы и захотели, не смогли бы даже силой выгнать меня на улицу – эти прыгалки, догонялки стали казаться глупым занятием, а она, скрипка, дала мне возможность говорить с самим собой и со всем миром… Я стал замечать, что всё стихает, когда я играл на ней: я выглядывал во двор – и все, кого музыка заставала, смотрели на наше окно…

Я смущался, убегал вглубь комнаты и не верил сам себе и собственным рукам, не верил этой скрипке, что мы можем заставить людей обо всём забыть и слушать музыку… И становилось страшно от той силы власти, которой мы со скрипкой стали обладать…»

Он смолкает, смотрит в небо над голыми деревьями…

«Мне пора,» – он встаёт, протягивает мне руку: «Спасибо вам: вы замечательный слушатель.»

«Не за что… А вы – замечательный рассказчик…»

«До свидания. Всего вам хорошего,» – он зовёт своего пуделя и они вместе уходят из сквера.

Макс недоумённо глядит на меня.

«Ну что ты хочешь? – говорю я ему – Рано или поздно всё кончается. Не переживай – ещё увидишься со своим другом…»

…Я смотрю на её руки; на запястьях тонкие шрамы…

«Что это? Ты хотела умереть?»

«Я не хотела жить…»

«Это было давно?»

«Да. Десять лет назад. Я была глупой дурой.»

«А теперь?»

«А теперь – умная дура.»

Она утыкается лицом в мою грудь…

«Было очень больно?»

«Невыносимо.»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.